Аркадий и Борис Стругацкие

Путь на Амальтею; Стажеры (сборник)

© А. Н. Стругацкий, Б. Н. Стругацкий, наследники, 2015

© ООО «Издательство «АСТ», 2017

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

***

В современном литературном мире имена братьев Аркадия и Бориса Стругацких занимают особое положение. Бесспорные лидеры советской НФ и самые читаемые советские фантасты за рубежом (переведены на 42 языка, издавались в 33 странах), они сумели создать произведения, не потерявшие своей актуальности и по сей день.

Магия книг братьев Стругацких подвластны самые разные люди – независимо от возраста, образования, убеждений. Каждый находит в них что-то для себя: великолепный язык, знаменитый, мгновенно узнаваемый юмор Стругацких, затягивающие сюжетные коллизии и по-настоящему серьезные этические и философские проблемы.

Путь на Амальтею

Пролог

Амальтея, «Джей-станция»

Амальтея, пятый и ближайший спутник Юпитера, делает полный оборот вокруг своей оси примерно за тридцать пять часов. Кроме того, за двенадцать часов она делает полный оборот вокруг Юпитера. Поэтому Юпитер выползает из-за близкого горизонта через каждые тринадцать с половиной часов.

Восход Юпитера – это очень красиво. Только нужно заранее подняться в лифте до самого верхнего этажа под прозрачный спектролитовый колпак.

Когда глаза привыкнут к темноте, видна обледенелая равнина, уходящая горбом к скалистому хребту на горизонте. Небо черное, и на нем множество ярких немигающих звезд. От звездного блеска на равнине лежат неясные отсветы, а скалистый хребет кажется глубокой черной тенью на звездном небе. Если присмотреться, можно различить даже очертания отдельных зазубренных пиков.

Бывает, что низко над хребтом висит пятнистый серп Ганимеда, или серебряный диск Каллисто, или они оба, хотя это бывает довольно редко. Тогда от пиков по мерцающему льду через всю равнину тянутся ровные серые тени. А когда над горизонтом Солнце – круглое пятнышко слепящего пламени, равнина голубеет, тени становятся черными, и на льду видна каждая трещина. Угольные кляксы на поле ракетодрома похожи на огромные, затянутые льдом лужи. Это вызывает теплые полузабытые ассоциации, и хочется сбегать на поле и пройтись по тонкой ледяной корочке, чтобы посмотреть, как она хрустнет под магнитным башмаком и по ней побегут морщинки, похожие на пенки в горячем молоке, только темные.

Но все это можно увидеть не только на Амальтее.

По-настоящему красиво становится тогда, когда восходит Юпитер. И восход Юпитера по-настоящему красив только на Амальтее. И он особенно красив, когда Юпитер встает, догоняя Солнце. Сначала за пиками хребта разгорается зеленое зарево – экзосфера гигантской планеты. Оно разгорается все ярче, медленно подбираясь к Солнцу, и одну за другой гасит звезды на черном небе. И вдруг оно наползает на Солнце. Очень важно не пропустить этот момент. Зеленое зарево экзосферы мгновенно, словно по волшебству, становится кроваво-красным. Всегда ждешь этого момента, и всегда он наступает внезапно. Солнце становится красным, и ледяная равнина становится красной, и на круглой башенке пеленгатора на краю равнины вспыхивают кровавые блики. Даже тени пиков становятся розовыми. Затем красное постепенно темнеет, становится бурым, и наконец из-за скалистого хребта на близком горизонте вылезает огромный коричневый горб Юпитера. Солнце все еще видно, и оно все еще красное, как раскаленное железо, – ровный вишневый диск на буром фоне.

Почему-то считается, что бурый цвет – это некрасиво. Так считает тот, кто никогда не видел бурого зарева на полнеба и четкого красного диска на нем. Потом диск исчезает. Остается только Юпитер, огромный, бурый, косматый, он долго выбирается из-за горизонта, словно распухая, и занимает четверть неба. Его пересекают наискось черные и зеленые полосы аммиачных облаков, и иногда на нем появляются и сейчас же исчезают крошечные белые точки – так выглядят с Амальтеи экзосферные протуберанцы.

К сожалению, досмотреть восход до конца удается редко. Слишком долго выползает Юпитер, и надо идти работать. Во время наблюдений, конечно, можно проследить полный восход, но во время наблюдений думаешь не о красоте…

Директор «Джей-станции» поглядел на часы. Сегодня красивый восход, и скоро он будет еще красивее, но пора спускаться вниз и думать, что делать дальше.

В тени скал шевельнулся и начал медленно разворачиваться решетчатый скелет Большой Антенны. Радиооптики приступили к наблюдениям. Голодные радиооптики…

Директор в последний раз взглянул на бурый размытый купол Юпитера и подумал, что хорошо бы поймать момент, когда над горизонтом висят все четыре больших спутника – красноватая Ио, Европа, Ганимед и Каллисто, а сам Юпитер в первой четверти наполовину оранжевый, наполовину бурый. Потом он подумал, что никогда не видел захода. Это тоже должно быть красиво: медленно гаснет зарево экзосферы, и одна за другой вспыхивают звезды в чернеющем небе, как алмазные иглы на бархате. Но обычно время захода – это разгар рабочего дня.

Директор вошел в лифт и спустился в самый нижний этаж. Планетологическая станция на Амальтее представляла собой научный городок в несколько горизонтов, вырубленный в толще льда и залитый металлопластом. Здесь жили, и работали, и учились, и строили около шестидесяти человек. Пятьдесят шесть молодых мужчин и женщин, отличных ребят и девушек с отличным аппетитом.

Директор заглянул в спортивные залы, но там уже никого не было, только кто-то плескался в шаровом бассейне и звенело эхо под потолком. Директор пошел дальше, неторопливо переставляя ноги в тяжелых магнитных башмаках. На Амальтее почти не было тяжести, и это было крайне неудобно. В конце концов, конечно, привыкаешь, но первое время кажется, будто тело надуто водородом и так и норовит выскочить из магнитных башмаков. И особенно трудно привыкнуть спать.

Прошли двое астрофизиков с мокрыми после душа волосами, поздоровались и торопливо прошли дальше, к лифтам. У одного астрофизика было, по-видимому, что-то не в порядке с магнитными подковами – он неловко подпрыгивал и раскачивался на ходу. Директор свернул в столовую. Человек пятнадцать завтракали.

Повар дядя Валнога, он же инженер-гастроном станции, развозил на тележке завтраки. Он был мрачен. Он вообще человек довольно сумрачный, но в последние дни он был мрачен. Он мрачен с того самого неприятного дня, когда с Каллисто, четвертого спутника, радировали о катастрофе с продовольствием. Продовольственный склад на Каллисто погиб от грибка. Это случалось и раньше, но теперь продовольствие погибло целиком, до последней галеты, и хлорелловые плантации погибли тоже.

На Каллисто очень трудно работать. В отличие от Амальтеи на Каллисто существует биосфера, и там до сих пор не найдены средства предотвратить проникновение грибка в жилые отсеки. Это очень интересный грибок. Он проникает через любые стены и пожирает все съедобное – хлеб, консервы, сахар. Хлореллу он пожирает с особой жадностью. Иногда он поражает человека, но это совсем не опасно. Сначала этого очень боялись, и самые смелые менялись в лице, обнаружив на коже характерный серый, немного скользкий налет. Но грибки не причиняли живому организму ни боли, ни вреда. Говорили даже, что они действуют как тонизирующее. Зато продовольствие они уничтожают в два счета.

– Дядя Валнога! – окликнул кто-то. – На обед тоже будут галеты?

Директор не успел заметить, кто окликнул, потому что все завтракавшие повернули лица к дяде Валноге и перестали жевать. Славные молодые лица, почти все загорелые до черноты. И уже немного осунувшиеся. Или это так кажется?

– В обед вы получите суп, – сказал дядя Валнога.

– Здорово! – сказал кто-то, и опять директор не заметил кто.

Он подошел к ближайшему столику и сел. Валнога подкатил к нему тележку, и директор взял свой завтрак – тарелку с двумя галетами, полплитки шоколада и стеклянную грушу с чаем. Он сделал это очень ловко, но все-таки толстые белые галеты подпрыгнули и повисли в воздухе. Груша с чаем осталась стоять – она имела магнитный ободок вокруг донышка. Директор поймал одну из галет, откусил и взялся за грушу. Чай остыл.

– Суп, – сказал Валнога. Он говорил негромко, обращаясь только к директору. – Вы можете себе представить, что это за суп. А они небось думают, что я им подам куриный бульон. – Он оттолкнул тележку и сел за столик. Он смотрел, как тележка катится в проходе все медленнее и медленнее. – А куриный суп, между прочим, кушают на Каллисто.

– Вряд ли, – сказал директор рассеянно.

– Ну как же вряд ли! – сказал Валнога. – Я им отдал сто семьдесят банок. Больше половины нашего резерва.

– Остаток резерва мы уже съели?

– Конечно, съели, – сказал Валнога.

– Значит, и они уже съели, – сказал директор, разгрызая галету. – У них народу вдвое больше, чем у нас.

«Врешь ты, дядя Валнога, – подумал он. – Я тебя хорошо знаю, инженер-гастроном. Банок двадцать ты еще припрятал для больных и прочего».

Валнога вздохнул и спросил:

– Чай у вас не остыл?

– Нет, спасибо.

– А хлорелла на Каллисто не прививается, – сказал Валнога и опять вздохнул. – Опять они радировали, просили еще килограммов десять закваски. Сообщили, что выслали планетолет.

– Что ж, надо дать.

– Дать! – сказал дядя Валнога. – Конечно, надо дать. Только хлореллы у меня не сто тонн, и ей тоже надо дать подрасти… Я вам, наверное, аппетит порчу, а?

– Ничего, – сказал директор. У него вообще не было аппетита.

– Довольно! – сказал кто-то.

Директор поднял голову и сразу увидел растерянное лицо Зойки Ивановой. Рядом с ней сидел ядерник Козлов. Они всегда сидели рядом.

– Довольно, слышишь? – сказал Козлов со злостью.

Зойка покраснела и наклонила голову. Ей было очень неловко, потому что все смотрели на них.

– Ты мне подсунула свою галету вчера, – сказал Козлов. – Сегодня ты опять подсовываешь мне свою несчастную галету.

Зойка молчала. Она чуть не плакала от смущения.

– Не ори на нее, Козел! – гаркнул с другого конца столовой атмосферный физик Потапов. – Зоенька, ну что ты его подкармливаешь, этого зверя! Дай лучше галету мне, я съем. Я даже не буду на тебя орать.

– Нет, правда, – сказал Козлов уже спокойнее. – Я и так здоровый, а ей надо есть больше моего.

– Неправда, Валя, – сказала Зойка, не поднимая головы.

Кто-то сказал:

– Чайку еще можно, дядя Валнога?

Валнога поднялся. Потапов позвал через всю столовую:

– Эй, Грегор, после работы сыграем?

– Сыграем, – сказал Грегор.

– Снова будешь бит, Вадимчик, – сказал кто-то.

– На моей стороне закон вероятностей! – заявил Потапов.

Все засмеялись.

В столовую просунулась сердитая физиономия.

– Потапов здесь? Вадька, буря на Джупе!

– Ну! – сказал Потапов и вскочил. И другие атмосферники поспешно поднялись из-за стола.

Физиономия исчезла и вдруг появилась снова:

– Галеты мне захвати, слышишь?

– Если Валнога даст, – сказал Потапов вдогонку. Он поглядел на Валногу.

– Почему не дать? – сказал дядя Валнога. – Стеценко Константин, двести граммов галет и пятьдесят граммов шоколада…

Директор встал, вытирая рот бумажной салфеткой. Козлов сказал:

– Товарищ директор, как там с «Тахмасибом»?

Все замолчали и повернули лица к директору. Молодые загорелые лица, уже немного осунувшиеся. Директор ответил:

– Пока никак.

Он медленно прошел по проходу между столиками и направился к себе в кабинет. Вся беда в том, что на Каллисто не вовремя началась «консервная эпидемия». Пока это еще не настоящий голод. Амальтея еще может делиться с Каллисто хлореллой и галетами. Но если Быков не придет с продовольствием… Быков уже где-то близко. Его уже запеленговали, но затем он замолчал и молчит вот уже шестьдесят часов. Нужно будет снова сократить рационы, подумал директор. Здесь всякое может случиться, а до базы на Марсе неблизко. Здесь всякое бывает. Бывает, что планетолеты с Земли и с Марса пропадают. Это случается редко, не чаще грибковых эпидемий. Но очень плохо, что это все-таки случается. За миллиард километров от Земли это хуже десяти эпидемий. Это голод. Может быть, это гибель.

Глава первая

Фотонный грузовик «Тахмасиб»

1. Планетолет подходит к Юпитеру, а капитан ссорится со штурманом и принимает спорамин

Алексей Петрович Быков, капитан фотонного грузовика «Тахмасиб», вышел из каюты и аккуратно притворил за собой дверь. Волосы у него были мокрые. Капитан только что принял душ. Он принял даже два душа – водяной и ионный, но его еще покачивало после короткого сна. Спать все-таки хотелось так, что глаза никак не открывались. За последние трое суток он проспал в общей сложности не более пяти часов. Перелет выдался нелегкий.

В коридоре было пусто и светло. Быков направился в рубку, стараясь не шаркать ногами. В рубку нужно было идти через кают-компанию. Дверь в кают-компанию оказалась открытой, оттуда доносились голоса. Голоса принадлежали планетологам Дауге и Юрковскому и звучали, как показалось Быкову, необыкновенно раздраженно и как-то странно глухо.

«Опять они что-то затеяли, – подумал Быков. – И нет от них никакого спасения. И выругать их как следует невозможно, потому что они все-таки мои друзья и страшно рады, что в этом рейсе мы вместе. Не так часто бывает, чтобы мы собирались вместе».

Быков шагнул в кают-компанию и остановился, поставив ногу на комингс. Книжный шкаф был раскрыт, книги были вывалены на пол и лежали неаккуратной кучей. Скатерть со стола сползла. Из-под дивана торчали длинные, обтянутые узкими серыми брюками ноги Юрковского. Ноги азартно шевелились.

– Я тебе говорю, ее здесь нет, – сказал Дауге.

Самого Дауге видно не было.

– Ты ищи, – сказал задушенный голос Юрковского. – Взялся, так ищи.

– Что здесь происходит? – сердито осведомился Быков.

– Ага, вот он! – сказал Дауге и вылез из-под стола.

Лицо у него было веселое, куртка и воротник сорочки расстегнуты. Юрковский, пятясь, выбрался из-под дивана.

– В чем дело? – сказал Быков.

– Где моя Варечка? – спросил Юрковский, поднимаясь на ноги. Он был очень сердит.

– Изверг! – воскликнул Дауге.

– Без-здельники, – сказал Быков.

– Это он, – сказал Дауге трагическим голосом. – Посмотри на его лицо, Владимир! Палач!

– Я говорю совершенно серьезно, Алексей, – сказал Юрковский. – Где моя Варечка?

– Знаете что, планетологи, – сказал Быков. – Подите вы к черту!

Он выпятил челюсть и прошел в рубку. Дауге сказал вслед:

– Он спалил Варечку в реакторе.

Быков с гулом захлопнул за собой люк.

В рубке было тихо. На обычном месте за столом у вычислителя сидел штурман Михаил Антонович Крутиков, подперев пухлым кулачком двойной подбородок. Вычислитель негромко шелестел, моргая неоновыми огоньками контрольных ламп. Михаил Антонович посмотрел на капитана добрыми глазками и сказал:

– Хорошо поспал, Лешенька?

– Хорошо, – сказал Быков.

– Я принял пеленги с Амальтеи, – сказал Михаил Антонович. – Они там уж так ждут, так ждут… – Он покачал головой. – Представляешь, Лешенька, у них норма: двести граммов галет и пятьдесят граммов шоколада. И хлорелловая похлебка. Триста граммов хлорелловой похлебки. Это же так невкусно!

«Тебя бы туда, – подумал Быков. – То-то похудел бы, толстяк». Он сердито посмотрел на штурмана и не удержался – улыбнулся. Михаил Антонович, озабоченно выпятив толстые губы, рассматривал разграфленный лист голубой бумаги.

– Вот, Лешенька, – сказал он. – Я составил финиш-программу. Проверь, пожалуйста.

Обычно проверять курсовые программы, составленные Михаилом Антоновичем, не стоило. Михаил Антонович по-прежнему оставался самым толстым и самым опытным штурманом межпланетного флота.

– Потом проверю, – сказал Быков. Он сладко зевнул, прикрывая рот ладонью. – Вводи программу в киберштурман.

– Я, Лешенька, уже ввел, – виновато сказал Михаил Антонович.

– Ага, – сказал Быков. – Ну что ж, хорошо. Где мы сейчас?

– Через час выходим на финиш, – ответил Михаил Антонович. – Пройдем над северным полюсом Юпитера… – слово «Юпитер» он произнес с видимым удовольствием, – на расстоянии двух диаметров, двести девяносто мегаметров. А потом – последний виток. Можно считать, мы уже прибыли, Алешенька…

– Расстояние считаешь от центра Юпитера?

– Да, от центра.

– Когда выйдем на финиш, будешь каждые четверть часа давать расстояние до экзосферы.

– Слушаюсь, Лешенька, – сказал Михаил Антонович.

Быков еще раз зевнул, с досадой протер кулаками слипающиеся глаза и пошел вдоль пульта аварийной сигнализации. Здесь было все в порядке. Двигатель работал без перебоев, плазма поступала в рабочем ритме, настройка магнитных ловушек держалась безукоризненно. За магнитные ловушки отвечал бортинженер Жилин. «Молодчина Жилин, – подумал Быков. – Отлично отрегулировал, малек».

Быков остановился и попробовал, чуть меняя курс, сбить настройку ловушек. Настройка не сбивалась. Белый зайчик за прозрачной пластмассовой пластинкой даже не шевельнулся. «Молодчина малек», – снова подумал Быков. Он обогнул выпуклую стену – кожух фотореактора. У комбайна контроля отражателя стоял Жилин с карандашом в зубах. Он упирался обеими руками в края пульта и едва заметно отплясывал чечетку, шевеля могучими лопатками на согнутой спине.

– Здравствуй, Ваня, – сказал Быков.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – сказал Жилин, быстро обернувшись. Карандаш выпал у него из зубов, и он ловко поймал его на лету.

– Как отражатель? – спросил Быков.

– Отражатель в порядке, – сказал Жилин, но Быков все-таки нагнулся над пультом и потянул плотную синюю ленту записи контрольной системы.

Отражатель – самый главный и самый хрупкий элемент фотонного привода, гигантское параболическое зеркало, покрытое пятью слоями сверхстойкого мезовещества. В зарубежной литературе отражатель часто называют «сэйл» – парус. В фокусе параболоида ежесекундно взрываются, превращаясь в излучение, миллионы порций дейтериево-тритиевой плазмы. Поток бледного лиловатого пламени бьет в поверхность отражателя и создает силу тяги. При этом в слое мезовещества возникают исполинские перепады температур, и мезовещество постепенно – слой за слоем – выгорает. Кроме того, отражатель непрерывно разъедается метеоритной коррозией. И если при включенном двигателе отражатель разрушится у основания, там, где к нему примыкает толстая труба фотореактора, корабль превратится в мгновенную бесшумную вспышку. Поэтому отражатели фотонных кораблей меняют через каждые сто астрономических единиц полета. Поэтому контролирующая система непрерывно замеряет состояние рабочего слоя по всей поверхности отражателя.

– Так, – сказал Быков, вертя в пальцах ленту. – Первый слой выгорел.

Жилин промолчал.

– Михаил! – окликнул Быков. – Ты знаешь, что первый слой выгорел?

– Знаю, Лешенька, – отозвался штурман. – А что ты хочешь? Оверсан, Лешенька…

Оверсан, или «прыжок через Солнце», производится редко и только в исключительных случаях – как сейчас, когда на «Джей-станциях» голод. При оверсане между старт-планетой и финиш-планетой находится Солнце – расположение очень невыгодное с точки зрения «прямой космогации». При оверсане фотонный двигатель работает на предельных режимах, скорость корабля доходит до шести-семи тысяч километров в секунду и на приборах начинают сказываться эффекты неклассической механики, изученные пока еще очень мало. Экипаж почти не спит, расход горючего и отражателя громаден, и, в довершение всего, корабль, как правило, подходит к финиш-планете с полюса, что неудобно и осложняет посадку.

– Да, – сказал Быков. – Оверсан. Вот тебе и оверсан.

Он вернулся к штурману и поглядел на расходомер горючего.

– Дай-ка мне копию финиш-программы, Миша, – сказал он.

– Одну минутку, Лешенька, – сказал штурман.

Он был очень занят. По столу были разбросаны голубые листки бумаги, негромко гудела полуавтоматическая приставка к электронному вычислителю. Быков опустился в кресло и прикрыл веки. Он смутно видел, как Михаил Антонович, не отрывая глаз от записей, протянул руку к пульту и, быстро переставляя пальцы, пробежал по клавишам. Рука его стала похожа на большого белого паука. Вычислитель загудел громче и остановился, сверкнув стоп-лампочкой.

– Что тебе, Лешенька? – спросил штурман, глядя в свои записи.

– Финиш-программу, – сказал Алексей Петрович, еле разлепляя веки.

Из выводного устройства выползла табулограмма, и Михаил Антонович вцепился в нее обеими руками.

– Сейчас, – сказал он торопливо. – Сейчас.

У Быкова сладко зашумело в ушах, под веками поплыли желтые огоньки. Он уронил голову на грудь.

– Лешенька, – сказал штурман. Он потянулся через стол и похлопал Быкова по плечу. – Лешенька, вот программа…

Быков вздрогнул, дернул головой и посмотрел по сторонам. Он взял исписанные листки.

– Кхе-кхм… – откашлялся он и пошевелил кожей на лбу. – Так. Опять тэта-алгоритм… – Он сонно уставился в записи.

– Принял бы ты, Лешенька, спорамин, – посоветовал штурман.

– Подожди, – сказал Быков. – Подожди. Это что еще такое? Ты что, с ума сошел, штурман?

Михаил Антонович вскочил, обежал вокруг стола и нагнулся над плечом Быкова.

– Где, где? – спросил он.

– Ты куда летишь? – ядовито спросил Быков. – Может быть, ты думаешь, что летишь на Седьмой полигон?

– Да в чем дело, Леша?

– Или, может быть, ты воображаешь, что на Амальтее построили для тебя тритиевый генератор?

– Если ты про горючее, – сказал Михаил Антонович, – то горючего хватит на три таких программы…

Быков проснулся окончательно.

– Мне нужно сесть на Амальтею, – сказал он. – Потом я должен сходить с планетологами в экзосферу и снова сесть на Амальтею. И потом я должен буду вернуться на Землю. И это снова будет оверсан!

– Подожди, – сказал Михаил Антонович. – Минуточку…

– Ты мне рассчитываешь сумасшедшую программу, как будто нас ждут склады горючего!

Люк в рубку приоткрылся. Быков обернулся. В образовавшуюся щель втиснулась голова Дауге. Голова повела по рубке глазами, сказала просительно:

– Послушайте, ребята, здесь нет Варечки?

– Вон! – рявкнул Быков.

Голова мгновенно скрылась. Люк тихо закрылся.

– Л-лоботрясы, – сказал Быков. – И вот что, штурман! Если у меня не хватит горючего для обратного оверсана, плохо тебе будет.

– Не ори, пожалуйста, – возмущенно ответил Михаил Антонович. Он подумал и добавил, заливаясь краской: – Черт возьми…

Наступило молчание. Михаил Антонович вернулся на свое место, и они смотрели друг на друга надувшись. Михаил Антонович сказал:

– Бросок в экзосферу я рассчитал. Обратный оверсан я тоже почти рассчитал. – Он положил ладошку на кучу листков на столе. – А если ты трусишь, мы прекрасно можем дозаправиться на Антимарсе…

Антимарсом космогаторы называли искусственную планету, движущуюся почти по орбите Марса по другую сторону от Солнца. По сути дела, это был громадный склад горючего, полностью автоматизированная заправочная станция.

– И вовсе незачем так на меня… орать, – сказал Михаил Антонович. Слово «орать» он произнес шепотом. Михаил Антонович остывал.

Быков тоже остывал.

– Ну хорошо, – сказал он. – Извини, Миша.

Михаил Антонович сразу заулыбался.

– Я был не прав, – добавил Быков.

– Ах, Лешенька, – сказал Михаил Антонович торопливо. – Пустяки. Совершенные пустяки… А вот ты посмотри, какой получается удивительный виток. Из вертикали, – он стал показывать руками, – в плоскость Амальтеи и над самой экзосферой по инерционному эллипсу в точку встречи. И в точке встречи относительная скорость всего четыре метра в секунду. Максимальная перегрузка всего двадцать два процента, а время невесомости всего минут тридцать – сорок. И очень малы расчетные ошибки.

– Ошибки малы, потому что тэта-алгоритм, – сказал Быков. Он хотел сказать штурману приятное: тэта-алгоритм был разработан и впервые применен Михаилом Антоновичем.

Михаил Антонович издал неопределенный звук. Он был приятно смущен. Быков просмотрел программу до конца, несколько раз подряд кивнул и, положив листки, принялся тереть глаза огромными веснушчатыми кулаками.

– Откровенно говоря, – сказал он, – ни черта я не выспался.

– Прими спорамин, Леша, – убеждающе повторил Михаил Антонович. – Вот я принимаю по таблетке через каждые два часа и совсем не хочу спать. И Ваня тоже. Ну зачем так мучиться?

– Не люблю я этой химии, – сказал Быков. Он вскочил и прошелся по рубке. – Слушай, Миша, а что это происходит у меня на корабле?

– А в чем дело, Лешенька? – спросил штурман.

– Опять планетологи, – сказал Быков.

Жилин из-за кожуха фотореактора объяснил:

– Куда-то пропала Варечка.

– Ну? – сказал Быков. – Наконец-то. – Он опять прошелся по рубке. – Дети, престарелые дети.

– Ты уж на них не сердись, Лешенька, – сказал штурман.

– Знаете, товарищи, – Быков опустился в кресло, – самое скверное в рейсе – это пассажиры. А самые скверные пассажиры – это старые друзья. Дай-ка мне, пожалуй, спорамину, Миша.

Михаил Антонович торопливо вытащил из кармана коробочку. Быков следил за ним сонными глазами.

– Дай сразу две таблетки, – попросил он.

2. Планетологи ищут Варечку, а радиооптик узнает, что такое бегемот

– Он меня выгнал вон, – сказал Дауге, вернувшись в каюту Юрковского.

Юрковский стоял на стуле посередине каюты и ощупывал ладонями мягкий матовый потолок. По полу было рассыпано раздавленное сахарное печенье.

– Значит, она там, – сказал Юрковский.

Он спрыгнул со стула, отряхнул с колен белые крошки и позвал жалобно:

– Варечка, жизнь моя, где ты?

– А ты пробовал неожиданно садиться в кресла? – спросил Дауге.

Он подошел к дивану и столбом повалился на него, вытянув руки по швам.

– Ты убьешь ее! – закричал Юрковский.

– Ее здесь нет, – сообщил Дауге и устроился поудобнее, задрав ноги на спинку дивана. – Такую вот операцию следует произвести над всеми диванами и креслами. Варечка любит устраиваться на мягком.

Юрковский перетащил стул ближе к стене.

– Нет, – сказал он. – В рейсах она любит забираться на стены и потолки. Надо пройти по кораблю и прощупать потолки.

– Господи! – Дауге вздохнул. – И что только не приходит в голову планетологу, одуревшему от безделья! – Он сел, покосился на Юрковского и прошептал зловеще: – Я уверен, это Алексей. Он всегда ненавидел ее.

Юрковский пристально поглядел на Дауге.

– Да, – продолжал Дауге. – Всегда. Ты это знаешь. А за что? Она была такая тихая… такая милая…

– Дурак ты, Григорий, – сказал Юрковский. – Ты паясничаешь, а мне действительно будет очень жалко, если она пропадет.

Он уселся на стул, уперся локтями в колени и положил подбородок на сжатые кулаки. Высокий залысый лоб его собрался в морщины, черные брови трагически надломились.

– Ну-ну, – сказал Дауге. – Куда она пропадет с корабля? Она еще найдется.

– Найдется, – сказал Юрковский. – Ей сейчас есть пора. А сама она никогда не попросит, так и умрет с голоду.

– Так уж и умрет! – усомнился Дауге.

– Она уже двенадцать дней ничего не ела. С самого старта. А ей это страшно вредно.

– Лопать захочет – придет, – уверенно сказал Дауге. – Это свойственно всем формам жизни.

Юрковский покачал головой:

– Нет. Не придет она, Гриша.

Он залез на стул и снова стал сантиметр за сантиметром ощупывать потолок. В дверь постучали. Затем дверь мягко отъехала в сторону, и на пороге остановился маленький черноволосый Шарль Моллар, радиооптик.

– Войдите? – спросил Моллар.

– Вот именно, – сказал Дауге.

Моллар всплеснул руками.

– Mais non! – воскликнул он, радостно улыбаясь. Он всегда радостно улыбался. – Non «войдите». Я хотел познать: войтить?

– Конечно, – сказал Юрковский со стула. – Конечно, войтить, Шарль. Чего уж тут.

Моллар вошел, задвинул дверь и с любопытством задрал голову.

– Вольдемар, – сказал он, великолепно картавя. – Ви учится ходить по потолку?

– Уи, мадам, – сказал Дауге с ужасным акцентом. – В смысле месье, конечно. Собственно, иль шерш ля Варечка.

– Нет-нет! – вскричал Моллар. Он даже замахал руками. – Только не так. Только по-русску. Я же говорю только по-русску!

Юрковский слез со стула и спросил:

– Шарль, вы не видели мою Варечку?

Моллар погрозил ему пальцем.

– Ви мне все шути́те, – сказал он, делая произвольные ударения. – Ви мне двенадцать дней шути́те. – Он сел на диван рядом с Дауге. – Что есть Варечка? Я много раз слыша́лль «Варечка», сегодня ви ее ищете, но я ее не виде́лль ни один раз. А? – Он поглядел на Дауге. – Это птичька́? Или это кошька? Или… э…

– Бегемот? – сказал Дауге.

– Что есть бегемот? – осведомился Моллар.

– Сэ такая лирондэй, – ответил Дауге. – Ласточка.

– О, l’hirondelle! – воскликнул Моллар. – Бегемот?

– Йес, – сказал Дауге. – Натюрлихь.

– Non, non! Только по-русску! – Он повернулся к Юрковскому. – Грегуар говорит верно?

– Ерунду порет Грегуар, – сердито проговорил Юрковский. – Чепуху.

Моллар внимательно посмотрел на него.

– Ви расстроены, Володья, – сказал он. – Я могу помочь?

– Да нет, наверное, Шарль. Надо просто искать. Ощупывать все руками, как я…

– Зачем щупать? – удивился Моллар. – Ви скажите, вид у нее какой есть. Я стану искать.

– Ха, – сказал Юрковский, – хотел бы я знать, какой у нее сейчас вид.

Моллар откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза ладонью.

– Je ne comprendre pas, – жалобно сказал он. – Я не понимаю. У нее нет вид? Или я не понимаю по-русску?

– Нет, все правильно, Шарль, – сказал Юрковский. – Вид у нее, конечно, есть. Только разный, понимаете? Когда она на потолке, она как потолок. Когда на диване – как диван…

– А когда на Грегуар, она как Грегуар, – сказал Моллар. – Ви все шути́те.

– Он говорит правду, – вступился Дауге. – Варечка все время меняет окраску. Мимикрия. Она замечательно маскируется, понимаете? Мимикрия.

– Мимикрия у ласточка? – горько спросил Моллар.

В дверь опять постучали.

– Войтить! – радостно закричал Моллар.

– Войдите, – перевел Юрковский.

Вошел Жилин, громадный, румяный и немного застенчивый.

– Извините, Владимир Сергеевич, – сказал он, несколько наклоняясь вперед. – Меня…

– О! – вскричал Моллар, сверкая улыбкой. Он очень благоволил к бортинженеру. – Le petit ingе́nieur![1] Как жизьнь, хорошё-о?

– Хорошо, – сказал Жилин.

– Как деву́шки, хорошё-о?

– Хорошо, – сказал Жилин. Он уже привык. – Бон.

– Прекрасный прононс, – сказал Дауге с завистью. – Кстати, Шарль, почему вы всегда спрашиваете Ваню, как деву́шки?

– Я очень люблю деву́шки, – серьезно сказал Моллар. – И всегда интересуюсь как.

– Бон, – сказал Дауге. – Же ву компран.

Жилин повернулся к Юрковскому:

– Владимир Сергеевич, меня послал капитан. Через сорок минут мы пройдем через перииовий, почти в экзосфере.

Юрковский вскочил.

– Наконец-то!

– Если вы будете наблюдать, я в вашем распоряжении.

– Спасибо, Ваня, – сказал Юрковский. Он повернулся к Дауге. – Ну, Иоганыч, вперед!

– Держись, бурый Джуп, – сказал Дауге.

– Les hirondelles, les hirondelles, – запел Моллар. – А я пойду готовить обед. Сегодня я дежурный, и на обед будет суп. Ви люби́те суп, Ванья?

Жилин не успел ответить, потому что планетолет сильно качнуло и он вывалился в дверь, едва успев ухватиться за косяк. Юрковский споткнулся о вытянутые ноги Моллара, развалившегося на диване, и упал на Дауге. Дауге охнул.

– Ого, – сказал Юрковский. – Это метеорит.

– Встань с меня, – сказал Дауге.

3. Бортинженер восхищается героями, а штурман обнаруживает Варечку

Тесный обсерваторный отсек был до отказа забит аппаратурой планетологов. Дауге сидел на корточках перед большим блестящим аппаратом, похожим на телевизионную камеру. Аппарат назывался экзосферным спектрографом. Планетологи возлагали на него большие надежды. Он был совсем новый – прямо с завода – и работал синхронно с бомбосбрасывателем. Матово-черный казенник бомбосбрасывателя занимал половину отсека. Возле него, в легких металлических стеллажах, тускло светились воронеными боками плоские обоймы бомбозондов. Каждая обойма содержала двадцать бомбозондов и весила сорок килограммов. По идее обоймы должны были подаваться в бомбосбрасыватель автоматически. Но фотонный грузовик «Тахмасиб» был неважно приспособлен для развернутых научных исследований, и для автоподатчика не хватило места. Бомбосбрасыватель обслуживал Жилин. Юрковский скомандовал:

– Заряжай.

Жилин откатил крышку казенника, взялся за края первой обоймы, с натугой поднял ее и вставил в прямоугольную щель зарядной камеры. Обойма бесшумно скользнула на место. Жилин накатил крышку, щелкнул замком и сказал:

– Готов.

– Я тоже готов, – сказал Дауге.

– Михаил, – сказал Юрковский в микрофон. – Скоро?

– Еще полчасика, – послышался сиплый голосок штурмана.

Планетолет снова качнуло. Пол ушел из-под ног.

– Опять метеорит, – сказал Юрковский. – Это уже третий.

– Густо что-то, – сказал Дауге.

Юрковский спросил в микрофон:

– Михаил, микрометеоритов много?

– Много, Володенька, – ответил Михаил Антонович. Голос у него был озабоченный. – Уже на тридцать процентов выше средней плотности, и все растет и растет…

– Миша, голубчик, – попросил Юрковский. – Замеряй почаще, а?

– Замеры идут три раза в минуту, – отозвался штурман. Он сказал что-то в сторону от микрофона. В ответ послышался голос Быкова: «Можно». – Володенька, – позвал штурман. – Я переключаю на десять раз в минуту.

– Спасибо, Миша, – сказал Юрковский.

Корабль опять качнуло.

– Слушай, Володя, – позвал негромко Дауге. – А ведь это нетривиально.

Жилин тоже подумал, что это нетривиально. Нигде, ни в каких учебниках и лоциях, не говорилось о повышении метеоритной плотности в непосредственной близости к Юпитеру. Впрочем, мало кто бывал в непосредственной близости к Юпитеру.

Жилин присел на станину казенника и поглядел на часы. До перииовия оставалось минут двадцать, не больше. Через двадцать минут Дауге даст первую очередь. Он говорит, что это необычайное зрелище, когда взрывается очередь бомбозондов. В позапрошлом году он исследовал такими бомбозондами атмосферу Урана. Жилин оглянулся на Дауге. Дауге сидел на корточках перед спектрографом, держась за ручки поворота, – сухой, черный, остроносый, со шрамом на левой щеке. Он то и дело вытягивал длинную шею и заглядывал то левым, то правым глазом в окуляр видоискателя, и каждый раз по его лицу пробегал оранжевый зайчик. Жилин посмотрел на Юрковского. Юрковский стоял, прижавшись лицом к нарамнику перископа, и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. На шее у него болталось на темной ленте рубчатое яйцо микрофона. Известные планетологи Дауге и Юрковский…

Месяц назад заместитель начальника Высшей Школы Космогации Сантор Ян вызвал к себе выпускника Школы Ивана Жилина. Межпланетники звали Сантора Яна «Железный Ян». Ему было за пятьдесят, но он казался совсем молодым в синей куртке с отложным воротником. Он был бы очень красив, если бы не мертвые серо-розовые пятна на лбу и подбородке – следы давнего лучевого удара. Сантор Ян сказал, что Третий отдел ГКМПС срочно затребовал в свое распоряжение хорошего сменного бортинженера и что Совет Школы остановил свой выбор на выпускнике Жилине (выпускник Жилин похолодел от волнения: все пять лет он боялся, что его пошлют стажером на лунные трассы). Сантор Ян сказал, что это большая честь для выпускника Жилина, потому что первое свое назначение он получает на корабль, который идет оверсаном к Юпитеру (выпускник Жилин чуть не подпрыгнул от радости) с продовольствием для «Джей-станции» на Пятом спутнике Юпитера – Амальтее.

– Амальтее грозит голод, – сказал Сантор Ян. – Вашим командиром будет прославленный межпланетник, тоже выпускник нашей Школы, Алексей Петрович Быков. Вашим старшим штурманом будет весьма опытный космогатор Михаил Антонович Крутиков. В их руках вы пройдете первоклассную практическую школу, и я чрезвычайно рад за вас.

О том, что в рейсе принимают участие Григорий Иоганнович Дауге и Владимир Сергеевич Юрковский, Жилин узнал позже, уже на ракетодроме Мирза-Чарле. Какие имена! Юрковский и Дауге, Быков и Крутиков. Богдан Спицын и Анатолий Ермаков. Страшная и прекрасная, с детства знакомая полулегенда о людях, которые бросили к ногам человечества грозную планету. О людях, которые на допотопном «Хиусе» – фотонной черепахе с одним-единственным слоем мезовещества на отражателе – прорвались сквозь бешеную атмосферу Венеры. О людях, которые нашли в черных первобытных песках Урановую Голконду – след удара чудовищного метеорита из антивещества.

Конечно, Жилин знал и других замечательных людей. Например, межпланетника-испытателя Василия Ляхова. На третьем и четвертом курсах Ляхов читал в Школе теорию фотонного привода. Он организовал для выпускников трехмесячную практику на Спу-20. Межпланетники называли Спу-20 «Звездочкой». Там было очень интересно. Там испытывались первые прямоточные фотонные двигатели. Оттуда в зону абсолютно свободного полета запускали автоматические лоты-разведчики. Там строился первый межзвездный корабль «Хиус-Молния». Однажды Ляхов привел курсантов в ангар. В ангаре висел только что прибывший фотонный танкер-автомат, который полгода назад забросили в зону абсолютно свободного полета. Танкер, огромное неуклюжее сооружение, удалялся от Солнца на расстояние светового месяца. Всех поразил его цвет. Обшивка сделалась бирюзово-зеленой и отваливалась кусками, стоило прикоснуться к ней ладонью. Она просто крошилась, как хлеб. Но устройства управления оказались в порядке, иначе разведчик, конечно, не вернулся бы, как не вернулись три разведчика из девятнадцати, запущенных в зону АСП. Курсанты спросили Ляхова, что произошло, и Ляхов ответил, что не знает. «На больших расстояниях от Солнца есть что-то, чего мы пока не знаем», – сказал Ляхов. И Жилин подумал тогда о пилотах, которые через несколько лет поведут «Хиус-Молнию» туда, где есть что-то, чего мы пока не знаем.

«Забавно, – подумал Жилин, – мне уже есть о чем вспоминать. Как на четвертом курсе во время зачетного подъема на геодезической ракете отказал двигатель и я вместе с ракетой свалился в совхозное поле под Новоенисейском. Я несколько часов бродил среди автоматических высокочастотных плугов, пока к вечеру не наткнулся на человека. Это был оператор-телемеханик. Мы всю ночь пролежали в палатке, следя за огоньками плугов, двигающимися в темном поле, и один плуг прошел совсем близко, гудя и оставляя за собой запах озона. Оператор угощал меня местным вином, и мне, кажется, так и не удалось убедить этого веселого дядьку, что межпланетники не пьют ни капли. Утром за ракетой пришел транспортер. Железный Ян устроил мне страшный разнос за то, что я не катапультировался…

Или дипломный перелет Спу-16 Земля – Цифэй Луна, когда член экзаменационной комиссии старался сбить нас с толку и, давая вводные, кричал ужасным голосом: «Астероид третьей величины справа по курсу! Скорость сближения двадцать два!» Нас было шестеро дипломантов, и он надоел нам невыносимо – только Ив, староста, все старался нас убедить, что людям следует прощать их маленькие слабости. Мы в принципе не возражали, но слабости прощать не хотелось. Мы все считали, что перелет ерундовый, и никто не испугался, когда корабль вдруг лег в страшный вираж на четырехкратной перегрузке. Мы вскарабкались в рубку, где член комиссии делал вид, что убит перегрузкой, и вывели корабль из виража. Тогда член комиссии открыл один глаз и сказал: «Молодцы, межпланетники», и мы сразу простили ему его слабости, потому что до тех пор никто еще не называл нас серьезно межпланетниками, кроме мам и знакомых девушек. Но мамы и девушки всегда говорили: «Мой милый межпланетник», и вид у них был при этом такой, словно у них холодеет внутри…»

«Тахмасиб» вдруг тряхнуло так сильно, что Жилин опрокинулся на спину и стукнулся затылком о стеллаж.

– Черт! – сказал Юрковский. – Все это, конечно, нетривиально, но, если корабль будет так рыскать, мы не сможем работать.

– Да уж, – сказал Дауге. Он прижимал ладонь к правому глазу. – Какая уж тут работа…

По-видимому, по курсу корабля появлялось все больше крупных метеоритов, и суматошные команды противометеоритных локаторов на киберштурман все чаще бросали корабль из стороны в сторону.

– Неужели рой? – сказал Юрковский, цепляясь за нарамник перископа. – Бедная Варечка, она плохо переносит тряску.

– Ну и сидела бы дома, – злобно сказал Дауге. Правый глаз у него быстро заплывал, он ощупывал его пальцами и издавал невнятные восклицания по-латышски. Он уже не сидел на корточках, он полулежал на полу, раздвинув для устойчивости ноги.

Жилин держался, упираясь руками в казенник и стеллаж. Пол вдруг провалился под ногами, затем подпрыгнул и больно ударил по пяткам. Дауге охнул, у Жилина подломились ноги. Хриплый бас Быкова проревел в микрофон:

– Бортинженер Жилин, в рубку! Пассажирам укрыться в амортизаторах!

Жилин шатающейся рысцой побежал к двери. За его спиной Дауге сказал:

– Как так в амортизаторы?

– Черта с два! – отозвался Юрковский.

Что-то покатилось по полу с металлическим дребезгом. Жилин выскочил в коридор. Начиналось приключение.

Корабль непрерывно мотало, словно щепку на волнах. Жилин бежал по коридору и думал: этот мимо. И этот мимо. И вот этот тоже мимо, и все они мимо… За спиной вдруг раздалось пронзительное «поук-пш-ш-ш-ш…». Он бросился спиной к стене и обернулся. В пустом коридоре, шагах в десяти от него, стояло плотное облако белого пара: совершенно такое, как бывает, когда лопается баллон с жидким гелием. Шипение быстро смолкло. По коридору потянуло ледяным холодом.

– Попал, гад, – сказал Жилин и оторвался от стены. Белое облако ползло за ним, медленно оседая.

В рубке было очень холодно. Жилин увидел блестящую радугой изморозь на стенах и на полу. Михаил Антонович с багровым затылком сидел за вычислителем и тянул на себя ленту записи. Быкова видно не было. Он был за кожухом реактора.

– Опять попало? – тоненьким голосом крикнул штурман.

– Где наконец бортинженер? – прогудел Быков из-за кожуха.

– Я, – отозвался Жилин.

Он побежал через рубку, скользя по инею. Быков выскочил ему навстречу, рыжие волосы его стояли дыбом.

– На контроль отражателя, – сказал он.

– Есть, – сказал Жилин.

– Штурман, есть просвет?

– Нет, Лешенька. Кругом одинаковая плотность. Вот ведь угораздило нас…

– Отключай отражатель. Буду выбираться на аварийных.

Михаил Антонович на вращающемся кресле торопливо повернулся к пульту управления позади себя. Он положил руку на клавиши и сказал:

– Можно было бы…

Он остановился. Лицо его перекосилось ужасом. Панель с клавишами управления изогнулась, снова выпрямилась и бесшумно соскользнула на пол. Жилин услышал вопль Михаила Антоновича и в смятении выскочил из-за кожуха. На стене рубки, вцепившись в мягкую обивку, сидела полутораметровая марсианская ящерица Варечка, любимица Юрковского. Точный рисунок клавиш управления на ее боках уже начал бледнеть, но на страшной треугольной морде все еще медленно мигало красное изображение стоп-лампочки. Михаил Антонович глядел на разлинованную Варечку, всхлипывал и держался за сердце.

– Пшла! – заорал Жилин.

Варечка метнулась куда-то и пропала.

– Убью! – прорычал Быков. – Жилин, на место, черт!

Жилин повернулся, и в этот момент в «Тахмасиб» попало по-настоящему.

Амальтея, «Джей-станция»

Водовозы беседуют о голоде, а инженер-гастроном стыдится своей кухни

После ужина дядя Валнога пришел в зал отдыха и сказал, ни на кого не глядя:

– Мне нужна вода. Добровольцы есть?

– Есть, – сказал Козлов.

Потапов поднял голову от шахматной доски и тоже сказал:

– Есть.

– Конечно, есть, – сказал Костя Стеценко.

– А мне можно? – спросила Зойка Иванова тонким голосом.

– Можно, – сказал Валнога, уставясь в потолок. – Так вы приходите.

– Сколько нужно воды? – спросил Козлов.

– Немного, – ответил дядя Валнога. – Тонн десять.

– Ладно, – сказал Козлов. – Мы сейчас.

Дядя Валнога вышел.

– Я тоже с вами, – сказал Грегор.

– Ты лучше сиди и думай над своим ходом, – посоветовал Потапов. – Ход твой. Ты всегда думаешь по полчаса над каждым ходом.

– Ничего, – сказал Грегор. – Я еще успею подумать.

– Галя, пойдем с нами, – позвал Стеценко.

Галя лежала в кресле перед магнитовидеофоном. Она лениво отозвалась:

– Пожалуй.

Она встала и сладко потянулась. Ей было двадцать восемь лет, она была высокая, смуглая и очень красивая. Самая красивая женщина на станции. Половина ребят на станции были влюблены в нее. Она заведовала астрометрической обсерваторией.

– Пошли, – сказал Козлов. Он застегнул пряжки на магнитных башмаках и пошел к двери.

Они отправились на склад и взяли там меховые куртки, электропилы и самоходную платформу.

Айсгротте – так называлось место, где станция брала воду для технических, гигиенических и продовольственных нужд. Амальтея, сплюснутый шар диаметром в сто тридцать километров, состоит из сплошного льда. Это обыкновенный водяной лед, совершенно такой же, как на Земле. И только на поверхности лед немного присыпан метеоритной пылью и каменными и железными обломками. О происхождении ледяной планетки никто не мог сказать ничего определенного. Одни – мало осведомленные в космогонии – считали, что Юпитер в оные времена содрал водяную оболочку с какой-нибудь неосторожно приблизившейся планеты. Другие были склонны относить образование Пятого спутника за счет конденсации водяных кристаллов. Третьи уверяли, что Амальтея вообще не принадлежала к Солнечной системе, что она вышла из межзвездного пространства и была захвачена Юпитером. Но как бы то ни было, неограниченные запасы водяного льда под ногами – это большое удобство для «Джей-станции» на Амальтее.

Платформа проехала по коридору нижнего горизонта и остановилась перед широкими воротами айсгротте. Грегор соскочил с платформы, подошел к воротам и, близоруко вглядываясь, стал искать кнопку замка.

– Ниже, ниже, – сказал Потапов. – Филин слепой.

Грегор нашел кнопку, и ворота раздвинулись. Платформа въехала в айсгротте. Айсгротте был именно айсгротте – ледяной пещерой, тоннелем, вырубленным в сплошном льду. Три газосветные трубки освещали тоннель, но свет отражался от ледяных стен и потолка, дробился и искрился на неровностях, поэтому казалось, что айсгротте освещен многими люстрами…

Здесь не было магнитного пола, и ходить надо было осторожно. И здесь было необычайно холодно.

– Лед, – сказала Галя, оглядываясь. – Совсем как на Земле.

Зойка зябко поежилась, кутаясь в меховую куртку.

– Как в Антарктике, – пробормотала она.

– Я был в Антарктике, – объявил Грегор.

– И где только ты не был! – сказал Потапов. – Везде ты был!

– Взяли, ребята, – скомандовал Козлов.

Ребята взяли электропилы, подошли к дальней стене и стали выпиливать брусья льда. Пилы шли в лед, как горячие ножи в масло. В воздухе засверкали ледяные опилки. Зойка и Галя подошли ближе.

– Дай мне, – попросила Зойка, глядя в согнутую спину Козлова.

– Не дам, – сказал Козлов, не оборачиваясь. – Глаза повредишь.

– Совсем как снег на Земле, – заметила Галя, подставляя ладонь под струю льдинок.

– Ну, этого добра везде много, – сказал Потапов. – Например, на Ганимеде сколько хочешь снегу.

– Я был на Ганимеде, – объявил Грегор.

– С ума сойти можно, – сказал Потапов. Он выключил свою пилу и отвалил от стены огромный ледяной куб. – Вот так.

– Разрежь на части, – посоветовал Стеценко.

– Не режь, – сказал Козлов. Он тоже выключил пилу и отвалил от стены глыбу льда. – Наоборот… – Он с усилием пихнул глыбу, и она медленно поплыла к выходу из тоннеля. – Наоборот, Валноге удобнее, когда брусья крупные.

– Лед, – сказала Галя. – Совсем как на Земле. Я теперь буду всегда ходить сюда после работы.

– Вы очень скучаете по Земле? – робко спросила Зойка. Зойка была на десять лет моложе Гали, работала лаборанткой на астрометрической обсерватории и робела перед своей заведующей.

– Очень, – ответила Галя. – И вообще по Земле, Зоенька, и так хочется посидеть на траве, походить вечером по парку, потанцевать… Не наши воздушные танцы, а обыкновенный вальс. И пить из нормальных бокалов, а не из дурацких груш. И носить платье, а не брюки. Я ужасно соскучилась по обыкновенной юбке.

– Я тоже, – сказал Потапов.

– Юбка – это да, – сказал Козлов.

– Трепачи, – возразила Галя. – Мальчишки.

Она подобрала осколок льда и кинула в Потапова. Потапов подпрыгнул, ударился спиной в потолок и отлетел на Стеценко.

– Тише ты, – сердито сказал Стеценко. – Под пилу угодишь.

– Ну, довольно, наверное, – сказал Козлов. Он отвалил от стены третий брус. – Грузи, ребята.

Они погрузили лед на платформу, затем Потапов неожиданно схватил одной рукой Галю, другой рукой Зойку и забросил обеих на штабель ледяных брусьев. Зойка испуганно взвизгнула и ухватилась за Галю. Галя засмеялась.

– Поехали! – заорал Потапов. – Сейчас Валнога даст вам премию – по миске хлорелловой похлебки на нос.

– Я бы не отказался, – проворчал Козлов.

– Ты и раньше не отказывался, – заметил Стеценко. – А уж теперь, когда у нас голод…

Платформа выехала из айсгротте, и Грегор задвинул ворота.

– Разве это голод? – сказала Зойка с вершины ледяной кучи. – Вот я недавно читала книгу о войне с фашистами – вот там был действительно голод. В Ленинграде, во время блокады.

– Я был в Ленинграде, – объявил Грегор.

– Мы едим шоколад, – продолжала Зойка, – а там выдавали по полтораста граммов хлеба на день. И какого хлеба! Наполовину из опилок.

– Так уж и из опилок, – усомнился Стеценко.

– Представь себе, именно из опилок.

– Шоколад шоколадом, – сказал Козлов, – а нам туго будет, если не прибудет «Тахмасиб».

Он нес электропилу на плече, как ружье.

– Прибудет, – уверенно сказала Галя. Она спрыгнула с платформы, и Стеценко торопливо подхватил ее. – Спасибо, Костя. Обязательно прибудет, мальчики.

– Все-таки я думаю, надо предложить начальнику уменьшить суточные порции, – сказал Козлов. – Хотя бы только для мужчин.

– Чепуха какая, – сказала Зойка. – Я читала, что женщины гораздо лучше переносят голод, чем мужчины.

Они шли по коридору вслед за медленно движущейся платформой.

– Так то женщины, – сказал Потапов. – А то дети.

– Железное остроумие, – сказала Зойка. – Прямо чугунное.

– Нет, правда, ребята, – сказал Козлов. – Если Быков не прибудет завтра, надо собрать всех и спросить согласия на сокращение порций.

– Что ж, – согласился Стеценко. – Я полагаю, никто не будет возражать.

– Я не буду возражать, – объявил Грегор.

– Вот и хорошо, – сказал Потапов. – А я уж думал, как быть, если ты вдруг будешь возражать.

– Привет водовозам! – крикнул астрофизик Никольский, проходя мимо.

Галя сердито заметила:

– Не понимаю, как можно так откровенно заботиться только о своем брюхе, словно «Тахмасиб» – автомат и на нем нет ни одного живого человека.

Даже Потапов покраснел и не нашелся что сказать. Остаток пути до камбуза прошли молча. В камбузе дядя Валнога сидел понурившись возле огромной ионообменной установки для очистки воды. Платформа остановилась у входа в камбуз.

– Сгружайте, – сказал дядя Валнога, глядя в пол. В камбузе было непривычно тихо, прохладно и ничем не пахло. Дядя Валнога мучительно переживал это запустение.

В молчании ледяные брусья были отгружены с платформы и заложены в отверстую пасть водоочистителя.

– Спасибо, – сказал дядя Валнога, не поднимая головы.

– Пожалуйста, дядя Валнога, – сказал Козлов. – Пошли, ребята.

Они молча отправились на склад, затем молча вернулись в зал отдыха. Галя взяла книжку и улеглась в кресло перед магнитовидеофоном. Стеценко нерешительно потоптался возле нее, поглядел на Козлова и Зойку, которые снова уселись за стол для занятий (Зойка училась заочно в энергетическом институте, и Козлов помогал ей), вздохнул и побрел в свою комнату. Потапов сказал Грегору:

– Ходи. Твой ход.

Глава вторая

Люди над бездной

1. Капитан сообщает неприятную новость, а бортинженер не боится

Видимо, крупный метеорит угодил в отражатель, симметрия распределения силы тяги по поверхности параболоида мгновенно нарушилась, и «Тахмасиб» закрутило колесом. В рубке один только капитан Быков не потерял сознания. Правда, он больно ударился обо что-то головой, потом боком и некоторое время совсем не мог дышать, но ему удалось вцепиться руками и ногами в кресло, на которое его бросил первый толчок, и он цеплялся, тянулся, карабкался до тех пор, пока в конце концов не дотянулся до панели управления. Все крутилось вокруг него с необыкновенной быстротой. Откуда-то сверху вывалился Жилин и пролетел мимо, растопырив руки и ноги. Быкову показалось, что в Жилине не осталось ничего живого. Он пригнул голову к панели управления и, старательно прицелившись, ткнул пальцем в нужную клавишу.

Киберштурман включил аварийные водородные двигатели, и Быков ощутил толчок, словно поезд остановился на полном ходу, только гораздо сильнее. Быков ожидал этого и изо всех сил упирался ногами в стойку пульта, поэтому из кресла не вылетел. У него только потемнело в глазах, и рот наполнился крошкой отбитой с зубов эмали. «Тахмасиб» выровнялся. Тогда Быков повел корабль напролом сквозь облако каменного и железного щебня. На экране следящей системы бились голубые всплески. Их было много, очень много, но корабль больше не рыскал – противометеоритное устройство было отключено и не влияло на киберштурман. Сквозь шум в ушах Быков несколько раз услышал пронзительное «поук-пш-ш-ш», и каждый раз его обдавало ледяным паром, и он втягивал голову в плечи и пригибался к самому пульту. Один раз что-то лопнуло, разлетаясь, за его спиной. Потом сигналов на экране стало меньше, потом еще меньше и наконец не стало совсем. Метеоритная атака кончилась.

Тогда Быков поглядел на курсограф. «Тахмасиб» падал. «Тахмасиб» шел через экзосферу Юпитера, и скорость его была намного меньше круговой, и он падал по суживающейся спирали. Он потерял скорость во время метеоритной атаки. При метеоритной атаке корабль, уклоняясь от курса, всегда теряет скорость. Так бывает в поясе астероидов во время обыденных рейсов Юпитер – Марс или Юпитер – Земля. Но там это не опасно. Здесь, над Джупом, потеря скорости означала верную смерть. Корабль сгорит, врезавшись в плотные слои атмосферы чудовищной планеты, – так было десять лет назад с Полем Данже. А если не сгорит, то провалится в водородную бездну, откуда нет возврата, – так случилось, вероятно, с Сергеем Петрушевским в начале этого года.

Вырваться можно было бы только на фотонном двигателе. Совершенно машинально Быков нажал рифленую клавишу стартера. Но ни одна лампочка не зажглась на панели управления. Отражатель был поврежден, и аварийный автомат блокировал неразумный приказ. «Это конец», – подумал Быков. Он аккуратно развернул корабль и включил на полную мощность аварийные двигатели. Пятикратная перегрузка вдавила его в кресло. Это было единственное, что он мог сейчас сделать, – сократить скорость падения корабля до минимума, чтобы не дать ему сгореть в атмосфере. Тридцать секунд он сидел неподвижно, уставясь на свои руки, быстро отекавшие от перегрузки. Потом он уменьшил подачу горючего, и перегрузка пропала. Аварийные двигатели будут понемногу тормозить падение – пока хватит горючего. А горючего немного. Еще никого и никогда аварийные ракеты не спасали над Юпитером. Над Марсом, над Меркурием, над Землей – может быть, но не над планетой-гигантом.

Быков тяжело поднялся и заглянул через пульт. На полу, среди пластмассовых осколков, лежал животом вверх штурман Михаил Антонович Крутиков.

– Миша, – позвал Быков почему-то шепотом. – Ты жив, Миша?

Послышался скребущий звук, и из-за кожуха реактора выполз на четвереньках Жилин. Жилин тоже плохо выглядел. Он задумчиво поглядел на капитана, на штурмана, на потолок и сел, поджав ноги.

Быков выбрался из-за пульта и опустился рядом со штурманом на корточки, с трудом согнув ноги в коленях. Он потрогал штурмана за плечо и снова позвал:

– Ты жив, Миша?

Лицо Михаила Антоновича сморщилось, и он, не открывая глаз, облизнул губы.

– Лешенька, – сказал он слабым голосом.

– У тебя болит что-нибудь? – спросил Быков и принялся ощупывать штурмана.

– О! – сказал штурман и широко раскрыл глаза.

– А здесь?

– У! – сказал штурман болезненным голосом.

– А здесь?

– Ой, не надо! – сказал штурман и сел, упираясь руками в пол. Голова его склонилась к плечу. – А где Ванюша? – спросил он.

Быков оглянулся. Жилина не было.

– Ваня, – негромко окликнул Быков.

– Здесь, – отозвался Жилин из-за кожуха. Было слышно, как он уронил что-то и шепотом чертыхается.

– Иван жив, – сообщил Быков штурману.

– Ну и слава богу, – сказал Михаил Антонович и, ухватившись за плечо капитана, поднялся на ноги.

– Ты как, Миша? – спросил Быков. – В состоянии?

– В состоянии, – неуверенно сказал штурман, держась за него. – Кажется, в состоянии. – Он посмотрел на Быкова удивленными глазами и сказал: – До чего же живуч человек, Лешенька… Ох, до чего живуч!

– Н-да, – сказал Быков неопределенно. – Живуч. Слушай, Михаил… – Он помолчал. – Дела наши нехороши. Мы, брат, падаем. Если ты в состоянии, садись и посчитай, как и что. Вычислитель, по-моему, уцелел. – Он посмотрел на вычислитель. – Впрочем, посмотри сам.

Глаза Михаила Антоновича стали совсем круглыми.

– Падаем? – сказал он. – Ах, вот как! Падаем. На Юпитер падаем?

Быков молча кивнул.

– Ай-яй-яй! – сказал Михаил Антонович. – Надо же! Хорошо. Сейчас. Я сейчас.

Он постоял немного, морщась и ворочая шеей, потом отпустил капитана и, ухватившись за край пульта, заковылял к своему месту.

– Сейчас посчитаю, – бормотал он. – Сейчас.

Быков смотрел, как он, держась за бок, усаживается, жалобно кряхтя, в кресло и устраивается поудобнее. Кресло было заметно перекошено. Устроившись, Михаил Антонович вдруг испуганно посмотрел на Быкова и спросил:

– Но ведь ты притормозил, Алеша? Ты затормозил?

Быков кивнул и пошел к Жилину, хрустя осколками на полу. На потолке он увидел небольшое черное пятно и еще одно у самой стены. Это были метеоритные пробоины, затянутые смолопластом. Вокруг пятен дрожали крупные капли осевшей влаги.

Жилин сидел по-турецки перед комбайном контроля отражателя. Кожух комбайна был расколот пополам. Внутренности комбайна выглядели неутешительно.

– Что у тебя? – спросил Быков. Он видел что.

Жилин поднял опухшее лицо.

– Подробностей я еще не знаю, – ответил он. – Но ясно, что вдребезги.

Быков сел рядом.

– Одно метеоритное попадание, – сказал Жилин. – И два раза я въехал сюда сам. – Он показал пальцем, куда он въехал, но это было и так видно. – Один раз в самом начале ногами и потом в самом конце головой.

– Да, – сказал Быков. – Этого никакой механизм не выдержит. Ставь запасной комплект. И вот что. Мы падаем.

– Я слышал, Алексей Петрович, – сказал Жилин.

– Собственно, – произнес Быков задумчиво, – что толку в контрольном комбайне, если разбит отражатель?

– А может быть, не разбит? – сказал Жилин.

Быков поглядел на него, усмехаясь.

– Такая карусель, – сказал он, – может объясняться только двумя причинами. Или – или. Или почему-то выскочила из фокуса точка сгорания плазмы, или откололся большой кусок отражателя. Я думаю, что разбит отражатель, потому что бога нет и точку сгорания перемещать некому. Но ты все-таки валяй. Ставь запасной комплект. – Он поднялся и, задрав голову, осмотрел потолок. – Надо еще хорошенько закрепить пробоины. Там внизу большое давление. Смолопласт выдавит. Ну, это я сам. – Он повернулся, чтобы идти, но остановился и спросил негромко: – Не боишься, малек?

В Школе мальками называли первокурсников и вообще младших.

– Нет, – сказал Жилин.

– Хорошо. Работай, – сказал Быков. – Пойду осмотрю корабль. Надо еще пассажиров из амортизаторов вынуть.

Жилин промолчал. Он проводил взглядом широкую сутулую спину капитана и вдруг совсем рядом увидел Варечку. Варечка стояла столбиком и медленно мигала выпуклыми глазами. Она была вся синяя в белую крапинку, и шипы у нее на морде страшно щетинились. Это означало, что Варечка очень раздражена и чувствует себя нехорошо. Жилин уже видел ее однажды в таком состоянии. Это было на ракетодроме Мирза-Чарле месяц назад, когда Юрковский много говорил об удивительной приспособляемости марсианских ящериц и в доказательство окунал Варечку в ванну с кипятком.

Варечка судорожно разинула и снова закрыла огромную серую пасть.

– Ну что? – негромко спросил Жилин.

С потолка сорвалась крупная капля и – тик! – упала на расколотый кожух комбайна. Жилин посмотрел на потолок. Там, внизу, большое давление. «Да, – подумал он, – там давление в десятки и сотни тысяч атмосфер. Смолопластовые пробки, конечно, выдавит».

Варечка шевельнулась и снова разинула пасть. Жилин пошарил в кармане, нашел галету и бросил ее в разинутую пасть. Варечка медленно глотнула и уставилась на него стеклянными глазами. Жилин вздохнул.

– Эх ты, бедолага, – сказал он тихо.

2. Планетологи виновато молчат, а радиооптик поет песенку про ласточек

Когда «Тахмасиб» перестал кувыркаться, Дауге отцепился от казенника и выволок бесчувственное тело Юрковского из-под обломков аппаратуры. Он не успел заметить, что разбито и что уцелело, заметил только, что разбито многое. Стеллаж с обоймами перекосило, и обоймы вывалились на приборную панель радиотелескопа. В обсерваторном отсеке было жарко и сильно пахло горелым.

Дауге отделался сравнительно легко. Он сразу же мертвой хваткой ухватился за казенник, и у него только кровь выступила под ногтями и сильно болела голова. Юрковский был бледен, и веки у него были сиреневые. Дауге подул ему в лицо, потряс за плечи, похлопал по щекам. Голова Юрковского бессильно болталась, и в себя он не приходил. Тогда Дауге поволок его в медицинский отсек. В коридоре оказалось страшно холодно, на стенах искрился иней. Дауге положил голову Юрковского к себе на колени, наскреб со стены немного инея и приложил холодные мокрые пальцы к его вискам. В этот момент его застала перегрузка – когда Быков начал тормозить «Тахмасиб». Тогда Дауге лег на спину, но ему стало так плохо, что он перевернулся на живот и стал водить лицом по заиндевевшему полу. Когда перегрузка кончилась, Дауге полежал еще немного, затем поднялся и, взяв Юрковского под мышки, пятясь, поволок дальше. Но он сразу понял, что до медотсека ему не добраться, поэтому затащил Юрковского в кают-компанию, взвалил его на диван и сел рядом, сопя и отдуваясь. Юрковский страшно хрипел.

Отдохнув, Дауге поднялся и подошел к буфету. Он взял графин с водой и стал пить прямо из горлышка. Вода побежала по подбородку, по горлу, потекла за воротник, и это было очень приятно. Он вернулся к Юрковскому и побрызгал из графина ему на лицо. Потом он поставил графин на пол и расстегнул на Юрковском куртку. Он увидел странный ветвистый рисунок на коже, бегущий через грудь от плеча до плеча. Рисунок был похож на силуэт каких-то диковинных водорослей – темно-багровый на смуглой коже. Некоторое время Дауге тупо разглядывал странный рисунок, а затем вдруг сообразил, что это след сильного электрического удара. Видимо, Юрковский упал на обнаженные контакты под высоким напряжением. Вся измерительная аппаратура планетологов работала под высоким напряжением. Дауге побежал в медицинский отсек.

Он сделал четыре инъекции, и только тогда Юрковский открыл наконец глаза. Глаза были тусклые и смотрели довольно бессмысленно, но Дауге очень обрадовался.

– Фу ты, черт, Владимир, – сказал он с облегчением, – я уж думал, что дело совсем плохо. Ну как ты, встать можешь?

Юрковский пошевелил губами, открыл рот и захрипел. Глаза его приобрели осмысленное выражение, брови сдвинулись.

– Ладно, ладно, лежи, – сказал Дауге. – Тебе надо немного полежать.

Он оглянулся и увидел в дверях Шарля Моллара. Моллар стоял, держась за косяк, и слегка покачивался. Лицо у него было красное, распухшее, и он был весь мокрый и обвешан какими-то белыми сосульками. Дауге даже показалось, что от него идет пар. Несколько минут Моллар молчал, переводя печальный взгляд с Дауге на Юрковского, а планетологи озадаченно глядели на него. Юрковский перестал хрипеть. Потом Моллар сильно качнулся вперед, перешагнул через комингс и, быстро семеня ногами, подобрался к ближайшему креслу. У него был мокрый и несчастный вид, и, когда он сел, по каюте прошла волна вкусного запаха вареного мяса. Дауге пошевелил носом.

– Это суп? – осведомился он.

– Oui, monsieur, – печально сказал Моллар. – Въермишелль.

– И как суп? – спросил Дауге. – Хорошё-о?

– Хорошё-о, – сказал Моллар и стал собирать с себя вермишель.

– Я очень люблю суп, – пояснил Дауге. – И всегда интересуюсь как.

Моллар вздохнул и улыбнулся.

– Больше нет суп, – сказал он. – Это биль очень горячий суп. Но это биль уже не кипьяток.

– Боже мой! – сказал Дауге и все-таки захохотал.

Моллар тоже засмеялся.

– Да! – закричал он. – Это биль очень забавно, но очень неудобно, и суп пропал весь.

Юрковский захрипел. Лицо его перекосилось и налилось кровью. Дауге встревоженно повернулся к нему.

– Вольдемар сильно ушибся? – спросил Моллар. Вытянув шею, он с опасливым любопытством глядел на Юрковского.

– Вольдемара ударило током, – сказал Дауге. Он больше не улыбался.

– Но что произошло? – сказал Моллар. – Било так неудобно…

Юрковский перестал хрипеть, сел и, страшно скалясь, стал копаться в нагрудном кармане куртки.

– Что с тобой, Володька? – растерянно спросил Дауге.

– Вольдемар не может говорить, – тихо сказал Моллар.

Юрковский торопливо закивал, вытащил авторучку и блокнот и стал писать, дергая головой.

– Ты успокойся, Володя, – пробормотал Дауге. – Это немедленно пройдет.

– Это пройдет, – подтвердил Моллар. – Со мною тоже било так. Биль очень большой ток, и потом все прошло.

Юрковский отдал блокнот Дауге, снова лег и прикрыл глаза.

– «Говорить не могу», – с трудом разобрал Дауге. – Ты не волнуйся, Володя, это пройдет.

Юрковский нетерпеливо дернулся.

– Так. Сейчас. «Как Алексей и пилоты? Как корабль?» Не знаю, – растерянно сказал Дауге и поглядел на люк в рубку. – Фу, черт, я обо всем забыл.

Юрковский мотнул головой и тоже посмотрел на люк в рубку.

– Я узнаю́, – сказал Моллар. – Я все сейчас буду познать.

Он встал с кресла, но люк распахнулся, и в кают-компанию шагнул капитан Быков, огромный, взъерошенный, с ненормально лиловым носом и иссиня-черным синяком над правой бровью. Он оглядел всех свирепыми маленькими глазками, подошел к столу, уперся в стол кулаками и сказал:

– Почему пассажиры не в амортизаторах?

Это было сказано негромко, но так, что Шарль Моллар сразу перестал радостно улыбаться. Наступила короткая тяжелая тишина, и Дауге неловко, кривовато усмехнулся и стал глядеть в сторону, а Юрковский снова прикрыл глаза. «А дела-то неважные», – подумал Юрковский. Он хорошо знал Быкова.

– Когда на этом корабле будет дисциплина? – сказал Быков.

Пассажиры молчали.

– Мальчишки, – сказал Быков с отвращением и сел. – Бедлам. Что с вами, мсье Моллар? – спросил он устало.

– Это суп, – с готовностью сказал Моллар. – Я немедленно пойду почиститься.

– Подождите, мсье Моллар, – сказал Быков.

– Кх… де мы? – прохрипел Юрковский.

– Падаем, – коротко сказал Быков.

Юрковский вздрогнул и поднялся.

– Кх… уда? – спросил он. Он ждал этого, но все-таки вздрогнул.

– В Юпитер, – сказал Быков. Он не смотрел на планетологов. Он смотрел на Моллара. Ему было очень жалко Моллара. Моллар был в первом своем настоящем космическом рейсе, и его очень ждали на Амальтее. Моллар был замечательным радиооптиком.

– О, – сказал Моллар, – в Юпитер?

– Да. – Быков помолчал, ощупывая синяк на лбу. – Отражатель разбит. Контроль отражателя разбит. В корабле восемнадцать пробоин.

– Гореть будем? – быстро спросил Дауге.

– Пока не знаю. Михаил считает. Может быть, не сгорим.

Он замолчал. Моллар сказал:

– Пойду почиститься.

– Погодите, Шарль, – сказал Быков. – Товарищи, вы хорошо поняли, что я сказал? Мы падаем в Юпитер.

– Поняли, – сказал Дауге.

– Теперь мы будем падать в Юпитер всю нашу жизнь, – сказал Моллар.

Быков искоса глядел на него, не отрываясь.

– Х-хорошо ска-азано, – сказал Юрковский.

– C’est le mot[2], – сказал Моллар. Он улыбался. – Можно… Можно я все-таки пойду чистить себя?

– Да, идите, – медленно сказал Быков.

Моллар повернулся и пошел из кают-компании. Все глядели ему вслед. Они услышали, как в коридоре он запел слабым, но приятным голосом.

– Что он поет? – спросил Быков. Моллар никогда не пел раньше.

Дауге прислушался и стал переводить:

– «Две ласточки целуются за окном моего звездолета. В пустоте-те-те-те. И как их туда занесло. Они очень любили друг друга и сиганули туда полюбоваться на звезды. Тра-ля-ля. И какое вам дело до них». Что-то в этом роде.

– Тра-ля-ля, – задумчиво сказал Быков. – Здорово.

– Т-ты п-пе-ереводишь, к-как ЛИАНТО, – сказал Юрковский. – «С-сиганули» – ш-шедевр.

Быков поглядел на него с изумлением.

– Ты что это, Владимир? – спросил он. – Что с тобой?

– З-заика н-на-а всю жизнь, – ответил Юрковский, усмехаясь.

– Его ударило током, – сказал тихо Дауге.

Быков пожевал губами.

– Ничего, – сказал он. – Не мы первые. Бывало и похуже.

Он знал, что хуже еще никогда не бывало. Ни с ним, ни с планетологами.

Из полуоткрытого люка раздался голос Михаила Антоновича:

– Алешенька, готово!

– Поди сюда, – сказал Быков.

Михаил Антонович, толстый и исцарапанный, ввалился в кают-компанию. Он был без рубашки и лоснился от пота.

– Ух, как тут у вас холодно! – сказал он, обхватывая толстую грудь короткими пухлыми ручками. – А в рубке ужасно жарко.

– Давай, Михаил, – нетерпеливо сказал Быков.

– А что с Володенькой? – испуганно спросил штурман.

– Давай, давай, – повторил Быков. – Током его ударило.

– А где Шарль? – спросил штурман, усаживаясь.

– Шарль жив и здоров, – ответил Быков, сдерживаясь. – Все живы и здоровы. Начинай.

– Ну и слава богу, – сказал штурман. – Так вот, мальчики. Я здесь немножко посчитал, и получается вот какая картина. «Тахмасиб» падает, и горючего, чтобы вырваться, нам не хватит.

– Ясно даже и ежу, – сказал Юрковский.

– Не хватит. Вырваться можно только на фотореакторе, но у нас, кажется, разбит отражатель. А вот на торможение горючего хватит. Вот я рассчитал программу. Если общепринятая теория строения Юпитера верна, мы не сгорим.

Дауге хотел сказать, что общепринятой теории строения Юпитера не существует и никогда не существовало, но промолчал.

– Мы уже сейчас хорошо тормозимся, – продолжал Михаил Антонович. – Так что, по-моему, провалимся мы благополучно. А больше сделать ничего нельзя, мальчики. – Михаил Антонович виновато улыбнулся. – Если, конечно, мы не исправим отражатель.

– На Юпитере нет ремонтных станций. Это следует из всех теорий Юпитера. – Быкову хотелось, чтобы они все-таки поняли. До конца поняли. Ему все еще казалось, что они не понимают.

– Какую теорию строения ты считаешь общепринятой? – спросил Дауге.

Михаил Антонович пожал плечиком.

– Теорию Кангрена, – сказал он.

Быков выжидающе уставился на планетологов.

– Ну что ж, – сказал Дауге. – Можно и Кангрена.

Юрковский молчал, глядя в потолок.

– Слушайте, планетологи, – не выдержал Быков, – специалисты. Что будет там, внизу? Вы можете нам это сказать?

– Да, конечно, – сказал Дауге. – Это мы тебе скоро скажем.

– Когда? – Быков оживился.

– Когда будем там, внизу, – сказал Дауге. Он засмеялся.

– Планетологи, – сказал Быков. – Спе-ци-а-лис-ты.

– Н-надо рассчитать, – сказал Юрковский, глядя в потолок. Он говорил медленно и почти не заикался. – Пусть М-михаил рассчитает, на какой глубине к-корабль перестанет проваливаться и повиснет.

– Интересно, – сказал Михаил Антонович.

– П-по Кангрену давление в Юпитере р-растет быстро. П-подсчитай, Михаил, и выясни г-глубину погружения, д-давление на этой глубине и силу т-тяжести.

– Да, – сказал Дауге. – Какое будет давление? Может быть, нас просто раздавит.

– Ну, не так это просто, – проворчал Быков. – Двести тысяч атмосфер мы выдержим. А фотонный реактор и корпуса ракет и того больше.

Юрковский сел, согнув ноги.

– Т-теория Кангрена не хуже других, – сказал он. – Она даст порядок величин. – Он посмотрел на штурмана. – М-мы могли бы п-подсчитать сами, но у тебя в-вычислитель.

– Ну конечно, – сказал Михаил Антонович. – Ну о чем говорить? Конечно, мальчики.

Быков попросил:

– Михаил, давай сюда программу, я прогляжу, и вводи ее в киберштурман.

– Я уже ввел, Лешенька, – виновато ответил штурман.

– Ага, – сказал Быков. – Ну что ж, хорошо. – Он поднялся. – Так. Теперь все ясно. Нас, конечно, не раздавит, но назад мы уже не вернемся – давайте говорить прямо. Ну, не мы первые. Честно жили, честно и умрем. Я с Жилиным попробую что-нибудь сделать с отражателем, но это… так… – Он сморщился и покрутил распухшим носом. – Что намерены делать вы?

– Н-наблюдать, – жестко сказал Юрковский.

Дауге кивнул.

– Очень хорошо. – Быков поглядел на них исподлобья. – У меня к вам просьба. Присмотрите за Молларом.

– Да-да, – подтвердил Михаил Антонович.

– Он человек новый, и… бывают нехорошие вещи… вы знаете.

– Ладно, Леша, – сказал Дауге, бодро улыбаясь. – Будь спокоен.

– Вот так, – сказал Быков. – Ты, Миша, поди в рубку и сделай все расчеты, а я схожу в медчасть, помассирую бок. Что-то я здорово расшибся.

Выходя, он услышал, как Дауге говорил Юрковскому:

– В известном смысле нам повезло, Володька. Мы кое-что увидим, чего никто не видел. Пойдем чиниться.

– П-пойдем, – сказал Юрковский.

«Ну, меня вы не обманете, – подумал Быков. – Вы все-таки еще не поняли. Вы все-таки еще не верите. Вы думаете: Алексей вытащил нас из Черных Песков Голконды, Алексей вытащил нас из гнилых болот, он вытащит нас из водородной могилы. Дауге – тот наверняка так думает. А Алексей вытащит? А может быть, Алексей все-таки вытащит?»

В медицинском отсеке Моллар, дыша носом от боли, мазался жирной танниновой мазью. У него было красное лоснящееся лицо и красные лоснящиеся руки. Увидев Быкова, он приветливо улыбнулся и громко запел про ласточек: он почти успокоился. Если бы он не запел про ласточек, Быков мог бы считать, что он успокоился по-настоящему. Но Моллар пел громко и старательно, время от времени шипя от боли.

3. Бортинженер предается воспоминаниям, а штурман советует не вспоминать

Жилин ремонтировал комбайн контроля отражателя. В рубке было очень жарко и душно, по-видимому, система кондиционирования по кораблю была совершенно расстроена, но заниматься ею не было ни времени, ни, главное, желания. Сначала Жилин сбросил куртку, затем комбинезон и остался в трусах и сорочке. Варечка тут же устроилась в складках сброшенного комбинезона и вскоре исчезла – осталась только ее тень да иногда появлялись и сразу же исчезали большие выпуклые глаза.

Жилин одну за другой вытаскивал из исковерканного корпуса комбайна пластметалловые пластины печатных схем, прозванивал уцелевшие, откладывал в сторону расколотые и заменял их запасными. Работал он методически, неторопливо, как на зачетной сборке, потому что спешить было некуда и потому что все это было, по-видимому, ни к чему. Он старался ни о чем не думать и только радовался, что очень хорошо помнит общую схему, что ему почти не приходится заглядывать в руководство, что расшибся он не так уж сильно и ссадины на голове подсохли и совсем не болят. За кожухом фотореактора жужжал вычислитель. Михаил Антонович шуршал бумагой и мурлыкал себе под нос что-то немузыкальное. Михаил Антонович всегда мурлыкал себе под нос, когда работал.

«Интересно, над чем он работает сейчас? – подумал Жилин. – Может быть, просто старается отвлечься. Это очень хорошо – уметь отвлечься в такие минуты. Планетологи, наверное, тоже работают, сбрасывают бомбозонды. Так мне и не удалось увидеть, как взрывается очередь бомбозондов. И еще многого мне не удалось увидеть. Например, говорят, что очень хорош Юпитер с Амальтеи. И мне очень хотелось участвовать в межзвездной экспедиции или в какой-нибудь экспедиции Следопытов – ученых, которые ищут на других планетах следы пришельцев из других миров… Потом говорят, что на «Джей-станциях» есть славные девушки, и хорошо было бы с ними познакомиться, а потом рассказать об этом Пере Хунту, который получил распределение на лунные трассы и был этому рад, чудак. Забавно, Михаил Антонович фальшивит, словно нарочно. У него жена и двое детей… Нет, трое, и старшей дочке уже шестнадцать лет, – он все обещал нас познакомить и каждый раз этак залихватски подмигивал, но познакомиться теперь уже не придется. Многое теперь уже не придется. Отец будет очень расстроен – ах, как нехорошо! Как это все нескладно получилось – в первом же самостоятельном рейсе! Хорошо, что я тогда поссорился с ней, – подумал вдруг Жилин. – Теперь все проще, а могло бы быть очень сложно. Вот Михаилу Антоновичу гораздо хуже, чем мне. И капитану хуже, чем мне. У капитана жена – очень красивая женщина, веселая и, кажется, умница. Она провожала его и ни о чем таком не думала, а может быть, и думала, но это было незаметно, но скорее всего, не думала, потому что уже привыкла. Человек ко всему может привыкнуть. Я, например, привык к перегрузкам, хотя сначала было очень плохо, и я думал даже, что меня переведут на факультет дистанционного управления. В Школе это называлось «отправиться к девочкам»: на факультете было много девушек, обыкновенных хороших девушек, с ними всегда было весело и интересно, но все-таки «отправиться к девочкам» считалось зазорным. Совершенно непонятно почему. Девушки шли работать на разные Спу и на станции и базы на других планетах и работали не хуже ребят. Иногда даже лучше. Все равно, – подумал Жилин, – очень хорошо, что мы тогда поссорились. Каково бы ей сейчас было!» Он вдруг бессмысленно уставился на треснувшую пластину печатной схемы, которую держал в руках.

«…Мы целовались в Большом Парке и потом на набережной под белыми статуями, и я провожал ее домой, и мы долго еще целовались в парадном, и по лестнице все время почему-то ходили люди, хотя было уже поздно. И она очень боялась, что вдруг пройдет мимо ее мама и спросит: «А что ты здесь делаешь, Валя, и кто этот молодой человек?» Это было летом, в белые ночи. И потом я приехал на зимние каникулы, и мы снова встретились, и все было, как раньше, только в парке лежал снег и голые сучья шевелились на низком сером небе. У нее были мягкие теплые губы, и я еще тогда сказал ей, что зимой приятнее целоваться, чем летом. Поднимался ветер, нас заносило порошей, мы совершенно закоченели и побежали греться в кафе на улице Межпланетников. Мы очень обрадовались, что там совсем нет народу, сели у окна и смотрели, как по улице проносятся автомобили. Я поспорил, что знаю все марки автомобилей, и проспорил: подошла великолепная приземистая машина, и я не знал, что это такое. Я вышел узнать, и мне сказали, что это «Золотой Дракон», новый японский атомокар. Мы спорили на три желания. Тогда казалось, что это самое главное, что это будет всегда – и зимой, и летом, и на набережной под белыми статуями, и в Большом Парке, и в театре, где она была очень красивая в черном платье с белым воротником и все время толкала меня в бок, чтобы я не хохотал слишком громко. Но однажды она не пришла, как мы договорились, и я по видеофону условился снова, и она опять не пришла и перестала писать мне письма, когда я вернулся в Школу. Я все не верил и писал длинные письма, очень глупые, но тогда я еще не знал, что они глупые. А через год я увидел ее в нашем клубе. Она была с какой-то девчонкой и не узнала меня. Мне показалось тогда, что все пропало, но это прошло к концу пятого курса, и непонятно даже, почему это мне сейчас все вспомнилось. Наверное, потому, что теперь все равно. Я мог бы и не думать об этом, но раз уж все равно…»

Гулко хлопнул люк. Голос Быкова сказал:

– Ну что, Михаил?

– Заканчиваем первый виток, Алешенька. Упали на пятьсот километров.

– Так… – Было слышно, как по полу пнули пластмассовыми осколками. – Так, значит. Связи с Амальтеей, конечно, нет.

– Приемник молчит, – вздохнув, сказал Михаил Антонович. – Передатчик работает, но ведь здесь такие радиобури…

– Что твои расчеты?

– Я уже почти кончил, Алешенька. Получается так, что мы провалимся на шесть-семь мегаметров и там повиснем. Будем плавать, как говорит Володя. Давление огромное, но нас не раздавит, это ясно. Только будет очень тяжело – там сила тяжести два – два с половиной «же».

– Угу, – сказал Быков. Он некоторое время молчал, затем сказал: – У тебя какая-нибудь идея есть?

– Что?

– Я говорю, у тебя какая-нибудь идея есть? Как отсюда выбраться?

– Что ты, Алешенька! – Штурман говорил ласково, почти заискивающе. – Какие уж тут идеи! Это же Юпитер. Я как-то даже и не слыхал, чтобы отсюда… выбирались.

Наступило долгое молчание. Жилин снова принялся работать, быстро и бесшумно. Потом Михаил Антонович вдруг сказал:

– Ты не вспоминай о ней, Алешенька. Тут уж лучше не вспоминать, а то так гадко становится, право…

– А я и не вспоминаю, – сказал Быков неприятным голосом. – И тебе, штурман, не советую. Иван! – заорал он.

– Да? – откликнулся Жилин, заторопившись.

– Ты все возишься?

– Сейчас кончаю.

Было слышно, как капитан идет к нему, пиная пластмассовые осколки.

– Мусор, – бормотал он. – Кабак. Бедлам.

Он вышел из-за кожуха и опустился рядом с Жилиным на корточки.

– Сейчас кончаю, – повторил Жилин.

– А ты не торопишься, бортинженер, – сказал Быков сердито.

Он засопел и принялся вытаскивать из футляра запасные блоки. Жилин подвинулся немного, чтобы освободить ему место. Они оба были широкие и громадные, и им было немного тесно перед комбайном. Работали молча и быстро, и было слышно, как Михаил Антонович снова запустил вычислитель и замурлыкал.

Когда сборка окончилась, Быков позвал:

– Михаил, иди сюда.

Он выпрямился и вытер пот со лба. Потом отодвинул ногой груду битых пластин и включил общий контроль. На экране комбайна вспыхнула трехмерная схема отражателя. Изображение медленно поворачивалось.

– Ой-ёй-ёй, – сказал Михаил Антонович.

Тик-тик-тик – поползла из вывода голубая лента записи.

– А микропробоин мало, – негромко сказал Жилин.

– Что микропробоины, – сказал Быков и нагнулся к самому экрану. – Вот где главная-то сволочь.

Схема отражателя была окрашена в синий цвет. На синем белели рваные пятна. Это были места, где либо пробило слои мезовещества, либо разрушило систему контрольных ячеек. Белых пятен было много, а на краю отражателя они сливались в неровную белую кляксу, занимавшую не менее восьмой части поверхности параболоида.

Михаил Антонович махнул рукой и вернулся к вычислителю.

– Петарды пускать таким отражателем, – пробормотал Жилин.

Он потянулся за комбинезоном, вытряхнул из него Варечку и принялся одеваться: в рубке снова стало холодно. Быков все еще стоял, глядел на экран и грыз ноготь. Потом он подобрал ленту записи и бегло просмотрел ее.

– Жилин, – сказал вдруг он. – Бери два сигма-тестера, проверь питание и ступай в кессон. Я буду тебя там ждать. Михаил, бросай все и займись креплением пробоин. Все бросай, я сказал.

– Куда ты собрался, Лешенька? – спросил Михаил Антонович с удивлением.

– Наружу, – коротко ответил Быков и вышел.

– Зачем? – спросил Михаил Антонович, повернувшись к Жилину.

Жилин пожал плечами. Он не знал зачем. Починить зеркало в Пространстве, в рейсе, без специалистов-мезохимиков, без огромных кристаллизаторов, без реакторных печей просто немыслимо. Так же немыслимо, как, например, притянуть Луну к Земле голыми руками. А в таком виде, в таком состоянии, как сейчас, с отбитым краем, отражатель мог придать «Тахмасибу» только вращательное движение. Такое же, как в момент катастрофы.

– Чепуха какая-то, – сказал Жилин нерешительно.

Он посмотрел на Михаила Антоновича, а Михаил Антонович посмотрел на него. Они молчали, и вдруг оба страшно заторопились. Михаил Антонович суетливо собрал свои листки и поспешно сказал:

– Ну, иди. Иди, Ванюша, ступай скорее.

В кессоне Быков и Жилин влезли в пустолазные скафандры и с некоторым трудом втиснулись в лифт. Коробка лифта стремительно понеслась вниз вдоль гигантской трубы фотореактора, на которую нанизывались все узлы корабля – от жилой гондолы до параболического отражателя.

– Хорошо, – сказал Быков.

– Что хорошо? – спросил Жилин.

Лифт остановился.

– Хорошо, что лифт работает, – ответил Быков.

– А, – разочарованно вздохнул Жилин.

– Мог бы и не работать, – строго сказал Быков. – Лез бы ты тогда двести метров туда и обратно.

Они вышли из шахты лифта и остановились на верхней площадке параболоида. Вниз покато уходил черный рубчатый купол отражателя. Отражатель был огромен – семьсот пятьдесят метров в длину и полкилометра в растворе. Края его не было видно отсюда. Над головой нависал громадный серебристый диск грузового отсека. По сторонам его, далеко вынесенные на кронштейнах, полыхали бесшумным голубым пламенем жерла водородных ракет. А вокруг странно мерцал необычайный и грозный мир.

Слева тянулась стена рыжего тумана. Далеко внизу, невообразимо глубоко под ногами, туман расслаивался на жирные тугие ряды облаков с темными прогалинами между ними. Еще дальше и еще глубже эти облака сливались в плотную коричневатую гладь. Справа стояло сплошное розовое марево, и Жилин вдруг увидел Солнце – ослепительный ярко-розовый маленький диск.

– Начали, – сказал Быков. Он сунул Жилину моток тонкого троса. – Закрепи в шахте, – сказал он.

На другом конце троса он сделал петлю и затянул ее вокруг пояса. Затем он повесил себе на шею оба тестера и перекинул ногу через перила.

– Вытравливай понемногу, – сказал он. – Я пошел.

Жилин стоял возле самых перил, вцепившись в трос обеими руками, и смотрел, как толстая неуклюжая фигура в блестящем панцире медленно сползает за выпуклость купола. Панцирь отсвечивал розовым, и на черном рубчатом куполе тоже лежали неподвижные розовые блики.

– Живее вытравливай, – сказал в шлемофоне сердитый голос Быкова.

Фигура в панцире скрылась, и на рубчатой поверхности осталась только блестящая тугая нитка троса. Жилин стал смотреть на Солнце. Иногда розовый диск затягивала мгла, тогда он становился еще более резким и совсем красным. Жилин поглядел под ноги и увидел на площадке свою смутную розоватую тень.

– Гляди, Иван, – сказал голос Быкова. – Вниз гляди, вниз!

Жилин поглядел. Глубоко внизу из коричневой глади странным призраком выплыл исполинский белесый бугор, похожий на чудовищную поганку. Он медленно раздавался вширь, и можно было различить на его поверхности шевелящийся, словно клубок змей, струйчатый узор.

– Экзосферный протуберанец, – сказал Быков. – Большая редкость, кажется. Вот черт, надо бы ребятам показать.

Он имел в виду планетологов. Бугор вдруг засветился изнутри дрожащим сиреневым светом.

– Ух ты!.. – невольно сказал Жилин.

– Вытравливай, – сказал Быков.

Жилин вытравил еще немного троса, не спуская глаз с протуберанца. Сначала ему показалось, что «Тахмасиб» летит прямо на протуберанец, но через минуту он понял, что корабль пройдет гораздо левее. Протуберанец оторвался от коричневой глади и поплыл в розовое марево, волоча за собой клейкий хвост желтых прозрачных нитей. В нитях опять вспыхнуло сиреневое зарево и быстро погасло. Протуберанец растаял в розовом свете.

Быков работал долго. Несколько раз он поднимался на площадку, немного отдыхал и снова спускался, каждый раз выбирая новое направление. Когда он поднялся в третий раз, у него был только один тестер.

– Уронил, – коротко сказал он.

Жилин терпеливо вытравливал трос, упираясь ногой в перила. В таком положении он чувствовал себя очень устойчиво и мог озираться по сторонам. Но по сторонам ничего не менялось. Только когда капитан поднялся в шестой раз и буркнул: «Довольно. Пошли», Жилин вдруг подумал, что рыжая туманная стена слева – облачная поверхность Юпитера – стала заметно ближе.

В рубке было чисто. Михаил Антонович вымел осколки и теперь сидел на своем обычном месте, нахохлившись, в меховой куртке поверх комбинезона. Изо рта у него шел пар – в рубке было холодно. Быков сел в кресло, упер руки в колени и пристально поглядел сначала на штурмана, потом на Жилина. Штурман и Жилин ждали.

– Ты закрепил пробоины? – спросил Быков штурмана.

Михаил Антонович несколько раз кивнул.

– Есть шанс, – сказал Быков.

Михаил Антонович выпрямился и шумно перевел дух. Жилин глотнул от волнения.

– Есть шанс, – повторил Быков. – Но он очень маленький. И совершенно фантастический.

– Говори, Алешенька, – тихо попросил штурман.

– Сейчас скажу, – сказал Быков и прокашлялся. – Шестнадцать процентов отражателя вышли из строя. Вопрос такой: можем ли мы заставить работать остальные восемьдесят четыре? Даже меньше, чем восемьдесят четыре, потому что процентов десять еще не контролируется – разрушена система контрольных ячеек.

Штурман и Жилин молчали, вытянув шеи.

– Можем, – сказал Быков. – Во всяком случае, можем попробовать. Надо сместить точку сгорания плазмы так, чтобы скомпенсировать асимметрию поврежденного отражателя.

– Ясно, – сказал Жилин дрожащим голосом.

Быков поглядел на него.

– Это наш единственный шанс. Мы с Иваном займемся переориентацией магнитных ловушек. Иван вполне может работать. Ты, Миша, рассчитаешь нам новое положение точки сгорания в соответствии со схемой повреждения. Схему ты сейчас получишь. Это сумасшедшая работа, но это наш единственный шанс.

Он смотрел на штурмана, и Михаил Антонович поднял голову и встретился с ним глазами. Они отлично и сразу поняли друг друга. Что можно не успеть. Что там внизу, в условиях чудовищного давления, коррозия начнет разъедать корпус корабля – и корабль может растаять, как рафинад в кипятке, раньше, чем они закончат работу. Что нечего и думать скомпенсировать асимметрию полностью. Что никто и никогда не пытался водить корабли с такой компенсацией, на двигателе, ослабленном по меньшей мере в полтора раза…

– Это наш единственный шанс, – громко сказал Быков.

– Я сделаю, Лешенька, – сказал Михаил Антонович. – Это нетрудно – рассчитать новую точку. Я сделаю.

– Схему мертвых участков я тебе сейчас дам, – повторил Быков. – И нам надо страшно спешить. Скоро начнется перегрузка, и будет очень трудно работать. А если мы провалимся очень глубоко, станет опасно включать двигатель, потому что возможна цепная реакция в сжатом водороде. – Он подумал и добавил: – И мы превратимся в газ.

– Ясно, – сказал Жилин. Ему хотелось начать сию же минуту, немедленно.

Михаил Антонович протянул руку с коротенькими пальцами и сказал тонким голосом:

– Схему, Лешенька, схему.

На панели аварийного пульта замигали три красных огонька.

– Ну вот, – сказал Михаил Антонович. – В аварийных ракетах кончается горючее.

– Наплевать, – сказал Быков и встал.

Глава третья

Люди в бездне

1. Планетологи забавляются, а штурман уличен в контрабанде

– З-заряжай, – сказал Юрковский.

Он висел у перископа, втиснув лицо в замшевый нарамник. Он висел горизонтально, животом вниз, растопырив ноги и локти, и рядом плавали в воздухе толстый дневник наблюдений и авторучка. Моллар лихо откатил крышку казенника, вытянул из стеллажа обойму бомбозондов и, подталкивая ее сверху и снизу, с трудом загнал в прямоугольную щель зарядной камеры. Обойма медленно и бесшумно скользнула на место. Моллар накатил крышку, щелкнул замком и сказал:

– Готов, Вольдемар.

Моллар прекрасно держался в условиях невесомости. Правда, иногда он делал резкие неосторожные движения и повисал под потолком, и тогда приходилось стаскивать его обратно, и его иногда подташнивало, но для новичка, впервые попавшего в невесомость, он держался очень хорошо.

– Готов, – сказал Дауге от экзосферного спектрографа.

– З-залп, – скомандовал Юрковский.

Дауге нажал на спуск. Ду-ду-ду-ду – глухо заурчало в казеннике. И сейчас же – тик-тик-тик – затрещал затвор спектрографа. Юрковский увидел в перископ, как в оранжевом тумане, сквозь который теперь проваливался «Тахмасиб», один за другим вспыхивали и стремительно уносились вверх белые клубки пламени. Двадцать вспышек, двадцать лопнувших бомбозондов, несущих мезонные излучатели.

– С-славно, – сказал Юрковский негромко.

За бортом росло давление. Бомбозонды рвались все ближе. Они слишком быстро тормозились.

Дауге громко говорил в диктофон, заглядывая в отсчетное устройство спектроанализатора:

– Молекулярный водород – восемьдесят один и тридцать пять, гелий – семь и одиннадцать, метан – четыре и шестнадцать, аммиак – один ноль один… Усиливается неотождествленная линия… Говорил я им: поставьте считывающий автомат, неудобно же так…

– П-падаем, – сказал Юрковский. – Как мы п-падаем… М-метана уже только ч-четыре…

Дауге, ловко поворачиваясь, снимал отсчеты с приборов.

– Пока Кангрен прав, – сказал он. – Ну вот, батиметр уже отказал. Давление триста атмосфер. Больше нам давление не мерять.

– Ладно, – сказал Юрковский. – З-заряжай.

– Стоит ли? – сказал Дауге. – Батиметр отказал. Синхронизация будет нарушена.

– Д-давай попробуем, – сказал Юрковский. – З-заряжай.

Он оглянулся на Моллара. Моллар тихонько раскачивался под потолком, грустно улыбаясь.

– Стащи его, Григорий, – сказал Юрковский.

Дауге привстал, схватил Моллара за ногу и стащил вниз.

– Шарль, – сказал он терпеливо. – Не делайте порывистых движений. Зацепитесь носками вот здесь и держитесь.

Моллар тяжко вздохнул и откатил крышку казенника. Пустая обойма выплыла из зарядной камеры, стукнула его в грудь и медленно полетела к Юрковскому. Юрковский увернулся.

– О, опьять! – сказал Моллар виновато. – Простите, Володья. О, этот невесомость!

– З-заряжай, заряжай, – сказал Юрковский.

– Солнце, – сказал вдруг Дауге.

Юрковский припал к перископу. В оранжевом тумане на несколько секунд появился смутный красноватый диск.

– Это последний раз, – сказал Дауге, кашлянув.

– Ви уже три раза говорили «последний раз», – сказал Моллар, накатывая крышку. Он нагнулся, проверяя замок. – Прощай, Солнце, как говорилль капитан Немо. Но получилось, что не последний раз. Я готов, Вольдемар.

– И я готов, – сказал Дауге. – Может быть, все-таки кончим?

В обсерваторный отсек, лязгая по полу магнитными подковами, вошел Быков.

– Кончайте работу, – сказал он угрюмо.

– П-поч-чему? – спросил Юрковский, обернувшись.

– Большое давление за бортом. Еще полчаса, и ваши бомбы будут рваться в этом отсеке.

– З-залп, – торопливо сказал Юрковский.

Дауге поколебался немного, но все-таки нажал на спуск. Быков дослушал «ду-ду-ду» в казеннике и сказал:

– И хватит. Задраить все тестерные пазы. Эту штуку, – он показал на казенник, – заклинить. И как следует.

– А п-перископ-пические н-наблюдения в-вести нам еще разрешается? – спросил Юрковский.

– Перископические разрешается, – сказал Быков. – Забавляйтесь.

Он повернулся и вышел. Дауге сказал:

– Ну вот, так и знал. Ни черта не получилось. Синхронизации нет.

Он выключил приборы и стал вытаскивать катушку из диктофона.

– Иог-ганыч, – сказал Юрковский. – П-по-моему, Алексей что-то з-задумал, к-как ты думаешь?

– Не знаю, – сказал Дауге и посмотрел на него. – С чего ты взял?

– У н-него т-такая особенная морда, – сказал Юрковский. – Я его з-знаю.

Некоторое время все молчали, только глубоко вздыхал Моллар, которого подташнивало. Потом Дауге сказал:

– Я хочу есть. Где суп, Шарль? Вы разлили суп, мы голодны. А кто сегодня дежурный, Шарль?

– Я, – сказал Шарль. При мысли о еде его затошнило сильнее. Но он сказал: – Я пойду и приготовлю новый суп.

– Солнце! – сказал Юрковский.

Дауге прижался подбитым глазом к окуляру видоискателя.

– Вот видите, – сказал Моллар. – Опьять Солнце.

– Это не Солнце, – сказал Дауге.

– Д-да, – сказал Юрковский. – Это, п-пожалуй, н-не Солнце.

Далекий клубок света в светло-коричневой мгле бледнел, разбухая, расплылся серыми пятнами и исчез. Юрковский смотрел, стиснув зубы так, что трещало в висках. «Прощай, Солнце, – подумал он. – Прощай, Солнце».

– Я есть хочу, – сердито сказал Дауге. – Пойдемте на камбуз, Шарль.

Он ловко оттолкнулся от стены, подплыл к двери и раскрыл ее. Моллар тоже оттолкнулся и ударился головой о карниз. Дауге поймал его за руку с растопыренными пальцами и вытащил в коридор. Юрковский слышал, как Иоганыч спросил: «Ну, как жизнь, хорошё-о?» Моллар ответил: «Хорошё-о, но очень неудобно». – «Ничего, – сказал Дауге бодрым голосом. – Скоро привыкнете».

«Ничего, – подумал Юрковский, – скоро все кончится». Он заглянул в перископ. Было видно, как вверху, откуда падал планетолет, сгущается коричневый туман, но снизу, из непостижимых глубин, из бездонных глубин водородной пропасти, брезжил странный розовый свет. Тогда Юрковский закрыл глаза. «Жить, – подумал он. – Жить долго. Жить вечно». Он вцепился обеими руками в волосы. Оглохнуть, ослепнуть, онеметь, только жить. Только чувствовать на коже солнце и ветер, а рядом – друга. Боль, бессилие, жалость. Как сейчас. Он с силой рванул себя за волосы. Пусть как сейчас, но всегда. Вдруг он услышал, что громко сопит, и очнулся. Ощущение непереносимого, сумасшедшего ужаса и отчаяния исчезло. Так уже бывало с ним – двенадцать лет назад на Марсе, и десять лет назад на Голконде, и в позапрошлом году тоже на Марсе. Приступ сумасшедшего желания просто жить, желания темного и древнего, как сама протоплазма. Словно короткий обморок. Но это проходит. Это надо перетерпеть, как боль. И сразу о чем-нибудь позаботиться. Лешка приказал задраить тестерные пазы. Он отнял руки от лица, раскрыл глаза и увидел, что сидит на полу. Падение «Тахмасиба» тормозилось, вещи обретали вес.

Юрковский потянулся к маленькому пульту и задраил тестерные пазы – амбразуры в прочной оболочке жилой гондолы, в которые вставляются рецепторы приборов. Затем он тщательно заклинил казенник бомбосбрасывателя, собрал разбросанные обоймы от бомбозондов и аккуратно сложил их в стеллаж. Он заглянул в перископ, и ему показалось – да так оно, наверное, и было на самом деле, – что тьма вверху стала гуще, а розовое сияние внизу сильнее. Он подумал, что на такую глубину в Юпитер не проникал еще ни один человек, разве что Сережа Петрушевский, светлая ему память, но и он скорее всего взорвался раньше. У него тоже был расколот отражатель.

Он вышел в коридор и направился в кают-компанию, заглядывая по пути во все каюты. «Тахмасиб» еще падал, хотя с каждой минутой все медленнее, и Юрковский шел на цыпочках, словно под водой, балансируя руками и время от времени делая непроизвольные прыжки.

В пустынном коридоре вдруг разнесся приглушенный вопль Моллара, похожий на воинственный клич: «Как жизьнь, Грегуар, хорошё-о?» Видимо, Дауге удалось привести радиооптика в обычное настроение. Ответа Грегуара Юрковский не расслышал. «Хорошё-о», – пробормотал он и не заметил, что не заикается. Все-таки хорошо.

Он заглянул в каюту Михаила Антоновича. В каюте было темно и стоял странный пряный запах. Юрковский вошел и включил свет. Посреди каюты валялся развороченный чемодан. Никогда еще Юрковский не видел чемодана в таком состоянии. Так чемодан мог бы выглядеть, если бы в нем лопнул бомбозонд. Матовый потолок и стены каюты были заляпаны коричневыми, скользкими на вид кляксами. От клякс исходил вкусный пряный аромат. «Мидии со специями», – сразу определил Юрковский. Он очень любил мидии со специями, но они, к сожалению, были напрочь исключены из рациона межпланетников. Он оглянулся и увидел над самой дверью блестящее черное пятно – метеоритная пробоина. Все отсеки жилой гондолы были герметическими. При попадании метеорита подача воздуха в них автоматически перекрывалась до тех пор, пока смолопласт – вязкая и прочная прокладка корпуса – не затягивал пробоину. На это требуется всего одна, максимум две секунды, но за это время давление в отсеке может сильно упасть. Это не очень опасно для человека, но смертельно для контрабандных консервов. Консервы просто взрываются. Особенно пряные консервы. «Контрабанда, – подумал Юрковский. – Старый чревоугодник. Ну, будет тебе от капитана. Быков не выносит контрабанды».

Юрковский осмотрел каюту еще раз и заметил, что черное пятно пробоины слабо серебрится. «Ага, – подумал он. – Кто-то уже прометаллизировал пробоины. Правильно, иначе под таким давлением смолопластовые пробки просто вдавило бы внутрь». Он выключил свет и вернулся в коридор. И тогда он ощутил усталость и свинцовую тяжесть во всем теле. «О черт, как я раскис», – подумал он и вдруг почувствовал, что лента, на которой висел микрофон, режет шею. Он понял, в чем дело. Перелет заканчивается. Через несколько минут тяжесть станет двойной и над головой будет десять тысяч километров сжатого водорода, а под ногами шестьдесят тысяч километров очень сжатого, жидкого, твердого водорода. Каждый килограмм тела будет весить два килограмма, а то и больше. «Бедный Шарль, – подумал Юрковский. – Бедный Миша».

– Вольдемар, – позвал сзади Моллар. – Вольдемар, помогите нам везти суп. Очень тяжелый суп.

Юрковский оглянулся. Дауге и Моллар, красные и потные, тащили из дверей камбуза грузно вихляющийся столик на колесах. На столике слабо дымились три кастрюльки. Юрковский пошел навстречу и вдруг почувствовал, как стало тяжело. Моллар слабо ахнул и сел на пол. «Тахмасиб» остановился. «Тахмасиб» с экипажем, с пассажирами и с грузом прибыл на последнюю станцию.

2. Планетологи пытают штурмана, а радиооптик пытает планетологов

– Кто готовил этот обед? – спросил Быков.

Он оглядел всех и снова уставился на кастрюльки. Михаил Антонович тяжело, со свистом дышал, навалившись грудью на стол. Лицо у него было багровое, отекшее.

– Я, – несмело сказал Моллар.

– А в чем дело? – спросил Дауге.

Голоса у всех были сиплые. Все говорили с трудом, едва выталкивая из себя слова. Моллар криво улыбнулся и лег на диван лицом вверх. Ему было плохо. «Тахмасиб» больше не падал, и тяжесть становилась непереносимой. Быков посмотрел на Моллара.

– Этот обед вас убьет, – сказал он. – Съедите этот обед и больше не встанете. Он вас раздавит, вы понимаете?

– О черт, – сказал Дауге с досадой. – Я забыл о тяжести.

Моллар лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Челюсть у него отвисла.

– Съедим бульону, – сказал Быков. – И все. Больше ни кусочка. – Он поглядел на Михаила Антоновича и оскалил зубы в нерадостной усмешке. – Ни кусочка, – повторил он.

Юрковский взял половник и стал разливать бульон по тарелкам.

– Тяжелый обед, – сказал он.

– Вкусно пахнет, – сказал Михаил Антонович. – Может быть, дольешь мне еще чуть-чуть, Володенька?

– Хватит, – жестко сказал Быков. Он медленно хлебал бульон, по-детски зажав ложку в кулаке, измазанном графитовой смазкой.

Все молча стали есть. Моллар с трудом приподнялся и снова лег.

– Не могу, – сказал он. – Простите меня, не могу.

Быков положил ложку и встал.

– Рекомендую всем пассажирам лечь в амортизаторы, – сказал он.

Дауге отрицательно покачал головой.

– Как угодно. Но Моллара уложите в амортизатор непременно.

– Хорошо, – сказал Юрковский.

Дауге взял тарелку, сел на диван рядом с Молларом и принялся кормить его с ложки, как больного. Моллар громко глотал, не открывая глаз.

– А где Иван? – спросил Юрковский.

– На вахте, – ответил Быков. Он взял кастрюлю с остатками супа и пошел к люку, тяжело ступая на прямых ногах. Юрковский, поджав губы, глядел в его согнутую спину.

– Всё, мальчики, – сказал Михаил Антонович жалким голосом. – Начинаю худеть. Так все-таки нельзя. Я сейчас вешу двести с лишним кило – подумать страшно! И будет еще хуже. Мы все еще падаем немножко.

Он откинулся на спинку кресла и сложил на животе отекающие руки. Затем поворочался немного, положил руки на подлокотники и почти мгновенно заснул.

– Спит толстяк, – сказал Дауге, оглянувшись на него. – Корабль затонул, а штурман заснул. Ну, еще ложечку, Шарль. За папу. Вот так. А теперь за маму.

– Нье могу, простите, – пролепетал Моллар. – Нье могу. Я льягу. – Он лег и начал неразборчиво бормотать по-французски.

Дауге поставил тарелку на стол.

– Михаил, – позвал он негромко. – Миша.

Михаил Антонович раскатисто храпел.

– С-сейчас я его ра-азбужу, – сказал Юрковский. – Михаил, – сказал он вкрадчивым голосом. – М-мидии. М-мидии со с-специями.

Михаил Антонович вздрогнул и проснулся.

– Что? – пробормотал он. – Что?

– Нечистая с-совесть, – сказал Юрковский.

Дауге поглядел на штурмана в упор.

– Что вы там делаете в рубке? – сказал он.

Михаил Антонович поморгал красными веками, потом заерзал на кресле, едва слышно сказал: «Ах, я совсем забыл…» – и попытался подняться.

– Сиди, – сказал Дауге.

– Т-так что вы там д-делаете?

– И на кой бес?

– Ничего особенного, – сказал Михаил Антонович и оглянулся на люк в рубку. – Право, ничего, мальчики. Так только…

– М-миша, – сказал Юрковский. – М-мы же видим, что он что-то з-задумал.

– Говори, толстяк, – сказал Дауге свирепо.

Штурман снова попытался подняться.

– С-сиди, – сказал Юрковский безжалостно. – Мидии. Со специями. Говори.

Михаил Антонович стал красен как мак.

– Мы не дети, – сказал Дауге. – Нам уже приходилось умирать. Какого беса вы там секретничаете?

– Есть шанс, – едва слышно пробормотал штурман.

– Шанс всегда есть, – возразил Дауге. – Конкретнее.

– Ничтожный шанс, – сказал Михаил Антонович. – Право, мне пора, мальчики.

– Что они делают? – спросил Дауге. – Чем они заняты, Лешка и Иван?

Михаил Антонович с тоской поглядел на люк в рубку.

– Он не хочет вам говорить, – прошептал он. – Он не хочет вас зря обнадеживать. Алексей надеется выбраться. Они там перестраивают систему магнитных ловушек… И отстаньте от меня, пожалуйста! – закричал он тонким пронзительным голосом, кое-как встал и заковылял в рубку.

– Mon dieu, – тихо сказал Моллар и снова лег навзничь.

– А, все это ерунда, барахтанье, – сказал Дауге. – Конечно, Быков не способен сидеть спокойно, когда костлявая берет нас за горло. Пошли. Пойдемте, Шарль, мы уложим вас в амортизатор. Приказ капитана.

Они взяли Моллара под руки с двух сторон, подняли и повели в коридор. Голова Моллара болталась.

– Mon dieu, – бормотал он. – Простите. Я есть весьма плёхой межпланетни́кь. Я есть только всего радиоопти́кь.

Это было очень трудно – идти самим и тащить Моллара, но они все-таки добрались до его каюты и уложили радиооптика в амортизатор. Он лежал в длинном, не по росту, ящике, маленький, жалкий, задыхающийся, с посиневшим лицом.

– Сейчас вам станет хорошо, Шарль, – сказал Дауге.

Юрковский молча кивнул и сейчас же сморщился от боли в позвоночнике.

– П-полежите, отдо-охните, – сказал он.

– Хорошё-о, – сказал Моллар. – Спасибо, товарищи.

Дауге задвинул крышку и постучал. Моллар постучал в ответ.

– Ну, хорошо, – сказал Дауге. – Теперь бы нам костюмы для перегрузок…

Юрковский пошел к выходу. На корабле было только три костюма для перегрузок – костюмы экипажа. Пассажирам при перегрузках полагалось лежать в амортизаторах.

Они обошли все каюты и собрали все одеяла и подушки. В обсерваторном отсеке они долго устраивались у перископов, обкладывали себя мягким со всех сторон, а потом легли и некоторое время молчали, отдыхая. Дышать было трудно. Казалось, на грудь давит многопудовая гиря.

– П-помню, на курсах нам давали с-сильные перегрузки, – сказал Юрковский. – П-пришлось сбрасывать в-вес.

– Да, – сказал Дауге. – Я совсем забыл. Что это за чепуха про мидии со специями?

– В-вкусная вещь, правда? – сказал Юрковский. – Наш штурман в-вез тайком от к-капитана н-несколько банок, и они взорвались у него в ч-чемодане.

– Ну? – сказал Дауге. – Опять? Ну и лакомка! Ну и контрабандист! Его счастье, что Быкову сейчас не до этого.

– Б-быков, наверное, еще н-не знает, – сказал Юрковский.

«И никогда не узнает», – подумал он. Они помолчали, потом Дауге взял дневники наблюдений и стал их просматривать. Они немного посчитали, потом поспорили относительно метеоритной атаки. Дауге сказал, что это был случайный рой. Юрковский объявил, что это кольцо.

– Кольцо у Юпитера? – презрительно сказал Дауге.

– Да, – сказал Юрковский. – Я давно это подозревал. И теперь вот убедился.

– Нет, – сказал Дауге. – Все-таки это не кольцо. Это полукольцо.

– Ну, пусть полукольцо, – согласился Юрковский.

– Кангрен большой молодец, – сказал Дауге. – Его расчеты просто замечательно точны.

– Не совсем, – сказал Юрковский.

– Это почему же? – осведомился Дауге.

– Потому что температура растет заметно медленнее, – объяснил Юрковский.

– Это внутреннее свечение неклассического типа, – возразил Дауге.

– Да, неклассического, – сказал Юрковский.

– Кангрен не мог этого учесть, – сказал Дауге.

– Надо было учесть, – сказал Юрковский. – Об этом уже сто лет спорят, надо было учесть.

– Просто тебе стыдно, – сказал Дауге. – Ты так бранился с Кангреном в Дублине, и теперь тебе стыдно.

– Балда ты, – сказал Юрковский. – Я учитывал неклассические эффекты.

– Знаю, – сказал Дауге.

– А если знаешь, – сказал Юрковский, – то не болтай глупостей.

– Не ори на меня, – сказал Дауге. – Это не глупости. Неклассические эффекты ты учел, а цена этому сам видишь какая.

– Это тебе такая цена, – рассердился Юрковский. – До сих пор не читал моей последней статьи.

– Ладно, – сказал Дауге, – не сердись. У меня спина затекла.

– У меня тоже, – сказал Юрковский. Он перевернулся на живот и встал на четвереньки. Это было нелегко. Он дотянулся до перископа и заглянул. – П-посмотри-ка, – сказал он.

Они стали смотреть в перископы. «Тахмасиб» плавал в пустоте, заполненной розовым светом. Не видно было ни одного предмета, никакого движения, на котором мог бы задержаться взгляд. Только ровный розовый свет. Казалось, что смотришь в упор на фосфоресцирующий экран. После долгого молчания Юрковский сказал:

– Скучно.

Он поправил подушки и снова лег на спину.

– Этого еще никто не видел, – сказал Дауге. – Это свечение металлического водорода.

– Т-таким н-наблюдениям, – сказал Юрковский, – грош цена. Может, пристроим к п-перископу с-спектрограф?

– Глупости, – сказал Дауге, еле шевеля губами. Он сполз на подушки и тоже лег на спину. – Жалко, – сказал он. – Ведь этого еще никто никогда не видел.

– Д-до чего м-мерзко ничего не делать, – сказал Юрковский с тоской.

Дауге вдруг приподнялся на локте и нагнул голову, прислушиваясь.

– Что ты? – спросил Юрковский.

– Тише, – сказал Дауге. – Послушай.

Юрковский прислушался. Низкий, едва слышный гул доносился откуда-то, волнообразно нарастая и снова затихая, словно гудение гигантского шмеля. Гул перешел в жужжание, стал выше и смолк.

– Что это? – спросил Дауге.

– Не знаю, – отозвался Юрковский вполголоса. Он сел. – Может быть, это двигатель?

– Нет, это оттуда. – Дауге махнул рукой в сторону перископов. – Ну-ка… – Он опять прислушался, и снова послышалось нарастающее гудение.

– Надо поглядеть, – сказал Дауге.

Гигантский шмель смолк, но через секунду загудел снова. Дауге поднялся на колени и уткнулся лицом в нарамник перископа.

– Смотри! – закричал он.

Юрковский тоже подполз к перископу.

– Смотри, как здорово! – крикнул Дауге.

Из желто-розовой бездны поднимались огромные радужные шары. Они были похожи на мыльные пузыри и переливались зеленым, синим, красным. Это было очень красиво и совершенно непонятно. Шары поднимались из пропасти с низким нарастающим гулом, быстро проносились и исчезали из поля зрения. Они все были разных размеров, и Дауге судорожно вцепился в рубчатый барабан дальномера. Один шар, особенно громадный и колыхающийся, прошел совсем близко. На несколько мгновений обсерваторный отсек заполнился нестерпимо низким, зудящим гулом, и планетолет слегка качнуло.

– Эй, в обсерватории! – раздался в репродукторе голос Быкова. – Что это за бортом?

– Ф-феномены, – сказал Юрковский, пригнув голову к микрофону.

– Что? – спросил Быков.

– П-пузыри какие-то, – пояснил Юрковский.

– Это я и сам вижу, – проворчал Быков и замолчал.

– Это уже не металлический водород, – сказал Юрковский, почти не заикаясь.

Пузыри исчезли.

– Вот, – сказал Дауге. – Диаметры: пятьсот, девятьсот и три тысячи триста метров. Если, конечно, здесь не искажается перспектива. Больше я не успел. Что это может быть?

В розовой пустоте пронеслись еще два пузыря. Вырос и сейчас же смолк густой басовый звук.

– М-машина п-планеты р-работает, – сказал Юрковский. – И мы никогда не узнаем, что там происходит…

– Пузыри в газе, – сказал Дауге. – А впрочем, какой это газ – плотность как у бензина…

Он обернулся. На пороге открытой двери сидел Моллар, прислонившись виском к косяку. Кожа на его лице вся сползла к подбородку от тяжести. У него был белый лоб и темно-вишневая шея.

– Это есть я, – сказал Моллар.

Он перевалился на живот и пополз к своему месту у казенника. Планетологи молча смотрели на него, затем Дауге встал, взял две подушки – у себя и у Юрковского – и помог Моллару устроиться поудобнее. Все молчали.

– Очень тоскливо, – сказал наконец Моллар. – Не могу один. Хочется говорить. – Он делал самые невообразимые ударения.

– Мы очень рады вам, Шарль, – сказал Дауге совершенно искренне. – Нам тоже тоскливо, и мы все время говорим.

Моллар попытался сесть, но раздумал и остался лежать, тяжело дыша и глядя в потолок.

– А к-как жизнь, Шарль? – спросил Юрковский с интересом.

– Жизьнь хорошё-о, – сказал Моллар, бледно улыбаясь. – Только мало.

Дауге лег и тоже уставился в потолок. «Мало, – подумал он, – гораздо меньше, чем хочется». Он выругался вполголоса по-латышски.

– Что? – спросил Моллар.

– Он ругается, – объяснил Юрковский.

Моллар вдруг сказал высоким голосом: «Друзья мои!» – и планетологи разом повернулись к нему.

– Друзья мои! – сказал Моллар. – Что мне дьелатть? Ви есть опытные межпланьетники́! Ви есть большие льюди и геройи́. Да, геройи́! Mon dieu! Ви смотрели в глаза смерти больше, чем я смотрелль в глаза деву́шки. – Он горестно помотал головой. – И я совсем не есть опытний. Мне страшно, и я хочу много говорить сейчас, но сейчас уже близок конец, и я не знаю как. Да, да, как надо сейчас говорить?

Он смотрел на Дауге и Юрковского блестящими глазами. Дауге неловко пробормотал: «О черт» – и оглянулся на Юрковского. Юрковский лежал, заложив руки за голову, и искоса глядел на Моллара.

– О черт, – сказал Дауге. – Я уже и забыл.

– М-могу рассказать, к-как мне однажды х-хотели ам-ампутировать н-ногу, – предложил Юрковский.

– Верно! – радостно сказал Дауге. – А потом вы, Шарль, тоже расскажете что-нибудь веселенькое…

– Ах, вы все шути́те, – сказал Моллар.

– А еще можно спеть, – сказал Дауге. – Я про это читал. Вы нам споете, Шарль?

– Ах, – сказал Моллар. – Я совсем прокис.

– Отнюдь, – сказал Дауге. – Вы замечательно держитесь, Шарль. А это же самое главное. Правда, Шарль замечательно держится, а, Володя?

– К-конечно, – сказал Юрковский. – З-замечательно.

– А капитан не спит, – бодро продолжал Дауге. – Вы заметили, Шарль? Он что-то задумал, наш капитан.

– Да, – сказал Моллар. – Да! Наш капитан – это есть большая надежда.

– Еще бы, – сказал Дауге. – Вы даже не знаете, какая это большая надежда.

– М-метр девяносто пять, – сказал Юрковский.

Моллар засмеялся.

– Вы все шути́те, – сказал он.

– А мы пока будем болтать и наблюдать, – сказал Дауге. – Хотите посмотреть в перископ, Шарль? Это красиво. Этого никто никогда не видел. – Он поднялся и приник к перископу.

Юрковский увидел, как у него вдруг выгнулась спина. Дауге обеими руками взялся за нарамник.

– Бог мой! – сказал он. – Планетолет!

В розовой пустоте висел планетолет. Он был виден совершенно отчетливо и во всех подробностях и находился, по-видимому, километрах в трех от «Тахмасиба». Это был фотонный грузовик первого класса с параболическим отражателем, похожим на растопыренную юбку, с круглой жилой гондолой и дисковидным грузовым отсеком, с тремя сигарами аварийных ракет на далеко вынесенных кронштейнах. Он висел вертикально и совершенно неподвижно. И он был серый, как на экране черно-белого кино.

– Кто же это? – пробормотал Дауге. – Неужели Петрушевский?

– П-погляди на отражатель, – сказал Юрковский.

Отражатель серого планетолета был обломан с края.

– Тоже не повезло ребятам, – сказал Дауге.

– О! – сказал Моллар. – А вон еще один.

Второй планетолет – точно такой же – висел дальше и глубже первого.

– И у этого обломан отражатель, – сказал Дауге.

– Я з-знаю, – сказал неожиданно Юрковский. – Это наш «Тахмасиб». М-мираж.

Это был двойной мираж. Несколько радужных пузырей стремительно поднялись из глубины, и призраки «Тахмасиба» исказились, задрожали и растаяли. А правее и выше появились еще три призрака.

– Какие красивые пузыри! – сказал Моллар. – Они поют.

Он снова лег на спину. У него пошла носом кровь, и он сморкался и морщился и все поглядывал на планетологов, не видят ли они. Они, конечно, не видели.

– Вот, – сказал Дауге. – Ты говоришь, что здесь скучно.

– Я н-не говорю, – сказал Юрковский.

– Нет, говоришь, – сказал Дауге. – Ты брюзжишь, что скучно.

Оба старались не глядеть на Моллара. Кровь остановить было нельзя. Она свернется сама. Радиооптика нужно было бы отнести в амортизатор, но… Ничего, она свернется. Моллар тихо сморкался.

– А вон еще мираж, – сказал Дауге. – Но это не корабль.

Юрковский заглянул в перископ. «Не может быть, – подумал он. – Этого не может быть. Не тут, не в Юпитере». Под «Тахмасибом» медленно проплывала вершина громадной серой скалы. Основание ее тонуло в розовой дымке. Рядом поднималась другая скала – голая, отвесная, изрезанная глубокими прямыми трещинами. А еще дальше вырастала целая вереница таких же острых крутых вершин. И тишина в обсерваторном отсеке сменилась скрипами, шорохами, едва слышным гулом, похожим на эхо далеких-далеких горных обвалов.

– Эт-то н-не мираж, – проговорил Юрковский. – Эт-то п-похоже на ядро.

– Вздор, – сказал Дауге.

– В-возможно, все-таки у Юпитера есть я-ядро.

– Вздор, вздор, – нетерпеливо сказал Дауге.

Горная цепь тянулась под «Тахмасибом», и не было ей конца.

– Вон еще, – сказал Дауге.

Выше скалистых зубьев выступил темный бесформенный силуэт, вырос, превратился в изъеденный обломок черного камня и снова скрылся. Сейчас же за ним вслед появился другой, третий, а вдали, едва различимая, бледным пятном светилась округлая серая масса. Горный хребет внизу постепенно опускался и исчез из виду. Юрковский, не отрываясь от перископа, поднес к губам микрофон. Было слышно, как у него хрустнули суставы.

– Быков, – позвал он. – Алексей.

– Алеши нет, Володенька, – отозвался голос штурмана. Голос был сиплый и задыхающийся. – Он в машине.

– М-михаил, мы идем н-над с-скалами, – сказал Юрковский.

– Над какими скалами? – испуганно спросил Михаил Антонович.

Вдали прошла поразительно ровная, словно отполированная поверхность – огромная равнина, окаймленная невысокой грядой круглых холмов. Прошла и утонула в розовом.

– М-мы еще не все п-понимаем, – сказал Юрковский.

– Я сейчас посмотрю, Володенька, – сказал Михаил Антонович.

За перископом проплывала еще одна горная страна. Она плыла высоко вверху, и вершины гор были обращены вниз. Это было дикое, фантастическое зрелище, и Юрковский подумал сначала, что это опять мираж, но это был не мираж. Тогда он понял и сказал:

– Это не ядро, Иоганыч. Это кладбище.

Дауге не понял.

– Это кладбище миров, – сказал Юрковский. – Джуп проглотил их.

Дауге долго молчал, а затем пробормотал:

– Какие открытия… Кольцо, розовое излучение, кладбище миров… Жаль. Очень жаль.

Он оглянулся и окликнул Моллара. Моллар не ответил. Он лежал ничком.

Они стащили Моллара в амортизатор, привели его в чувство, а он, измотанный, отекший, сразу заснул, словно упал в обморок. Потом они вернулись в обсерваторный отсек и снова повисли на перископах. Под «Тахмасибом», и рядом с «Тахмасибом», и временами над «Тахмасибом» медленно проплывали в потоках сжатого водорода несостоявшиеся миры – горы, скалы, чудовищные потрескавшиеся глыбы, прозрачные серые облака пыли. Потом «Тахмасиб» отнесло в сторону, а в перископах остался только пустой, ровный розовый свет.

– Устал как собака, – сказал Дауге. Он перевернулся на бок, и у него затрещали кости. – Слышишь?

– Слышу, – сказал Юрковский. – Давай смотреть.

– Давай, – сказал Дауге.

– Я думал, это ядро, – сказал Юрковский.

– Этого не могло быть, – сказал Дауге.

Юрковский стал тереть лицо ладонями.

– Это ты так говоришь, – сказал он. – Давай смотреть.

Они еще многое увидели и услышали, или им казалось, что они увидели и услышали, потому что оба они страшно устали, и в глазах иногда темнело, и тогда исчезали стены обсерваторного отсека – оставался только ровный розовый свет. Они видели широкие неподвижные зигзаги молний, упиравшиеся в тьму наверху и в розовую бездну внизу, и слышали, как с железным громом пульсируют в них лиловые разряды. Они видели какие-то колышущиеся пленки, проплывавшие с тонким свистом совсем рядом. Они разглядывали причудливые тени во мгле, которые двигались и шевелились, и Дауге спорил, что это объемные тени, а Юрковский доказывал, что Дауге бредит. И они слышали вой, и писк, и грохот, и странные звуки, похожие на голоса, и Дауге предложил зафиксировать эти звуки на диктофоне, но тут заметил, что Юрковский спит лежа на животе. Тогда он повернул Юрковского на спину и снова вернулся к перископу.

В открытую дверь отсека вползла, волоча брюхо по полу, Варечка, синяя в крапинку, подобралась к Юрковскому и взгромоздилась к нему на колени. Дауге хотел прогнать ее, но у него уже совсем не было сил. Он даже не мог поднять голову. А Варечка тяжело вздымала бока и медленно мигала. Шипы на ее морде стояли ежом, и полумертвый хвост судорожно подергивался в такт дыханию.

3. Надо прощаться, а радиооптик не знает как

Это было трудно, невообразимо трудно работать в таких условиях. Жилин несколько раз терял сознание. Останавливалось сердце, и все заволакивалось красной мутью. И во рту все время чувствовался привкус крови. Жилину было очень стыдно, потому что Быков продолжал работать неутомимо, размеренно и точно, как машина. Быков был весь мокрый от пота, ему тоже было невообразимо трудно, но он, по-видимому, умел заставить себя не терять сознание. Уже через два часа у Жилина пропало всякое представление о цели работы, у него больше не осталось ни надежды, ни любви к жизни, но каждый раз, очнувшись, он продолжал прерванную работу, потому что рядом был Быков. Однажды он очнулся и не нашел Быкова. Тогда он заплакал. Но Быков скоро вернулся, поставил рядом с ним кастрюльку и сказал: «Ешь». Он поел и снова взялся за работу. У Быкова было белое лицо и багровая отвисшая шея. Он тяжело и часто дышал. И он молчал. Жилин думал: «Если мы выберемся, я не пойду в межзвездную экспедицию, я не пойду в экспедицию на Плутон, я никуда не пойду, пока не стану таким, как Быков. Таким обыкновенным и даже скучным в обычное время. Таким хмурым и немножко даже смешным. Таким, что трудно было поверить, глядя на него, в легенду о Голконде, в легенду о Каллисто и в другие легенды». Жилин помнил, как молодые межпланетники потихоньку посмеивались над Рыжим Пустынником – кстати, откуда взялось такое странное прозвище? – но он никогда не видел, чтобы о Быкове отозвался пренебрежительно хоть один пилот или ученый старшего поколения. «Если я выберусь, я должен стать таким, как Быков. Если я не выберусь, я должен умереть, как Быков». Когда Жилин терял сознание, Быков молча перешагивал через него и заканчивал его работу. Когда Жилин приходил в себя, Быков так же молча возвращался на свое место.

Потом Быков сказал: «Пошли» – и они выбрались из камеры магнитной системы. У Жилина все плыло перед глазами, хотелось лечь, уткнуться носом во что-нибудь помягче и так лежать, пока не поднимут. Он выбирался вторым и застрял и все-таки лег носом в холодный пол, но быстро пришел в себя и тогда увидел у самого лица ботинок Быкова. Ботинок нетерпеливо притопывал. Жилин напрягся и вылез из люка. Он сел на корточки, чтобы как следует задраить крышку. Замок не слушался, и Жилин стал рвать его исцарапанными пальцами. Быков возвышался рядом, как радиомачта, и смотрел не мигая сверху вниз.

– Сейчас, – торопливо сказал Жилин. – Сейчас…

Замок наконец встал на место.

– Готово, – сказал Жилин и выпрямился. Ноги тряслись в коленях.

– Пошли, – сказал Быков.

Они вернулись в рубку. Михаил Антонович спал в своем кресле у вычислителя. Он громко всхрапывал. Вычислитель был включен. Быков перегнулся через штурмана, взял микрофон селектора и сказал:

– Пассажирам собраться в кают-компании.

– Что? – спросил Михаил Антонович, встрепенувшись. – Что, уже?

– Уже, – сказал Быков. – Пойдем в кают-компанию.

Но он пошел не сразу – стоял и задумчиво наблюдал, как Михаил Антонович, болезненно морщась и постанывая, выбирается из кресла. Затем он словно очнулся и сказал:

– Пойдем.

Они пошли в кают-компанию. Михаил Антонович сразу пробрался к дивану и сел, сложив руки на животе. Жилин тоже сел, чтобы не тряслись ноги, и стал смотреть в стол. На столе еще стояли стопкой грязные тарелки. Потом дверь в коридор открылась, и ввалились пассажиры. Планетологи тащили на себе Моллара. Моллар висел, волоча ноги и обхватив планетологов за плечи. В руке у него был зажат носовой платок, весь в темных пятнах.

Дауге и Юрковский молча усадили Моллара на диван и сели по обе стороны от него. Жилин оглядел их. «Вот это да! – подумал он. – Неужели и у меня такая морда?» Он украдкой ощупал лицо. Ему показалось, что щеки у него очень тощие, а подбородок очень толстый, как у Михаила Антоновича. Под кожей бегали мурашки, как в отсиженной ноге. «Отсидел физиономию», – подумал Жилин.

– Так, – сказал Быков. Он сидел на стуле в углу и теперь встал, подошел к столу и тяжело оперся о него.

Моллар неожиданно подмигнул Жилину и закрыл лицо пятнистым платком. Быков холодно посмотрел на него. Затем он стал смотреть в стену.

– Так, – повторил он. – Мы были заняты пере-о-бо-ру-до-ва-нием «Тахмасиба». Мы закончили пере-о-бо-ру-до-ва-ние. – Это слово никак не давалось ему, но он упрямо дважды повторил его, выговаривая по слогам. – Мы теперь можем использовать фотонный двигатель, и я решил его использовать. Но сначала я хочу поставить вас в известность о возможных последствиях. Предупреждаю: решение принято, и я не собираюсь с вами советоваться и спрашивать вашего мнения…

– Короче, Алексей, – сказал Дауге.

– Решение принято, – сказал Быков. – Но я считаю, что вы вправе знать, чем это все может кончиться. Во-первых, включение фотореактора может вызвать взрыв в сжатом водороде вокруг нас. Тогда «Тахмасиб» будет разрушен полностью. Во-вторых, первая вспышка плазмы может уничтожить отражатель – возможно, внешняя поверхность зеркала уже истончена коррозией. Тогда мы останемся здесь и… В общем, понятно. В-третьих, наконец, «Тахмасиб» может благополучно выбраться из Юпитера и…

– Понятно, – сказал Дауге.

– И продовольствие будет доставлено на Амальтею, – сказал Быков.

– П-продовольствие б-будет век б-благодарить Б-быкова, – сказал Юрковский.

Михаил Антонович робко улыбнулся. Ему было не смешно.

Быков смотрел в стену.

– Я намерен стартовать сейчас же, – сказал он. – Предлагаю пассажирам занять места в амортизаторах. Всем занять места в амортизаторах. И давайте без этих ваших штучек. – Он посмотрел на планетологов. – Перегрузка будет восьмикратная, как минимум. Прошу выполнять. Бортинженер Жилин, проследите за выполнением и доложите.

Он оглядел всех исподлобья, повернулся и ушел в рубку на прямых ногах.

– Mon dieu, – сказал Моллар. – Ну и жизьнь.

У него опять пошла кровь из носа, и он принялся слабо сморкаться. Дауге повертел головой и сказал:

– Нам нужен счастливчик. Кто-нибудь здесь есть везучий? Нам совершенно необходим счастливчик.

Жилин встал.

– Пора, товарищи, – сказал он. Ему хотелось, чтобы все скорее кончилось. Ему очень хотелось, чтобы все уже было позади. Все остались сидеть. – Пора, товарищи, – растерянно повторил он.

– В-вероятность б-благоп-приятного и-исхода – п-процентов д-десять, – задумчиво сказал Юрковский и принялся растирать щеки.

Михаил Антонович, кряхтя, выбрался из дивана.

– Мальчики, – сказал он. – Надо, кажется, прощаться. На всякий случай, знаете… Всякое может быть. – Он жалостно улыбнулся.

– Прощаться так прощаться, – сказал Дауге. – Давайте прощаться.

– И я опьять не знайю как, – сказал Моллар.

Юрковский поднялся.

– В-вот что, – сказал он. – П-пошли по ам-мортизаторам. С-сейчас выйдет Б-быков, и т-тогда… Лучше мне сгореть. Р-рука у него тяжелая, д-до сих п-пор помню. Д-десять лет.

– Да-да, – заторопился Михаил Антонович. – Пошли, мальчики, пошли… Дайте я вас поцелую.

Он поцеловал Дауге, потом Юрковского, потом повернулся к Моллару. Моллара он поцеловал в лоб.

– А ты где будешь, Миша? – спросил Дауге.

Михаил Антонович поцеловал Жилина, всхлипнул и сказал:

– В амортизаторе, как все.

– А ты, Ваня?

– Тоже, – сказал Жилин. Он придерживал Моллара за плечи.

– А капитан?

Они вышли в коридор, и снова все остановились. Оставалось несколько шагов.

– Алексей Петрович говорит, что не верит автоматике в Джупе, – сказал Жилин. – Он сам поведет корабль.

– Б-быков есть Быков, – сказал Юрковский, криво усмехаясь. – В-всех н-немощных на своих п-плечах.

Михаил Антонович, всхлипывая, пошел в свою каюту.

– Я вам помогу, мсье Моллар, – сказал Жилин.

– Да, – согласился Моллар и послушно обхватил Жилина за плечи.

– Удачи и спокойной плазмы, – сказал Юрковский.

Дауге кивнул, и они разошлись по своим каютам. Жилин ввел Моллара в его каюту и уложил в амортизатор.

– Как жизьнь, Ваньюшя-а? – сказал печально Моллар. – Хорошё-о?

– Хорошо, мсье Моллар, – сказал Жилин.

– А как деву́шки?

– Очень хорошо, – сказал Жилин. – На Амальтее чудесные девушки.

Он вежливо улыбнулся, задвинул крышку и сразу перестал улыбаться. «Хоть бы скорее все это кончилось!» – подумал он.

Он шел по коридору, и коридор показался ему очень пустым. Он постучал по крышке каждого амортизатора и прослушал ответный стук. Потом он вернулся в рубку.

Быков сидел на месте старшего пилота. Он был в костюме для перегрузок. Костюм был похож на кокон шелкопряда, из него торчала рыжая растрепанная голова. Быков был совершенно обыкновенный, только очень сердитый и усталый.

– Все готово, Алексей Петрович, – сказал Жилин.

– Хорошо, – сказал Быков. Он косо поглядел на Жилина. – Не боишься, малек?

– Нет, – сказал Жилин.

Он не боялся. Он только хотел, чтобы все скорее кончилось. И еще ему вдруг очень захотелось увидеть отца, как он вылезает из стратоплана, грузный, усатый, со шляпой в руке. И познакомить отца с Быковым.

– Ступай, Иван, – сказал Быков. – Десять минут в твоем распоряжении.

– Спокойной плазмы, Алексей Петрович, – сказал Жилин.

– Спасибо, – сказал Быков. – Ступай.

«Это надо выдержать, – подумал Жилин. – Черт, неужели я не выдержу?» Он подошел к двери своей каюты и вдруг увидел Варечку. Варечка тяжело ползла, прижимаясь к стене, волоча за собой сплющенный с боков хвост. Увидев Жилина, она подняла треугольную морду и медленно мигнула.

– Эх ты, бедолага! – сказал Жилин.

Он взял Варечку за отставшую на шее кожу, приволок ее в каюту, сдвинул крышку с амортизатора и поглядел на часы. Потом он бросил Варечку в амортизатор – она была очень тяжелая и грузно трепыхалась в руках – и залез сам. Он лежал в полной темноте, слушал, как шумит амортизирующая смесь, а тело становилось легче и легче. Это было очень приятно, только Варечка все время дергалась под боком и колола руку шипами. «Надо выдержать, – подумал Жилин. – Как он выдерживает».

В рубке Алексей Петрович Быков нажал большим пальцем рифленую клавишу стартера.

Эпилог

Амальтея, «Джей-станция»

Директор «Джей-станции» не глядит на заход Юпитера, а Варечку дергают за хвост

Заход Юпитера – это тоже очень красиво. Медленно гаснет желто-зеленое зарево экзосферы, и одна за другой загораются звезды, как алмазные иглы на черном бархате.

Но директор «Джей-станции» не видел ни звезд, ни желто-зеленого сияния над близкими скалами. Он смотрел на ледяное поле ракетодрома. На поле медленно, едва заметно для глаза, падала исполинская башня «Тахмасиба». «Тахмасиб» был громаден – фотонный грузовик первого класса. Он был так громаден, что его не с чем было сравнить здесь, на голубовато-зеленой равнине, покрытой круглыми черными пятнами. Из спектролитового колпака казалось, что «Тахмасиб» падает сам собой. На самом деле его укладывали. В тени скал и по другую сторону равнины мощные лебедки тянули тросы, и блестящие нити иногда ярко вспыхивали в лучах солнца. Солнце ярко озаряло корабль, и он был виден весь, от огромной чаши отражателя до шаровидной жилой гондолы.

Никогда еще на Амальтею не опускался такой изуродованный планетолет. Край отражателя был расколот, и в огромной чаше лежала густая изломанная тень. Двухсотметровая труба фотореактора казалась пятнистой и была словно изъедена коростой. Аварийные ракеты на скрученных кронштейнах нелепо торчали во все стороны, грузовой отсек перекосило, и один сектор его был раздавлен. Диск грузового отсека напоминал плоскую круглую консервную банку, на которую наступили свинцовым башмаком. «Часть продовольствия, конечно, погибла, – подумал директор. – Какая чушь лезет в голову! Не все ли равно. Да, «Тахмасибу» теперь не скоро уйти отсюда».

– Дорого нам обошелся куриный суп, – сказал дядя Валнога.

– Да, – пробормотал директор. – Куриный суп. Бросьте, Валнога. Вы же этого не думаете. При чем здесь куриный суп?

– Отчего же, – сказал Валнога. – Ребятам нужна настоящая еда.

Планетолет опустился на равнину и погрузился в тень. Теперь было видно только слабое зеленоватое мерцание на титановых боках, потом там сверкнули огни и мелькнули маленькие черные фигурки. Косматый горб Юпитера ушел за скалы, и скалы почернели и стали выше, и на мгновение ярко загорелась какая-то расщелина, и стали видны решетчатые конструкции антенн.

В кармане директора тоненько запел радиофон. Директор вытащил гладкую коробку и нажал кнопку приема.

– Слушаю, – сказал он.

Тенорок дежурного диспетчера, очень веселый и без всякой почтительности, сказал скороговоркой:

– Товарищ директор, капитан Быков с экипажем и пассажирами прибыл на станцию и ждет вас в вашем кабинете.

– Иду, – сказал директор.

Вместе с дядей Валногой он спустился в лифте и направился в свой кабинет. Дверь была раскрыта настежь. В кабинете было полно народу, и все громко говорили и смеялись. Еще в коридоре директор услыхал радостный вопль:

– Как жизьнь – хорошё-о? Как мальчу́шки – хорошё-о?

Директор не сразу вошел, а некоторое время стоял на пороге, разыскивая глазами прибывших. Валнога громко дышал у него над ухом, и чувствовалось, что он улыбается до ушей. Они увидели Моллара с мокрыми после купания волосами. Моллар отчаянно жестикулировал и хохотал. Вокруг него стояли девушки – Зойка, Галина, Наденька, Джейн, Юрико, все девушки Амальтеи, – и тоже хохотали. Моллар всегда ухитрялся собрать вокруг себя всех девушек. Потом директор увидел Юрковского, вернее, его затылок, торчащий над головами, и кошмарное чудище у него на плече. Чудище вертело мордой и время от времени страшно зевало. Варечку дергали за хвост. Дауге видно не было, но зато было слышно не хуже, чем Моллара. Дауге вопил:

– Не наваливайтесь! Пустите, ребятушки! Ой-ой!

В сторонке стоял огромный незнакомый парень, очень красивый, но слишком бледный среди загорелых. С парнем оживленно разговаривали несколько местных планетолетчиков. Михаил Антонович Крутиков сидел в кресле у стола директора. Он рассказывал, всплескивая короткими ручками, и временами подносил к глазам смятый платочек.

Быкова директор узнал последним. Быков был бледен до синевы, и волосы его казались совсем медными, под глазами висели синие мешки, какие бывают от сильных и длительных перегрузок. Глаза его были красными. Он говорил так тихо, что директор ничего не мог разобрать и видел только, что говорит он медленно, с трудом шевеля губами. Возле Быкова стояли руководители отделов и начальник ракетодрома. Это была самая тихая группа в кабинете. Потом Быков поднял глаза и увидел директора. Он встал, и по кабинету прошел шепоток, и все сразу замолчали.

Они пошли навстречу друг другу, гремя магнитными подковами по металлическому полу, и сошлись на середине комнаты. Они пожали друг другу руки и некоторое время стояли молча и неподвижно. Потом Быков отнял руку и сказал:

– Товарищ Кангрен, планетолет «Тахмасиб» с грузом прибыл.

Стажеры

Пролог

Подкатил громадный красно-белый автобус и остановился, мерно похрюкивая двигателем. Отлетающих пригласили садиться.

– Что ж, ступайте, – сказал Дауге.

Быков проворчал:

– Успеем. Пока они все усядутся…

Он исподлобья смотрел, как пассажиры один за другим неторопливо поднимаются в автобус. Пассажиров было человек сто. Провожающих почему-то было совсем немного.

– Если они будут грузиться такими темпами, – сказал Гриша, – вам к старту не успеть.

Быков строго посмотрел на него.

– Застегни рубашку, – сказал он.

– Пап, жарко, – сказал Гриша.

– Застегни рубашку, – повторил Быков. – Не ходи расхлюстанный.

– Не бери пример с меня, – сказал Юрковский. – Мне можно, а тебе еще нельзя.

Дауге взглянул на него и отвел глаза. Не хотелось смотреть на Юрковского – на его уверенное рыхловатое лицо с брюзгливо отвисшей нижней губой, на тяжелый портфель с монограммой, на роскошный костюм из редкостного стереосинтетика. Лучше уж было глядеть в высокое прозрачное небо, чистое, синее, без единого облачка, даже без птиц – над аэродромом их разгоняли ультразвуковыми сиренами.

Быков-младший под внимательным взглядом Быкова-старшего застегивал воротник. Юрковский томно сказал:

– В стратоплане спрошу бутылочку ессентуков и выкушаю…

Быков-старший с подозрением спросил:

– Печенка?

– Почему обязательно печенка? – сказал Юрковский. – Мне просто жарко. И пора бы тебе знать, что ессентуки от приступов не помогают.

– Ты по крайней мере взял свои пилюли? – спросил Быков.

– Что ты к нему пристал? – сказал Дауге.

Все посмотрели на него. Дауге опустил глаза и сказал сквозь зубы:

– Так ты не забудь, Владимир. Пакет Арнаутову нужно передать сразу же, как только вы прибудете на Сырт.

– Если Арнаутов на Марсе, – сказал Юрковский.

– Да, конечно. Я только прошу тебя не забыть.

– Я ему напомню, – пообещал Быков.

Они замолчали. Очередь у автобуса уменьшалась. Пора было прощаться.

– Знаете что, идите вы, пожалуйста, – сказал Дауге.

– Да, пора идти, – вздохнул Быков. Он подошел к Дауге и обнял его. – Не печалься, Иоганыч, – сказал он тихо. – До свидания. Не печалься.

Он крепко сжал Дауге длинными костистыми руками, Дауге слабо оттолкнул его.

– Спокойной плазмы, – проговорил он.

Он пожал руку Юрковскому. Юрковский часто заморгал, он хотел что-то сказать, но только облизнул губы. Он нагнулся, поднял с травы свой великолепный портфель, повертел его в руках и снова положил на траву. Дауге не глядел на него. Юрковский снова поднял портфель.

– Ах, да не кисни ты, Григорий, – страдающим голосом сказал он.

– Постараюсь, – сухо ответил Дауге.

В стороне Быков негромко наставлял сына:

– Пока я в рейсе, будь поближе к маме. Никаких там подводных забав.

– Ладно, пап.

– Никаких рекордов.

– Хорошо, пап. Ты не беспокойся.

– Меньше думай о девицах, больше думай о маме.

– Да ладно, пап.

Дауге сказал тихо:

– Я пойду.

Он повернулся и побрел к зданию аэровокзала. Юрковский смотрел ему вслед. Дауге был маленький, сгорбленный, очень старый.

– До свидания, дядя Володя, – сказал Гриша.

– До свидания, малыш, – сказал Юрковский. Он все смотрел вслед Дауге. – Ты его навещай, что ли… Просто так, зайди, выпей чайку – и все. Он ведь тебя любит, я знаю…

Гриша кивнул. Юрковский подставил ему щеку, похлопал по плечу и вслед за Быковым пошел к автобусу. Он тяжело поднялся по ступенькам, сел в кресло рядом с Быковым и сказал:

– Хорошо было бы, если б рейс отменили.

Быков с изумлением воззрился на него.

– Какой рейс? Наш?

– Да, наш. Дауге было бы легче. Или чтобы нас всех забраковали медики.

Быков засопел, но промолчал. Когда автобус тронулся, Юрковский сказал:

– Он даже не захотел меня обнять. И правильно сделал. Незачем нам летать без него. Нехорошо. Нечестно.

– Перестань, – сказал Быков.

Дауге поднялся по гранитным ступеням аэровокзала и оглянулся. Красное пятнышко автобуса ползло уже где-то возле самого горизонта. Там, в розоватом мареве, виднелись конические силуэты лайнеров вертикального взлета. Гриша спросил:

– Куда вас отвезти, дядя Гриша? В институт?

– Можно и в институт, – ответил Дауге.

Никуда мне не хочется, подумал он. Совсем никуда мне не хочется. Тяжело как… Вот не думал, что будет так тяжело. Ведь не случилось ничего нового или неожиданного. Все давно известно и продумано. И заблаговременно пережито потихоньку, потому что кому хочется выглядеть слабым? И вообще все очень справедливо и честно. Пятьдесят два года от роду. Четыре лучевых удара. Поношенное сердце. Никуда не годные нервы. Кровь и та не своя. Поэтому бракуют, никуда не берут. А Володьку Юрковского вот берут. А тебе говорят: «Григорий Иоганнович, довольно есть, что дают, и спать, где положат. Пора тебе, говорят, Григорий Иоганнович, молодых поучить». А чему их учить? Дауге покосился на Гришу. Вон он какой здоровенный и зубастый. Смелости его учить? Или здоровью? А больше ведь, по сути дела, ничего и не нужно. Вот и остаешься один. Да сотня статей, которые устарели. Да несколько книг, которые быстро стареют. Да слава, которая стареет еще быстрее.

Он повернулся и вошел в гулкий прохладный вестибюль. Гриша Быков шагал рядом. Рубаха у него была расстегнута. Вестибюль был полон негромких разговоров и шуршания газет. На большом, в полстены, вогнутом экране демонстрировался какой-то фильм; несколько человек, утонув в креслах, смотрели на экран, придерживая возле уха блестящие коробочки фонодемонстраторов. Толстый иностранец восточного типа топтался возле буфета-автомата. Он методически заталкивал в автомат жетон за жетоном, задумчиво глядя на табличку с надписью «выключен». Двое ребятишек – мальчик и девочка лет четырех-пяти – стояли позади него, с любопытством следя за его манипуляциями.

– Пойду объясню ему, – сказал Гриша.

Дауге рассеянно кивнул.

У входа в бар Дауге вдруг остановился.

– Зайдем выпьем, тезка, – сказал он.

Гриша посмотрел на него с удивлением и жалостью.

– Зачем, дядя Гриша? – просительно сказал он. – Зачем? Не надо.

– Ты полагаешь, не надо? – задумчиво спросил Дауге.

– Конечно, не надо. Ни к чему это, честное слово.

Дауге, склонив голову набок, прищурившись, взглянул на него.

– Уж не воображаешь ли ты, – ядовито произнес он, – что я раскис оттого, что меня вывели в тираж? Что я жить не могу без этих самых таинственных бездн и пространств? Извини, голубчик! Плевать я хотел на эти бездны! А вот что я один остался… Понимаешь? Один! В первый раз в жизни один!

Гриша неловко оглянулся. Толстый иностранец смотрел на них. Дауге говорил тихо, но Грише казалось, что его слышит весь зал.

– Почему я остался один? За что? Почему именно меня… именно я должен быть один? Ведь я не самый старый, тезка. Михаил старше, и твой отец тоже…

– Дядя Миша тоже идет в последний рейс, – робко напомнил Гриша.

– Да, – согласился Дауге. – Миша наш состарился… Ну, пойдем выпьем.

Они вошли в бар. В баре было пусто, только за столиком у окна сидела какая-то красивая женщина. Она сидела над пустым бокалом, положив подбородок на сплетенные пальцы, и смотрела в окно на бетонное поле аэродрома.

Дауге остановился и тяжело оперся на ближайший столик. Он не видел ее лет двадцать, но сразу узнал. В горле у него стало сухо и горько.

– Что с вами, дядя Гриша? – встревоженно спросил Быков-младший.

Дауге выпрямился.

– Это моя жена, – сказал он спокойно. – Пойдем.

«Какая еще жена?» – подумал Гриша с испугом.

– Может быть, мне пойти подождать в машине? – спросил он.

– Чепуха, чепуха, – сказал Дауге. – Пойдем.

Они подошли к столику.

– Здравствуй, Маша, – произнес Дауге.

Женщина подняла голову. Глаза ее расширились.

Она медленно откинулась на спинку стула.

– Ты… не улетел? – сказала она.

– Нет.

– Ты летишь позже?

– Нет. Я остаюсь.

Она продолжала глядеть на него широко раскрытыми глазами. Ресницы у нее были сильно накрашены. Под глазами сеть морщинок. И много морщинок на шее.

– Что значит – остаешься? – недоверчиво спросила она.

Он взялся за спинку стула.

– Можно нам посидеть с тобой? – спросил он. – Это Гриша Быков. Сын Быкова.

Тогда она улыбнулась Грише той самой привычно-обещающей ослепительной улыбкой, которую так ненавидел Дауге.

– Очень рада, – сказала она. – Садитесь, мальчики.

Гриша и Дауге сели.

– Меня зовут Мария Сергеевна, – сказала она, разглядывая Гришу. – Я сестра Владимира Сергеевича Юрковского.

Гриша опустил глаза и слегка поклонился.

– Я знаю вашего отца, – продолжала она. Она перестала улыбаться. – Я многим ему обязана, Григорий… Алексеевич.

Гриша молчал. Ему было неловко. Он ничего не понимал. Дауге сказал напряженным голосом:

– Что ты будешь пить, Маша?

– Джеймо, – ответила она, ослепительно улыбаясь.

– Это очень крепко? – спросил Дауге. – Впрочем, все равно. Гриша, принеси, пожалуйста, два джеймо.

Он смотрел на нее, на гладкие загорелые руки, на открытые гладкие загорелые плечи, на легкое светлое платье с чуть-чуть слишком глубоким вырезом. Она изумительно сохранилась для своих лет, и даже косы остались совершенно те же, тяжелые, толстые косы, каких давно уже никто не носит, бронзовые, без единого седого волоса, уложенные вокруг головы. Он усмехнулся, медленно расстегнул плотный теплый плащ и стащил плотный теплый шлем с наушниками. У нее дрогнуло лицо, когда она увидела его голый череп с редкой серебристой щетиной возле ушей. Он снова усмехнулся.

– Вот мы и встретились, – сказал он. – А ты почему здесь? Ты ждешь кого-нибудь?

– Нет, – проговорила она. – Я никого не жду.

Она посмотрела в окно, и он вдруг понял.

– Ты провожала, – тихо сказал он.

Она кивнула.

– Кого? Неужели нас?

– Да.

У него остановилось сердце.

– Меня? – спросил он.

Подошел Гриша и поставил на столик два потных ледяных бокала.

– Нет, – ответила она.

– Володьку? – сказал он с горечью.

– Да.

Гриша тихонько ушел.

– Какой милый мальчик, – сказала она. – Сколько ему лет?

– Восемнадцать.

– Неужели восемнадцать? Вот забавно! Ты знаешь, он совсем не похож на Быкова. Даже не рыжий.

– Да, время идет, – сказал Дауге. – Вот я уже и не летаю.

– Почему? – равнодушно спросила она.

– Здоровье.

Она быстро взглянула на него.

– Да, ты неважно выглядишь. Скажи… – Она помолчала. – А Быков тоже скоро перестанет летать?

– Что? – спросил он с удивлением.

– Я не люблю, когда Володя уходит в рейс без Быкова, – сказала она, глядя в окно. Она опять помолчала. – Я очень боюсь за него. Ты ведь знаешь его.

– А при чем здесь Быков? – спросил Дауге неприязненно.

– С Быковым безопасно, – сказала она просто. – Ну, а как твои дела, Григорий? Как-то странно, ты – и вдруг не летаешь.

– Буду работать в институте, – сказал Дауге.

– Работать… – Она покачала головой. – Работать… Посмотри, на что ты похож.

Дауге криво усмехнулся.

– Зато ты совсем не изменилась. Замужем?

– С какой стати? – возразила она.

– Я вот тоже так холостяком и остался.

– Неудивительно.

– Почему?

– Ты не годишься в мужья. Я знаю это по опыту.

Дауге неловко засмеялся.

– Не нужно нападать на меня, – сказал он. – Я просто хотел поговорить.

– Раньше ты умел говорить интересно.

– А что, тебе уже скучно? Мы говорим всего пять минут.

– Нет, почему же? – вежливо сказала она. – Я с удовольствием слушаю тебя.

Они замолчали. Дауге мешал соломинкой в бокале.

– А Володю я провожаю всегда, – сказала она. – У меня есть друзья в управлении, и я всегда знаю, когда вы улетаете. И откуда. И я всегда его провожаю. – Она вынула соломинку из своего бокала, смяла ее и бросила в пепельницу. – Он единственный близкий мне человек в вашем сумасшедшем мире. Он меня терпеть не может, но все равно он единственный близкий мне человек. – Она подняла бокал и отпила несколько глотков. – Сумасшедший мир. Дурацкое время, – сказала она устало. – Люди совершенно разучились жить. Работа, работа, работа… Весь смысл жизни в работе. Все время чего-то ищут. Все время что-то строят. Зачем? Я понимаю, это нужно было раньше, когда всего не хватало. Когда была эта экономическая борьба. Когда еще нужно было доказывать, что мы можем не хуже, а лучше, чем они. Доказали. А борьба осталась. Какая-то глухая, неявная. Я не понимаю ее. Может быть, ты понимаешь, Григорий?

– Понимаю, – сказал Дауге.

– Ты всегда понимал. Ты всегда понимал мир, в котором ты живешь. И ты, и Володька, и этот скучный Быков. Иногда я думаю, что вы все просто очень ограниченные люди. Вы просто не способны задать вопрос – «зачем?». – Она снова отпила из бокала. – Ты знаешь, недавно я познакомилась с одним школьным учителем. Он учит детей страшным вещам. Он учит их, что работать гораздо интереснее, чем развлекаться. И они верят ему. Ты понимаешь? Ведь это же страшно! Я говорила с его учениками. Мне показалось, что они презирают меня. За что? За то, что я хочу прожить свою единственную жизнь так, как мне хочется?

Дауге очень хорошо представил себе этот разговор Марии Юрковской с пятнадцатилетними пареньками и девчонками из районной школы. Где уж тебе понять, подумал он. Где тебе понять, как неделями, месяцами с отчаянием бьешься в глухую стену, исписываешь горы бумаги, исхаживаешь десятки километров по кабинету или по пустыне, и кажется, что решения нет и что ты безмозглый слепой червяк, и ты уже не веришь, что так было неоднократно, а потом наступает этот чудесный миг, когда открываешь наконец калитку в стене, и еще одна глухая стена позади, и ты снова бог, и Вселенная снова у тебя на ладони. Впрочем, это даже не нужно понимать. Это нужно чувствовать. Он сказал:

– Они тоже хотят прожить жизнь так, как им хочется. Но вам хочется разного.

Она резко возразила:

– А что, если права я?

– Нет. – Дауге помотал головой. – Правы они. Они не задают вопроса: зачем.

– А может быть, они просто не могут широко мыслить?

Дауге усмехнулся. «Что ты знаешь о широте мысли?» – подумал он.

– Ты пьешь холодную воду в жаркий день, – сказал он терпеливо. – И ты не спрашиваешь – зачем? Ты просто пьешь, и тебе хорошо…

Она прервала его:

– Да, мне хорошо. Вот и дайте мне пить мою холодную воду, а они пусть пьют свою!

– Пусть, – спокойно согласился Дауге. Он с удивлением и радостью чувствовал, как уходит куда-то противная гнетущая тоска. – Мы ведь не об этом говорили. Тебя интересует, кто прав. Так вот. Человек – это уже не животное. Природа дала ему разум. Разум этот неизбежно должен развиваться. А ты гасишь в себе разум. Искусственно гасишь. Ты всю жизнь посвятила этому. И есть еще очень много людей на Планете, которые гасят свой разум. Они называются мещанами.

– Спасибо.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал Дауге. – Но мне показалось, что ты хочешь обидеть нас. Широта взглядов… Какая у вас может быть широта взглядов?

Она допила свой бокал.

– Ты очень красиво говоришь сегодня, – заметила она, недобро усмехаясь, – все так мило объясняешь. Тогда будь добр, объясни мне, пожалуйста, еще одну вещь. Всю жизнь ты работал. Всю жизнь ты развивал свой разум, перешагивал через простые мирские удовольствия.

– Я никогда не перешагивал через мирские удовольствия, – сказал Дауге. – Я даже был изрядным шалопаем.

– Не будем спорить, – сказала она. – С моей точки зрения, ты перешагивал. А я всю жизнь гасила разум. Я всю жизнь занималась тем, что лелеяла свои низменные инстинкты. И кто же из нас счастливее теперь?

– Конечно, я, – сказал Дауге.

Она откровенно оглядела его и засмеялась.

– Нет, – сказала она. – Я! В худшем случае мы оба одинаково несчастны. Бездарная кукушка – так меня, кажется, называет Володя? – или трудолюбивый муравей – конец один: старость, одиночество, пустота. Я ничего не приобрела, а ты все потерял. В чем же разница?

– Спроси у Гриши Быкова, – спокойно сказал Дауге.

– О, эти! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Я знаю, что скажут они. Нет, меня интересует, что скажешь ты! И не сейчас, когда солнце и люди вокруг, а ночью, когда бессонница, и твои осточертевшие талмуды, и ненужные камни с ненужных планет, и молчащий телефон, и ничего, ничего впереди.

– Да, это бывает, – сказал Дауге. – Это бывает со всеми.

Он вдруг представил себе все это – и молчащий телефон, и ничего впереди, – но только не талмуды и камни, а флаконы с косметикой, мертвый блеск золотых украшений и беспощадное зеркало. «Я свинья, – с раскаянием подумал он. – Самоуверенная и равнодушная свинья. Ведь она просит о помощи!»

– Ты разрешишь мне прийти к тебе сегодня? – сказал он.

– Нет. – Она поднялась. – У меня сегодня гости.

Дауге отодвинул нетронутый бокал и тоже поднялся. Она взяла его под руку, и они вышли в вестибюль. Дауге изо всех сил старался не хромать.

– Куда ты сейчас? – спросил он.

Она остановилась перед зеркалом и поправила волосы, которые совершенно не нужно было поправлять.

– Куда? – переспросила она. – Куда-нибудь. Ведь мне еще не пятьдесят и мой мир принадлежит пока мне.

Они спустились по белой лестнице на залитую солнцем площадь.

– Я мог бы тебя подвезти, – сказал Дауге.

– Спасибо, у меня своя машина.

Он неторопливо натянул шлем, проверил, не дует ли в уши, и застегнул плащ.

– Прощай, старичок, – сказала она.

– Прощай, – сказал он, ласково улыбаясь. – Извини, если я говорил жестоко… Ты мне очень помогла сегодня.

Она непонимающе взглянула на него, пожала плечами, улыбнулась и пошла к своей машине. Дауге смотрел, как она идет, покачивая бедрами, удивительно стройная, гордая и жалкая. У нее была великолепная походка, и она была все-таки еще хороша, изумительно хороша. Ее провожали глазами. Троица каких-то модных парней с рыжими бакенбардами уперлась в нее нахальными глазами. Дауге подумал с тоскливой злобой: «Вот. Вот и вся ее жизнь. Затянуть телеса в дорогое и красивое и привлекать взоры. И много их, и живучи же они».

Когда он подошел к машине, Гриша Быков сидел, упершись коленями в рулевую дугу, и читал толстую книгу. Приемник в машине был включен на полную мощность: Гриша очень любил сильный звук.

Дауге залез в машину, выключил приемник и некоторое время сидел молча. Гриша отложил книгу и завел мотор. Дауге сказал, глядя перед собой:

– Жизнь дает человеку три радости, тезка. Друга, любовь и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!

– Без любви, конечно, обойтись можно, – вдумчиво сказал Гриша.

Дауге мельком взглянул на него.

– Да, можно, – согласился он. – Но это значит, что одной радостью будет меньше, а их всего три.

Гриша промолчал. Ему казалось нечестным ввязываться в спор, безнадежный для противника.

– В институт, – сказал Дауге, – и постарайся успеть к часу. Не опоздаем?

– Нет, я быстро.

Машина выехала на шоссе.

– Дядя Гриша, вам не дует? – спросил Гриша Быков.

Дауге повел носом и сказал:

– Да, брат. Давай-ка поднимем стекла.

1

Мирза-Чарле. Русский мальчик

Дежурная по пассажирским перевозкам очень сочувствовала Юре Бородину. Она ничем не могла помочь. Регулярного пассажирского сообщения с системой Сатурна не существовало. Не существовало еще даже регулярного грузового сообщения. Грузовики-автоматы отправлялись туда два-три раза в год, а пилотируемые корабли – и того реже. Дежурная дважды посылала запрос электронному диспетчеру, перелистала какой-то толстый справочник, несколько раз звонила кому-то, но все было напрасно. Наверное, у Юры был очень несчастный вид, потому что напоследок она сказала с жалостью:

– Не надо так огорчаться, голубчик. Очень уж далекая планета. И зачем вам надо так далеко?

– Я от ребят отстал, – расстроенно сказал Юра. – Спасибо вам большое. Я пойду. Может быть, еще где-нибудь…

Он повернулся и пошел к выходу, опустив голову, глядя на стертый пластмассовый пол под ногами.

– Постойте, голубчик, – окликнула его дежурная. Юра сейчас же повернулся и пошел обратно. – Понимаете, голубчик, – сказала дежурная нерешительно, – случаются еще иногда специальные рейсы.

– Правда? – с надеждой сказал Юра.

– Да. Но сведения о них в наше управление не поступают.

– А меня могут взять в специальный рейс? – спросил Юра.

– Не знаю, голубчик. Я даже не знаю, где об этом можно узнать. Возможно, у начальника ракетодрома? – Она вопросительно посмотрела на Юру.

– К начальнику, наверное, не пробиться, – уныло сказал Юра.

– А вы попробуйте.

– Спасибо, – сказал Юра. – До свидания. Я попробую.

Он вышел из управления перевозок и огляделся. Справа над зелеными купами деревьев поднималось в жаркое белесое небо здание гостиницы. Слева нестерпимо блестел на солнце исполинский стеклянный купол. Этот купол Юра увидел еще с аэродрома. С аэродрома только и видно было, что этот купол и золотой шпиль гостиницы. Юра, конечно, спросил, что это такое, и ему коротко ответили: «СЭУК». Что такое СЭУК, Юра не знал.

Прямо перед зданием управления проходила широкая дорога, посыпанная крупным красным песком. На песке виднелись следы множества ног и рубчатые отпечатки протекторов. По обеим сторонам дороги тянулись бетонированные арыки, вдоль арыков густо росли акации. Шагах в двадцати от входа в управление в тени акаций стоял маленький квадратный белый атомокар. Над блестящим ветровым стеклом неподвижно торчали большие голубые каски с белыми буквами: «International Police. Mirza-Charlie».

Минуты две Юра стоял в полной нерешительности. Сначала на дороге никого не было. Потом откуда-то справа появился, широко шагая, рослый, докрасна загорелый человек в белом костюме. Поравнявшись с Юрой, он остановился, стащил с головы огромный белый берет и обмахнул лицо. Юра с любопытством посмотрел на него.

– Ш-жарко! – сказал человек в белом костюме. – А как ты? – Он говорил с сильным акцентом.

– Очень жарко, – согласился Юра.

Человек в белом костюме нахлобучил берет на выгоревшую шевелюру и извлек из кармана плоскую стеклянную флягу.

– Ви-пьем? – сказал он, раздвигая рот до ушей.

Юра помотал головой.

– Не пью, – сказал он.

– Я тош-же не пью, – объявил человек в белом костюме и сунул флягу обратно в карман. – Но я всегда имею виски на случай, если кто пьет.

Юра засмеялся. Человек ему нравился.

– Ш-жарко, – еще раз сказал человек в белом костюме. – Это наша беда. Меш-ждународни ракетодром в Гренландии – и я там мерзну. Меш-ждународни ракетодром в Мирза-Чарле – я мокрый, потный. А?

– Ужасно жарко, – сказал Юра.

– А куда летим? – осведомился человек в белом костюме.

– Мне нужно на Сатурн.

– О-о! – сказал человек в белом костюме. – Оч-шень молодой и уже на Сатурн! Знач-шит, нам встреч-шаться и встреч-шаться! – Он похлопал Юру по плечу и вдруг заметил полицейскую машину. – Меш-ждународни полиция, – сказал он торжественно. – Они долш-жны иметь все поч-шести.

Он важно кивнул Юре и пошел дальше. Поравнявшись с полицейским атомокаром, он подтянулся и приложил указательный палец к виску. Голубые каски над ветровым стеклом одновременно и медленно качнулись и снова застыли неподвижно.

Юра вздохнул и неторопливо пошел к гостинице. Нужно было искать где-то начальника ракетодрома. На дороге было пусто, и спросить было не у кого. Можно было, конечно, спросить у полицейских, но Юре не хотелось обращаться к ним. Ему не нравилось, что они сидят так неподвижно. Юра мимолетно пожалел, что не спросил о начальнике у человека в белом костюме, а потом вдруг подумал, что ласковая дежурная наверняка должна знать все о Мирза-Чарле.

Он даже остановился на секунду, но потом пошел дальше. В конце концов неудобно отнимать у людей так много времени. «Ничего, узнаю где-нибудь», – подумал он и пошел быстрее.

Он шел по самому краю арыка, стараясь не выходить на солнце, мимо ярко раскрашенных автоматов с газированной водой и соками, мимо пустых скамеек и шезлонгов, мимо маленьких белых домиков, спрятанных в тени акаций, мимо обширных бетонированных площадок, уставленных пустыми атомокарами. Над одной из этих площадок почему-то не было тента, и от блестящих отполированных крыш машин поднимался дрожащий горячий воздух. Было очень жалко смотреть на эти машины, может быть уже не первый час стоявшие под беспощадным солнцем. Мимо гигантских рекламных щитов, на трех языках обещающих геркулесово здоровье всем, кто пьет витаминизированное козье молоко «Голден Хорнз», мимо каких-то очень странных потрепанных людей, спавших прямо в траве, подложив под головы узелки, рюкзаки и чемоданчики, мимо застывших у обочины машин-дворников, мимо загорелых ребятишек, плескавшихся в арыке. Несколько раз его обгоняли пустые автобусы. Он прошел под плакатом, протянутым над дорогой: «Мирза-Чарле приветствует дисциплинированного водителя». Надпись была сделана по-английски. Он миновал голубую будку регулировщика, свернул направо и вышел на проспект Дружбы – главную улицу Мирза-Чарле.

Проспект был тоже пуст. Магазины, кинотеатры, бары, кафе были закрыты. «Сиеста», – подумал Юра. На проспекте было невыносимо жарко. Юра остановился у автомата и выпил стакан горячего апельсинового сока. Подняв брови, он подошел к следующему автомату и выпил стакан горячей газированной воды. «Да, – подумал он. – Сиеста. Хорошо бы забраться в холодильник».

Солнце жгло проспект – белое, словно затянутое туманом. Теней не было. В конце проспекта в горячей дымке розовела и синела громада гостиницы. Юра двинулся в путь, ощущая сквозь туфли раскаленный тротуар. Сначала он шел быстро, но быстро идти было нельзя – перехватывало дыхание, и пот катился по лицу, оставляя щекотные дорожки.

Длинная узкая машина с растопыренными надкрыльями подкатила к тротуару. Водитель в огромных черных очках открыл дверцу.

– Слушай, друг, где здесь гостиница?

– А вон прямо, в конце проспекта, – сказал Юра.

Водитель посмотрел, кивнул и спросил:

– А ты не туда?

– Туда, – со вздохом ответил Юра.

– Садись, – сказал водитель.

Юра с радостью полез в машину.

– Сразу видно, что ты приезжий, вроде меня, – сказал водитель. Он вел машину очень медленно. – Все местные сидят в тени. Меня предупреждали, что надо приезжать к вечеру, но такой уж я человек – неохота было ждать. И зря, видно, торопился. Сонное царство.

В машине было много прохладного чистого воздуха.

– А по-моему, – сказал Юра, – очень любопытный городок. Я никогда раньше не был в международных городах. Здесь все так забавно перепуталось. Каракумы и международная полиция. Видели – такие, в голубых касках?

– Видел, – хмуро сказал водитель. – Там их сейчас на шоссе… – он мотнул головой, – человек тридцать. Грузовики столкнулись.

– Как так – столкнулись? – сказал Юра. – Какие грузовики? Автоматы?

– Да нет, зачем автоматы, – проворчал водитель. – Эти… Варяжские гости. Дорвались… Мерзавцы пьяные.

Он остановил машину перед гостиницей и сказал:

– Приехали. Мне в первый переулок направо.

Юра вылез.

– Большое спасибо, – сказал он.

– Не за что, – сказал водитель. – До свидания.

Юра поднялся в холл и подошел к администратору. Администратор говорила по телефону, и Юра, присев в кресло, стал рассматривать картины на стенах. Здесь тоже все очень забавно перемешалось. Рядом с традиционными шишкинскими медведями красовалось большое полотно, покрытое флюоресцирующими красками и ничего особенного не изображавшее. Некоторое время Юра с тихой радостью сравнивал эти картины. Это было очень забавно.

– Слушаю вас, мсье, – сказала администратор, складывая руки на столе.

Юра засмеялся.

– Я, видите ли, не мсье, – сказал он. – Я простой советский товарищ.

Администратор тоже засмеялась:

– Откровенно говоря, я так и думала. Но я не хотела рисковать. У нас тут попадаются иностранцы, которые обижаются, когда их называешь товарищами.

– Вот чудаки, – сказал Юра.

– Да уж, – сказала администратор. – Так чем я могу быть вам полезна, товарищ?

– Понимаете, – сказал Юра, – мне страшно нужно попасть к начальнику ракетодрома. Не можете ли вы посоветовать мне что-нибудь?

– А что тут советовать? – удивилась администратор. Она сняла трубку и набрала номер. – Валя? – спросила она. – Ах, Зоя? Слушай, Зоечка, это Круглова говорит. Когда твой сегодня принимает? Ага?.. Понимаю… Нет, просто один молодой человек… Да… Ну хорошо, спасибо, извини, пожалуйста.

Экран видеофона во время разговора оставался слепым, и Юра счел это за плохое предзнаменование. «Плохо дело», – подумал он.

– Так вот, дело обстоит следующим образом, – сказала администратор. – Начальник сильно занят, и попасть к нему можно будет только после шести. Я напишу вам адрес и телефон… – Она торопливо писала на гостиничном бланке. – Вот. Часов в шесть позвоните туда или прямо зайдите. Это здесь рядом.

Юра встал, взял листок и поблагодарил.

– А где вы остановились? – спросила администратор.

– Понимаете, – сказал Юра, – я еще пока нигде не остановился. Я и не хочу останавливаться. Мне нужно улететь сегодня.

– А, – сказала администратор, – ну, счастливого пути. Спокойной плазмы, как говорят наши межпланетчики.

Юра еще раз поблагодарил и пошел на улицу.

В тенистом переулке неподалеку от гостиницы он нашел кафе, в котором сиеста уже кончилась или еще не начиналась. Под широким цветастым тентом прямо на траве были расставлены столики и пахло жареной свининой. Над тентом висела вывеска: «Your old Mickey Mouse» с изображением знаменитого диснеевского мышонка. Юра несмело прошел под тент.

Конечно, такие кафе бывают только в международном городе. За длинной металлической стойкой на фоне бутылок с пестрыми этикетками восседал лысый румяный бармен в белой куртке с засученными рукавами. Его большие волосатые кулаки лениво лежали среди серебристых колпаков, покрывавших блюда с бесплатными закусками. Слева от бармена возвышалась непонятная серебристая машина, от которой поднимались струйки пахучего пара. Справа под стеклянной крышкой красовались всевозможные сандвичи на картонных тарелочках. Над головой бармена были прибиты два плаката. Один, на английском языке, извещал, что «первая выпивка даром, вторая – двадцать четыре цента, остальные – по восемнадцать центов каждая». Другой плакат, на русском языке, гласил: «Ваш старый Микки Маус борется за звание кафе отличного обслуживания».

В кафе было всего двое посетителей. Один из них спал за столиком в углу, уронив на руки нечесаную голову. Рядом с ним на траве валялся сморщенный засаленный рюкзак.

Второй посетитель, здоровенный мужчина в клетчатой рубахе, неторопливо и со вкусом ел рагу и через два ряда столиков беседовал с барменом. Беседа велась по-русски. Когда Юра вошел, бармен говорил:

– Я не касаюсь фотонных ракет и атомных реакторов. Я хочу говорить о кафе и барах. В этом-то я кое-что понимаю. Возьмите здесь, в Мирза-Чарле, ваши советские кафе и наши западные кафе. Я знаю оборот каждого заведения в этом городе. Кто ходит в ваши советские кафе? И главное, зачем? В ваши советские кафе ходят женщины кушать мороженое и танцевать по вечерам с непьющими пилотами. Какой же парень, набивший себе карман на космических копях, пойдет в ваше кафе?..

Тут бармен увидел Юру и остановился.

– Вот мальчик, – сказал он. – Это русский мальчик. Он пришел в «Микки Маус» днем. Значит, он приезжий. Он хочет кушать.

Мужчина в клетчатой рубашке с любопытством поглядел на Юру.

– Здравствуйте, – сказал Юра бармену. – Я действительно хочу есть. Как это у вас делается?

Бармен гулко захохотал.

– У нас это делается точно так же, как у вас, – сказал он. – Быстро, вкусно и вежливо. Что бы вы хотели скушать, мальчик?

Человек в клетчатой рубахе сказал:

– Сделайте ему окрошку со льдом и свиную отбивную, Джойс. А вы, товарищ, подсаживайтесь ко мне. Во-первых, здесь почему-то сквознячок, а во-вторых, так нам будет удобнее вести идеологическую борьбу со старым Джойсом.

Бармен опять захохотал и скрылся под стойкой. Юра, смущенно улыбаясь, сел рядом с клетчатой рубашкой.

– Я веду с «Микки Маусом» идеологическую борьбу, – объяснил человек в клетчатой рубашке. – Вот уже пять лет я пытаюсь доказать ему, что в Солнечной системе есть еще кое-что, кроме питейных заведений.

Бармен появился из-за стойки, неся на подносе глубокую картонную тарелку с окрошкой и хлеб.

– Пить я вам даже не предлагаю, – сказал он и ловко поставил поднос на стол. – Я сразу понял, что вы – русский мальчик. У вас у всех какое-то особенное выражение лица. Не могу сказать, Иван, чтобы оно мне не нравилось, но при виде вас почему-то пропадает жажда. И хочется соревноваться за какое-нибудь звание даже в ущерб заведению.

– В свободном предпринимателе заговорила совесть, – сказал Иван. – Еще год назад мне удалось убедить его в том, что сбывать спиртное ни в чем не повинным людям безнравственно.

– Особенно если это делается бесплатно, – сказал бармен и захохотал. Очевидно, он намекал на первую даровую выпивку.

Юра слушал, с удовольствием поедая ледяную, необыкновенно вкусную окрошку. По краю тарелки шла английская надпись, которую Юра перевел так: «Съешь до дна, на дне сюрприз».

– Дело даже не в том, Джойс, что из-за вашей клиентуры приходится содержать в Мирза-Чарле международную полицию, – сказал лениво Иван. – И я оставляю пока в стороне вопрос о том, что именно благодаря преимуществам западных кафе перед советскими человек имеет изумительно легкую возможность потерять свой натуральный человеческий облик. Очень печально глядеть на вас как такового, Джойс. Не на бармена, а на человека. Энергичный мужчина, золотые волосатые руки, далеко не дурак. И чем он занимается? Он торчит за стойкой, как старый торговый автомат, и каждый вечер, слюнявя пальцы, считает грязные бумажки.

– Вы этого не поймете, Иван, – величественно сказал бармен. – Такое понятие, как честь и оборот заведения, для вас чуждо. Кто не знает «Микки Мауса» и Джойса? Во всех углах Вселенной знают мой бар! Куда идут наши пилоты, вернувшиеся с какого-нибудь Юпитера? К «Микки Маусу»! Где наши вербованные бродяги проводят свой последний день на Земле? У «Микки Мауса»! Здесь! У этой вот стойки! Куда идут залить горе или спрыснуть радость? Ко мне! А куда ходите обедать вы, Иван? – Он захохотал. – Вы идете к старому Джойсу! Конечно, вы никогда не заглянете ко мне вечером. Разве что в составе патруля порядка. И я знаю, что в глубине души вы предпочитаете ваши советские кафе. Но почему-то вы все-таки ходите сюда! К «Микки Маусу» или к старому Джойсу – что-то вам нравится, верно? Вот поэтому я и горжусь своим заведением. – Бармен перевел дух и выставил перед собой толстый указательный палец. – И еще одно, – сказал он. – Эти самые грязные бумажки, о которых вы говорите. В вашей сумасшедшей стране все знают, что деньги – это грязь. Но у меня в стране всякий знает, что грязь – это, к сожалению, не деньги. Деньги надо добывать! Для этого летают наши пилоты, для этого вербуются наши рабочие. Я старый человек и, наверное, поэтому никак не могу понять, чем измеряется успех и благополучие у вас. Ведь у вас все вверх ногами. А вот у нас все ясно и понятно. Где сейчас покоритель Ганимеда капитан Эптон? Директор компании «Минералз Лимитэд». Кто сейчас знаменитый штурман Сайрус Кэмпбэлл? Владелец двух крупнейших ресторанов в Нью-Йорке. Конечно, когда-то их знал весь мир, а теперь они в тени, но зато раньше они были слугами и шли туда, куда их пошлют, а сейчас они сами имеют слуг и посылают их, куда захотят. Я тоже не хочу быть слугой. Я тоже хочу быть хозяином.

Иван сказал задумчиво:

– Кое-чего вы уже достигли, Джойс. Вы не хотите быть слугой. Теперь вам осталась самая малость – перестать хотеть быть господином.

Юра доел окрошку и увидел сюрприз. На дне тарелки была надпись: «Это блюдо приготовлено электронной кухонной машиной «Орфей» фирмы «Кибернетикс Лимитэд». Юра отодвинул тарелку и заявил:

– А по-моему, ужасно скучно всю жизнь простоять за стойкой.

Бармен поправил на стене табличку с английской надписью: «Ношение огнестрельного оружия в Мирза-Чарле карается смертью» – и сказал:

– Что значит – скучно? Что такое скучная работа и что такое веселая работа? Работа есть работа.

– Работа должна быть интересной, – сказал Юра.

Бармен пожал плечами:

– Зачем?

– Ну как же так зачем? – сказал Юра удивленно. – Если работа неинтересная, надо… надо… Да кому это надо, чтобы работа была неинтересная? Какой от тебя прок, если ты работаешь без интереса?

– Так его, старого, – сказал Иван.

Бармен тяжело поднялся и заявил:

– Это нечестно. Ты вербуешь себе союзников, Иван. А я один.

– Вас тоже двое, – сказал Иван. Он ткнул пальцем в сторону спящего.

Бармен посмотрел, покачал головой и, собрав грязные тарелки, ушел за стойку.

– Каков орешек, – сказал Иван вполголоса. – Как он про честь заведения, а? Вот тебе бы с ним поспорить. Нипочем бы вы друг друга не поняли. Я вот все пытаюсь нащупать с ним общий язык. В общем-то ведь славный дядька!

Юра упрямо затряс головой.

– Нет, – сказал он. – Никакой он не славный. Самодовольный он и тупой. И жалко его. Ну зачем живет человек? Вот накопит денег, вернется к себе домой. Ну и что дальше?

– Джойс! – рявкнул Иван. – Тут к вам есть один вопрос!

– Иду! – откликнулся бармен.

Он появился из-за стойки и поставил перед Юрой тарелку с отбивной и запотевшую бутылочку виноградного сока.

– За счет заведения, – сказал он, указывая на бутылочку, и сел.

Юра сказал:

– Спасибо, зачем же?

– Слушайте, Джойс, – сказал Иван. – Вот русский мальчик спрашивает, что вы будете делать, когда разбогатеете?

Некоторое время Джойс внимательно глядел на Юру.

– Ладно, – сказал он. – Я знаю, какого ответа ждет мальчик. Поэтому спрошу я. Мальчик вырастет и станет взрослым мужчиной. Всю жизнь он будет заниматься своей… как это вы говорите… интересной работой. Но вот он состарится и не сможет больше работать. Чем тогда он будет заниматься, этот мальчик?

Иван откинулся на спинку стула и с удовольствием посмотрел на бармена. На лице его было прямо-таки написано: «Каков орешек, а?» Юра почувствовал, что у него запылали уши. Он опустил вилку и растерянно сказал:

– Я… не знаю, я как-то не думал… – Он замолчал.

Бармен серьезно и печально смотрел на него. Медленно ползли ужасные мгновения. Юра сказал с отчаянием:

– Я постараюсь умереть раньше, чем не смогу работать…

Брови бармена полезли на лоб, он испуганно оглянулся на Ивана. В полнейшем смятении Юра заявил:

– И вообще я считаю, что самое важное в жизни для человека – это красиво умереть!

Бармен молча поднялся, потрепал Юру по спине широкой ладонью и удалился за стойку. Иван сказал:

– Ну, брат, спасибо. Удружил. Этак ты мне всю идеологическую работу развалишь.

– Ну почему же? – пробормотал Юра. – Старость… Не работать… Человек должен всю жизнь бороться! Разве не так?

– Все так, – сказал бармен. – Вот я, например, всю жизнь борюсь с налогами.

– Ах, да ведь я не об этом, – сказал Юра, махнул рукой и уткнулся в тарелку.

Иван отпил виноградного сока за счет заведения и неторопливо сказал:

– Между прочим, Джойс, очень интересная деталь. Хотя мой союзник по молодости лет не сказал ничего умного, но, заметьте, он предпочитает лучше умереть, чем жить вашей старостью. Ему просто никогда в голову не приходило, что он будет делать, когда состарится. А вы, Джойс, об этом думаете всю жизнь. И всю жизнь готовитесь к старости. Так-то, старина Джойс.

Бармен задумчиво поскреб мизинцем лысину.

– Пожалуй, – сказал он.

– Вот в этом и разница, – сказал Иван. – И разница, по-моему, не в вашу пользу.

Бармен подумал, снова поскреб лысину и, не сказав ни слова, скрылся за дверью позади стойки.

– Ну вот, – сказал Иван с удовлетворением. – Сегодня я его уел. Между прочим, откуда ты, прелестное дитя?

– Из Вязьмы, – грустно сказал Юра. Он остро переживал свою житейскую несостоятельность.

– И зачем?

– Мне нужно на Рею. – Он взглянул на Ивана и пояснил: – Рея – это один из спутников Сатурна.

– Ах вот как, – сказал Иван. – Интересно. И что тебе надо на Рее?

– Там новое строительство. А я – вакуум-сварщик. Нас было одиннадцать человек, и я отстал от группы, потому что… Ну, в общем, по семейным обстоятельствам. Теперь не знаю, как туда добраться. Вот в шесть часов пойду к начальнику ракетодрома.

– К Майкову?

– Н-нет, – сказал Юра. – То есть я не знаю, как его зовут. В общем, к начальнику ракетодрома.

Иван с интересом его рассматривал.

– Как тебя зовут?

– Юра… Юрий Бородин.

– Так вот что, Юрий Бородин, – сказал Иван и сокрушенно покачал головой. – Боюсь, что тебе придется красиво умереть. Дело в том, что начальник ракетодрома товарищ Майков, как мне это доподлинно известно, вылетел в Москву… – он посмотрел на часы, – двенадцать минут назад.

Это был страшный удар. Юра сразу сник.

– Как так… – пробормотал он. – Мне же сказали…

– Ну-ну, – сказал Иван. – Не нужно огорчаться. Старость еще не наступила. Всякий начальник, улетая в Москву, оставляет заместителя.

– Правда! – сказал Юра и воспрянул. – Вы меня извините: я должен немедленно пойти и позвонить.

– Иди позвони, – сказал Иван. – Телефон сразу за углом.

Юра вскочил и побежал к телефону.

Когда Юра вернулся, Иван стоял на тропинке перед входом в кафе.

– Ну что? – спросил он.

– Не везет, – с огорчением сказал Юра. – Начальник действительно улетел, а его заместитель сможет принять меня только завтра вечером.

– Вечером? – переспросил Иван.

– Да, после семи вечера.

Иван задумчиво уставился куда-то на кроны акаций.

– Вечером, – повторил он. – Да, это слишком поздно.

– Придется все-таки ночевать в гостинице, – сказал Юра со вздохом. – Пойду возьму номер.

По тропинке приближался, суетливо перебирая коротенькими ножками, толстенький, шикарно одетый человек в пробковом шлеме. Лицо у него было припухшее, с припухшими глазками. Под левым глазом темнела круто запудренная ссадина. Не доходя десяти шагов до Ивана, человек сорвал с головы шлем и, согнув туловище почти пополам, торопливо проскочил в кафе. Иван вежливо ему поклонился.

– Что это он так? – с изумлением спросил Юра.

– Пойдем, пойдем, – сказал Иван. – Нам по дороге.

– Минуточку, – сказал Юра. – Я только расплачусь.

– Я уже расплатился, – сказал Иван. – Пошли.

– Нет, зачем же, – сказал Юра с достоинством. – Деньги у меня есть… Нам всем выдали…

Иван оглянулся на кафе.

– А этот подхалимчик, – сказал он, – это мой добрый знакомый. Краса и гордость международного порта Мирза-Чарле.

Юра тоже оглянулся. «Краса и гордость Мирза-Чарле» уже взгромоздился на высокий табурет перед стойкой.

– Король стинкеров[3]. Подпольный вербовщик. Самый процветающий мерзавец в городе. Два дня назад напился как свинья и приставал к девушке на улице. Тут я его побил немножко. Теперь он со мной очень любезен.

Они не спеша шли по тенистому зеленому переулку. Стало прохладно. С проспекта Дружбы доносился слитный гул моторов.

– А кого он вербует? – спросил Юра.

– Рабочих, – ответил Иван. – Между прочим, кто тебя рекомендовал на Рею?

– Нас рекомендовал наш завод, – сказал Юра. – А что это за рабочие? Неужели наши вербуются?

Иван удивился.

– Ну зачем же наши? Ребята с Запада. Всякие бедняги, которые с детства думают о старости и мечтают быть какими-нибудь хозяевами. Таких там еще много. Слушай-ка, Юра, – сказал он, – а если ты не доберешься до Реи? Что тогда?

– Ну что вы, – сказал Юра. – Я обязательно доберусь до Реи. Это ж будет очень нехорошо перед ребятами, если я не доберусь. Нас было сто пятьдесят добровольцев, а выбрали только одиннадцать. Как же я могу не добраться? Надо добраться.

Некоторое время они шли молча.

– Ну, вот они вербуются, – сказал Юра. – А потом куда?

– Потом их сажают на корабли и отправляют на астероиды. Вербовщики получают с каждой головы, посаженной в трюм. Поэтому они под видом всяких торговых агентов околачиваются в Мирза-Чарле. И на других международных ракетодромах.

Они вышли на проспект Дружбы и повернули к гостинице. У большого белого дома Иван остановился.

– Мне сюда, – сказал он. – До свидания, Юра Бородин.

– До свидания, – сказал Юра. – Большое спасибо. И простите, что я наговорил ерунды там, в кафе.

– Ничего, – сказал Иван. – Главное, искренне было сказано.

Они пожали друг другу руки.

– Послушай, Юра, – сказал Иван и замолчал.

– Да? – сказал Юра.

– Насчет Реи, – сказал Иван. Он снова помолчал, глядя в сторону. Юра ждал. – Так вот, насчет Реи. Зайди-ка ты, брат, сегодня часов этак в девять вечера в триста шестой номер гостиницы.

– И что? – спросил Юра.

– Что из этого получится, я не знаю, – сказал Иван. – В этом номере ты увидишь человека, очень свирепого на вид. Попробуй убедить его, что тебе очень нужно на Рею.

– А кто он такой? – спросил Юра.

– До свидания, – сказал Иван. – Не забудь: номер триста шесть, после девяти.

Он повернулся и скрылся в белом здании. У входа в здание висела черная пластмассовая доска с белой надписью: «Штаб патрулей порядка. Мирза-Чарле».

– Номер триста шесть, – повторил Юра. – После девяти.

2

Мирза-Чарле. Гостиница, триста шестой номер

Юра убивал время. За несколько часов он обошел почти весь город. Он очень любил ходить по незнакомым городам и узнавать, что в них есть. В Мирза-Чарле был СЭУК. Под гигантский прозрачный купол не пускали, но теперь Юра знал, что СЭУК – это Система электронного управления и контроля, электронный мозг ракетодрома. Если пойти на север от СЭУК, то попадешь в обширный парк с кинотеатром под открытым небом, с двумя тирами, с большим стадионом, с аттракционом «Человек в ракете», с музыкальными кабинами, с качелями и танцплощадками и с большим прозрачным озером, вокруг которого росли араукарии и пирамидальные тополя и в котором Юра с наслаждением искупался. На южной окраине города Юра обнаружил низкое красное здание, сразу за которым начиналась пустыня. Возле здания стояло несколько квадратных атомокаров и расхаживал голубой полицейский с пистолетом. Полицейский объявил Юре, что красное здание – это тюрьма и что русскому юноше ходить здесь не нужно. К западу от СЭУК располагались жилые кварталы. Там было много больших и маленьких, красивых и не очень красивых домов. Улицы были узкие, без покрытия. Жить там было, по-видимому, очень неплохо – прохладно, тенисто и недалеко от центра. Юре очень понравилось здание городской библиотеки, но заходить туда он не стал. На западной окраине города располагались административные здания, а за ними начинался огромный район, занятый складами.

Склады были бесконечно длинные, серые, из гофрированной пластмассы, с гигантскими белыми цифрами, намалеванными на стенах. Здесь Юра обнаружил такое количество грузовиков и грузовых вертолетов, какого не видел никогда в жизни. От непрерывного плотного рева моторов закладывало уши. Юра не успел сделать и десяти шагов, как позади него отвратительно взвыла сирена, и он отскочил в сторону, к какой-то стене, но стена вдруг раздвинулась, и через широкие, как триумфальная арка, ворота прямо на Юру выползло громадное красно-белое чудище на колесах в два человеческих роста, и с высоты второго этажа на Юру неслышно заорал водитель в тюбетейке. Чудовищный грузовик медленно развернулся в узком проезде между складами, а за ним из черных недр уже выползал второй, а за вторым – третий. Юра осторожно пробирался вдоль стен, пышущих жаром, оглушенный ревом, урчанием и тяжелым лязгом невиданных механизмов.

Потом он увидел низкую платформу, на которую грузили знакомые цилиндрические баллоны со смесью для вакуумной сварки. Он подошел поближе и, радостно улыбаясь, встал рядом с человеком, управлявшим погрузкой с помощью переносного пульта на шее. Некоторое время он стоял и смотрел, как стрелы лебедок аккуратно укладывают друг на друга упакованные штабеля баллонов. Потом он деловито сказал:

– Нет, это не пойдет.

– Что не пойдет? – с интересом спросил человек и поглядел на Юру.

– Вот этот баллон не пойдет.

– Почему?

– Вы же видите. У него сбит кран.

Несколько секунд человек колебался.

– Ничего, – сказал он. – Там разберутся.

– Нет уж, – возразил Юра. – Не будем мы там разбираться. Уберите этот штабель.

Человек снял руки с пульта и уставился на Юру. Стрела лебедки замерла, очередной штабель, тихонько покачиваясь, повис в воздухе.

– Это же пустяк, – сказал человек.

– Это здесь пустяк, – снова возразил Юра.

Человек пожал плечами и снова положил руки на пульт. Юра придирчиво проследил за разгрузкой бракованного баллона, вежливо поблагодарил и пошел дальше. Очень скоро он обнаружил, что заблудился. Территория складов представляла собой целый город, улицы и переулки которого были удивительно похожи один на другой. Несколько раз он попадал в переулки, выходившие прямо в пустыню. В конце таких переулков стояли огромные щиты с надписями: «Назад! Зона опасного излучения!» Быстро темнело, над складами вспыхнули прожектора. Юра пошел вслед за колонной каких-то машин на широких эластичных гусеницах и неожиданно для себя оказался на шоссе.

Юра знал, что город должен находиться справа, но слева, куда ушла колонна, совсем недалеко мигали разноцветные огоньки, и Юра повернул налево. По обе стороны от шоссе расстилалась пустыня. Здесь не было ни деревьев, ни арыков, только ровный черный горизонт. Солнце давно зашло, но воздух был еще горячий и сухой.

Разноцветные огоньки мигали над шлагбаумом. Сбоку от шлагбаума стоял небольшой грибообразный домик. Возле домика на скамеечке под фонарем сидел полицейский, держа на коленях голубую каску.

Другой полицейский расхаживал перед шлагбаумом. Увидев Юру, он остановился и пошел навстречу. У Юры екнуло сердце. Полицейский подошел вплотную и протянул руку.

– Пейпарс! – лающим голосом сказал он.

«Кажется, влип, – подумал Юра. – Если меня здесь задержат… Да пока будут выяснять… И зачем меня сюда понесло!..» Он торопливо полез в карман. Полицейский ждал с протянутой рукой. Второй полицейский надел каску и поднялся.

– Вейт э минут, – пробормотал Юра. – Сейчас… Сию минуту… Фу ты, елки-палки, куда она запропастилась…

Полицейский опустил руку.

– Русский? – спросил он.

– Да, – сказал Юра. – Сейчас… Видите ли, у меня только рекомендация от предприятия… Вязьминский завод металлоконструкций… – Он наконец извлек рекомендацию.

– Не надо, – сказал полицейский неожиданно добродушно.

Подошел второй полицейский и спросил:

– What’s the matter? The chap hasn’t got his papers?[4]

– Нет, – сказал первый полицейский. – Это русский.

– А, – равнодушно сказал второй. Он повернулся и пошел обратно к своей скамейке.

– Я просто хотел посмотреть, что здесь, – сказал Юра.

– Здесь ракетодром, – сказал полицейский охотно. – Вон там. – Он показал рукой за шлагбаум. – Но туда нельзя.

– Нет-нет, – торопливо сказал Юра. – Я только посмотреть.

– Посмотреть можно, – сказал полицейский. Он пошел к шлагбауму. Юра двинулся за ним. – Это ракетодром, – повторил полицейский.

Под яркими среднеазиатскими звездами слабо мерцала плоская, словно остекленевшая равнина. Далеко впереди, там, куда уходило шоссе, вспыхивали неяркие зарницы и перебегали лучи прожекторов, выхватывая из темноты гигантские туманные силуэты. Время от времени над равниной прокатывался слабый рокочущий грохот.

«Космические корабли», – с удовольствием подумал Юра. Он, конечно, знал, что Мирза-Чарле, как и все другие ракетодромы на Земле, служит только для возлеземных сообщений, что настоящие планетолеты, фотонные ракеты типа «Хиус», «Джон Браун», «Янцзы», слишком громадны и могучи, чтобы стартовать прямо с Земли, но и эти темные силуэты за горизонтом тоже выглядели достаточно внушительно.

– Ракеты, ракеты, – неторопливо проговорил полицейский. – Сколько людей улетает туда! – Он поднял к черному небу голубую светящуюся дубинку. – Каждый со своими надеждами. И сколько их возвращается в свинцовых запаянных гробах! Вот здесь, у этого шлагбаума, мы выстраиваем траурный караул. Дух захватывает от их настойчивости! И все-таки, наверное, есть там, – он снова поднял дубинку, – есть там кто-то, кому очень не нравится эта настойчивость…

Горизонт вдруг озарился ослепительной вспышкой, огненная длинная струя ударила в небо и рассыпалась каскадом искр. Бетон под ногами задрожал. Полицейский поднял к глазам часы.

– Двадцать-двенадцать, – сказал он. – Вечерний лунник.

В небе загрохотало. Громовые раскаты слабели, удаляясь, и наконец затихли совсем.

– Мне пора, – сказал Юра. – Как тут побыстрее добраться до города?

– Идите пешком, – ответил полицейский. – У поворота на склад поймаете попутную машину.

Когда в половине десятого Юра добрался до гостиницы, вид у него был несколько взъерошенный и ошеломленный. Вечерний Мирза-Чарле был совершенно не похож на Мирза-Чарле днем. По улицам, пересеченным резкими черными тенями, сплошным потоком двигались автомобили. Огни реклам озаряли толпы на тротуарах. Двери всех баров и кафе были распахнуты настежь. Там ревела музыка и было сизо от табачного дыма. Пьяные иностранцы брели по тротуарам, обнявшись по трое, по четверо, горланя незнакомые песни. Через каждые двадцать-тридцать шагов стояли полицейские с каменными лицами под низко опущенными касками. Сквозь шевелящуюся толпу спокойно и неторопливо проходили тройки крепких молодых ребят с красными повязками на рукавах. Это были патрули порядка. Юра видел, как один такой патруль зашел в бар, и там мгновенно воцарилась тишина, и даже музыка перестала играть. У патрулей были скучающие брезгливые лица. Из другого бара, уже недалеко от гостиницы, двое с маленькими усиками вышвырнули на тротуар какого-то несчастного и принялись топтать его ногами. Несчастный громко кричал по-французски: «Патруль! На помощь! Убивают!» Юра, стиснув от омерзения зубы, прицелился уже дать в ухо одному из этих усатеньких, но тут его очень бесцеремонно отстранили, и длинная жилистая рука с красной повязкой ухватила одного из усатеньких за ворот. Другой усатенький пригнулся и нырнул в бар. Патруль небрежно стряхнул добычу в объятия подоспевших полицейских, и те, завернув усатенькому руки за спину, почти бегом поволокли его в ближайший переулок. Юра успел заметить, как один из полицейских, воровато оглянувшись на патрулей, изо всех сил стукнул усатенького по макушке светящейся дубинкой. Жаль, не успел я его, подумал Юра. На минуту ему даже расхотелось лететь на Рею. Захотелось надеть красную повязку и присоединиться к этим крепким, уверенным молодым ребятам.

– Ну и порядочки тут у вас! – вернувшись в гостиницу, возбужденно сказал Юра администратору. – Какое-то клопиное гнездо!..

– Вы о чем? – испуганно спросила администратор.

Юра пришел в себя.

– Да на улицах, понимаете, – сказал он, – такое болото!..

– Международный порт, пока приходится терпеть, – сказала администратор с улыбкой. – Ну, как ваши дела?

– Еще не знаю, – сказал Юра. – Скажите, пожалуйста, как пройти в триста шестой номер?

– Поднимитесь в лифте, третий этаж, направо.

– Спасибо, – сказал Юра и направился к лифту.

Он поднялся на третий этаж и сразу нашел дверь номера триста шесть. Перед дверью он остановился и в первый раз подумал, как, что и, главное, кому он скажет. Ему вспомнились слова Ивана о свирепом на вид человеке. Он старательно пригладил волосы и осмотрел себя. Потом он постучал.

– Войдите, – произнес за дверью низкий хрипловатый голос.

Юра вошел.

В комнате за круглым столом, накрытым белой скатертью, сидели два пожилых человека. Юра остолбенел: он узнал их обоих, и это было настолько неожиданно, что на мгновение ему показалось, что он ошибся дверью. Лицом к нему, уперев в него маленькие недобрые глаза, сидел известный Быков, капитан прославленного «Тахмасиба», угрюмый и рыжий – такой, как на стереофото над столом Юриного старшего брата. Лицо другого человека, небрежно развалившегося в легком плетеном кресле, породистое, длинное, с брезгливой складкой около полных губ, было тоже удивительно знакомо. Юра никак не мог вспомнить имени этого человека, но был совершенно уверен, что видел его когда-то и, может быть, даже несколько раз. На столе стояла длинная темная бутылка и один бокал.

– Что вам? – глуховато спросил Быков.

– Это триста шестой номер? – неуверенно спросил Юра.

– Да-а, – бархатно и раскатисто ответил человек с породистым лицом. – Вам кого, юноша?

«Да ведь это Юрковский! – вспомнил Юра. – Планетолог с Венеры. Про них есть кино…»

– Я… я не знаю… – проговорил он. – Понимаете, мне нужно на Рею… Сегодня один товарищ…

– Фамилия? – сказал Быков.

– Чья? – не понял Юра.

– Ваша фамилия!

– Бородин… Юрий Михайлович Бородин.

– Специальность?

– Вакуум-сварщик.

– Документы.

Второй раз за последние два часа (и вообще в жизни) Юра полез за документами. Быков выжидательно глядел на него. Юрковский лениво потянулся к бутылке и налил себе вина.

– Вот, пожалуйста, – сказал Юра. Он положил рекомендацию на стол и снова отступил на несколько шагов.

Быков достал из нагрудного кармана огромные старомодные очки и, приставив их к глазам, очень внимательно и, как показалось Юре, дважды прочитал документ, после чего передал его Юрковскому.

– Как случилось, что вы отстали от своей группы? – резко спросил он.

– Я… Понимаете, по семейным обстоятельствам…

– Подробнее, юноша, – пророкотал Юрковский. Он читал рекомендацию, держа ее в вытянутой руке и отхлебывая из бокала.

– Понимаете, у меня внезапно заболела мама, – сказал Юра. – Приступ аппендицита. Понимаете, я никак не мог уехать. Брат в экспедиции… Отец на полюсе сейчас… Я не мог…

– Ваша мама знает, что вы вызвались добровольцем в космос? – спросил Быков.

– Да, конечно.

– Она согласилась?

– Д-да…

– Невеста есть?

Юра помотал головой. Юрковский аккуратно сложил рекомендацию и положил ее на край стола.

– Скажите, юноша, – спросил он, – а почему вас… э-э… не заменили?

Юра покраснел.

– Я очень просил, – ответил он тихо. – И все думали, что я догоню. Я опоздал всего на сутки…

Воцарилось молчание, и было слышно, как на проспекте Дружбы вразноголосицу орут «варяжские гости». Не то залившие горе, не то спрыснувшие радость. Возможно, у старого Джойса.

– У вас есть… э-э… знакомые в Мирза-Чарле? – осторожно спросил Юрковский.

– Нет, – сказал Юра. – Я только сегодня приехал. Я только познакомился в кафе с одним товарищем. Иваном его зовут, и он…

– А куда вы обращались?

– К дежурному по пассажирским перевозкам и к администратору гостиницы.

Быков и Юрковский переглянулись. Юре показалось, что Юрковский чуть-чуть отрицательно покачал головой.

– Ну, это еще не страшно, – проворчал Быков.

Юрковский сказал неожиданно резко:

– Совершенно не понимаю, зачем нам пассажир.

Быков думал.

– Честное слово, я никому не буду мешать, – убедительно сказал Юра. – И я готов на все.

– Готов даже красиво умереть, – проворчал Быков.

Юра прикусил губу. «Дрянь дело, – думал он. – Ох и плохо же мне. Ох плохо…»

– Мне очень надо на Рею, – сказал он. Он вдруг с полной отчетливостью осознал, что это его последний шанс и что на завтрашний разговор с заместителем начальника рассчитывать не стоит.

– М-м? – сказал Быков и посмотрел на Юрковского.

Юрковский пожал плечами и, подняв бокал, стал смотреть сквозь него на лампу. Тогда Быков поднялся из-за стола – Юра даже попятился, такой он оказался громадный и грузный – и, шаркая домашними туфлями, направился в угол, где на спинке стула висела потертая кожаная куртка. Из кармана куртки он извлек плоский блестящий футляр радиофона. Юра, затаив дыхание, смотрел ему в спину.

– Шарль? – глухо осведомился Быков. Он прижимал к уху гибкий шнур с металлическим шариком на конце. – Это Быков. Регистр «Тахмасиба» еще у тебя? Впиши в состав экипажа для спецрейса 17… Да, я беру стажера… Да, начальник экспедиции не возражает. (Юрковский сильно поморщился, но промолчал.) Что? Сейчас. – Быков повернулся к Юре, протянул руку и нетерпеливо пощелкал пальцами. Юра бросился к столу, схватил рекомендацию и вложил в пальцы. – Сейчас… Так… От коллектива Вязьминского завода металлоконструкций… Боже мой, Шарль, это совершенно не твое дело! В конце концов это спецрейс!.. Да. Даю: Бородин Юрий Михайлович… Восемнадцать лет. Да, именно восемнадцать. Вакуум-сварщик… Стажер… Зачислен моим приказом от вчерашнего числа. Прошу тебя, Шарль, немедленно подготовь для него документы. Нет, не он, я сам заеду… Завтра утром. До свиданья, Шарль, спасибо.

Быков медленно свернул шнур и сунул радиофон обратно в карман куртки.

– Это незаконно, Алексей, – негромко сказал Юрковский.

Быков вернулся к столу и сел.

– Если бы ты знал, Владимир, – сказал он, – без скольких законов я могу обойтись в пространстве. И без скольких законов нам придется обойтись в этом рейсе. Стажер, можете сесть, – сказал он Юре.

Юра торопливо и очень неудобно сел. Быков взял телефонную трубку.

– Жилин, зайди ко мне. – Он повесил трубку. – Возьмите ваши документы, стажер. Подчиняться будете непосредственно мне. Ваши обязанности вам разъяснит бортинженер Жилин, который сейчас придет.

– Алексей, – величественно сказал Юрковский. – Наш… э-э… кадет еще не знает, с кем имеет дело.

– Нет, я знаю, – сказал Юра. – Я вас сразу узнал.

– О! – удивился Юрковский. – Нас еще можно узнать?

Юра не успел ответить. Дверь распахнулась, и на пороге появился Иван в той же самой клетчатой рубахе.

– Прибыл, Алексей Петрович, – весело сообщил он.

– Принимай своего крестника, – буркнул Быков. – Это наш стажер. Закрепляю его за тобой. Сделай отметку в журнале. А теперь забирай его к себе и до самого старта не спускай с него глаз.

– Слушаю, – сказал Жилин, снял Юру со стула и вывел в коридор. Юра медленно осознавал происходящее.

– Это вы – Жилин? – спросил он. – Бортинженер?

Жилин не ответил. Он поставил Юру перед собой, отступил на шаг и спросил страшным голосом:

– Водку пьешь?

– Нет, – испуганно ответил Юра.

– В бога веруешь?

– Нет.

– Истинно межпланетная душа! – удовлетворенно сказал Жилин. – Когда прибудем на «Тахмасиб», дам тебе поцеловать ключ от стартера.

3

Марс. Астрономы

Матти, прикрыв глаза от слепящего солнца, смотрел на дюны. Краулера видно не было. Над дюнами стояло большое облако красноватой пыли, слабый ветер медленно относил его в сторону. Было тихо, только на пятиметровой высоте шелестела вертушка анемометра. Затем Матти услыхал выстрелы – «пок, пок, пок, пок», – четыре выстрела подряд.

– Мимо, конечно, – сказал он.

Обсерватория стояла на высоком плоском холме. Летом воздух всегда был очень прозрачен, и с вершины холма хорошо просматривались белые купола и параллелепипеды Теплого Сырта в пяти километрах к югу и серые развалины Старой Базы на таком же плоском высоком холме в трех километрах к западу. Но сейчас Старую Базу закрывало облако пыли. «Пок, пок, пок», – снова донеслось оттуда.

– Стрелки, – горестно сказал Матти. Он осмотрел наблюдательную площадку. – Вот подлюга, – сказал он.

Широкоугольная камера была повалена. Метеобудка покосилась. Стена павильона телескопа была забрызгана какой-то желтой гадостью. Над дверью павильона зияла свежая дыра от разрывной пули. Лампочка над входом была разбита.

– Стрелки, – повторил Матти.

Он подошел к павильону и ощупал пальцами в меховой перчатке края пробоины. Он подумал о том, что может натворить разрывная пуля в павильоне, и ему стало нехорошо. В павильоне стоял очень хороший телескоп с прекрасно исправленным объективом, регистратор мерцаний, блинк-автоматы – аппаратура редкая, капризная и сложная. Блинк-автоматы боятся даже пыли, их приходится закрывать герметическим чехлом. А что может сделать чехол против разрывной пули?

Матти не пошел в павильон. «Пусть они сами посмотрят, – подумал он. – Сами стреляли, пусть сами и смотрят». Честно говоря, ему было просто страшно заходить туда. Он положил карабин на песок и, поднатужась, поднял камеру. Одна нога треножника была погнута, и камера встала криво.

– Подлюга! – сказал Матти с ненавистью. Он занимался метеоритными съемками, и камера была его единственным инструментом. Он пошел через всю площадку к метеобудке. Пыль на площадке была изрыта, Матти со злостью топтал характерные округлые ямы – следы «летучей пиявки». «Почему она все время лезет на площадку? – думал он. – Ну, ползала бы вокруг дома. Ну, вломилась бы в гараж. Нет, она лезет на площадку. Человечиной здесь пахнет, что ли?»

Дверца метеобудки была погнута и не открывалась. Матти безнадежно махнул рукой и вернулся к камере. Он свинтил камеру, с трудом снял ее и кряхтя положил на разостланный брезент. Потом он взял треногу и понес в дом. Он оставил треногу в мастерской и заглянул в столовую. Наташа сидела у рации.

– Сообщила? – спросил Матти.

– Ты знаешь, у меня просто руки опускаются, – сердито сказала она. – Честное слово, проще сбегать туда.

– А что? – спросил Матти.

Наташа резко повернула регулятор громкости. Низкий усталый голос загудел в комнате:

– Седьмая, седьмая, говорит Сырт. Почему нет сводки? Слышите, седьмая? Давайте сводку!

Седьмая забубнила цифрами.

– Сырт! – сказала Наташа. – Сырт! Говорит первая!

– Первая, не мешайте, – сказал усталый голос. – Имейте терпение.

– Ну вот, пожалуйста, – сказала Наташа и повернула регулятор громкости в обратную сторону.

– А что ты, собственно, хочешь им сообщить? – спросил Матти.

– Про то, что случилось, – ответила Наташа. – Ведь это чепэ.

– Ну уж и чепэ, – возразил Матти. – Каждую ночь у нас такое чепэ.

Наташа задумчиво подперла кулачком щеку.

– А знаешь, Матти, – сказала она, – ведь сегодня первый раз пиявка пришла днем.

Матти всей горстью взялся за физиономию. Это была правда. Прежде пиявки приходили либо поздно ночью, либо перед самым восходом солнца.

– Да, – сказал он. – Да-а-а. Я это понимаю так: обнаглели.

– Я это тоже так понимаю, – заметила Наташа. – Что там, на площадке?

– Ты лучше сама сходи посмотри, – сказал Матти. – Камеру мою изуродовало. Мне сегодня не наблюдать.

– Ребята там? – спросила Наташа.

Матти замялся.

– Да, в общем, там, – сказал Матти и неопределенно махнул рукой.

Он вдруг представил себе, что скажет Наташа, когда увидит пулевую пробоину над дверью павильона.

Наташа снова повернулась к рации, и Матти тихонько прикрыл за собой дверь. Он вышел из дома и увидел краулер. Краулер летел на предельной скорости, лихо прыгая с бархана на бархан. За ним до самых звезд вставала плотная стена пыли, и на этом красно-желтом фоне очень эффектно выделялась могучая фигура Пенькова, стоявшего во весь рост с упертым в бок карабином. Вел краулер, конечно, Сергей.

Он направил машину прямо на Матти и намертво затормозил в пяти шагах. Густое облако пыли заволокло наблюдательную площадку.

– Кентавры, – сказал Матти, протирая очки. – Лошадиная голова на человеческом туловище.

– А что? – сказал Сергей, соскакивая.

За ним неторопливо спустился Пеньков.

– Ушла, – сказал он.

– По-моему, ты в нее попал, – сказал Сергей.

Пеньков важно кивнул.

– По-моему, тоже, – сказал он.

Матти подошел к нему и крепко взял за рукав меховой куртки.

– А ну-ка пойдем, – сказал он.

– Куда? – осведомился Пеньков, сопротивляясь.

– Пойдем, пойдем, стрелок, – сказал Матти. – Я тебе покажу, куда ты попал наверняка.

Они подошли к павильону и остановились перед дверью.

– Ух ты, – сказал Пеньков.

Сергей, не говоря ни слова, кинулся внутрь.

– Наташка видела? – быстро спросил Пеньков.

– Нет еще, – сказал Матти.

Пеньков с задумчивым видом ощупывал края дыры.

– Это так сразу не заделаешь, – сказал он.

– Да, запасного павильона на Сырте нет, – ядовито сказал Матти.

Месяц назад Пеньков, стреляя ночью в пиявок, пробил метеобудку. Тогда он отправился на Сырт и где-то достал там запасную. Пробитую будку он спрятал в гараже.

Сергей крикнул из павильона:

– Кажется, все в порядке!

– А есть там выходное отверстие? – спросил Пеньков.

– Есть…

Раздалось мягкое жужжание, крыша павильона раздвинулась и сдвинулась снова.

– Кажется, обошлось, – объявил Сергей и вылез из павильона.

– А у меня треногу помяло, – сказал Матти. – А метеобудку так покалечило, что придется опять новую доставать.

Пеньков мельком взглянул на будку и снова уставился на зияющую дыру. Сергей стоял рядом с ним и тоже смотрел на дыру.

– Будку я выправлю, – уныло сказал Пеньков. – А вот что с этим делать…

– Наташа идет, – негромко предупредил Матти.

Пеньков сделал движение, как будто собирался куда-то скрыться, но только втянул голову в плечи. Сергей быстро заговорил:

– Здесь пробоина небольшая, Наташенька, но это ерунда, мы ее сегодня же быстро заделаем, а внутри все цело…

Наташа подошла к ним, взглянула на пробоину.

– Свиньи вы, ребята, – тихо сказала она.

Теперь скрыться куда-нибудь захотелось всем, даже Матти, который был совсем ни в чем не виноват и выбежал на площадку последним, когда уже все кончилось. Наташа вошла в павильон и зажгла свет. В раскрытую дверь было видно, как она снимает футляры с блинк-автоматов. Пеньков длинно и тоскливо вздохнул. Сергей тихонько сказал:

– Пойду загоню машину.

Ему никто не ответил, он полез в краулер и завел мотор. Матти молча вернулся к своей камере и, согнувшись пополам, поволок ее в дом. Перед павильоном осталась только унылая, нелепо громоздкая фигура Пенькова.

Матти втащил камеру в мастерскую, снял кислородную маску, капюшон и долго возился, расстегивая просторную доху. Затем, не снимая унтов, он сел на стол возле камеры. В окно ему было видно, как необыкновенно медленно, словно на цыпочках, проехал в гараж краулер.

Наташа вышла из павильона и плотно закрыла за собой дверь. Потом она пошла через площадку, останавливаясь перед приборами. Пеньков плелся следом и, судя по всему, длинно и тоскливо вздыхал. Тучи пыли уже осели, маленькое красноватое солнце висело над черными, словно обглоданными, руинами Старой Базы, поросшими колючим марсианским саксаулом. Матти посмотрел на низкое солнце, на быстро темнеющее небо, вспомнил, что он сегодня дежурный, и отправился на кухню.

За ужином Сергей сказал:

– Наташенька наша сегодня серьезная. – И испытующе посмотрел на Наташу.

– Да ну вас, в самом деле, – сказала Наташа. Она ела, ни на кого не глядя, очень сердитая и нахмуренная.

– Сердитая Наташенька наша, – сказал Сергей.

Пеньков длинно и тоскливо вздохнул. Матти скорбно покачал головой.

– Не любит нас сегодня Наташенька, – добавил Сергей нежно.

– Ну правда, ну что это такое, – заговорила Наташа. – Ведь договорились же не стрелять на площадке. Ведь это же не тир все-таки. Там приборы… Вот разбили бы сегодня блинки, куда бы пошли? Где их взять?

Пеньков преданными глазами смотрел на нее.

– Ну что ты, Наташенька, – сказал Сергей. – Как можно попасть в блинк?

– Мы стреляем только по лампочкам, – проворчал Матти.

– Вот продырявили павильон, – сказала Наташа.

– Наташенька! – закричал Сережа. – Мы принесем другой павильон! Пеньков сбегает на Сырт и принесет. Он ведь у нас здоровенный!

– Да ну вас, – сказала Наташа. Она уже больше не сердилась.

Пеньков оживился.

– Когда же в нее стрелять, как не на площадке?.. – начал он, но Матти наступил ему под столом на ногу, и он замолчал.

– Ты, Володя, действительно просто ужас какой неуклюжий, – сказала Наташа. – Огромное чудовище ростом со шкаф, и ты целый месяц не можешь в него попасть.

– Я сам удивляюсь, – честно сказал Пеньков и сильно почесал затылок. – Может, прицел сбит?

– Гнутие ствола, – сказал ядовито Матти.

– Все равно, ребята, теперь этим забавам конец, – сказала Наташа. Все посмотрели на нее. – Я говорила с Сыртом. Сегодня пиявки напали на группу Азизбекова, на геологов, на нас и на участок нового строительства. И все среди бела дня.

– И все к западу и к северу от Сырта, – сказал Сергей.

– Да, в самом деле, – сказала Наташа. – А я и не сообразила. Ну, как бы то ни было, решено провести облаву.

– Это здорово, – сказал Пеньков. – Наконец-то.

– Завтра утром будет совещание, вызывают всех начальников групп. Я поеду, а ты останешься за старшего, Сережа. Да, и еще. Наблюдать сегодня не будем, ребята. Начальство распорядилось отменить все ночные работы.

Пеньков перестал есть и грустно посмотрел на Наташу. Матти сказал:

– Мне-то все равно, у меня камера полетела. А вот у Пенькова полетит программа, если он пропустит пару ночей.

– Я знаю, – сказала Наташа. – У всех летит программа.

– А может быть, я как-нибудь потихонечку, – сказал Пеньков, – незаметно.

Наташа замотала головой.

– И слышать не хочу, – сказала она.

– А может… – начал Пеньков, и Матти снова наступил ему на ногу.

Пеньков подумал: «И правда, чего слова тратить. Все равно все будут наблюдать».

– Какой сегодня день? – спросил Сергей. Он имел в виду день декады.

– Восьмой, – сказал Матти.

Наташа покраснела и стала глядеть всем в глаза по очереди.

– Что-то Рыбкина давно нет, – сказал Сергей, наливая себе кофе.

– Да, действительно, – глубокомысленно сказал Пеньков.

– И время уже позднее, – добавил Матти. – Уж полночь близится, а Рыбкина все нет…

– О! – сказал Сергей и поднял палец. В тамбуре звякнула дверь шлюза. – Это он! – торжественным шепотом провозгласил Сергей.

– Вот чудаки, вот чудаки, – сказала Наташа и смущенно засмеялась.

– Не трогайте Наташеньку, – потребовал Сережа. – Не смейте над нею смеяться.

– Вот он сейчас придет, он нам посмеется, – сказал Пеньков.

В дверь столовой постучали. Сергей, Матти и Пеньков одновременно приложили пальцы к губам и значительно посмотрели на Наташу.

– Ну что же вы? – шепотом сказала Наташа. – Отзовитесь же кто-нибудь…

Матти, Сергей и Пеньков одновременно замотали головами.

– Войдите! – с отчаянием сказала Наташа.

Вошел Рыбкин, как всегда аккуратный и подтянутый, в чистом комбинезоне, в белоснежной сорочке с отложным воротником, безукоризненно выбритый. Лицо его, как и у всех Следопытов, производило странное впечатление: дочерна загорелые скулы и лоб, белые пятна вокруг глаз и белая нижняя часть лица там, где кожу прикрывают очки и кислородная маска.

– Можно? – сказал он тихо. Он всегда говорил очень тихо.

– Садитесь, Феликс, – пригласила Наташа.

– Ужинать будешь? – спросил Матти.

– Спасибо, – сказал Рыбкин. – Лучше чашечку кофе.

– Что-то ты сегодня запоздал, – сказал прямодушный Пеньков, наливая ему кофе.

Сергей скорчил ужасную мину, а Матти пнул Пенькова под столом ногой.

Рыбкин спокойно принял кофе.

– Я пришел полчаса назад, – сказал он, – и прошелся вокруг дома. Я вижу, сегодня у вас тоже побывала пиявка.

– Сегодня у нас тут была баталия, – сказала Наташа.

– Да, – сказал Рыбкин. – Я видел пробоину в павильоне.

– Наши карабины страдают гнутием ствола, – объяснил Матти.

Рыбкин засмеялся. У него были маленькие ровные белые зубы.

– А тебе приходилось попадать хоть в одну пиявку? – спросил Сергей.

– Вероятно, нет, – сказал Феликс. – В них очень трудно попасть.

– Это я и сам знаю, – проворчал Пеньков.

Наташа, опустив глаза, крошила хлеб.

– Сегодня у Азизбекова одну убили, – сказал Рыбкин.

– Да ну? – изумился Пеньков. – Кто?

Рыбкин опять засмеялся.

– Да никто, – сказал он. Он мельком поглядел на Наташу. – Забавная штука – сорвалась стрела экскаватора и раздавила ее. Наверное, кто-нибудь попал в трос.

– Вот это выстрел, – сказал Сергей.

– Это мы тоже умеем, – сказал Матти. – На бегу, с тридцати шагов прямо в лампочку над дверью.

– Вы знаете, ребята, – сказал Сергей, – у меня такое впечатление, что все карабины на Марсе страдают гнутием ствола.

– Нет, – сказал Феликс. – Потом обнаружили, что в пиявку у Азизбекова попало шесть пуль.

– Вот скоро будет облава, – сказал Пеньков, – мы им тогда покажем, где раки зимуют.

– А я этой облаве вот ни столечко не радуюсь, – сказал Матти. – Спокон веков у нас так: бах-трах-тарарах, перебьют всю живность, а потом начинают устраивать заповедники.

– Что это ты? – сказал Сергей. – Ведь они же мешают.

– Вот нам все мешает, – сказал Матти. – Кислорода мало – мешает, кислорода много – мешает, лесу много – мешает, руби лес… Кто мы такие, в конце концов, что нам все мешает?

– Салат был, что ли, плохой? – задумчиво сказал Пеньков. – Так ты его сам готовил…

– Не попадайся, не попадайся, Пеньков, – сказал Сергей. – Он просто хочет затеять общий разговор. Чтобы Наташенька высказалась.

Феликс внимательно посмотрел на Сергея. У него были большие светлые глаза, и он очень редко мигал. Матти усмехнулся.

– А может быть, вовсе не они нам мешают, – сказал он, – а мы им.

– Ну? – буркнул Пеньков.

– Я предлагаю рабочую гипотезу, – сказал Матти. – Летучие пиявки есть коренные разумные обитатели Марса, хотя они находятся пока на низкой ступени развития. Мы захватили районы, где есть вода, и они намерены нас выжить.

Пеньков ошарашенно смотрел на него.

– Что ж, – сказал он. – Возможно.

– Да ты спорь с ним, спорь, – сказал Сергей. – А то так ему никакого удовольствия.

– Все говорит за мою гипотезу, – продолжал Матти. – Живут они в подземных городах. Нападают всегда справа – потому что у них такое табу. И… э-э… они всегда уносят своих раненых…

– Ну, братец… – разочарованно сказал Пеньков.

– Феликс, – сказал Сергей, – уничтожь это изящное рассуждение.

Феликс сказал:

– Такая гипотеза уже выдвигалась. (Матти изумленно поднял брови.) Давно. До того, как была убита первая пиявка. Сейчас выдвигаются гипотезы поинтереснее.

– Ну? – спросил Пеньков.

– До сих пор никто не объяснил, почему пиявки нападают на людей. Не исключена возможность, что это у них очень древняя привычка. Напрашивается мысль, не обитает ли на Марсе все-таки раса двуногих прямостоящих.

– Обитает, – сказал Сергей. – Тридцать лет уже обитает.

Феликс вежливо улыбнулся.

– Можно надеяться, что пиявки наведут нас на эту расу.

Некоторое время все молчали. Матти с завистью смотрел на Феликса. Он всегда завидовал людям, перед которыми стоят такие задачи. Выслеживать летучих пиявок – занятие само по себе увлекательное, а если при этом еще ставится такая задача…

…Матти мысленно перебрал все интересные задачи, которые пришлось решать ему самому за последние пять лет. Интереснее всего было конструирование дискретного искателя-охотника на хемостазерах. Патрульная камера превращалась в огромный любопытный глаз, следящий за появлением и движением «посторонних» световых точек на ночном небе. Сережка бегал по ночным дюнам, время от времени мигая фонариком, а камера бесшумно и жутко разворачивалась вслед за ним, следя за каждым его движением… «Что ж, – подумал Матти, – это тоже было интересно».

Сергей вдруг сказал с досадой:

– До чего же мы ничего не знаем! (Пеньков перестал тянуть с шумом кофе из чашки и поглядел на него.) И до чего не стремимся узнать! День за днем, декада за декадой бродим по шею в тоскливых мелочах… Копаемся в электронике, ломаем сумматоры, чиним сумматоры, чертим графики, пишем статеечки, отчетики… Противно! – Он взялся за щеки и с силой потер лицо. – Прямо за оградой на тысячи километров протянулся совершенно незнакомый, чужой мир. И так хочется плюнуть на все и пойти куда глаза глядят через пустыню искать настоящего дела… Стыдно, ребята. Это же смешно и стыдно сидеть на Марсе и ничего не видеть, кроме блинк-регистрограмм и пеньковской унылой физиономии двадцать четыре часа в сутки…

Пеньков сказал мягко:

– А ты плюнь, Серега. И иди себе. Попросись к строителям. Или вот к Феликсу. – Он повернулся к Феликсу. – Возьмете его, а?

Феликс пожал плечами.

– Да нет, Пеньков, дружище, не поможет это. – Сергей, поджав губы, помотал светлым чубом. – Надо что-то уметь. А что я умею? Чинить блинки… Считать до двух и интегрировать на малой машине. Краулер умею водить, да и то не профессионально… Что я еще умею?

– Ныть ты умеешь профессионально, – сказал Матти. Ему было неловко за Сережку перед Феликсом.

– Я не ною. Я злюсь. До чего мы самодовольны и самоограничены! И откуда это берется? Почему считается, что найти место для обсерватории важнее, чем пройти планету по меридиану, от полюса до полюса? Почему важнее искать нефть, чем тайны? Что нам – нефти не хватает?

– Что тебе – тайн не хватает? – сказал Матти. – Сел бы и решил ограниченную Т-задачу…

– Да не хочу я ее решать! Скучно ее решать, бедный ты мой Матти! Скучно! Я же здоровый, сильный парень, я гвозди гну пальцами… Почему я должен сидеть над бумажками?

Он замолчал. Молчание было тяжелым, и Матти подумал, что неплохо было бы переменить тему, но не знал, как это сделать.

Наташа сказала:

– Я с Сережкой вообще-то не согласна, но это верно: мы немножко слишком погрязли в обычных делах. И такая иногда берет досада… Ну, пусть не мы, пусть кто-нибудь все-таки занялся бы Марсом как новой землей. Все-таки ведь это не остров, даже не континент – терра инкогнита, – это же планета! А мы тридцать лет сидим тут тихонько и трусливо, жмемся к воде и ракетодромам. И мало нас до смешного. Это правда досадно. Сидит там кто-нибудь в управлении, какой-нибудь убеленный старец с боевым прошлым, и брюзжит: «Рано, рано».

Услыхав слово «рано», Пеньков вздрогнул и посмотрел на часы.

– Ох, мать честная, – пробормотал он, вылезая из-за стола. – Я уже две звезды здесь с вами просидел. – Тут он посмотрел на Наташу, открыл рот и торопливо сел. У него было такое забавное лицо, что все, даже Сергей, засмеялись.

Матти вскочил и подошел к окну.

– А ночь-то какая! – сказал он. – Качество изображения сегодня, наверное, наводит изумление. – Он оглянулся через плечо на Наташу.

Феликс оживился.

– Наташа, – сказал он, – если нужно, я могу посторожить, пока вы будете работать.

– А как же вы… Ведь вам пора идти… – Наташа покраснела. – Я хочу сказать, что обычно вы в это время уходите…

– Чего нас сторожить? – сказал Матти. – Я и сам могу посторожить. У меня все равно камера полетела.

– Так я пойду одеваться, – сказал Пеньков.

– Ну ладно, – уступила Наташа. – Во изменение моего приказа от семи часов вечера…

Пенькова уже не было. Сергей тоже поднялся и, ни на кого не глядя, вышел. Матти стал собирать со стола, и Феликс, аккуратно засучивая рукава, подошел к нему.

– Давайте я помогу, – предложил Феликс.

– А что тут помогать, – возразил Матти. – Пять чашек, пять тарелок…

Он взглянул на руки Феликса и осекся.

– А это зачем? – спросил он с удивлением. На правом и левом запястье у Феликса было по две пары часов.

Феликс серьезно сказал:

– Это тоже одна гипотеза. Так вы сами помоете?

– Сам, – сказал Матти. «Странный все-таки парень этот Феликс», – подумал он.

– Тогда я пойду, – сказал Феликс и вышел.

Рация в углу комнаты вдруг зашипела, щелкнула, и густой усталый голос сказал:

– Первая, говорят Сырт. Сырт вызывает первую.

Матти крикнул:

– Наташа, Сырт вызывает!

Он подошел к микрофону и сказал:

– Первая слушает!

– Позовите начальника, – сказал голос из репродуктора.

– Одну минуту.

Вбежала Наташа в расстегнутой дохе и с кислородной маской на груди.

– Начальник слушает, – сказала она.

– Еще раз подтверждаю распоряжение, – сказал голос. – Ночные работы запрещаются. Теплый Сырт окружен пиявками. Повторяю…

Матти слушал и вытирал тарелки. Вошли Пеньков и Сергей. Матти с интересом следил, как у них вытягиваются лица.

– …Теплый Сырт окружен пиявками. Как поняли меня?

– Поняла вас хорошо, – расстроенно сказала Наташа. – Сырт окружен пиявками, ночные работы запрещаются.

– Спокойной ночи, – сказал голос, и репродуктор перестал шипеть.

– Спокойной ночи, Пеньков, – сказал Сергей и стал расстегивать доху.

Пеньков ничего не ответил. Он сердито засопел и ушел в свою комнату.

– Так я пойду, – сказал Феликс.

Все обернулись. Он стоял в дверях, маленький, крепкий, с непропорционально большим карабином у ноги.

– Как пойдешь? – сказал Матти.

Феликс показал пальцами, как он пойдет.

– Ты с ума сошел, – сказал Матти.

Феликс удивленно улыбнулся.

– Да что это с тобой?

– Вы слыхали радио? – быстро спросила Наташа.

– Да, слыхал, – сказал Феликс. – Но коменданту Сырта я не подчинен. Я же Следопыт.

Он натянул на лицо маску, опустил очки, махнул рукой в перчатке и вышел. Все остолбенело глядели на дверь.

– Как же это? – растерянно сказала Наташа. – Ведь его съедят…

Сергей вдруг сорвался с места и, застегивая доху, кинулся вслед.

– Куда?! – крикнула Наташа.

– Я подвезу его! – на ходу откликнулся Сергей и захлопнул дверь.

Наташа побежала за ним. Матти схватил ее за руку.

– Куда ты, зачем? – спокойно сказал он. – Сережа правильно решил.

– А кто ему позволил? – запальчиво спросила Наташа. – Почему он не слушается?

– Надо же человеку помочь, – рассудительно сказал Матти.

Они почувствовали, как мелко задрожал пол. Сергей вывел краулер. Наташа опустилась на стул, сжала руки.

– Ничего, – сказал Матти. – Через десять – пятнадцать минут он вернется.

– А если они бросятся на Сережу, когда он будет возвращаться?

– Не было еще такого, чтобы пиявка бросилась на машину, – сказал Матти. – И вообще Сережка был бы только рад…

Они сидели и ждали. Матти вдруг подумал, что Феликс Рыбкин уже раз десять приходил к ним на обсерваторию по вечерам и уходил вот так же поздно. А ведь пиявки каждую ночь возятся вокруг Сырта. Смелый парень этот Феликс, подумал Матти. Странный парень. Впрочем, не такой уж и странный. Матти посмотрел на Наташу. Способ ухаживания, может быть, действительно немножко странный: робкая осада…

Матти поглядел в окно. В черной пустоте видны были только острые немигающие звезды. Вошел Пеньков, неся в руках кипу бумаг, сказал, ни на кого не глядя:

– Ну, кто мне поможет графики вычертить?

– Я могу, – сказал Матти.

Пеньков стал с шумом устраиваться за столом. Наташа сидела, выпрямившись, настороженно прислушиваясь. Пеньков, разложив бумаги, оживленно заговорил:

– Получается удивительно интересная вещь, ребята! Помните закон Дега?

– Помним, – сказал Матти. – Секанс в степени две трети.

– Нет тебе на Марсе секанса две трети! – ликующе сказал Пеньков. – Наташ, посмотри-ка… Наташа!

– Отстань ты от нее, – сказал Матти.

– А что? – шепотом спросил Пеньков.

Наташа вскочила.

– Едет! – сказала она.

– Кто? – спросил Пеньков.

Пол под ногами снова задрожал, потом стало тихо, звякнула шлюзовая дверь. Вошел Сергей, сдирая с лица заиндевевшую маску.

– Ух и мороз – ужас! – сказал он весело.

– Ты где был? – изумленно спросил Пеньков.

– Рыбкина на Сырт отвозил, – сказал Сергей.

– Ну и молодец, – сказала Наташа. – Какой ты молодец, Сережка! Теперь я могу спокойно спать.

– Спокойной ночи, Наташенька, – вразноголосицу сказали ребята.

Наташа ушла.

– Что ж ты меня не взял? – с обидой сказал Пеньков.

На лице Сергея пропала улыбка. Он подошел к столу, сел и отодвинул бумаги.

– Слушайте, ребята, – сказал он вполголоса. – А ведь я Рыбкина не нашел. До самого Сырта доехал, сигналил, прожекторами светил – нигде нет. Как сквозь землю провалился.

Все молчали. Матти опять подошел к окну. Ему показалось, что где-то в районе Старой Базы медленно движется слабый огонек, словно кто-то идет с фонариком.

4

Марс. Старая база

В семь часов утра начальники групп и участков системы Теплый Сырт собрались в кабинете директора системы Александра Филипповича Лямина. Всего собралось человек двадцать пять, и все расселись вокруг длинного низкого стола для совещаний. Вентиляторы и озонаторы были пущены на полную мощность. Наташа была единственной женщиной в кабинете. Ее редко приглашали на общие совещания, и многие из собравшихся ее не знали. На нее поглядывали с благожелательным любопытством. Наташа услыхала, как кто-то сказал кому-то сипловатым шепотом: «Знал бы – побрился».

Лямин, не вставая, сказал:

– Первый вопрос, товарищи, вне повестки дня. Все ли позавтракали? А то я могу попросить принести консервы и какао.

– А вкусненького ничего нет, Александр Филиппович? – осведомился полный розовощекий мужчина с забинтованными руками.

В кабинете зашумели.

– Вкусненького ничего нет, – ответил Лямин и сокрушенно покачал головой. – Вот консервированную курицу разве…

Раздались голоса:

– Правильно, Александр Филиппович! Пусть принесут! Не успели поесть!

Лямин кому-то махнул рукой.

– Сейчас принесут, – сказал он и встал. – Все собрались? – Он оглядел собравшихся. – Азизбеков… Горин… Барабанов… Накамура… Малумян… Наташа… Ван… Джефферсона не вижу… Ах да, прости… А где Опанасенко?.. От Следопытов есть кто-нибудь?

– Опанасенко в рейде, – сказал тихий голос, и Наташа увидела Рыбкина. Впервые она увидела его небритым.

– В рейде? – сказал Лямин. – Ну ладно, начнем без Опанасенко. Товарищи, как вам известно, за последние недели летающие пиявки активизировались. С позавчерашнего дня началось уже совершенное безобразие. Пиявки стали нападать днем. К счастью, обошлось без жертв, но ряд начальников групп и участков потребовал решительных мер. Я хочу подчеркнуть, товарищи, что проблема пиявок – старая проблема. Всем нам они надоели. Спорим мы о них ненормально много, иногда даже ссоримся, полевым группам эти твари, видимо, очень мешают, и вообще пора наконец принять о них, о пиявках то есть, какое-то окончательное решение. Коротко говоря, у нас определились два мнения по этому вопросу. Первое – немедленная облава и посильное уничтожение пиявок. Второе – продолжение политики пассивной обороны, как паллиатив, вплоть до того времени, когда колония достаточно окрепнет. Товарищи, – он прижал руки к груди, – я вас прошу сейчас высказываться в произвольном порядке. Но только, пожалуйста, постарайтесь обойтись без личных выпадов. Это нам совершенно ни к чему. Я знаю, все мы устали, раздражены и каждый чем-нибудь недоволен. Но убедительно прошу забыть сейчас все, кроме интересов дела. – Глаза его сузились. – Особенно горячих я буду удалять с совещания независимо от рангов.

Он сел. Сейчас же поднялся высокий, очень худой человек, с пятнистым от загара лицом, небритый, с воспаленными глазами. Это был заместитель директора по строительству – Виктор Кириллович Гайдадымов.

– Я не знаю, – начал он, – сколько времени продлится ваша облава – декаду, месяц, может быть, полгода. Я не знаю, сколько людей вы заберете на облаву – людей, по-видимому, самых лучших, может быть, даже всех. Я не знаю, наконец, выйдет ли что-нибудь из вашей облавы. Но вот что я твердо знаю и считаю своим долгом довести до сведения. Во-первых, из-за облавы придется прервать строительство жилых корпусов. А между прочим, через два месяца к нам прибудет пополнение, а жилищный кризис дает себя знать уже сейчас. На Теплом Сырте я не имею возможности выделить комнаты даже женатым. Кстати, не к чести наших иностранных друзей будь сказано, они слишком много волнуются по этому поводу. Но это между прочим. Во-вторых, из-за облавы задержится строительство завода стройматериалов. Что такое завод стройматериалов в наших условиях, вы должны понимать сами. Об оранжереях и теплицах, которые мы из-за облавы не получим и этим летом, я даже говорить не буду. В-третьих, самое главное. Облава сорвет строительство регенерационного завода. Через месяц начнутся осенние бури, и на этом строительстве придется поставить крест. – Он стиснул зубы, закрыл и снова открыл глаза. – Вы знаете, товарищи, что мы все здесь висим на волоске. Может быть, я раскрываю какие-то секреты администрации, но черт с ними в конце концов: мы все здесь взрослые и опытные люди! Запасы воды под Теплым Сыртом иссякают. Они уже фактически иссякли. Уже сейчас мы возим воду на песчаных танках за двадцать шесть километров. (За столом зашумели и задвигались, кто-то крикнул: «А куда раньше смотрели?!») Если мы не закончим к концу месяца регенерационный завод, то осенью мы сядем на голодный паек, а зимой нам придется перетаскивать Теплый Сырт на двести километров отсюда. Я кончил.

Он сел и залпом выпил стакан остывшего какао. После минутной паузы Лямин сказал:

– Кто следующий?

– Я, – сказал кто-то. Встал маленький бородатый человек в темных очках – начальник ремонтных мастерских Захар Иосифович Пучко. – Я полностью присоединяюсь к Виктору Кирилловичу. – Он снял очки и подслеповато оглядел стол. – Как-то все у нас по-детски получается – облава, пиф-паф, ой-ей-ей… А я спрошу вас: а на чем это вы собираетесь гоняться за пиявками? Может быть, на палочке верхом, а? Вам сейчас Виктор Кириллович очень хорошо объяснил: у нас песчаные танки возят воду. А какие это танки? Это же горе, а не танки. Четверть нашего транспортного парка стоит у меня в мастерских, а ремонтировать их некому. Тот, кто умеет ремонтировать, тот не ломает, а кто умеет ломать, тот не умеет ремонтировать. Обращаются с танками так, будто это авторучка – выбросил и купил новую. Я, Наташа, посмотрел на ваш краулер. Это ж довести машину до такого состояния! Можно подумать, вы на нем ходите сквозь стены…

– Захар, Захар, ближе к делу, – сказал Лямин.

– Я хочу только сказать вот что. Знаю я эти облавы, знаю. Половина машин останется в пустыне, другая половина, может быть, доползет до меня, и мне скажут: чини. А чем я буду чинить – ногами? Рук у меня не хватает. И тогда начнется: «Пучко такой, Пучко сякой. Пучко думает, что не мастерские для Теплого Сырта, а Теплый Сырт для мастерских». Я начну просить людей у товарища Азизбекова, и он мне их не даст. Я начну просить людей у товарища Накамуры – простите, у господина Накамуры, – и он скажет, что у него и так летит программа…

– Ближе к делу, Захар, – нетерпеливо сказал Лямин.

– Ближе к делу начнется, когда у нас не останется ни одной машины. Тогда мы начнем носить продукты и воду на своем горбу за сто километров, и тогда меня спросят: «Пучко, где ты был, когда делали облаву?»

Пучко надел очки и сел.

– Дрянь дела, – пробормотал кто-то.

Наташа сидела как пришибленная. «Ну какой я начальник! – думала она. – Ведь я же ничего этого не знала, и даже не могла предположить, и еще ругала, свинья такая, этих стариков за бюрократизм…»

– Разрешите мне, – послышался мягкий голос.

– Старший ареолог[5] системы Ливанов, – сказал Лямин.

Лицо Ливанова тоже было покрыто пятнистым загаром, широкое квадратное лицо с черными, близко посаженными глазами.

– Возражения против облавы, высказанные здесь, – проговорил он, – представляются мне чрезвычайно важными и значительными. (Наташа посмотрела на Гайдадымова. Гайдадымов спал, бессильно уронив голову.) И тем не менее облаву провести необходимо. Вот некоторые статистические данные. За тридцать лет пребывания человека на Марсе летающие пиявки совершили более полутора тысяч зарегистрированных нападений на людей. Три человека было убито, двенадцать искалечено. Население системы Теплый Сырт составляет тысячу двести человек, из них восемьсот человек постоянно работают в поле и, следовательно, перманентно находятся под угрозой нападения. До четверти ученых вынуждены нести сторожевую службу в ущерб государственным и личным научным планам. Мало того. Помимо морального ущерба пиявки наносят весьма значительный материальный ущерб. Только за последние несколько недель и только у ареологов они непоправимо разрушили пять уникальных установок и вывели из строя двадцать восемь ценных приборов. Представляется очевидным, что дальше так продолжаться не может. Пиявки ставят под угрозу всю научную работу системы Теплый Сырт. В мои намерения никоим образом не входит сколько-нибудь умалить значение соображений, высказанных здесь товарищами Гайдадымовым и Пучко. Эти соображения были учтены при составлении плана облавы, который я имею предложить совещанию от имени ареологов и Следопытов.

Все зашевелились и снова замерли. Гайдадымов вздрогнул и открыл глаза. Ливанов продолжал размеренным голосом:

– Наблюдения показали, что апексом распространения пиявок в районе Теплого Сырта является участок так называемой Старой Базы – на карте отметка 211. Операция начинается за час до восхода солнца. Группа из сорока хорошо подготовленных стрелков на четырех песчаных танках с запасом продовольствия на три дня занимает Старую Базу. Две группы загонщиков – ориентировочно по двести человек в каждой – на танках и краулерах развертываются в цепи из районов: первая группа – в ста километрах к западу от Сырта, вторая группа – в ста километрах к северу от Сырта. В час ноль-ноль обе группы начинают медленное движение соответственно к северо-востоку и к югу, производя на ходу как можно больше шума и истребляя пиявок, пытающихся прорваться через цепь. Двигаясь медленно и методически, обе группы смыкаются флангами, оттесняя пиявок в район Старой Базы. Таким образом, вся масса пиявок, оказавшаяся в зоне охвата, будет сосредоточена в районе Старой Базы и уничтожена. Такова первая часть плана. Я хотел бы выслушать возможные вопросы и возражения.

– Медленно и методически – это хорошо, – сказал Пучко. – Но все-таки сколько потребуется машин?

– И людей, – сказал Гайдадымов. – И дней.

– Пятьдесят машин, четыреста пятьдесят человек и максимум трое суток.

– Как вы думаете истреблять пиявок? – спросил Джефферсон.

– Мы очень мало знаем о пиявках, – сказал Ливанов. – Пока мы можем полагаться только на два средства: отравленные пули и огнеметы.

– А где это взять?

– Боеприпасы отравить несложно, а что касается огнеметов, то мы их изготавливаем из пульпомониторов.

– Уже изготавливаете? – удивился Джефферсон.

– Да.

– Хороший план, – сказал Лямин. – Как вы думаете, товарищи?

Гайдадымов поднялся.

– Против такого плана я не возражаю, – сказал он. – Только постарайтесь не брать у меня строителей. И разрешите мне сейчас удалиться.

За столом зашумели:

– Отличный план, что и говорить!

– А где вы возьмете стрелков?

– Наберутся! Это строителей не хватает, а стрелков хватит!..

– Ох, и постреляем же!

– Я еще не кончил, товарищи, – сказал Ливанов. – Есть вторая часть плана. Видимо, территория Старой Базы изрыта трещинами и кавернами, через которые пиявки выходят на поверхность. И там, конечно, полно подземных помещений. Когда кольцо замкнется и мы перебьем пиявок, мы можем либо зацементировать эти каверны, трещины и тоннели, либо продолжать преследование под землей. В обоих случаях нам совершенно необходим план Старой Базы.

– Нет, о преследовании под землей не может быть и речи, – сказал кто-то. – Это слишком опасно.

– А интересно было бы, – пробормотал розовый толстяк с перевязанными руками.

– Товарищи, этот вопрос мы решим после окончания облавы, – сказал Ливанов. – Сейчас нам нужен план Старой Базы. Мы обращались в архив, но там плана почему-то не оказалось. Может быть, кто-нибудь из старожилов имеет план?

За столом многие недоуменно переглядывались.

– Я не понимаю, – сказал сердито костлявый пожилой ареодезист. – О каком плане идет речь?

– О плане Старой Базы.

– Старая База была построена пятнадцать лет назад, на моих глазах. Это был бетонированный купол, и не было там никаких каверн и тоннелей. Правда, я улетал на Землю, может быть, без меня построили?

Другой ареодезист сказал:

– Кстати, Старая База находится не на отметке 211, а на отметке 205.

– Почему 205? – сказала Наташа. – На отметке 211! Это к западу от обсерватории.

– При чем здесь обсерватория? – Костлявый ареодезист совсем рассердился. – Старая База находится в одиннадцати километрах к югу от Теплого Сырта…

– Подождите, подождите! – закричал Ливанов. – Имеется в виду Старая База, расположенная на отметке 211, в трех километрах к западу от обсерватории.

– А! – сказал костлявый ареодезист. – Так вы имеете в виду Серые Развалины – остатки первопоселения. Кажется, там пытался обосноваться Нортон.

– Нортон высадился в трехстах километрах к югу отсюда! – закричал кто-то.

Поднялся шум.

– Тише, тише! – сказал Лямин и похлопал ладонью по столу. – Прекратите споры. Нам надо выяснить, кто знает что-нибудь о Старой Базе или о Серых Развалинах, как угодно, одним словом, о высоте с отметкой 211?

Все молчали. Ходить на развалины старых поселений никто не любил, да и некогда было.

– Одним словом, никто не знает, – сказал Лямин. – И плана нет.

– Могу дать справку, – сказал секретарь директора, он же зам по научной части, он же архивариус. – С этой Старой Базой вообще какая-то чепуха получается. На отчетных кроках Нортона эта база не отмечена, потом она появляется на отметке 211, а два года спустя на докладной записке Вельяминова, просившего разрешения исследовать развалины Старой Базы, тогдашний начальник экспедиции Юрковский собственноручно начертать соизволил… – Секретарь поднял над головой пожелтевший листок бумаги: – «Ничего не понял. Учитесь правильно читать карту. Отметка не 211, а 205. Разрешаю. Юрковский».

Все удивленно засмеялись.

– Разрешите предложение, – тихо сказал Рыбкин. Все посмотрели на него. – Можно сейчас же отправиться на отметку 211 и снять кроки Старой Базы.

– И то правильно, – сказал Лямин. – У кого есть время – поезжайте. Старшим назначается товарищ Ливанов. Совещание возобновим в одиннадцать часов.

От Теплого Сырта до Старой Базы по прямой было около шести километров. Отправились туда на двух песчаных танках. Желающих оказалось много – больше, чем участников совещания, – и Наташа решила ехать на своем краулере. Танки с ревом и скрежетом покатились к окраине Сырта. Чтобы не попасть в пыль, Наташа пустила краулер в обход. Поравнявшись с Центральной метеобашней, она вдруг увидела Рыбкина. Маленький Следопыт шел привычным быстрым шагом, положив руки на свой длинный карабин, висевший на шее. Наташа затормозила.

– Феликс! – крикнула она. – Куда вы?

Он остановился и подошел к краулеру.

– Я решил идти пешком, – сказал он, спокойно глядя на нее снизу вверх. – Мне не хватило места.

– Садитесь, – сказала Наташа. Она неожиданно почувствовала себя с Феликсом свободно, совсем не так, как по вечерам в обсерватории.

Феликс легко поднялся на сиденье рядом с нею, снял с шеи карабин и поставил между колен. Краулер тронулся.

– Я очень испугалась вчера вечером, когда вы ушли один, – призналась Наташа. – Сергей вас быстро догнал?

– Сергей? – Он посмотрел на нее. – Да… довольно быстро. Это была удачная мысль.

Они помолчали. В полукилометре слева шли танки, оставляя за собой над пустыней плотную неподвижную стену пыли.

– Интересное было совещание, правда? – сказала Наташа.

– Очень интересное, – сказал Рыбкин. – И что-то странное получается со Старой Базой.

– Я там бывала с ребятами, – сказала Наташа. – Еще когда строили нашу обсерваторию. Ничего особенного. Цементные плиты, все растрескалось, проросло саксаулом. Вы тоже думаете, что пиявки вылезают оттуда?

– Уверен, – сказал Рыбкин. – Там огромное гнездо пиявок, Наташа. Там под холмом огромная каверна. И она, наверное, имеет сообщение с другими пустотами под почвой. Хотя я этих ходов не нашел.

Наташа с ужасом на него посмотрела. Краулер вильнул. Справа из-за барханов открылась обсерватория. На наблюдательной площадке стоял длинный, как жердь, Матти и махал рукой. Феликс вежливо помахал в ответ. Купола и здания Теплого Сырта скрылись за близким горизонтом.

– Неужели вы их не боитесь? – спросила Наташа.

– Боюсь, – сказал Феликс. – Иногда, Наташа, просто до тошноты страшно бывает. Вы бы посмотрели, какие у них пасти. Только они еще более трусливы.

– Знаете что, Феликс, – сказала Наташа, глядя прямо перед собой, – Матти говорит, что вы странный человек. Я тоже думаю, что вы очень странный человек.

Феликс засмеялся.

– Вы мне льстите, – сказал он. – Вам, конечно, кажется странным, что я всегда прихожу к вам на обсерваторию поздним вечером только для того, чтобы выпить кофе. Но я не могу приходить днем. Днем я занят. Да и вечером я почти всегда занят. А когда у меня бывает свободное время, я прихожу к вам.

Наташа почувствовала, что начинает краснеть. Но краулер был уже у подножия плоского холма, того самого, который изображался на ареографических картах искривленным овалом с отметкой 211. На вершине холма среди неровных серых глыб уже копошились люди.

Наташа поставила краулер подальше от песчаных танков и выключила двигатель. Феликс стоял внизу, серьезно глядя на нее и протянув руку.

– Не надо, спасибо, – пробормотала Наташа, но на руку все-таки оперлась.

Они пошли среди развалин Старой Базы. Странные это были развалины: по ним никак нельзя было понять, каков первоначальный вид или хотя бы план сооружения. Проломленные купола на шестигранных основаниях, обвалившиеся галереи, штабеля растрескавшихся цементных блоков. Все это густо поросло марсианской колючкой и потонуло в пыли и песке. Кое-где под серыми сводами зияли темные провалы. Некоторые из них вели куда-то в глубокий, непроглядный мрак.

Над развалинами стоял гомон голосов.

– Еще одна каверна! Тут никакого цемента не хватит!

– Что за идиотская планировка!

– А что вы хотите от Старой Базы?

– Колючек-то, колючек! Как на солончаке…

– Вилли, не лезьте туда!

– Там пусто, никого нет…

– Товарищи, начинайте же съемку в конце концов.

– Доброе утро, Володя! Давно уже начали…

– Смотрите, а здесь следы ботинок!

– Да, кто-то здесь бывает… Вон еще…

– Следопыты, наверное…

Наташа посмотрела на Феликса. Феликс кивнул.

– Это я, – сказал он.

Он вдруг остановился, присел на корточки и стал что-то разглядывать.

– Вот, – сказал он. – Посмотрите, Наташа.

Наташа наклонилась. Из трещины в цементе свисал толстый стебель колючки с крошечным цветком на конце.

– Какая прелесть! – сказала она. – А я и не знала, что колючка цветет. Красиво как – красное с синим…

– Колючка дает цветок очень редко, – медленно сказал Феликс. – Известно, что она цветет раз в пять марсианских лет.

– Нам повезло, – сказала Наташа.

– Каждый раз, когда цветок осыпается, на его месте выступает новый побег, а там, где был цветок, остается блестящее колечко. Такое вот, видите?

– Интересно, – сказала Наташа. – Значит, можно подсчитать, сколько колючке лет… Раз… Два… Три… Четыре…

Она остановилась и посмотрела на Феликса.

– Тут восемь ободков, – сказала она неуверенно.

– Да, – сказал Феликс. – Восемь. Цветок – девятый. Этой трещине в цементе восемьдесят земных лет.

– Не понимаю, – сказала Наташа и вдруг поняла. – Значит, это не наша база? – сказала она шепотом.

– Не наша, – сказал Феликс и выпрямился.

– Вы об этом знали! – сказала Наташа.

– Да, мы об этом знаем, – сказал Феликс. – Это здание строили не люди. Это не цемент. Это не просто холм. И пиявки не зря нападают на двуногих прямостоящих.

Наташа несколько секунд глядела на него, а затем повернулась и закричала во весь голос:

– Товарищи! Сюда! Скорее! Все сюда! Смотрите! Смотрите, что здесь есть! Сюда!

Кабинет директора системы Теплый Сырт был набит до отказа. Директор вытирал лысину платком и ошалело мотал головой. Ареолог Ливанов, утратив сдержанность и корректность, орал, надсаживаясь, стараясь перекрыть шум:

– Это просто уму непостижимо! Теплый Сырт существует шесть лет. За шесть лет не разобрались, что здесь наше и что не наше. Никому и в голову не пришло поинтересоваться Старой Базой!..

– А что там интересоваться! – кричал Азизбеков. – Я двадцать раз проезжал мимо. Развалины как развалины. Разве мало развалин оставили после себя первопоселенцы?

– А я там был года два назад! Смотрю, валяется ржавая гусеница от краулера. Посмотрел и поехал дальше.

– А сейчас она там валяется?

– Да что там говорить? Посередине Базы стоит с незапамятных времен тригонометрический знак. Тоже, может быть, марсиане ставили?

– Следопыты просто опозорились, срам на них смотреть!

– Ну почему? Это же они и открыли!

Начальник группы Следопытов Опанасенко, прибывший всего несколько минут назад, огромный, широкий, ухмыляющийся, обмахивался сложенной картой и что-то говорил директору. Директор мотал головой.

К столу пробирался, наступая всем на ноги, Пучко. Борода у него была взъерошенная, очки он держал высоко над головой.

– Потому что в системе творится тихий бедлам! – фальцетом закричал он. – Скоро ко мне будут приходить марсиане и просить, чтобы я им починил танк или там краулер, и я им буду чинить! У меня уже были случаи, когда приходят незнакомые люди и просят починить! Потому что я вижу – по городу ходят какие-то неизвестные люди! Я не знаю, откуда они приходят, и я не знаю, куда они уходят! А может быть, они приходят со Старой Базы и уходят на Старую Базу!

Шум в кабинете внезапно затих.

– Может быть, вы хотите пример? Пожалуйста! Один такой гражданин сидит здесь с нами с утра! Я о вас говорю, товарищ!

Пучко ткнул очками в сторону Феликса Рыбкина. Кабинет взорвался хохотом. Опанасенко сказал гулким басом:

– Ну-ну, Захар, это же мой Рыбкин.

Феликс покачал головой, почесал в затылке и искоса поглядел на Наташу.

– Ну и что же, что Рыбкин? – закричал Пучко. – А я откуда знаю, что он Рыбкин? Вот я и говорю, нужно, чтобы всех знали… – Он махнул рукой и полез на свое место.

Директор встал и громко постучал карандашом по столу.

– Хватит, хватит, товарищи, – строго сказал он. – Повеселились, и хватит. Открытие, которое сделали Следопыты, представляет огромный интерес, но мы собрались не для этого. Схема Старой Базы у нас теперь есть. Облаву начнем через три дня. Приказ на облаву будет отдан сегодня вечером. Предварительно сообщаю, что начальником группы облавы назначается Опанасенко, его заместителем – Ливанов. А теперь прошу всех, кроме моих заместителей, покинуть кабинет и разойтись по рабочим местам.

В кабинете была только одна дверь в коридор, и кабинет пустел медленно. В дверях вдруг образовалась пробка.

– Радиограмма директору! – закричал кто-то.

– Передайте по рукам!

Сложенный листок бумаги поплыл над головами. Директор, споривший о чем-то с Опанасенко, взял и развернул его. Наташа увидела, как он побледнел, а потом покраснел.

– Что случилось? – пробасил Опанасенко.

– С ума можно сойти, – сказал директор с отчаянием. – Завтра сюда прибывает Юрковский.

– Володя? – сказал Опанасенко. – Это хорошо!

– Кому Володя, – с тихим отчаянием сказал директор, – а кому генеральный инспектор Международного управления космических сообщений.

Директор еще раз перечитал радиограмму и тяжело вздохнул.

5

«Тахмасиб». Генеральный инспектор и другие

Мягкий свисток будильника разбудил Юру ровно в восемь утра по бортовому времени. Юра приподнялся на локте и сердито посмотрел на будильник. Будильник подождал немного и засвистел снова. Юра застонал и сел на койке. Нет, больше я по вечерам читать не буду, подумал он. Почему это вечером никогда не хочется спать, а утром испытываешь такие мучения?

В каюте было прохладно, даже холодно. Юра обхватил руками голые плечи и постучал зубами. Затем он спустил ноги на пол, протиснулся между койкой и стеной и вышел в коридор. В коридоре было еще холоднее, но зато там стоял Жилин, могучий, мускулистый, в одних трусах. Жилин делал зарядку. Некоторое время Юра, обхватив руками плечи, стоял и смотрел, как Жилин делает зарядку. В каждой руке у Жилина было зажато по десятикилограммовой гантели. Жилин вел бой с тенью. Тени приходилось плохо. От страшных ударов по коридору носился ветерок.

– Доброе утро, Ваня, – сказал Юра.

Жилин мгновенно и бесшумно повернулся и скользящими шагами двинулся на Юру, ритмично раскачиваясь всем телом. Лицо у него было серьезное и сосредоточенное. Юра принял боевую стойку. Тогда Жилин положил гантели на пол и кинулся в бой. Юра кинулся ему навстречу, и через несколько минут ему стало жарко. Жилин хлестко и больно избивал его полураскрытой ладонью. Юра три раза попал ему в лоб, и каждый раз на лице Жилина появлялась улыбка удовольствия. Когда Юра взмок, Жилин сказал: «Брэк!» – и они остановились.

– Доброе утро, стажер, – сказал Жилин. – Как спалось?

– Спа… си… бо, – сказал Юра. – Ни… чего.

– В душ! – скомандовал Жилин.

Душевая была маленькая, на одного человека, и возле нее уже стоял с брезгливой усмешкой Юрковский в роскошном, красном с золотом халате, с колоссальным мохнатым полотенцем через плечо. Он говорил сквозь дверь:

– Во всяком случае… э-э… я отлично помню, что Краюхин тогда отказался утвердить этот проект… Что?

Из-за двери слабо слышался шум струй, плеск и неразборчивый тонкий тенорок.

– Ничего не слышу, – негодующе сказал Юрковский. Он повысил голос. – Я говорю, что Краюхин отклонил этот проект, и если ты напишешь, что это была историческая ошибка, то ты будешь прав… Что?

Дверь душевой отворилась, и оттуда, еще продолжая вытираться, вышел розовый бодрый Михаил Антонович Крутиков, штурман «Тахмасиба».

– Ты тут что-то говорил, Володенька, – благодушно сказал он. – Только я ничего не слышал. Вода очень шумит.

Юрковский с сожалением на него посмотрел, вошел в душевую и закрыл за собой дверь.

– Мальчики, он не рассердился? – спросил встревоженный Михаил Антонович. – Мне почему-то показалось, что он рассердился.

Жилин пожал плечами, а Юра сказал неуверенно:

– По-моему, ничего.

Михаил Антонович вдруг закричал:

– Ах, ах! Каша разварится! – И быстро побежал по коридору на камбуз.

– Говорят, сегодня прибываем на Марс? – деловито сказал Юра.

– Был такой слух, – сказал Жилин. – Правда, тридцать-тридцать по курсу обнаружен корабль под развевающимся пиратским флагом, но я полагаю, что мы проскочим.

Он вдруг остановился и прислушался. Юра тоже прислушался. В душевой обильно лилась вода. Жилин пошевелил коротким носом.

– Чую, – сказал он.

Юра тоже принюхался.

– Каша, что ли? – спросил он неуверенно.

– Нет, – сказал Жилин. – Зашалил недублированный фазоциклёр. Ужасный шалун этот недублированный фазоциклёр. Чую, что сегодня его придется регулировать.

Юра с сомнением посмотрел на него. Это могло быть шуткой, а могло быть и правдой. Жилин обладал изумительным чутьем на неисправности.

Из душевой вышел Юрковский. Он величественно посмотрел на Жилина и еще более величественно на Юру.

– Э-э… – сказал он, – кадет и поручик. А кто сегодня дежурный на камбузе?

– Михаил Антонович, – сказал Юра застенчиво.

– Значит, опять овсяная каша, – величественно сказал Юрковский и прошел к себе в каюту.

Юра проводил его восхищенным взглядом. Юрковский поражал его воображение.

– А? – сказал Жилин. – Громовержец! Зевес! А? Ступай мыться.

– Нет, – сказал Юра. – Сначала вы, Ваня.

– Тогда пойдем вместе. Что ты здесь будешь один торчать? Как-нибудь втиснемся.

После душа они оделись и явились в кают-компанию. Все уже сидели за столом, и Михаил Антонович раскладывал по тарелкам овсяную кашу. Увидев Юру, Быков посмотрел на часы и потом снова на Юру. Он делал так каждое утро. Сегодня замечания не последовало.

– Садитесь, – сказал Быков.

Юра сел на свое место – рядом с Жилиным и напротив капитана, – и Михаил Антонович, ласково на него поглядывая, положил ему каши. Юрковский ел кашу с видимым отвращением и читал какой-то толстый переплетенный машинописный отчет, положив его перед собой на корзинку с хлебом.

– Иван, – сказал Быков, – недублированный фазоциклёр теряет настройку. Займись.

– Я, Алексей Петрович, займусь им, – сказал Иван. – Последние рейсы я только им и занимаюсь. Надо либо менять схему, либо ставить дублер.

– Схему менять надо, Алешенька, – сказал Михаил Антонович. – Устарело это все – и фазоциклёры, и вертикальная развертка, и телетакторы… Вот я помню, мы ходили к Урану на «Хиусе-8»… в две тысячи первом…

– Не в две тысячи первом, а в девяносто девятом, – сказал Юрковский, не отрываясь от отчета. – Мемуарщик…

– А по-моему… – сказал Михаил Антонович и задумался.

– Не слушай ты его, Михаил, – сказал Быков. – Какое кому дело, когда это было? Главное – кто ходил. На чем ходил. Как ходил.

Юра тихонько поерзал на стуле. Начинался традиционный утренний разговор. Бойцы вспоминали минувшие дни. Михаил Антонович, собираясь в отставку, писал мемуары.

– То есть как это? – сказал Юрковский, поднимая глаза от рукописи. – А приоритет?

– Какой еще приоритет? – сказал Быков.

– Мой приоритет.

– Зачем это тебе понадобился приоритет?

– По-моему, очень приятно быть… э-э… первым.

– Да на что тебе быть первым? – удивился Быков. Юрковский подумал.

– Честно говоря, не знаю, – сказал он. – Мне просто приятно.

– Лично мне это совершенно безразлично, – сказал Быков.

Юрковский, снисходительно улыбаясь, помотал в воздухе указательным пальцем.

– Так ли, Алексей?

– Может быть, и неплохо оказаться первым, – сказал Быков, – но лезть из кожи вон, чтобы быть первым, – занятие нескромное. По крайней мере для ученого.

Жилин подмигнул Юре. Юра понял это так: «Мотай на ус».

– Не знаю, не знаю, – сказал Юрковский, демонстративно возвращаясь к отчету. – Во всяком случае, Михаил обязан придерживаться исторической правды. В девяносто девятом году экспедиционная группа Дауге и Юрковского впервые в истории науки открыла и исследовала бомбозондами так называемое аморфное поле на северном полюсе Урана. Следующее исследование пятна было произведено годом позже.

– Кем? – с очень большим интересом спросил Жилин.

– Не помню, – сказал рассеянно Юрковский. – Кажется, Лекруа. Михаил, нельзя ли… э-э… освободить стол? Мне надо работать.

Наступали священные часы работы Юрковского. Юрковский всегда работал в кают-компании. Он так привык. Михаил Антонович и Жилин ушли в рубку. Юра хотел последовать за ними – было очень интересно посмотреть, как настраивают недублированный фазоциклёр, – но Юрковский остановил его.

– Э-э… кадет, – сказал он, – не сочтите за труд, принесите мне, пожалуйста, бювар из моей каюты. Он лежит на койке.

Юра сходил за бюваром. Когда он вернулся, Юрковский что-то печатал на портативной электромашинке, небрежно порхая по контактам пальцами левой руки. Быков уже сидел на обычном месте, в большом персональном кресле под торшером; рядом с ним на столике возвышалась огромная пачка газет и журналов. На носу Быкова были большие старомодные очки.

Первое время Юра поражался, глядя на Быкова. На корабле работали все. Жилин ежедневно вылизывал ходовую и контрольную системы, Михаил Антонович считал и пересчитывал курс, вводил дополнительные команды на киберуправление, заканчивал большой учебник и еще ухитрялся как-то находить время для мемуаров. Юрковский до глубокой ночи читал какие-то пухлые отчеты, получал и отправлял бесчисленные радиограммы, что-то расшифровывал и зашифровывал на электромашинке. А капитан корабля Алексей Петрович Быков читал газеты и журналы. Раз в сутки он, правда, выстаивал очередную вахту. Но все остальное время он проводил в своей каюте либо под торшером в кают-компании. Юру это шокировало. На третьи сутки он не выдержал и спросил у Жилина, зачем на корабле капитан. «Для ответственности, – сказал Жилин. – Если, скажем, кто-нибудь потеряется». У Юры вытянулось лицо. Жилин засмеялся и сказал: «Капитан отвечает за всю организацию рейса. Перед рейсом у него нет ни одной свободной минуты. Ты заметил, что он читает? Это газеты и журналы за последние два месяца». – «А во время рейса?» – спросил Юра. Они стояли в коридоре и не заметили, как подошел Юрковский. «Во время рейса капитан нужен только тогда, когда случается катастрофа, – сказал он со странной усмешкой. – И тогда он нужен больше, чем кто-нибудь другой».

Юра, ступая на цыпочках, положил рядом с Юрковским бювар. Бювар был роскошный, как и все у Юрковского. В углу бювара была врезана золотая пластина с надписью: «IV Всемирный Конгресс планетологов. 20.XII.02. Конакри».

– Спасибо, кадет, – сказал Юрковский, откинулся на стуле и задумчиво посмотрел на Юру. – Вы бы сели да побеседовали со мной, стариком, – сказал он негромко. – А то через десять минут принесут радиограммы и опять начнется кавардак на целый день.

Юра сел. Он был безмерно счастлив.

– Вот давеча я говорил о приоритете и, кажется, немного погорячился. Действительно, что значит одно имя в океане человеческих усилий, в бурях человеческой мысли, в грандиозных приливах и отливах человеческого разума? Вот подумайте, Юра, сотни людей в разных концах Вселенной собрали для нас необходимую информацию, дежурный на Спу-5, усталый, с красными от бессонницы глазами, принимал и кодировал ее, другие дежурные программировали трансляционные установки, а затем еще кто-то нажмет на пусковую клавишу, гигантские отражатели заворочаются, разыскивая в пространстве наш корабль, и мощный квант, насыщенный информацией, сорвется с острия антенны и устремится в пустоту вслед за нами…

Юра слушал, глядя ему в рот. Юрковский продолжал:

– Капитан Быков, несомненно, прав. Собственное имя на карте не должно означать слишком много для настоящего человека. Радоваться своим успехам надо скромно, один на один с собой. А с друзьями надо делиться только радостью поиска, радостью погони и смертельной борьбы. Вы знаете, Юра, сколько людей на Земле? Четыре миллиарда! И каждый из них работает. Или гонится. Или ищет. Или дерется насмерть. Иногда я пробую представить себе все эти четыре миллиарда одновременно. Капитан Фрэд Дулитл ведет пассажирский лайнер, и за сто мегаметров до финиша выходит из строя питающий реактор, и у Фрэда Дулитла за пять минут седеет голова, но он надевает большой черный берет, идет в кают-компанию и хохочет там с пассажирами, с теми самыми пассажирами, которые так ничего и не узнают и через сутки разъедутся с ракетодрома и навсегда забудут даже имя Фрэда Дулитла. Профессор Канаяма отдает всю свою жизнь созданию стереосинтетиков, и в одно жаркое сырое утро его находят мертвым в кресле возле лабораторного стола, и кто из сотен миллионов, которые будут носить изумительно красивые и прочные одежды из стереосинтетиков профессора Канаямы, вспомнит его имя? А Юрий Бородин будет в необычайно трудных условиях возводить жилые купола на маленькой каменистой Рее, и можно поручиться, что ни один из будущих обитателей этих жилых куполов никогда не услышит имени Юрия Бородина. И вы знаете, Юра, это очень справедливо. Ибо и Фрэд Дулитл тоже уже забыл имена своих пассажиров, а ведь они идут на смертельно опасный штурм чужой планеты. И профессор Канаяма никогда в глаза не видел тех, кто носит одежду из его тканей, а ведь эти люди кормили и одевали его, пока он работал. И ты, Юра, никогда, наверное, не узнаешь о героизме ученых, что поселятся в домах, которые ты выстроишь. Таков мир, в котором мы живем. Очень хороший мир.

Юрковский кончил говорить и посмотрел на Юру с таким выражением, словно ожидал, что Юра тут же переменится к лучшему. Юра молчал. Это называлось «беседовать со стариком». Оба очень любили такие беседы. Ничего особенно нового для Юры в этих беседах, конечно, не было, но у него всегда оставалось впечатление чего-то огромного и сверкающего. Вероятно, дело было в самом обличии великого планетолога – весь он был какой-то красный с золотом.

В кают-компанию вошел Жилин, положил перед Юрковским катушки радиограмм.

– Утренняя почта, – сказал он.

– Спасибо, Ваня, – расслабленным голосом сказал Юрковский. Он взял наугад катушку, вставил ее в машинку и включил дешифратор. Машинка бешено застучала. – Ну вот, – тем же расслабленным голосом сказал Юрковский, вытягивая из машинки лист бумаги. – Опять на Церере программу не выполнили.

Жилин крепко взял Юру за рукав и повлек в рубку. Позади раздавался крепнущий голос Юрковского:

– Снять его надо к чертовой бабушке и перевести на Землю, пусть сидит смотрителем музея…

Юра стоял за спиной Жилина и глядел, как настраивают фазоциклёр. «Ничего не понимаю, – думал он с унынием. – И никогда не пойму». Фазоциклёр был деталью комбайна контроля отражателя и служил для измерения плотности потока радиации в рабочем объеме отражателя. Следить за настройкой фазоциклёра нужно было по двум экранам. На экранах вспыхивали и медленно гасли голубоватые искры и извилистые линии. Иногда они смешивались в одно сплошное светящееся облако, и тогда Юра думал, что все пропало и настройку нужно начинать сначала, а Жилин со вкусом приговаривал: «Превосходно. А теперь еще на полградуса». И все действительно начиналось сначала.

На возвышении в двух шагах позади Юры сидел за пультом счетной машины Михаил Антонович и писал мемуары. Пот градом катился по его лицу. Юра уже знал, что писать мемуары Михаила Антоновича заставил архивный отдел Международного управления космических сообщений. Михаил Антонович трудолюбиво царапал пером, возводил очи горе, что-то считал на пальцах и время от времени грустным голосом принимался петь веселые песни. Михаил Антонович был добряк, каких мало. В первый же день он подарил Юре плитку шоколада и попросил прочитать написанную часть мемуаров. Критику прямодушной молодости он воспринял крайне болезненно, но с тех пор стал считать Юру непререкаемым авторитетом в области мемуарной литературы.

– Вот послушай, Юрик, – вскричал он. – И ты, Ванюша, послушай.

– Слушаем, Михаил Антонович, – с готовностью сказал Юра.

Михаил Антонович откашлялся и стал читать:

– «С капитаном Степаном Афанасьевичем Варшавским я встретился впервые на солнечных и лазурных берегах Таити. Яркие звезды мерцали над бескрайним Великим, или Тихим, океаном. Он подошел ко мне и попросил закурить, сославшись на то, что забыл свою трубку в отеле. К сожалению, я не курил, но это не помешало нам разговориться и узнать друг о друге. Степан Афанасьевич произвел на меня самое благоприятное впечатление. Это оказался милейший, превосходнейший человек. Он был очень добр, умен, с широчайшим кругозором. Я поражался обширности его познаний. Ласковость, с которой он относился к людям, казалась мне иногда необыкновенной…»

– Ничего, – сказал Жилин, когда Михаил Антонович замолк и застенчиво на них посмотрел.

– Я здесь только попытался дать портрет этого превосходного человека, – сказал Михаил Антонович.

– Да, ничего, – повторил Жилин, внимательно наблюдая за экранами. – Как это у вас сказано: «Над солнечными и лазурными берегами мерцали яркие звезды». Очень свежо.

– Где? Где? – засуетился Михаил Антонович. – Ну, это просто описка, Ваня. Ну, не нужно так шутить.

Юра напряженно думал, к чему бы это прицепиться. Ему очень хотелось поддержать свое реноме.

– Вот я и раньше читал вашу рукопись, Михаил Антонович, – сказал он наконец. – Сейчас я не буду касаться литературной стороны дела. Но почему они у вас все такие милейшие и превосходнейшие? Нет, они действительно, наверное, хорошие люди, но у вас их совершенно нельзя отличить друг от друга.

– Что верно, то верно, – сказал Жилин. – Уж кого-кого, а капитана Варшавского я отличу от кого угодно. Как это он выражается? «Динозавры, прохвосты, тунеядцы несчастные».

– Нет, извини, Ванюша, – с достоинством сказал Михаил Антонович, – мне он ничего подобного не говорил. Вежливейший и культурнейший человек.

– Скажите, Михаил Антонович, – сказал Жилин, – а что будет написано про меня?

Михаил Антонович растерялся. Жилин отвернулся от приборов и с интересом на него смотрел.

– Я, Ванюша, не собирался… – Михаил Антонович вдруг оживился. – А ведь это мысль, мальчики! Правда, я напишу главу. Это будет заключительная глава. Я ее так и назову: «Мой последний рейс». Нет, «мой» – это как-то нескромно. Просто: «Последний рейс». И там я напишу, как мы сейчас все летим вместе, и Алеша, и Володя, и вы, мальчики. Да, это хорошая идея – «Последний рейс».

И Михаил Антонович снова обратился к мемуарам.

Успешно завершив очередную настройку недублированного фазоциклёра, Жилин пригласил Юру спуститься в машинные недра корабля – к основанию фотореактора. У основания фотореактора оказалось холодно и неуютно. Жилин неторопливо принялся за свой каждодневный «чек-ап»[6]. Юра медленно шел за ним, засунув руки глубоко в карманы, стараясь не касаться покрытых инеем поверхностей.

– Здорово это все-таки, – сказал он с завистью.

– Что именно? – спросил Жилин.

Он со звоном откидывал и снова захлопывал какие-то крышки, отодвигал полупрозрачные заслонки, за которыми каббалистически мерцала путаница печатных схем, включал маленькие экраны, на которых тотчас возникали яркие точки импульсов, прыгающие по координатной сетке, запускал крепкие ловкие пальцы во что-то невообразимо сложное, многоцветное, вспыхивающее, и делал он все это небрежно, легко, не задумываясь и до того ладно и вкусно, что Юре захотелось сейчас же сменить специальность и вот так же непринужденно повелевать поражающим воображение гигантским организмом фотонного чуда.

– У меня слюнки текут, – сказал Юра.

Жилин засмеялся.

– Правда, – сказал Юра. – Не знаю, для вас это все, конечно, привычно и буднично, может быть, даже надоело, но это все равно здорово. Я люблю, когда большой и сложный механизм – и рядом один человек… повелитель. Это здорово, когда человек – повелитель.

Жилин чем-то щелкнул, и на шершавой серой стене радугой загорелись сразу шесть экранов.

– Человек уже давно такой повелитель, – сказал он, внимательно разглядывая экраны.

– Вы, наверное, гордитесь, что вы такой…

Жилин выключил экраны.

– Пожалуй, – сказал он. – Радуюсь, горжусь и прочее. – Он двинулся дальше вдоль заиндевевших пультов. – Я, Юрочка, уже десять лет хожу в повелителях, – сказал он с какой-то странной интонацией.

– И вам… – Юра хотел сказать «надоело», но промолчал.

Жилин задумчиво отвинчивал тяжелую крышку.

– Главное! – сказал он вдруг. – Во всякой жизни, как и во всяком деле, главное – это определить главное. – Он посмотрел на Юру. – Не будем сегодня говорить об этом, а?

Юра молча кивнул. «Ой-ёй-ёй, – подумал он. – Неужели Ивану надоело? Это, наверное, ужасно плохо, когда десять лет занимаешься любимым делом и вдруг оказывается, что ты это дело разлюбил. Вот тошно, наверное! Но что-то непохоже, чтобы Ивану было тошно…»

Он огляделся и сказал, чтобы переменить тему:

– Здесь должны водиться привидения…

– Чш-ш-ш! – сказал Жилин с испугом и тоже огляделся по сторонам. – Их здесь полным-полно. Вот тут, – он указал в темный проход между двумя панелями, – я нашел… только не говори никому… детский чепчик!

Юра засмеялся.

– Тебе следует знать, – продолжал Жилин, – что наш «Тахмасиб» – весьма старый корабль. Он побывал на многих планетах, и на каждой планете на него грузились местные привидения. Целыми дивизиями. Они, бедняжки, думали, что «Тахмасиб» останется на их земле, и теперь они очень тоскуют по родимым кладбищам, и по ночам, когда даже вахтенный спит в рубке, они устраивают диспуты на тему: какое кладбище лучше – из кристаллического аммиака или из мелкодробленого камня. Они таскаются по кораблю, стонут, ноют, набиваются в приборы, нарушают работу фазоциклёра… Им, видишь ли, очень досаждают призраки бактерий, убитых во время дезинфекций! Однажды, когда мне показалось, что они особенно сильно расчихались, я вышел в коридор и предложил им фау-пенициллина. Но – увы! – это оказался Михаил Антонович… И никак от них не избавиться.

– Их надо святой водой.

– Пробовал. – Жилин махнул рукой, открыл большой люк и погрузился в него верхней частью туловища. – Все пробовал, – гулко сказал он из люка. – И простой святой водой, и дейтериевой, и тритиевой. Никакого впечатления. Но я придумал, как избавиться. – Он вылез из люка, захлопнул крышку и посмотрел на Юру серьезными глазами. – Надо проскочить на «Тахмасибе» сквозь Солнце. Ты понимаешь? Не было еще случая, чтобы привидение выдержало температуру термоядерной реакции. Кроме шуток, ты серьезно не слыхал о моем проекте сквозьсолнечного корабля?

Юра помотал головой. Ему никогда не удавалось определить тот момент, когда Жилин переставал шутить и начинал говорить серьезно.

– Странно, что ты не слыхал о нем. Эта идея получила большой резонанс.

– Но ведь внутри Солнца температуры достигают десятков миллионов градусов, – нерешительно сказал Юра.

– Значит? – сказал Жилин.

– Значит, корабль испарится.

– Правильно! Значит?

– Не знаю, – сказал Юра.

Жилин посмотрел на него с сожалением.

– А ведь это так просто, – сказал он. – Значит, надо проскочить через Солнце очень быстро, а на выходе поставить охладители – скажем, гигантские брандспойты. Пойдем наверх, я расскажу тебе подробнее, как это делается.

Наверху, однако, Юру поймал Быков.

– Стажер Бородин, – сказал он, – ступайте за мной.

Юра горестно вздохнул и поглядел на Жилина. Жилин едва заметно развел руками. Быков привел Юру в кают-компанию и усадил за стол напротив Юрковского. Предстояло самое неприятное: два часа принудительных занятий физикой металлов. Быков рассудил, что время перелета стажер должен использовать рационально, и с первого же дня усадил Юру за теоретические вопросы сварочного дела. Честно говоря, это было не так уж неинтересно, но Юру угнетала мысль, что его, опытного рабочего, заставляют заниматься, как школяра. Сопротивляться он не смел, но занимался с большой прохладцей.

Гораздо интереснее было смотреть и слушать, как работает Юрковский.

Быков вернулся в свое кресло, несколько минут смотрел, как Юра нехотя листает страницы книги, а затем развернул очередную газету. Юрковский вдруг перестал шуметь электромашинкой и повернулся к Быкову.

– Ты слыхал что-нибудь о статистике безобразий?

– Каких безобразий? – спросил Быков из-за газеты.

– Я имею в виду безобразия… э-э… в космосе. Число неблаговидных поступков и противозаконных действий быстро растет с удалением от Земли, достигает максимума в поясе астероидов и снова спадает к границам… э-э… Солнечной системы.

– Нет ничего удивительного, – проворчал Быков, не опуская газеты. – Вы же сами разрешили всяким лишенцам вроде «Спэйс Пёрл» копаться в астероидах, так чего ж вы теперь хотите?

– Мы разрешили! – Юрковский рассердился. – Не мы, а эти лондонские дурачки. И теперь сами не знают, что делать…

– Ты генеральный инспектор, тебе и карты в руки, – сказал Быков.

Юрковский некоторое время молча смотрел в бумаги.

– Душу выну из мер-рзавцев! – сказал вдруг он и снова зашумел машинкой.

Юра уже знал, что такое спецрейс 17. Кое-где в огромной сети космических поселений, охватившей всю Солнечную систему, происходило неладное, и Международное управление космических сообщений решило покончить с этим раз и, по возможности, навсегда. Юрковский был генеральным инспектором МУКСа и имел, по-видимому, неограниченные полномочия. Он обладал правом понижать в должности, давать выговоры, разносить, снимать, смещать, назначать, даже, кажется, применять силу и, судя по всему, был намерен делать все это. Более того, Юрковский намеревался падать на виновных как снег на голову, и поэтому спецрейс 17 был совершенно секретным. Из обрывков разговоров и из того, что Юрковский зачитывал вслух, следовало, что фотонный планетолет «Тахмасиб» после кратковременной остановки у Марса пройдет через пояс астероидов, задержится в системе Сатурна, затем оверсаном выйдет к Юпитеру и опять-таки через пояс астероидов вернется на Землю. Над какими именно небесными телами нависла грозная тень генерального инспектора, Юра так и не понял. Жилин только сказал Юре, что «Тахмасиб» высадит Юру на Япете, а оттуда планетолеты местного сообщения перебросят его, Юру, на Рею.

Юрковский опять перестал шуметь машинкой.

– Меня очень беспокоят научники у Сатурна, – озабоченно сказал он.

– Умгу, – донеслось из-за газеты.

– Представь себе, они до сих пор не могут раскачаться… э-э… и взяться наконец за программу.

– Умгу.

Юрковский сказал сердито:

– Не воображай, пожалуйста, что я беспокоюсь за эту программу оттого, что она моя…

– А я и не воображаю.

– Я думаю, мне придется их подтолкнуть, – заявил Юрковский.

– Ну что ж, в час добрый, – сказал Быков и перевернул газетную страницу.

Юра почувствовал, что весь разговор этот – и странная нервозность Юрковского, и нарочитое равнодушие Быкова – имеет какой-то второй смысл. Похоже было, что необозримые полномочия генерального инспектора имели все-таки где-то границы. И что Быков и Юрковский об этих границах великолепно знали.

Юрковский сказал:

– Однако не пора ли пообедать? Кадет, не могли бы вы вакуумно сварить обед?

Быков сказал из-за газеты:

– Не мешай работать.

– Но я хочу есть! – сказал Юрковский.

– Потерпишь, – сказал Быков.

6

Марс. Облава

В четыре часа утра Феликс Рыбкин сказал: «Пора», и все стали собираться. На дворе было минус восемьдесят три градуса. Юра натянул на ноги две пары пуховых носков, одолженных ему Наташей, тяжелые меховые штаны, которые ему дал Матти, нацепил поверх штанов аккумуляторный пояс и влез в унты. Следопыты Феликса, невыспавшиеся и мрачноватые, торопливо пили горячий кофе. Наташа бегала на кухню и обратно, нося бутерброды, кофе и термосы. Кто-то попросил бульону – Наташа побежала на кухню и принесла бульон. Рыбкин и Жилин сидели на корточках в углу комнаты над раскрытым плоским ящиком, из которого торчали блестящие хвосты ракетных гранат. Ракетные ружья привез на Теплый Сырт Юрковский. Матти в последний раз проверял электрообогреватель куртки, предназначенной для Юры.

Следопыты напились кофе и молча потянулись к выходу, привычным движением натягивая на лицо кислородные маски. Феликс с Жилиным взяли ящик с гранатами и тоже пошли к выходу.

– Юра, ты готов? – спросил Жилин.

– Сейчас, сейчас, – ответил Юра.

Матти помог ему облачиться в куртку и сам подключил электрообогреватели к аккумуляторам.

– А теперь беги на улицу, – сказал он. – А то вспотеешь.

Юра сунул руки в рукавицы и побежал за Жилиным.

На дворе было совсем темно. Юра пересек наблюдательную площадку и спустился к танку. Здесь в темноте негромко переговаривались, слышалось позвякивание металла о металл. Юра налетел на кого-то. Из темноты посоветовали надеть очки. Юра посоветовал не торчать на дороге.

– Вот чудак, – сказали из темноты. – Надень тепловые очки.

Юра вспомнил про инфракрасные очки и надвинул их на глаза. Намного лучше от этого не стало, но теперь Юра смутно различал силуэты людей и широкую корму танка, нагретую атомным реактором. На танк грузили ящики с боеприпасами. Сначала Юра встал на подачу, но потом рассудил, что места в танке может не хватить и тогда его наверняка оставят в обсерватории. Он тихонько отошел к танку и вскарабкался на корму. Там двое в надвинутых на самый нос капюшонах принимали ящики.

– Кого это несет? – добродушно спросил один.

– Это я, – отозвался Юра.

– А, столичная штучка? – сказал другой. – Ступай в кузов, задвигай ящики под сиденья.

«Столичной штучкой» Юру назвали местные сварщики, которым он накануне помогал оборудовать танки турелями для ракетных ружей и демонстрировал новейшие методы сварки в разреженных атмосферах.

В кузове были все те же восемьдесят три градуса ниже нуля, поэтому тепловые очки не помогали. Юра с энтузиазмом таскал ящики по гремящему дну кузова и на ощупь запихивал их под сиденья, натыкаясь на какие-то острые твердые углы, торчащие отовсюду. Потом таскать стало нечего. Через высокие борта полезли молчаливые Следопыты и стали рассаживаться, гремя карабинами. Юре несколько раз чувствительно наступали на ноги, и кто-то надвинул ему капюшон на глаза. В передней части кузова послышался отвратительный скрип – по-видимому, Феликс пробовал турель. Потом кто-то сказал:

– Едут.

Юра осторожно высунул из-за борта голову. Он увидел серую стену обсерватории и блики прожекторов, скользящие по наблюдательной площадке. Это подходили остальные три танка центральной группы. Голос Феликса негромко сказал:

– Малинин!

– Я, – откликнулся Следопыт, сидевший рядом с Юрой.

– Петровский!

– Здесь.

– Хомерики!

Закончив перекличку (фамилии Юры и Жилина названы почему-то не были), Феликс сказал:

– Поехали.

Песчаный танк «Мимикродон» заворчал двигателем, лязгнул и, грузно кренясь, с ходу полез куда-то в гору. Юра посмотрел вверх. Звезд видно не было – их заволокло пылью. Смотреть стало абсолютно не на что. Танк немилосердно трясло. Юра поминутно слетал с жесткого сиденья, натыкаясь все на те же острые твердые углы. В конце концов Следопыт, сидевший рядом, спросил:

– Ну что ты все время прыгаешь?

– Откуда я знаю? – сердито сказал Юра.

Он ухватился за какой-то стержень, торчавший из борта, и ему стало легче. Время от времени в клубах пыли, нависших над танком, вспыхивал свет прожекторов, и тогда на светлом фоне Юра видел черное кольцо турели и длинный ствол ракетного ружья, задранный к небу. Следопыты переговаривались.

– Боюсь, что после этой облавы от Старой Базы ничего не останется.

– Надо осторожно.

– Есть приказ – ни одного выстрела в сторону Старой Базы.

– Чей приказ?

– Опанасенки.

– Ну и глупо. Надо отдавать такие приказы, которые можно выполнять.

– Зря вы спорите. Ничего страшного не случится. Ну, попортим немного остатки стен. Самое интересное должно находиться внутри и внизу.

– Между прочим, я смотрел развалины и немножко разочаровался. Архитектура действительно только на первый взгляд кажется странной, а потом начинаешь чувствовать, что ты это где-то уже видел.

– Купола, параллелепипеды…

– Вот именно. Совершенно как Теплый Сырт.

– Потому никому и в голову не приходило, что это не наше.

– Еще бы… После чудес Фобоса и Деймоса…

– А мне вот как раз это сходство и странно.

– Материал анализировали?

Юре было неудобно, жестко и как-то одиноко. Никто не обращал на него внимания. Люди казались чужими, равнодушными. Лицо обжигал свирепый холод. В днище под ногами со страшной силой били фонтаны песка из-под гусениц. Где-то рядом находился Жилин, но его не было ни слышно, ни видно. Юра даже почувствовал какую-то обиду на него. Хотелось, чтобы скорее взошло солнце, чтобы стало тепло и светло. И чтобы перестало так трясти.

Быков отпустил Юру на Марс с большой неохотой и под личную ответственность Жилина. Сам он с Михаилом Антоновичем остался на корабле и крутился сейчас вместе с Фобосом на расстоянии девяти тысяч километров от Марса. Где был сейчас Юрковский, Юра не знал. Наверное, он тоже участвовал в облаве.

«Хоть бы карабин дали, – уныло думал Юра. – Я же им все-таки турели варил».

Все вокруг были с карабинами и, наверное, поэтому чувствовали себя так свободно и спокойно.

«Все-таки человек по своей природе неблагодарен и равнодушен, – с горечью подумал Юра. – И чем старше, тем больше. Вот если бы здесь были наши ребята, все было бы наоборот. У меня был бы карабин, я знал бы, куда мы едем и зачем. И я знал бы, что делать».

Танк вдруг остановился. От света прожекторов, метавшегося по тучам пыли, стало совсем светло. В кузове все замолчали, и Юра услышал незнакомый голос:

– Рыбкин, выходите на западный склон. Кузьмин – на восточный. Джефферсон, останьтесь на южном.

Танк снова двинулся. Свет прожектора упал в кузов, и Юра увидел Феликса, стоявшего у турели с радиофоном в руке.

– Становись своим бортом к западу, – сказал Рыбкин водителю.

Танк сильно накренился, и Юра расставил локти, чтобы не сползти на дно.

– Так, хорошо, – сказал Феликс. – Подай еще немного вперед. Там ровнее.

Танк снова остановился. Рыбкин сказал в радиофон:

– Рыбкин на месте, товарищ Ливанов.

– Хорошо, – сказал Ливанов.

Все Следопыты стояли, заглядывая через борта. Юра тоже посмотрел. Ничего не было видно, кроме плотных туч пыли, медленно оседающей в лучах прожекторов.

– Кузьмин на месте. Только тут рядом какая-то башня.

– Спуститесь ниже.

– Слушаюсь. В общем, Кузьмин на месте.

– Внимание! – сказал Ливанов. На этот раз он говорил в мегафон, и его голос громом покатился над пустыней. – Облава начнется через несколько минут. До восхода солнца остался час. Загонщики будут здесь через полчаса. Через полчаса включить ревуны. Можно стрелять. Всё.

Следопыты зашевелились. Снова послышался отвратительный скрежет турели. Борта танка ощетинились карабинами. Пыль оседала, и силуэты людей постепенно таяли, сливаясь с ночной темнотой. Снова стали видны звезды.

– Юра! – негромко позвал Жилин.

– Что? – сердито сказал Юра.

– Ты где?

– Здесь.

– Иди-ка сюда, – строго сказал Жилин.

– Куда? – спросил Юра и полез на голос.

– Сюда, к турели.

В кузове оказалось огромное количество ящиков. «И откуда они здесь взялись?» – подумал Юра. Мощная рука Жилина ухватила его за плечо и подтащила под турель.

– Сиди здесь, – строго сказал Жилин. – Будешь помогать Феликсу.

– А как? – спросил Юра. Он был еще обижен, но уже отходил.

Феликс Рыбкин тихо сказал:

– Вот здесь ящики с гранатами. – Он посветил фонариком. – Вынимайте гранаты по одной, снимайте колпачок с хвостовой части и подавайте мне.

Следопыты переговаривались:

– Ничего не вижу.

– Очень холодно сегодня, все остыло.

– Да, осень скоро. Погоды стоят холодные…

– Вот я, например, вижу на фоне звезд какой-то купол наверху и целюсь в него.

– Зачем?

– Это единственное, что я вижу.

– А спать можно?

Феликс над головой Юры тихо сказал:

– Ребята, за восточной стороной слежу я. Не стреляйте пока, я хочу опробовать ружье.

Юра сейчас же взял гранату и снял колпачок. На несколько минут наступила мертвая тишина.

– А славная девушка Наташа, правда? – сказал кто-то шепотом.

Феликс сделал движение. Турель скрипнула.

– Зря она так коротко стрижется, – отозвались с западного борта.

– Много ты понимаешь…

– Она на мою жену похожа. Только волосы короче и светлее.

– И чего это Сережка зевает! Такой лихой парень, не похоже на него.

– Какой Сережка?

– Сережка Белый, астроном.

– Женат, наверное.

– Нет.

– Они ее все очень любят. Просто по-товарищески. Она ведь на редкость славный человек. И умница. Я ее еще по Земле немножко знаю.

– То-то ты ее за бульоном гонял.

– А что такого?

– Да нехорошо просто. Она всю ночь работала, потом завтрак нам готовила. А тебе вдруг приспичило бульона…

– Тс-с-с!

В мгновенно наступившей тишине Феликс тихо сказал:

– Юра, хотите посмотреть на пиявку? Смотрите!

Юра немедленно высунулся. Сначала он увидел только черные изломанные силуэты развалин. Потом что-то бесшумно задвигалось там. Длинная гибкая тень поднялась над башнями и медленно закачалась, закрывая и открывая яркие звезды. Снова скрипнула турель, и тень застыла. Юра затаил дыхание. Сейчас, подумал он. Сейчас. Тень изогнулась, словно складываясь, и в ту же секунду ракетное ружье выпалило.

Раздался длинный шипящий звук, брызнули искры, огненная дорожка протянулась к вершине холма, что-то гулко лопнуло, ослепительно вспыхнуло, и снова наступила тишина. С вершины холма посыпались камешки.

– Кто стрелял? – проревел мегафон.

– Рыбкин, – сказал Феликс.

– Попал?

– Да.

– Ну, в добрый час, – проревел мегафон.

– Гранату, – тихо сказал Феликс.

Юра поспешно сунул ему в руку гранату.

– Это здорово, – с завистью сказал кто-то из Следопытов. – Прямо напополам.

– Да, это не карабин.

– Феликс, а почему нам всем таких не дали?

Феликс ответил:

– Юрковский привез всего двадцать пять штук.

– Жаль. Доброе оружие.

– Прямо напополам. Как горлышко от бутылки.

С восточного борта вдруг начали палить. Юра азартно вертел головой, но ничего не видел. Зашипела и лопнула над развалинами ракета, пущенная с какого-то другого танка. Феликс выстрелил еще раз.

– Гранату, – сказал он громко.

Пальба с небольшими перерывами продолжалась минут двадцать. Юра ничего не видел. Он подавал гранату за гранатой и вспотел. Стреляли с обоих бортов. Феликс со страшным скрежетом поворачивал ружье на турели. Затем включили ревуны. Тоскливый грубый вой понесся над пустыней. У Юры заныли зубы и зачесались пятки. Стрелять перестали, но разговаривать было совершенно невозможно.

Быстро светало. Юра теперь видел Следопытов. Почти все они сидели, прижавшись спиной к бортам, нахохлившись, плотно надвинув капюшоны. На дне стояли раскрытые пластмассовые ящики с торчащими из них клочьями цветного целлофана, в изобилии валялись расстрелянные гильзы, пустые обоймы. Перед Юрой на ящике сидел Жилин, держа карабин между колен. На открытых щеках его слабо серебрилась изморозь. Юра встал и посмотрел на Старую Базу. Серые изъеденные стены, колючий кустарник, камни. Юра был разочарован. Он ожидал увидеть дымящиеся груды трупов. Только присмотревшись, он заметил желтоватое щетинистое тело, застрявшее в расщелине среди колючек, да на одном из куполов что-то мокро и противно блестело.

Юра повернулся и посмотрел в пустыню. Пустыня была серая под темно-фиолетовым небом, покрытая серой рябью барханов, мертвая и скучная. Но высоко над ровным горизонтом Юра увидел яркую желтую полосу, клочковатую, рваную, протянувшуюся через всю западную часть неба. Полоса быстро ширилась, росла, наливалась светом.

– Загонщики идут! – заорал кто-то еле слышно в реве сирен.

Юра догадался, что желтая яркая полоса над горизонтом – это туча пыли, поднятая облавой. Солнце поднималось навстречу загонщикам, на пустыню легли красные пятна света, и вдруг осветилось огромное желтое облако, заволакивающее горизонт.

– Загонщики, загонщики! – завопил Юра.

Весь горизонт – прямо, справа, слева – покрылся черными точками. Точки появлялись, и исчезали, и снова появлялись на гребнях далеких барханов. Уже сейчас было видно, что танки и краулеры идут на максимальной скорости и каждый волочит за собой длинный клубящийся шлейф. Вдоль всего горизонта сверкали яркие быстрые вспышки, и непонятно было – то ли это вспышки выстрелов, то ли разрывы гранат, а может быть, просто сверкание солнца на ветровых стеклах.

Юру пнули в бок, и он сел, споткнувшись, на ящики. Феликс Рыбкин лихо разворачивал на турели свой длинный гранатомет. Несколько Следопытов кинулись к левому борту. Загонщики стремительно приближались. Теперь до них было километров пять-семь, не больше. Горизонт заволокло совершенно, и было видно, что перед загонщиками катится по пустыне дымная полоса вспышек. Мегафон проревел, перекрывая вой сирен:

– Весь огонь на пустыню! Весь огонь на пустыню!

С танка начали стрелять. Юра видел, как широченные плечи Жилина вздрагивают от выстрелов, и видел белые вспышки над бортом, и никак не мог понять, куда стреляют и по кому стреляют. Феликс хлопнул его по капюшону, Юра быстро подал гранату и сорвал колпачок со следующей. Тупо и упрямо выли сирены, грохотали выстрелы, и все были очень заняты, и не у кого было спросить, что происходит. Потом Юра увидел, как с одного из приближающихся танков сорвалась длинная красная струя огня, похожая на плевок, и утонула в дымной полосе перед цепью загонщиков. Тогда он понял. Все стреляли по этой дымной полосе: там были пиявки. И полоса приближалась.

Из-за холма, кормой вперед, медленно выкатился танк Кузьмина. Танк еще не остановился, когда кузов его распахнулся и оттуда выдвинулась огромная черная труба. Труба стала задираться к небу, и, когда она застыла под углом в сорок пять градусов, Следопыты Кузьмина горохом посыпались через борта и полезли под гусеницы. Из кузова повалил густой черный дым, труба с протяжным хрипом выбросила огромный язык пламени, после чего танк заволокло тучами пыли. На минуту стрельба прекратилась. На гребне бархана, метрах в трехстах, ни к селу ни к городу вспучился лохматый гриб дыма и пыли.

Феликс опять шлепнул Юру по капюшону. Юра подал ему сразу одну за другой две гранаты и оглянулся на танк Кузьмина. В пыли было видно, как Следопыты с натугой выволакивают трубу из кузова. Юре даже показалось, что сквозь рев и треск выстрелов он слышит невнятные проклятья.

Дымная полоса, в которой вспыхивали огоньки разрывов, надвигалась все ближе. И наконец Юра увидел. Пиявки были похожи на исполинских серо-желтых головастиков. Гибкие, необычайно подвижные, несмотря на свои размеры и, вероятно, немалый вес, они стремительно выскакивали из тучи пыли, проносились в воздухе несколько десятков метров и снова исчезали в пыли. А за ними, почти по пятам, неслись, подскакивая на барханах, широкие квадратные танки и маленькие краулеры, сверкающие огоньками выстрелов. Юра нагнулся за гранатами, а когда он выпрямился, пиявки были уже совсем близко, огоньки выстрелов исчезли, танки замедлили ход, на крыши кабин выскакивали люди и размахивали руками, и вдруг откуда-то слева, огибая машину Кузьмина, на сумасшедшей скорости вылетел песчаный танк и пошел, пошел, пошел вдоль пыльной стены, через самую гущу пиявок. Кузов его был пуст. Вслед за ним из пыли выскочил второй такой же пустой танк, за ним третий, и больше уже ничего нельзя было разобрать в желтой, непроглядно густой пыли.

– Прекратить огонь! – заревел мегафон.

– Гони! Гони! – отозвался мегафон у загонщиков.

Пыль закрыла все, наступили сумерки.

– Берегись! – крикнул Феликс и пригнулся.

Длинное темное тело пронеслось над танком. Феликс выпрямился и круто развернул ракетное ружье в сторону Старой Базы. Внезапно сирены замолкли, и сразу стали слышны грохот десятков двигателей, лязг гусениц и крики. Феликс больше не стрелял. Он потихоньку передвигал ружье то вправо, то влево, и пронзительный скрип казался Юре райской музыкой после сирен. Из пыли появилось несколько человек с карабинами. Они подбежали к танку и поспешно вскарабкались через борта.

– Что случилось? – спросил Жилин.

– Краулер перевернулся, – быстро ответил кто-то.

Другой, нервно рассмеявшись, сказал:

– Медленное и методическое движение.

– Каша, – сказал третий. – Не умеем мы воевать.

Грохот моторов надвинулся, мимо медленно и неуверенно проползли два танка. У последнего за гусеницей тащилось что-то бесформенное, облепленное пылью.

– Будем надеяться, что это не Опанасенко, – пробормотал кто-то из Следопытов.

Удивленный голос вдруг сказал:

– Ребята, а сирены-то не воют!

Все засмеялись и заговорили.

– Ну и пылища.

– Словно осенняя буря началась.

– Что теперь делать, Феликс? Эй, командир!

– Будем ждать, – негромко сказал Феликс. – Пыль скоро сядет.

– Неужели мы от них избавились?

– Эй, загонщики, много вы там настреляли?

– На ужин хватит, – сказал кто-то из загонщиков.

– Они, подлые, все ушли в каверны.

– Здесь только одна прошла. Они сирен боятся.

Пыль медленно оседала. Стал виден неяркий кружок солнца, проглянуло фиолетовое небо. Затем Юра увидел мертвую пиявку – вероятно, ту самую, которая перепрыгнула через кузов. Она валялась на склоне холма, прямая как палка, длинная, покрытая рыжей жесткой щетиной. От хвоста к голове она расширялась, словно воронка, и Юра разглядывал ее пасть, чувствуя, как по спине ползет холодок. Пасть была совершенно круглая, в полметра диаметром, усаженная большими плоскими треугольными зубами. Смотреть на нее было тошно. Юра огляделся и увидел, что пыль почти осела и вокруг полным-полно танков и краулеров. Люди прыгали через борта и медленно брели вверх по склону к развалинам Старой Базы. Моторы затихли. Над холмом стоял шум голосов, да слабо потрескивал неизвестно как подожженный кустарник.

– Пошли, – сказал Феликс.

Он снял с турели ружье и полез через борт. Юра двинулся было за ним, но Жилин поймал его за рукав.

– Тихо, тихо, – сказал он. – Ты пойдешь со мной, голубчик.

Они вылезли из танка и стали подниматься вслед за Феликсом. Феликс направлялся к большой группе людей, толпившихся метрах в пяти ниже развалин. Люди обступили каверну – глубокую черную пещеру, круто уходившую под развалины. Перед входом, уперев руки в бока, стоял человек с карабином на шее.

– И много туда… э-э… проникло? – спрашивал он.

– Две пиявки наверняка, – отвечали из толпы. – А может быть, и больше.

– Юрковский! – сказал Жилин.

– Как же вы их… э-э… не задержали? – спросил Юрковский укоризненно.

– А они… э-э-э… не захотели задержаться, – объяснили в толпе.

Юрковский сказал пренебрежительно:

– Надо было… э-э… задержать! – Он снял карабин. – Пойду посмотрю, – сказал он.

Никто не успел и слова сказать, как он пригнулся и с неожиданной ловкостью нырнул в темноту. Вслед за ним тенью скользнул Феликс. Юра больше не раздумывал. Он сказал: «Позвольте-ка, товарищ», – и отобрал карабин у соседа. Ошарашенный сосед не сопротивлялся.

– Ты куда? – удивился Жилин, оглядываясь с порога пещеры.

Юра решительно шагнул к каверне.

– Нет-нет, – скороговоркой сказал Жилин, – тебе туда нельзя.

Юра, нагнув голову, пошел на него.

– Нельзя, я сказал! – рявкнул Жилин и толкнул его в грудь.

Юра с размаху сел, подняв много пыли. В толпе захохотали. Мимо бежали Следопыты, один за другим скрывались в пещере. Юра вскочил, он был в ярости.

– Пустите! – крикнул он. Он кинулся вперед и налетел на Жилина, как на стену.

Жилин сказал просительно:

– Юрик, прости, но тебе туда и правда не надо.

Юра молча рвался.

– Ну что ты ломишься? Ты же видишь, я тоже остался.

В пещере глухо забухали выстрелы.

– Вот видишь, прекрасно обошлись без нас с тобой.

Юра стиснул зубы и отошел. Он молча сунул карабин опомнившемуся загонщику и понуро остановился в толпе. Ему казалось, что все на него смотрят. «Срам-то, срам какой, – думал он. – Только что уши не надрали. Ну пусть бы один на один – в конце концов Жилин это Жилин. Но не при всех же…» Он вспомнил, как десять лет назад забрался в комнату к старшему брату и раскрасил цветными карандашами чертежи… Он хотел, как лучше. И как старший брат вывел его за ухо на улицу, и какой это был срам!

– Не обижайся, Юрка, – сказал Жилин. – Я нечаянно. Совершенно забыл, что здесь тяжесть меньше.

Юра упрямо молчал.

– Да ты не беспокойся, – ласково сказал Жилин, поправляя его капюшон. – Ничего с ним не случится. Там ведь Феликс возле него, Следопыты… А я тоже сгоряча решил, что пропадет старик, и кинулся, но потом, спасибо тебе, опомнился…

Жилин говорил еще что-то, но Юра больше не слышал ни слова. «Уж лучше бы мне надрали уши, – в отчаянии думал он. – Лучше бы публично побили по лицу. Мальчишка, сопляк, эгоист неприличный! Правильно Иван сделал, что треснул меня. Не так еще меня надо было треснуть. – Юра даже зашипел сквозь зубы, так ему стало стыдно. – Иван вот заботился и обо мне, и о Юрковском, и он нисколько не сомневается, что и я тоже заботился о Юрковском и о нем… А я?.. То, что Юрковский прыгнул в пещеру, я воспринял только как разрешение на геройские подвиги. Ни на секунду не подумал о том, что Юрковскому угрожает опасность. Жаждал, дурак, сразиться с пиявками и стяжать славу… Хорошо еще, что Иван не знает».

– Па-аберегись! – завопили сзади.

Юра машинально отошел в сторону. Сквозь толпу к пещере вскарабкался краулер, тащивший за собой прицеп с огромным серебристым баком. От бака тянулся металлический шланг со странным длинным наконечником. Наконечник держал под мышкой человек на переднем сиденье.

– Здесь? – деловито осведомился человек и, не дожидаясь ответа, направил наконечник в сторону пещеры. – Подведи еще поближе, – сказал он водителю. – А ну, ребята, посторонитесь, – сказал он в толпу. – Дальше, дальше, еще дальше. Да отойдите же, вам говорят! – крикнул он Юре.

Он прицелился наконечником шланга в черный провал пещеры, но на пороге пещеры появился один из Следопытов.

– Это еще что? – спросил он.

Человек со шлангом сел.

– Елки-палки, – сказал он. – Что вы там делаете?

– Да это же огнемет, ребята! – догадался кто-то в толпе.

Огнеметчик озадаченно почесал где-то под капюшоном.

– Нельзя же так, – сказал он. – Надо же предупреждать.

Под землей вдруг стали стрелять так ожесточенно, что Юре показалось, что из пещеры полетели клочья.

– Зачем вы это затеяли? – спросил огнеметчик.

– Это Юрковский, – ответили из толпы.

– Какой Юрковский? – спросил огнеметчик. – Сын, что ли?

– Нет, пэр.

Из пещеры один за другим вышли еще трое Следопытов. Один из них, увидев огнемет, сказал:

– Вот хорошо. Сейчас все выйдут, и дадим.

Из пещеры выходили люди. Последними выбрались Феликс и Юрковский. Юрковский говорил запыхавшимся голосом:

– Значит, вот эта вот башня над нами должна быть чем-то вроде… э-э… водокачки. Очень… э-э… возможно! Вы молодец, Феликс. – Он увидел огнемет и остановился. – А-а, огнемет! Ну что ж… э-э… можно. Можете работать. – Он благосклонно покивал огнеметчику.

Огнеметчик оживился, соскочил с сиденья и подошел к порогу пещеры, волоча за собой шланг. Толпа подалась назад. Один Юрковский остался возле огнеметчика, уперев руки в бока.

– Громовержец, а? – сказал Жилин над ухом Юры.

Огнеметчик прицелился. Юрковский вдруг взял его за руку.

– Постойте. А собственно… э-э… зачем это нужно? Живые пиявки давно… э-э… мертвы, а мертвые… э-э… понадобятся биологам. Не так ли?

– Зевес, – сказал Жилин. Юра только повел плечом. Ему было стыдно.

Пеньков залпом допил чашку, отдулся и задумчиво сказал:

– Выпить, что ли, еще чашку кофе?

– Давай я налью, – сказал Матти.

– А я хочу, чтобы Наташа, – сказал Пеньков.

Наташа налила ему кофе. За окном была черная, кристально ясная ночь, какие часто бывают в конце лета, накануне осенних бурь. В углу столовой беспорядочной кучей громоздились меховые куртки, аккумуляторные пояса, унты, карабины. Уютно пощелкивали электрические часы над дверью в мастерскую. Матти сказал:

– Все-таки я не понимаю, уничтожили мы пиявок или нет!

Сережа оторвался от книжки.

– Коммюнике главного штаба, – сказал он. – На поле боя осталось шестнадцать пиявок, один танк и три краулера. По непроверенным данным, еще один танк застрял на солончаках в самом начале облавы, и извлечь его оттуда пока не удалось.

– Это я знаю, – объявил Матти. – Меня интересует, могу я теперь ночью сходить в Теплый Сырт?

– Можешь, – сказал Пеньков, отдуваясь. – Но нужно взять карабин, – добавил он, подумав.

– Понятно, – сказал Матти необычайно язвительно.

– А зачем тебе, собственно, ночью на Теплый Сырт? – спросил Сергей.

Матти посмотрел на него.

– А вот зачем, – сказал он вкрадчиво. – Например, приходит время товарищу Белому Сергею Александровичу выходить на наблюдения. Три часа ночи, а товарища Белого, вы сами понимаете, на обсерватории нет. Тогда я иду в Теплый Сырт на Центральную метеостанцию, поднимаюсь на второй этаж…

– Лаборатория восемь, – вставил Пеньков.

– Я все понял, – сказал Сергей.

– А почему я ничего не знаю? – спросила Наташа обиженно. – Почему мне никогда ничего не говорят?

– Что-то Рыбкина давно нет, – задумчиво сказал Сергей.

– Да, действительно, – сказал Пеньков глубокомысленно.

– Уж полночь близится, – заявил Матти, – а Рыбкина все нет.

Наташа вздохнула.

– До чего вы мне все надоели, – сказала она.

В тамбуре звякнула дверь шлюза.

– Вот он сейчас придет, он нам посмеется, – сказал Пеньков.

В дверь столовой постучали.

– Войдите, – сказала Наташа и сердито посмотрела на ребят.

Вошел Рыбкин, аккуратный и подтянутый, в чистом комбинезоне, в белоснежной сорочке, безукоризненно выбритый.

– Можно? – спросил он тихо.

– Заходи, Феликс, – сказал Матти и налил кофе в заранее приготовленную чашку.

– Я немного запоздал сегодня, – сказал Феликс. – Было совещание у директора.

Все выжидательно посмотрели на него.

– Больше всего говорили о регенерационном заводе. Юрковский приказал на два месяца прекратить все научные работы. Все научники мобилизуются в мастерские и на строительство.

– Все? – спросил Сергей.

– Все. Даже Следопыты. Завтра будет приказ.

– Полетела моя программа, – уныло сказал Пеньков. – И почему эта наша администрация никак не может наладить работу?

Наташа сказала с сердцем:

– Молчи, Володя! Ведь ты же ничего не знаешь!..

– Да, – сказал Сергей задумчиво. – Я слыхал, что с водой у нас неважно. А что еще было на совещании?

– Юрковский произнес большую речь. Он сказал, что мы захлебнулись в повседневщине. Что мы слишком любим жить по расписанию, обожаем насиженные места и за тридцать лет успели создать… как это он сказал… «скучные и сложные традиции». Что у нас сгладились извилины, ведающие любознательностью, чем только и можно объяснить анекдот со Старой Базой. В общем, говорил примерно то же, что и ты, Сергей, помнишь, на прошлой декаде? О том, что кругом тайны, а мы копаемся… Очень была горячая речь – по-моему, экспромтом. Потом он похвалил нас за облаву, сказал, что приехал нас подталкивать и очень рад, что мы сами на эту облаву решились… А потом выступил Пучко и потребовал голову Ливанова. Кричал, что покажет ему «медленно и методично»…

– А что такое? – спросил Пеньков.

– Очень сильно покалечили танки. А через два месяца нашу группу переводят на Старую Базу, так что будем соседями…

– А Юрковский уезжает? – спросил Матти.

– Да, сегодня ночью.

– Интересно, – задумчиво сказал Пеньков, – зачем он возит с собой этого сварщика?

– Турели варить, – сказал Матти. – Говорят, он собирается провести еще несколько облав – на астероидах.

– С Юрковским у меня был инцидент, – сказал Сергей. – Еще в институте. Сдавал я ему как-то курс теоретической планетологии, и он меня выгнал очень оригинальным способом. «Дайте, – говорит, – товарищ Белый, вашу зачетку и откройте, пожалуйста, дверь». Я с большим удивлением иду и открываю дверь. Тут он кидает мою зачетку в коридор и говорит: «Идите и возвращайтесь через месяц».

– Ну? – сказал Пеньков.

– Ну, я и пошел.

– А что это он так грубо? – спросил Пеньков с неудовольствием.

– А я молодой был тогда, – сказал Сергей. – Наглый…

– Ты и сейчас хорош, – заметила Наташа.

– Так перебили мы все-таки пиявок или нет? – спросил Матти.

Все посмотрели на Феликса.

– Трудно сказать, – сказал Феликс. – Убито шестнадцать штук, а мы никак не ожидали, что их будет больше десяти. Практически, наверное, перебили.

– А ты пришел с карабином? – спросил Матти.

Феликс кивнул.

– Понятно, – сказал Матти.

– А правда, что Юрковского чуть из огнемета не сожгли? – спросила Наташа.

– И меня вместе с ним, – сказал Феликс. – Мы спустились в каверну, а огнеметчики не знали, что мы там. С этой каверны мы начнем работу через два месяца. Там, по-моему, сохранились остатки водопровода. Водопровод очень странный – не круглые трубы, а овальные.

– Ты еще надеешься найти двуногих прямостоящих? – спросил Сергей.

Феликс помотал головой.

– Нет, здесь мы их не найдем, конечно.

– Где здесь?

– Возле воды.

– Не понимаю, – сказал Пеньков. – Наоборот! Если их нет здесь, у воды, значит, их и вообще нет.

– Нет-нет-нет, – сказала Наташа. – Я, кажется, понимаю. У нас на Земле марсиане стали бы искать людей в пустыне. Это же естественно. Подальше от ядовитой зелени, подальше от областей, закрытых тучами. Искали бы где-нибудь в Гоби. Так, Феликс? Я хочу сказать, что я тоже так думаю.

– Значит, мы должны искать марсиан в пустынях? – сказал Пеньков. – Хорошенькое дело! А зачем же им тогда водопроводы?

– Может быть, это не водопроводы, – сказал Феликс, – а водоотводы. Вроде наших дренажных канав.

– Ну, это ты, по-моему, слишком, – сказал Сергей. – Скорее уж они живут в подземных пустотах. Впрочем, я сам не знаю, почему это, собственно, скорее, но все равно – то, что ты говоришь, это слишком уж смело… Ненормально смело.

– А иначе нельзя, – сказал Феликс тихо.

– Мать честная! – сказал Пеньков и вылез из-за стола. – Мне ведь пора!

Он пошел через комнату к груде меховой одежды.

– И мне пора, – сказала Наташа.

– И мне, – сказал Сергей.

Матти принялся убирать со стола, Феликс аккуратно подвернул рукава и стал ему помогать.

– Так зачем у тебя так много часов? – спросил Матти, косясь на Феликсовы запястья.

– Забыл снять, – пробормотал Феликс. – Теперь это, наверное, ни к чему.

Он ловко мыл тарелки.

– А когда они были к чему?

– Я проверял одну гипотезу, – тихо сказал Феликс. – Почему пиявки нападают всегда справа. Был только один случай, когда пиявка напала слева – на Крейцера, который был левша и носил часы на правой руке.

Матти с изумлением воззрился на Феликса.

– Ты думаешь, пиявки боялись тиканья?

– Вот это я и хотел выяснить. На меня лично пиявки не нападали ни разу, а ведь я ходил по очень опасным местам.

– Странный ты человек, Феликс, – сказал Матти и снова принялся за тарелки.

В столовую вошла Наташа и весело спросила:

– Феликс, вы идете? Пошли вместе.

– Иду, – сказал Феликс и направился в переднюю, на ходу опуская засученные рукава.

7

«Тахмасиб». Польза инструкций

Жилин читал, сидя за столом. Глаза его быстро скользили по страницам, время от времени влажно поблескивая в голубоватом свете настольной лампы. Некоторое время Юра следил за Жилиным и вдруг поймал себя на том, что любуется им. У Ивана было тяжеловатое коричневое лицо, четкое, как гравюра. Такое по-настоящему мужественное лицо настоящего человека.

Хороший человек Ваня Жилин. Можно прийти к нему в любое время и сидеть и болтать, что в голову взбредет, и никогда ты ему не мешаешь. И он всегда тебе рад. Есть такие люди на свете, и это здорово. Женька Сегал, например. С ним можно идти на любое дело, на любой риск, и точно известно, что не придется его подгонять, он сам кого хочешь подгонит. Юра представил себе Женьку на Рее, как он вместе с ребятами варит щелевые конструкции в черной пустоте. Белый огонь окситана пляшет на силикетовом забрале, и он орет песни на весь эфир, придерживая локтями цилиндр смесителя, который у него всегда висит на груди, а не на спине, как требует инструкция. Так ему удобно, и ни за что его не переубедить, пока кто-нибудь с цилиндром на спине не обгонит его на инерционном шве, на продольном стыке или хотя бы на простой косоугольной распорке без троса. Вот тогда он посмотрит и, возможно, перебросит цилиндр за спину, да и то не обязательно. А на инструкцию он плевал. «Инструкция – это для тех, кто еще не умеет». Но вот слуха у него нет. Поет он просто безобразно. И это даже хорошо, потому что куда годится человек, к которому и придраться нельзя? У порядочного человека всегда должна быть этакая дырка в способностях, лучше даже несколько, и тогда он будет по-настоящему приятен. Тогда ты точно знаешь, что он не перл какой-нибудь. Вот Женька – стоит ему запеть, и сразу видно, что он не перл, а славный парень.

– Ваня, – сказал Юра, – у вас есть слух?

– Что ты, братец, – сказал Жилин, не отрываясь от книжки. – За кого ты меня принимаешь?

– Я так и думал, – сказал Юра с удовлетворением. – А что это у вас за книжка?

Жилин поднял голову, некоторое время смотрел на Юру, затем медленно произнес:

– «Правила санитарной дисциплины для лейб-гусар Ея Императорского Величества».

Юра фыркнул. Было, однако, ясно, что Иван не хочет говорить, что это за книга. Что ж, в этом нет ничего такого…

– Я сегодня одолел наконец «Физику металлов», – сказал Юра. – Ну и скучища. Разве можно так писать книги? Алексей Петрович меня слегка проэкзаменовал, – последнее слово Юра выговорил с особым отвращением, – и все время придирался. Почему он ко мне все время придирается, вы не знаете, Ваня?

Жилин закрыл книжку и спрятал в стол.

– Это тебе кажется, – сказал он. – Капитан Быков никогда не придирается. Он только требует то, что следует требовать. Он очень справедливый человек, наш капитан.

Несколько минут Юра размышлял, удобно ли и честно будет сказать то, что ему хочется сказать. В глаза Быкову сказать такое, пожалуй, не рискнешь. За глаза говорить нехорошо. А сказать очень хочется…

– Ваня, а каких людей вы больше всего не любите?

Жилин немедленно ответил:

– Людей, которые не задают вопросов. Есть такие – уверенные…

Он прищурил глаз, посмотрел на Юру, схватил карандаш и быстро нарисовал его портрет. Стажер Бородин, очень похожий, вот с этаким носом, сидел, перекосив физиономию, за чтением толстенной книги «Физика металлов».

– А я так не люблю скучных, – заявил Юра, разглядывая рисунок. – Можно, я его возьму? Спасибо… Я вот, Ваня, очень не люблю скучных. У них такая скучная, тошная жизнь. На работе пишут бумажки или считают на машинах, которые не они придумали, а сами придумать что-нибудь даже не пытаются. Им и в голову не приходит что-нибудь придумать. Они все делают «как люди». Вот примутся рассуждать: эти ботинки красивые и прочные, а эти нет; и не умеют у нас в Вязьме красивую мебель делать, придется из Москвы выписать; а вот об этой книге говорят, что ее надо прочесть; и пойдемте завтра по грибы – по слухам, хорошие в этом году грибы… Елки-палки, меня по эти грибы ничем на свете не загонишь!

Жилин задумчиво слушал, тщательно разрисовывая на бумаге огромный интеграл от нуля до бесконечности.

– Всегда у них уйма свободного времени, – продолжал Юра, – и никогда они не знают, куда это время девать. Катаются на машинах большой глупой компанией, и тошно смотреть, как они это по-идиотски делают. Сначала по грибы, потом идут в кафе и едят так – просто от безделья, потом начинают гонять по шоссе, только по самым лучшим и благоустроенным, где, значит, безопасно, и ремонтные автоматы под рукой, и мотели, и все что хочешь. Потом собираются на какой-нибудь даче и там опять ничего не делают, даже не беседуют. Скажем, перебирают эти свои паршивые грибы и спорят, где подберезовик, а где подосиновик. А уж начнут спорить о чем-нибудь дельном, тут уж беги – спасайся. Почему, видите ли, их до сих пор не пускают в космос? А спроси, зачем им это, – ничего толком ответить не могут, бормочут что-то про свои права. Ужасно они любят говорить про свои права. Но самое противное у них – это то, что у них всегда масса времени, и они это время убивают. Я тут на «Тахмасибе» не знаю, куда деваться от безделья, мне работать не терпится, а они были бы здесь как рыба в воде…

Юра потерял нить и замолчал. Жилин все разрисовывал свой интеграл, лицо у него стало почему-то печальное. Потом он сказал:

– А при чем здесь капитан Быков?

Юра вспомнил, с чего он начал.

– Алексей Петрович, – нерешительно пробормотал он, – он… какой-то скучноватый…

Жилин кивнул.

– Я так и думал, – сказал он. – Но ты ошибаешься, дружище, если мешаешь все в одну кучу – и Быкова, и любителей безопасных шоссе…

– Я совсем не это имел в виду…

– Я понимаю тебя. Так вот. Быков любит свое дело – раз. Не мыслит себя в каком-либо другом качестве – два. И потом, ведь Алексей Петрович работает даже тогда, когда читает журналы или дремлет в своем кресле. Ты никогда не задумывался над этим?

– Н-нет…

– Зря. Знаешь, в чем работа Быкова? Быть всегда готовым. Это очень сложная работа. Тяжелая, изматывающая. Нужно быть Быковым, чтобы выдерживать все это. Чтобы привыкнуть к постоянному напряжению, к состоянию непрерывной готовности. Не понимаешь?

– Не знаю… Если это действительно так…

– Но это действительно так! Он солдат космоса. Ему можно только позавидовать, Юрочка, потому что он нашел главное в себе и в мире. Он нужен, необходим и труднозаменим. Понимаешь?

Юра молча нерешительно кивнул. Перед ним встала осточертевшая картина: прославленный капитан в шлепанцах и полосатых носках в позе бюргера в своем любимом кресле под торшером.

– Я знаю, тебя покорил Владимир Сергеевич. Что ж, это понятно. С одной стороны, Юрковский, который считает, что жизнь – это довольно скучная возня с довольно скучными делами и нужно пользоваться всяким случаем, чтобы разрядиться в великолепной вспышке. С другой стороны, Быков, который полагает истинную жизнь в непрерывном напряжении, не признает никаких случаев, потому что он готов к любому случаю, и никакой случай не будет для него неожиданностью… Но есть еще и третья сторона. Представь себе, Юра, – Жилин положил ладони на стол и откинулся в кресле, – огромное здание человеческой культуры: все, что человек создал сам, вырвал у природы, переосмыслил и сделал заново так, как природе было бы не под силу. Величественное такое здание! Строят его люди, которые отлично знают свое дело и очень любят свое дело. Например, Юрковский, Быков… Таких людей меньше пока, чем других. А другие – это те, на ком стоит это здание. Так называемые маленькие люди. Просто честные люди, которые, может быть, и не знают, что они любят, а что нет. Не знают, не имели случая узнать, что они могут, а что нет. Просто честно работают там, где поставила их жизнь. И вот они-то в основном и держат на своих плечах дворец Мысли и Духа. С девяти до пятнадцати держат, а потом едут по грибы… – Жилин помолчал. – Конечно, хочется, чтобы каждый и держал, и строил. Очень, брат, хочется. И так обязательно будет когда-нибудь. Но на это нужно время. И силы. Такое положение вещей тоже ведь надо создать.

Юра сосредоточенно думал. Что-то было в словах Ивана. Что-то непривычное.

Это надо было еще осмыслить.

Жилин заложил руки за голову.

– Я вспоминаю одну историю, – проговорил он. Он глядел прямо на лампу, зрачки у него стали как точки. – У меня был товарищ, звали его Толя. Мы вместе в школе учились. Он был всегда такой незаметный, все, бывало, копался в мелочах. Мастерил какие-то тетрадочки, клеил коробочки. Очень любил переплетать старые зачитанные книжки. Добряк был большой, до того добряк, что обидных шуток не понимал. Воспринимал их как-то странно и, на наш тогдашний развеселый взгляд, как-то даже дико. Запустишь ему, бывало, в кровать тритона, а он его вытащит, положит на ладонь и долго рассматривает. Мы вокруг гогочем, потому что смешно, а он его разглядывает, а потом скажет негромко: «Вот бедняга» – и отнесет в пруд. Потом он вырос и стал где-то статистиком. Всем известно, работа эта тихая и незаметная, и все мы считали, что так ему и надо и ни на что другое наш Толя не годится. Работал он честно, без всякого увлечения, но добросовестно. Мы летали к Юпитеру, поднимали вечную мерзлоту, строили новые заводы, а он все сидел в своем учреждении и считал на машинах, которые не сам придумал. Образцовый маленький человек. Хоть обложи его ватой и помести в музей под колпак с соответствующей надписью: «Типичный самодовлеющий человечек конца двадцатого века». Потом он умер. Запустил пустяковое заболевание, потому что боялся операции, и умер. Это случается с маленькими людьми, хотя об этом никогда не пишут в газетах.

Жилин замолчал, словно прислушиваясь. Юра ждал.

– Это было в Карелии, на берегу лесного озера. Его кровать стояла на застекленной веранде, и я сидел рядом и видел сразу и его небритое темное лицо… мертвое лицо… и огромную синюю тучу над лесом на той стороне озера. Врач сказал: «Умер». И тотчас же ударил гром невиданной силы, и разразилась такая гроза, какие на редкость даже на южных морях. Ветер ломал деревья и кидал их на мокрые розовые скалы, так что они разлетались в щепки, но даже их треска не было слышно в реве ветра. Озеро стеной шло на берег, и в эту стену били не по-северному яркие молнии. С домов срывало крыши. Повсюду остановились часы – никто не знает почему. Животные умирали с разорванными легкими. Это была неистовая, зверская буря, словно весь неживой мир встал на дыбы. А он лежал тихий, обыкновенный, и, как всегда, это его не касалось. – Жилин снова прислушался. – Я, Юрик, человек не трусливый, спокойный, но тогда мне было страшно. Я вдруг подумал: «Так вот ты какой был, наш маленький скучный Толик. Ты тихо и незаметно, сам не подозревая ни о чем, держал на плечах равновесие Мира. Умер – и равновесие рухнуло, и Мир встал дыбом». Если бы мне тогда прокричали на ухо, что Земля сорвалась с орбиты и ринулась на Солнце, я бы только кивнул головой. И еще я тогда подумал… – Жилин помолчал. – Я подумал: почему он был таким скучным и таким маленьким? Ведь он был очень скучным человеком, Юра. Очень. Если бы эта буря случилась у него на глазах, он наверняка бы закричал: «Ах! Тапочки! Тапочки мои сохнут на крыльце!» И побежал бы спасать тапочки. Но почему, как он стал таким?

Жилин замолчал и строго посмотрел на Юру.

– Но он же сам был виноват… – робко сказал Юра.

– Неправда. Никто никогда не бывает виноват только сам. Такими, какими мы становимся, нас делают люди. Вот в чем дело. А мы… Как часто мы не платим этот должок… Почти никогда. А ведь нет ничего важнее этого. Это главное. Сейчас это главное. Раньше главным было дать человеку свободу стать тем, чем ему хочется быть. А теперь главное – показать человеку, каким надо стать для того, чтобы быть по-человечески счастливым. Вот это сейчас главное. – Жилин посмотрел на Юру и вдруг спросил: – Правда?

– Наверное, – сказал Юра. Все это было правильно, но как-то чуждо ему. Как-то не трогало. Безнадежным казалось это дело. Или скучным.

Жилин сидел, настороженно прислушиваясь. Глаза у него совсем остановились.

– Что случилось? – спросил Юра.

– Тихо! – Жилин поднялся. – Странно, – сказал он. Он все прислушивался.

Юра вдруг ощутил, как пол тихонько дрогнул под ногами, и в ту же секунду пронзительно завыла сирена. Он вскочил и кинулся к двери. Жилин поймал его за плечо.

– Спокойно, – сказал он. – Свое место по расписанию помнишь?

– Да! – сказал Юра и задохнулся.

– Обязанности тоже? – Жилин отпустил его. – Марш!

Юра кинулся в коридор.

Он бежал по кольцевому коридору в вакуум-отсек, где было его место по аварийному расписанию, бежал быстро, но все же сдерживался, чтобы не пуститься во всю прыть. Стажеру надлежит быть «спокойну, выдержану и всегда готову», однако когда по кораблю несется тоскливый угрожающий вой, когда корабль судорожно вздрагивает, словно раненый, у которого копаются в ране неумелыми пальцами, когда плохо понимаешь, что ты должен делать, и совсем не понимаешь, что происходит… В конце коридора вспыхнули красные лампы. Юра не выдержал и кинулся со всех ног.

Навалившись, он откатил тяжелую дверь и влетел в серую комнату, где вдоль стен темнели стеклянные шторы боксов с вакуум-скафандрами. Надо было поднять все шторы, проверить комплектность скафандров, давление в баллонах, энергопитание, перевести крепление каждого скафандра в аварийное положение и сделать что-то еще… Потом надо было надеть свой скафандр и с откинутым колпаком ждать дальнейших распоряжений.

Юра проделал все это довольно быстро и, как ему показалось, толково, хотя сильно дрожали пальцы и он ощущал напряжение во всем теле, сильное и неприятное, похожее на затянувшуюся судорогу. Сирена замолчала, наступила зловещая тишина. Юра покончил с последним скафандром и огляделся. В боксах под поднятыми шторами горел сильный голубой свет, блестели огромные с раскинутыми рукавами скафандры, похожие на уродливые безголовые статуи. Юра вытащил свой скафандр и влез в него. Костюм был великоват, в нем было жестко и неудобно, совсем не так, как в костюме сварщика, удобном, гибком, уютном. А в этом сразу стало жарко. Юра включил потоуловитель, потом, тяжело переставляя толстые ноги, лязгая металлом о металл, подошел к двери.

Корабль все вздрагивал, было тихо, вдоль коридора горели под потолком красные аварийные сигналы. Юра прислонился спиной к одному косяку двери и уперся ногой в противоположный. Он перегородил дверь, и теперь войти в отсек можно было, только сбив его с ног. (Было странно читать это место в инструкции, где предписывалось охранять вакуум-отсек во время тревоги. От кого охранять? Зачем?) Войти в отсек во время тревоги имел право только тот человек – член экипажа или пассажир, – о котором капитан лично распоряжался: «Пропустить». Для этого в косяке вмонтирован радиофон, постоянно работающий на волне капитанского радиофона. Юра посмотрел на радиофон и вспомнил, что он еще не сделал. Он торопливо ткнул коленчатым пальцем в кнопку вызова.

– Слушаю, – сказал голос Быкова. Голос был, как всегда, скрипучий и равнодушный.

– Стажер Бородин занял пост по расписанию, – сообщил Юра.

– Хорошо, – сказал Быков и сейчас же отключился.

Юра сердито посмотрел на радиофон и произнес скрипучим голосом: «Хорошо». «Дерево», – подумал он и скорчил рожу, высунув язык. Корабль тряхнуло, и он чуть не прикусил язык. Он стыдливо огляделся, а затем ему в голову пришла мысль: что, если всезнающий и всепредусматривающий Быков нарочно тряхнул корабль, чтобы прищемить язык обнаглевшему стажеру. Можно было легко представить себе, как Быков делает это. «Наверное, жизнь у него была нелегкая, – подумал Юра. – Наверное, жизнь терла его и перемалывала, пока не содрала с него шелуху всяких эмоций, которые в общем-то не нужны, но без которых человек уже не человек, а дерево. Жилин как-то сказал, что с годами человек меняется только в одном – становится терпимее. К Быкову это, вероятно, не относится…»

Корабль снова дрогнул, и Юра уперся попрочнее. Непонятно было, что происходит. На метеоритную атаку не похоже, на какое-нибудь там столкновение – тем более. Мишка Ушаков сказал, что опасность в космосе – словно удар шпаги, от нее либо умирают сразу же, либо вообще не умирают… Это заявил Мишка Ушаков, который в космосе был только на практике по строительной сварке и который даже о космосе судит в терминах мушкетерских романов.

У Юры свело икру, и он переменил ногу. Вдоль коридора светились красные огни. Юра все пытался вспомнить, что это ему напоминает, и никак не мог, но было какое-то неприятное воспоминание, это он знал твердо. Хоть бы пришел кто, подумал он. Спросить бы, что случилось, чего надо ждать… Он посмотрел на кнопку вызова. Взять и обратиться прямо к Быкову: «Товарищ капитан, прошу объяснить задачу…» Потом Юра вдруг представил себе, сколько стажеров стояло здесь, потных от волнения, уперев ногу в косяк; страшно переживали, пытались понять, что происходит, и все прикидывали: «Успею надвинуть колпак или не успею?» Это были славные ребята, с которыми можно отлично сыграть в бок-ап-штаг или почесать язык насчет смысла жизни. Теперь они все уже опытные и умудренные, теперь они все в рубках, и их корабли носятся в пространстве… и тоже иногда трясутся и вздрагивают… От этих мыслей ни с того ни с сего представилось вдруг залитое потом и кровью лицо Быкова, который с чисто человеческим понятным отчаянием следит остановившимися глазами за чем-то, что учесть не удалось и что приближается теперь совершенно неотвратимо…

В глазах у Юры все поплыло, он потерял равновесие и очутился на полу. Под низким потолком залязгало, загремело. Юра, торопливо царапая башмаками по металлическому полу, перевернулся на живот, поднялся и бросился к двери. Он стал в прежнюю позу и изо всех сил растопырился между косяками.

Теперь «Тахмасиб» вибрировал непрерывно, словно ему тоже было страшно. Юра весь напрягся, стараясь унять дрожь. Хоть бы пришел кто-нибудь, хоть бы понять, что к чему, хоть бы Быков приказал что-нибудь… Мама будет горевать ужасно – как ей скажут? Кто найдется такой, чтобы это сказать? Она ведь умереть может, она недавно оперировалась, у нее сердце ну никуда не годится, ей нельзя этого говорить… Юра закусил губу и крепко сжал зубы. Стало больно, но дрожь не проходила. Ну что это, в самом деле… Нет, надо немедленно сходить и посмотреть. Сунуть голову в рубку, небрежно бросить: «Ну, долго еще?» – и уйти… А вдруг их всех поубивало? Юра с ужасом посмотрел в коридор, ожидая, что вот-вот из-за поворота выползет Жилин, посмотрит потухшими глазами и уронит голову на закоченевшие руки…

Юра отпустил ногу, оттолкнулся от косяка и сделал несколько неуверенных шагов по коридору. По трясущемуся полу, мимо красных огней, к лифту, навстречу тому, кто ползет… Он остановился и вернулся к двери. «Поспокойнее, – сказал он и откашлялся, чтобы не хрипело в горле. – Воображение любит пошутить, но шутит оно зло и нечестно. Не свой друг – воображение». Он снова прочно растопырился в дверях. Так вот оно каково, подумал он вдруг. Так вот оно каково – ждать и всегда быть готовым в шлепанцах и полосатых носочках, под скучным торшерчиком, с прошлогодней газеткой, чтобы никто не заметил и не подумал… Ничего не знать наверняка и быть всегда готовым…

Вибрация усиливалась, и спадала, и снова усиливалась. Юра представил себе «Тахмасиб», километровое сооружение из титановых сплавов, похожее на гигантский бокал. Сейчас вдоль всего тела корабля, от грузового трюма до кромки отражателя, волной проходят судороги вибрации. То усиливаются, то спадают… Тут не надо быть сверхчутким, чтобы разобраться, что к чему. Если бы так завибрировал, скажем, окситановый датчик, все было бы ясно – надо отрегулировать компрессор или хотя бы сменить гаситель… Юра отчетливо ощутил, как корабль заваливается набок – это стало заметно по давлению на ступню. «Тахмасиб» разворачивался сначала плавно, а потом начались рывки. От каждого рывка тряслась голова и все, что в голове… Что же это, думал Юра, упираясь изо всех сил в косяки. Что же у них там, а?.. И тут в страшной глухой тишине раздались шаги. Неторопливые, уверенные, незнакомые шаги, а может быть, Юра просто не узнавал их. Он смотрел вдоль коридора, а шаги все приближались, и вот из-за поворота появился Жилин в рабочем комбинезоне, с плоским ящиком тестера на груди. Лицо у него было серьезное и как будто недовольное, на глаза падал светлый чуб. Жилин подошел вплотную и, похлопав Юру по коленке, сказал негромко:

– Ну-ка…

Он хотел войти в вакуум-отсек. Юра открыл и закрыл рот, но ногу не убрал. Это был Жилин, милый, славный, долгожданный Жилин, но Юра ногу не убрал, а вместо этого спросил:

– Что там у вас?

Он хотел произнести это небрежно, но на последнем слоге глотнул, и впечатление было испорчено.

– Да что у нас может быть… – неохотно сказал Жилин. – Пропусти-ка меня, – сказал он. – Мне там нужно взять кое-что…

В голове у Юры была каша, и в этой каше из собственных Юриных принципов и понятий в целости оставалась одна только инструкция.

– Подождите, Ваня, – пробормотал он и нажал кнопку вызова.

Капитан не отвечал.

– Юрка, – сказал Жилин, – да что с тобой, братец? Пропусти же меня, я оставил в скафандре…

– Не могу, – сказал Юра и облизнул губы. – Как я могу?.. Вот сейчас капитан отзовется…

Жилин внимательно смотрел на него.

– А если не отзовется?

– Почему же не отзовется? – Юра уставился на Жилина круглыми глазами и вдруг схватил его за рукав. – Что случилось?

– Да ничего не случилось. – Жилин вдруг заулыбался. – Так не пропустишь?

Юра отчаянно замотал головой.

– Ведь нельзя же, Ваня… Ты же должен понять! – Он даже перешел на «ты» от избытка чувств, ему очень хотелось расплакаться, и в то же время было отчего-то хорошо и спокойно, и он знал, что ни за что не пропустит Жилина. – Ведь ты сам был стажером.

– Да-а… – неопределенно протянул Жилин, разглядывая его. – Соблюдаем букву и дух инструкции?

– Не знаю… – пробормотал Юра. Ему было стыдно и вместе с тем он знал, что ногу он не отпустит. «Если тебе действительно надо войти, то не стой так, – мысленно взывал он к Жилину. – Бей меня в челюсть и бери, что тебе тут нужно…»

– Капитан Быков слушает, – раздалось из радиофона.

Юра все еще не в силах был собраться с мыслями.

– Алексей Петрович, – сказал Жилин в радиофон, – я хочу пройти в вакуум-отсек, а стажер меня не пускает.

– Зачем тебе понадобился вакуум-отсек? – осведомился Быков.

– Я оставил там «сириус» в прошлый раз… В скафандре забыл.

– Так, – сказал Быков. – Стажер Бородин, пропустите бортинженера Жилина.

Быков выключился. Юра с огромным облегчением убрал ногу. Он только сейчас заметил, что корабль больше не вибрирует. Жилин ласково посмотрел на него и похлопал по плечу.

– Ваня, вы только не сердитесь… – пробормотал Юра.

– Наоборот! – сказал Жилин. – На тебя исключительно интересно было смотреть.

– У меня такая каша в голове…

– Вот-вот… – Жилин остановился перед своим скафандром. – На этот случай и сочиняются инструкции. Хорошее дело, правда?

– Не знаю. Я теперь что-то перестал понимать, что к чему. Что хоть случилось?

Жилин снова потускнел.

– Что у нас могло случиться? – сказал он сквозь зубы. – Искусственное питание. Таблетки вместо котлетки. Учебная тревога, стажер Бородин, только и всего. Рутинная, не реже одного-двух раз в течение рейса. В целях проверки знания инструкций. Великая вещь – инструкция! – Он вытащил из скафандра белый цилиндрик толщиной в палец и со злостью грохнул шторой. – Бежать мне пора отсюда, Юра. Бежать со всех ног, пока не надоело.

Юра глубоко вздохнул и посмотрел в коридор. Красные огни больше не горели. Пол больше не вибрировал. Юра увидел, как из каюты вышел Юрковский, посмотрел на Юру, величественно кивнул и неспешно скрылся за поворотом.

Жилин проворчал:

– Рыба ищет, где глубже, а человек – где хуже. Понял, Юрка? Здесь все хорошо. Тревоги учебные, аварии понарошку. А вот кое-где – похуже. Гораздо хуже. Туда и надо идти, а не ждать, пока тебя поведут… Ты меня слушаешь, стажер? По инструкции ты меня должен слушать.

– Подождите, Ваня, – сказал Юра, сморщившись. – Я еще, кажется, не очухался…

8

Эйномия. Смерть-планетчики

– Стажер Бородин, – сказал Быков, складывая газету, – пора спать, стажер.

Юра встал, закрыл книжку и, немного поколебавшись, сунул ее в шкаф. Не буду сегодня читать, подумал он. Надо наконец выспаться.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи, – ответил Быков и развернул очередную газету.

Юрковский, не отрываясь от бумаг, небрежно сделал ручкой. Когда Юра вышел, Юрковский спросил:

– Как ты думаешь, Алексей, что он еще любит?

– Кто?

– Наш кадет. Я знаю, что он любит и умеет вакуумно варить. Я видел на Марсе. А вот что он еще любит?

– Девушек, – сказал Быков.

– Не девушек, а девушку. У него есть фотография девушки.

– Я не знал.

– Можно было догадаться. В двадцать лет, отправляясь в дальний поход, все берут с собой фотографии и потом не знают, что с ними делать. В книгах говорится, что на эти фотографии нужно смотреть украдкой и чтобы при этом глаза были полны слез или уж, во всяком случае, затуманивались. Только на это никогда не хватает времени. Или еще чего-нибудь, более важного. Но вернемся к нашему стажеру.

Быков отложил газету, снял очки и посмотрел на Юрковского.

– Ты уже кончил дела на сегодня? – спросил он.

– Нет, – сказал Юрковский с раздражением. – Не кончил и не желаю о них говорить. От этой идиотской канцелярщины у меня распухла голова. Я желаю рассеяться. Можешь ты ответить на мой вопрос?

– На этот вопрос лучше всего тебе ответит Иван, – сказал Быков. – Он с ним все время возится.

– Но поскольку Ивана здесь нет, я спрашиваю тебя. Кажется, совершенно ясно.

– Не волнуйся так, Володя, печенка заболит. Наш стажер еще просто мальчик. Умелые руки, а любить он ничего особенно не любит, потому что ничего не знает. Алексея Толстого он любит. И Уэллса. А Голсуорси ему скучен, и «Дорога дорог» ему скучна. Еще он очень любит Жилина и не любит одного бармена в Мирза-Чарле. Мальчишка он еще. Почка.

– В его возрасте, – сказал Юрковский, – я очень любил сочинять стихи. Я мечтал стать писателем. А потом я где-то прочитал, что писатели чем-то похожи на покойников: они любят, когда о них либо говорят хорошо, либо ничего не говорят… И я подался в космос.

– Стихи ты писал и в космосе, – заметил Быков.

– М-да-а, – сказал Юрковский, задумчиво улыбаясь. – А теперь вот не пишу. Прошла молодость. Да. К чему это я все?

– Не знаю, – сказал Быков. – По-моему, ты просто отлыниваешь от работы.

– Нет-нет, позволь… Да! Меня интересует внутренний мир нашего стажера.

– Стажер есть стажер, – сказал Быков.

– Стажер стажеру рознь, – возразил Юрковский. – Ты тоже стажер, и я стажер. Мы все стажеры на службе у будущего. Старые стажеры и молодые стажеры. Мы стажируемся всю жизнь, каждый по-своему. А когда мы умираем, потомки оценивают нашу работу и выдают диплом на вечное существование.

– Или не выдают, – задумчиво сказал Быков, глядя в потолок. – Как правило, к сожалению, не выдают.

– Ну что же, это наша вина, а не наша беда. Между прочим, знаешь, кому всегда достается диплом?

– Да?

– Тем, кто воспитывает смену. Таким, как Краюхин.

– Пожалуй, – сказал Быков. – И вот что интересно: эти люди, не в пример многим иным, нимало не заботятся о дипломах.

– И напрасно. Меня вот всегда интересовал вопрос: становимся ли мы лучше от поколения к поколению? Поэтому я и заговорил о кадете. Старики всегда говорят: «Ну и молодежь нынче пошла. Вот мы были!»

– Это говорят очень глупые старики, Владимир. Краюхин так не говорил.

– Краюхин просто не любил теории. Он брал молодых, кидал их в печку и смотрел, что получится. Если не сгорали, он признавал в них равных.

– А если сгорали?

– Как правило, мы не сгорали.

– Ну вот, ты и ответил на свой вопрос, – сказал Быков и снова взялся за газету. – Стажер Бородин сейчас на пути в печку, в печке он, пожалуй, не сгорит, через десять лет ты с ним встретишься, он назовет тебя старой песочницей, и ты, как честный человек, с ним согласишься.

– Позволь, – возразил Юрковский, – но ведь на нас тоже лежит какая-то ответственность. Мальчика нужно чему-то учить!

– Жизнь научит, – коротко сказал Быков из-за газеты.

В кают-компанию вошел Михаил Антонович в пижаме, в шлепанцах на босу ногу, с большим термосом в руке.

– Добрый вечер, мальчики, – сказал он. – Что-то мне захотелось чайку.

– Чаек – это неплохо, – оживился Быков.

– Чаек так чаек, – сказал Юрковский и стал собирать свои бумаги.

Капитан и штурман накрыли на стол, Михаил Антонович разложил варенье в розетки, а Быков налил всем чаю.

– А где Юрик? – спросил Михаил Антонович.

– Спит, – ответил Быков.

– А Ванюша?

– На вахте, – терпеливо ответил Быков.

– Ну и хорошо, – сказал Михаил Антонович. Он отхлебнул чаю, зажмурился и добавил: – Никогда, мальчики, не соглашайтесь писать мемуары. Такое нудное занятие, такое нудное!

– А ты побольше выдумывай, – посоветовал Быков.

– Как это?

– А как в романах. «Юная марсианка закрыла глаза и потянулась ко мне полуоткрытыми устами. Я страстно и длинно обнял ее».

– «Всю», – добавил Юрковский.

Михаил Антонович зарделся.

– Ишь, закраснелся, старый хрыч, – сказал Юрковский. – Было дело, Миша?

Быков захохотал и поперхнулся чаем.

– Фу! – сказал Михаил Антонович. – Фу на вас! – Он подумал и заявил вдруг: – А знаете что, мальчики? Плюну-ка я на эти мемуары. Ну что мне сделают?

– Ты нам вот что объясни, – сказал Быков. – Как повлиять на Юру?

Михаил Антонович испугался.

– А что случилось? Он нашалил что-нибудь?

– Пока нет. Но вот Владимир считает, что на него нужно влиять.

– Мы, по-моему, и так на него влияем. От Ванюши он не отходит, а тебя, Володенька, просто боготворит. Раз двадцать уже рассказывал, как ты за пиявками в пещеру полез.

Быков поднял голову.

– За какими это пиявками? – спросил он.

Михаил Антонович виновато заерзал.

– А, это легенды, – сказал Юрковский, не моргнув глазом. – Это было еще… э-э… давно. Так вот вопрос: как нам влиять на Юру? Мальчику представился единственный в своем роде шанс посмотреть мир лучших людей. С нашей стороны было бы просто… э-э…

– Видишь ли, Володенька, – сказал Михаил Антонович. – Ведь Юра очень славный мальчик. Его очень хорошо воспитали в школе. В нем уже заложен… как бы это сказать… фундамент хорошего человека. Ведь пойми, Володенька, Юра уже никогда не спутает хорошее с плохим…

– Настоящего человека, – веско сказал Юрковский, – отличает широкий кругозор.

– Правильно, Володенька, – сказал Михаил Антонович. – Вот и Юрик…

– Настоящего человека формируют только настоящие люди, работники, и только настоящая жизнь, полнокровная и нелегкая.

– Но ведь и наш Юрик…

– Мы должны воспользоваться случаем и показать Юрию настоящих людей в настоящей, нелегкой жизни.

– Правильно, Володенька, и я уверен, что Юрик…

– Извини, Михаил, я еще не кончил. Вот завтра мы пройдем до смешного близко от Эйномии. Вы знаете, что такое Эйномия?

– А как же? – сказал Михаил Антонович. – Астероид, большая полуось – две и шестьдесят четыре астрономические единицы, эксцентриситет…

– Я не об этом, – нетерпеливо сказал Юрковский. – Известно ли вам, что на Эйномии уже три года функционирует единственная в мире физическая станция по исследованию гравитации?

– А как же, – сказал Михаил Антонович. – Ведь там же…

– Люди работают там в исключительно сложных условиях, – продолжал Юрковский с воодушевлением. Быков пристально смотрел на него. – Двадцать пять человек, крепкие, как алмазы, умные, смелые, я бы сказал даже – отчаянно смелые! Цвет человечества! Вот прекрасный случай познакомить мальчишку с настоящей жизнью!

Быков молчал. Михаил Антонович сказал озабоченно:

– Очень славная мысль, Володенька, но это…

– И как раз сейчас они собираются произвести интереснейший эксперимент. Они изучают распространение гравитационных волн. Вы знаете, что такое смерть-планета? Скалистый обломок, который в нужный момент целиком превращается в излучение! Чрезвычайно поучительное зрелище!

Быков молчал. Молчал и Михаил Антонович, который понял, что Юрковский во что бы то ни стало хочет произнести речь.

– Увидеть настоящих людей в процессе настоящей работы – разве это не прекрасно?

Быков молчал.

– Я думаю, это будет очень полезно нашему стажеру, – сказал Юрковский и добавил тоном ниже: – Даже я не отказался бы посмотреть. Меня давно интересуют условия работы смерть-планетчиков.

Быков наконец заговорил.

– Что ж, – сказал он. – Действительно, небезынтересно.

– Уверяю тебя, Алексей! – воскликнул Юрковский с подъемом. – Я думаю, мы зайдем туда, не так ли?

– М-да, – неопределенно пробормотал Быков.

– Ну, вот и прекрасно, – сказал Юрковский. Он посмотрел на Быкова и спросил: – Тебя что-то смущает, Алексей?

– Меня смущает вот что, – сказал Быков. – В моем маршруте есть Марс. В маршруте есть Бамберга с этими паршивыми копями. Есть несколько спутников Сатурна. Есть система Юпитера. И еще кое-что. Одного там нет. Эйномии там нет.

– Н-ну, как тебе сказать… – опустив глаза и барабаня пальцами по столу, сказал Юрковский. – Будем считать, что это недосмотр управления, Алеша.

– Придется тебе, Владимир, посетить Эйномию в следующий раз.

– Позволь, позволь, Алеша. Э-э… Все-таки я генеральный инспектор, я могу отдать приказ, сказать… э-э… во изменение маршрута…

– Вот сразу бы и отдал. А то морочит мне голову воспитательными задачами.

– Н-ну, воспитательные задачи, конечно, тоже… да.

– Штурман, – сказал Быков, – генеральный инспектор приказывает изменить курс. Рассчитайте курс на Эйномию.

– Слушаюсь, – сказал Михаил Антонович и озабоченно посмотрел на Юрковского. – Ты знаешь, Володенька, горючего у нас маловато. Эйномия – это крючок… Ведь два раза тормозить придется. И один раз разгоняться. Тебе бы неделю назад об этом сказать.

Юрковский гордо выпрямился.

– Э-э… вот что, Михаил. Есть тут автозаправщики поблизости?

– Есть, как не быть, – сказал Михаил Антонович.

– Будет горючее, – сказал Юрковский.

– Будет горючее – будет и Эйномия, – сказал Быков, встал и пошел к своему креслу. – Ну, мы с Мишей стол накрывали, а ты, генеральный инспектор, прибери.

– Вольтерьянцы, – сказал Юрковский и стал прибирать со стола. Он был очень доволен своей маленькой победой. Быков мог бы и не подчиниться. У капитана корабля, который вез генерального инспектора, тоже были большие полномочия.

Физическая обсерватория «Эйномия» двигалась вокруг Солнца приблизительно в той точке, где когда-то находился астероид Эйномия. Гигантская скала диаметром в двести километров была за последние несколько лет почти полностью истреблена в процессе экспериментов. От астероида остался только жиденький рой сравнительно небольших обломков да семисоткилометровое облако космической пыли, огромный серебристый шар, уже слегка растянутый приливной силой. Сама физическая обсерватория мало отличалась от тяжелых искусственных спутников Земли: это была система торов, цилиндров и шаров, связанных блестящими тросами и вращающихся вокруг общей оси.

В обсерватории работали двадцать семь физиков и астрофизиков, «крепкие, как алмаз, умные, смелые» и зачастую «отчаянно смелые». Самому младшему из них было двадцать пять лет, самому старшему – тридцать четыре.

Экипаж «Эйномии» занимался исследованием космических лучей, экспериментальными проверками единых теорий поля, вакуумом, сверхнизкими температурами, экспериментальной космогонией. Все небольшие астероиды в радиусе двадцати мегаметров от «Эйномии» были объявлены смерть-планетами: они либо были уже уничтожены, либо подлежали уничтожению. В основном этим занимались космогонисты и релятивисты. Истребление маленьких планеток производилось по-разному. Их обращали в рой щебня, или в тучу пыли, или в облако газа, или во вспышку света. Их разрушали в естественных условиях и в мощном магнитном поле, мгновенно и постепенно, растягивая процесс на декады и месяцы. Это был единственный в Солнечной системе космогонический полигон, и если возлеземные обсерватории обнаруживали теперь вспыхнувшую новую звезду со странными линиями в спектре, то прежде всего вставал вопрос: где находилась в этот момент «Эйномия» и не в районе ли «Эйномии» вспыхнула новая звезда? Международное управление космических сообщений объявило зону «Эйномии» запретной для всех рейсовых планетолетов.

«Тахмасиб» затормозил у «Эйномии» за два часа до начала очередного эксперимента. Релятивисты собирались превратить в излучение каменный обломок величиной с Эверест и с массой, определенной с точностью до нескольких граммов. Очередная смерть-планета двигалась на периферии полигона. Туда уже были посланы десять космоскафов с наблюдателями и приборами, и на обсерватории остались всего два человека – начальник и дежурный диспетчер.

Дежурный диспетчер встретил Юрковского и Юру у кессона. Это был долговязый, очень бледный, веснушчатый человек. Глаза у него были бледно-голубые и равнодушные.

– Э… здравствуйте, – сказал Юрковский. – Я Юрковский, генеральный инспектор МУКСа.

По всей видимости, голубоглазому человеку было не впервой встречать генеральных инспекторов. Он спокойно, не торопясь оглядел Юрковского и сказал:

– Что ж, заходите.

Голубоглазый спокойно повернулся спиной к Юрковскому и, клацая магнитными подковами, пошел по коридору.

– Постойте! – вскричал Юрковский. – А где здесь… э-э… начальник?

Голубоглазый, не оборачиваясь, сказал:

– Я вас веду.

Юрковский и Юра поспешили за ним. Юрковский вполголоса приговаривал:

– Странные, однако… э-э… порядки. Удивительные…

Голубоглазый открыл в конце коридора круглый люк и полез в него. Юрковский и Юра услышали:

– Костя, к тебе пришли…

Было слышно, как кто-то кричал звонким веселым голосом:

– Шестой! Сашка! Куда ты лезешь, безумный? Пожалей своих детей! Отойди на сто километров, ведь там опасно! Третий! Третий! Тебе ж русским языком было сказано! Держись в створе со мной! Там, где ты есть, тебя не нужно! Тебя нужно, где тебя нет! Шестой, не ворчи на начальство! Начальство проявило заботу, а ему уже нудно!..

Юрковский и Юра пролезли в небольшую комнату, плотно уставленную приборами. Перед вогнутым экраном висел сухощавый, очень смуглый парень лет тридцати, в синих брюках со складкой и в белой рубашке с черным галстуком.

– Костя, – позвал голубоглазый и замолчал.

Костя повернул к вошедшим веселое красивое лицо с горбатым носом, несколько секунд рассматривал их, изысканно поздоровался, затем снова отвернулся к экрану. На экране медленно перемещались по линиям координатной сетки несколько ярких разноцветных точек.

– Девятый, зачем ты остановился? Что, у тебя пропал энтузиазм? А ну, прогуляйся еще чуть вперед… Шестой, ты делаешь успехи. Я от тебя уже заболел. Ты что, полетел домой, на Землю? Вернись на двадцать километров, я все прощу.

Юрковский солидно кашлянул. Веселый Костя выдернул из правого уха блестящий шарик и, повернувшись к Юрковскому, спросил:

– Кто вы, гости?

– Я Юрковский, – очень веско сказал Юрковский.

– Какой Юрковский? – весело и нетерпеливо спросил Костя. – Я знал одного, он был Владимир Сергеевич.

– Это я, – сказал Юрковский.

Костя очень обрадовался.

– Вот кстати! – воскликнул он. – Тогда встаньте вон к тому пульту. Будете крутить четвертый верньер – на нем написано по-арабски «четыре», – чтобы вон та звездочка не выходила из вон того кружочка… У вас это получится.

– Но позвольте, однако… – сказал Юрковский.

– Только не говорите мне, что вы не поняли! – закричал Костя. – А то я в вас разочаруюсь.

Голубоглазый подплыл к нему и начал что-то шептать. Костя выслушал и заткнул ухо блестящим шариком.

– Пусть ему от этого будет лучше, – сказал он и звонко закричал: – Наблюдатели, слушайте меня, я опять командую! Все сейчас стоят хорошо, как запорожцы на картине у Репина! Только не касайтесь больше управления! Выключаюсь на две минуты. – Он снова выдернул блестящий шарик. – Так вы стали генеральным инспектором, Владимир Сергеевич? – спросил он.

– Да, стал, – сказал Юрковский. – И я…

– А кто этот молодой юноша? Он тоже генеральный инспектор? Эзра, – он повернулся к голубоглазому, – пусть Владимир Сергеевич держит ось, а мальчику ты дай чем-нибудь полезно поиграть. Лучше всего поставь его к своему экрану, и пусть он посмотрит, как дяди делают бах.

– Может быть, мне все-таки дадут здесь сказать два слова? – спросил Юрковский в пространство.

– Конечно, говорите, – сказал Костя. – У вас еще целых девяносто секунд.

– Я хотел… э-э… попасть на один из космоскафов, – сказал Юрковский.

– Ого! – сказал Костя. – Лучше бы вы захотели колесо от троллейбуса. А еще лучше, если бы вы захотели крутить верньер номер четыре. На космоскафы нельзя даже мне. Там все занято, как на концерте Блюмберга. А старательно поворачивая верньер, вы увеличиваете точность эксперимента на полтора процента.

Юрковский величественно пожал плечами.

– Н-ну, хорошо, – сказал он. – Я вижу, мне придется… А почему… э-э… у вас это не автоматизировано?

Костя уже вставлял в ухо блестящий шарик. Долговязый Эзра прогудел, как в бочку:

– Оборудование. Дрянь. Устарело.

Он включил большой экран и поманил к себе Юру пальцем. Юра подошел к экрану и оглянулся на Юрковского. Юрковский, скорбно перекосив брови, держался за верньер и глядел на экран, перед которым стоял Юра. Юра тоже стал глядеть на экран. На экране светилось несколько ярких округлых пятен, похожих не то на кляксы, не то на репейник. Эзра ткнул в одно из пятен костлявым пальцем.

– Космоскаф, – сказал он.

Костя опять начал командовать:

– Наблюдатели, вы еще не спите? Что там у вас тянется? Ах, время? Сгори со стыда, Саша, ведь осталось всего три минуты. Корыто? Ах, фотонное корыто? Это к нам прибыл генеральный инспектор. Зачем он прибыл, я не знаю. Сейчас он держит ось. Его уговорил Эзра. Не надо смеяться, вы мне сглазите весь опыт. Внимание, я стал серьезным. Осталось тридцать… двадцать девять… двадцать восемь… двадцать семь…

Эзра ткнул пальцем в центр экрана.

– Сюда, – сказал он.

Юра уставился в центр. Там ничего не было.

– …пятнадцать… четырнадцать… Владимир Сергеевич, держите ось… десять… девять…

Юра смотрел во все глаза. Эзра тоже вертел верньер, должно быть, тоже держал какую-нибудь ось.

– …три… два… один… Ноль!

В центре экрана вспыхнула яркая белая точка. Затем экран сделался белым, потом ослепительным и черным. Где-то над потолком пронзительно и коротко проверещали звонки. Вспыхнули и погасли красные огоньки на пульте возле экрана. И снова на экране появились округлые пятна, похожие на репейник.

– Все, – сказал Эзра и выключил экран.

Костя ловко спустился на пол.

– Ось можно больше не держать, – сказал он. – Раздевайтесь, я начинаю прием.

– Что такое? – спросил Юрковский.

Костя достал из-под пульта коробочку с пилюлями.

– Одолжайтесь, – сказал он. – Это, конечно, не шоколад, но зато полезнее.

Эзра подошел и молча взял две пилюли. Одну он протянул Юре. Юра нерешительно посмотрел на Юрковского.

– Я спрашиваю, что это? – повторил Юрковский.

– Гамма-радиофаг, – объяснил Костя. Он оглянулся на Юру. – Кушайте, кушайте, юноша, – сказал он. – Вы сейчас получили четыре рентгена, и с этим нужно считаться.

– Да, – сказал Юрковский. – Верно.

Он протянул руку к коробочке. Юра положил пилюлю в рот. Пилюля была очень горькая.

– Так чем же мы можем помочь генеральному инспектору? – осведомился Костя, пряча коробочку обратно под пульт.

– Собственно, я хотел… э-э… присутствовать при эксперименте, – сказал Юрковский, – ну и заодно… э-э… выяснить положение на станции… нужды работников… жалобы, наконец… Что? Вот я вижу, лаборатория плохо защищена от излучений… Тесно. Плохая автоматизация, устаревшее оборудование… Что?

Костя сказал со вздохом:

– Да, это правда, правда горькая, как гамма-радиофаг. Но если вы меня спросите, на что я жалуюсь, я вам вынужден буду ответить, что я ни на что не жалуюсь. Конечно, жалобы есть. Как в этом мире можно без жалоб? Но это не наши жалобы, это жалобы на нас. И согласитесь, что будет смешно, если я вам, генеральному инспектору, стану рассказывать, за что на нас жалуются. Кстати, вы не хотите кушать? Очень хорошо, что вы не хотите. Попробуйте поискать что-нибудь съедобное в нашем погребе, и вы узнаете, каково было слепому, который ночью искал в темной комнате свою черную шляпу, которую он забыл купить в прошлом году! Ближайший продовольственный танкер придет сегодня вечером или завтра днем, и это, поверьте мне, очень грустно, потому что физики привыкли есть каждый день, и никакие ошибки снабжения не могут их от этого отучить. Ну, а если вы серьезно хотите узнать мое мнение о жалобах, то я скажу вам все коротко и ясно, как любимой девушке: эти дипломированные кое-какеры из нашего дорогого МУКСа всегда на что-нибудь жалуются. Если мы работаем быстро, то они жалуются, что мы работаем быстро и быстро изнашиваем драгоценное, оно же уникальное, оборудование, что у нас все горит и что они не успевают. А если мы работаем медленно… Впрочем, что я говорю? Еще не было такого оригинала, который бы жаловался, что мы работаем медленно. Кстати, Владимир Сергеевич, вы же были порядочным планетологом, мы же все учились по вашим роскошным книжкам и всяким там отчетам! Для чего же вы попали в МУКС да еще занялись генеральной инспекцией?

Юрковский ошеломленно смотрел на Костю. Юра весь сжался, ожидая, что вот-вот разразится гром. Эзра стоял и совершенно равнодушно моргал желтыми коровьими ресницами.

– Э-э-э… – хмурясь, затянул Юрковский. – Собственно, почему же нет?

– Я вам объясню, почему нет, – сказал Костя, толкая его пальцами в грудь. – Вы же хороший ученый, вы же были папа и мама современной планетологии! Из вас же с детства бил фонтан идей, как у Самсона в Петродворце! Что гигантские планеты должны иметь кольца, что планеты могут конденсироваться без центрального светила, что кольцо Сатурна имеет искусственное происхождение, – спросите у Эзры, кто это все придумал? Эзра вам сразу скажет: Юрковский! И вы отдали все эти лакомые куски на растерзание всякой макрели, а сами подались в кое-какеры!

– Ну что вы! – сказал Юрковский благодушно. – Я всего лишь… э-э… простой ученый…

– Были вы простым ученым! Теперь вы, извините за выражение, простой генеральный инспектор. Ну, вот скажите мне серьезно: зачем вы приехали сюда? Ни спросить вы ничего толком не можете, ни посоветовать, я уж не говорю, чтобы помочь. Ну, скажем, я в порядке вежливости поведу вас по лабораториям, и мы станем ходить как два лунатика и уступать друг другу дорогу перед люками. И мы будем вежливо молчать, потому что вы не знаете, как спросить, а я не знаю, как ответить. Это ж нужно собрать все двадцать семь человек, чтобы объяснить, что делается на станции, а двадцать семь сюда не влезут даже из уважения к генеральному инспектору, потому что тесно, и один у нас даже живет в лифте…

– Вы напрасно думаете… э-э… что меня это радует, – казенным голосом перебил его Юрковский. – Я имею в виду такую… э-э… перенаселенность станции. Насколько мне известно, станция рассчитана на экипаж из пяти гравиметристов. И если бы вы, как руководитель станции, придерживались существующих положений, утвержденных МУКСом…

– Так ведь, Владимир Сергеевич! – воскликнул веселый Костя. – Товарищ генеральный инспектор! Люди же хотят работать! Гравиметристы хотят работать? Хотят. Релятивисты хотят? Тоже хотят. Я уже не говорю про космогонистов, которые втиснулись сюда прямо через мой труп. И на Земле еще полтораста человек роют землю от нетерпения… Подумаешь, ночевать в лифте! Что же, ждать, пока МУКС закончит постройку новой станции? Нет, планетолог Юрковский рассудил бы совсем иначе. Он не стал бы выговаривать мне за перенаселенность. И не стал бы требовать, чтобы я ему все объяснял. Тем более что он не Гейзенберг и все равно понял бы не больше половины. Нет, планетолог Юрковский сказал бы: «Костя! Мне нужно, чтобы вы экспериментально обосновали мою новую роскошную идею. Давайте займемся, Костя!» Тогда я уступил бы вам свою койку, а сам бы занял аварийный лифт, и мы бы с вами работали до тех пор, пока бы все не стало ясно, как весеннее утро! А вы приезжаете собирать жалобы. Какие могут быть жалобы у человека, имеющего интересную работу?

Юра вздохнул с облегчением. Гром так и не разразился. Лицо Юрковского становилось все более задумчивым и даже грустным.

– Да, – сказал он. – Вы, пожалуй, правы… э-э… Костя. Мне действительно не следовало приезжать сюда в таком… э-э… качестве. И я вам… э-э… завидую, Костя. С вами я бы поработал с удовольствием. Но… э-э… есть станции и есть… э-э… станции. Вы себе представить не можете, Костя, сколько безобразий еще у нас в системе. И поэтому планетологу Юрковскому пришлось… э-э… сделаться генеральным инспектором Юрковским.

– Безобразия, – быстро сказал Костя, – это дело космической полиции…

– Не всегда, – сказал Юрковский, – к сожалению, не всегда.

В коридоре что-то лязгнуло и загрохотало. Послышалось беспорядочное клацанье магнитных подков. Кто-то завопил:

– Костя-а! Есть упреждение-е! На три миллисекунды!..

– О! – сказал Костя. – Это идут мои работнички, сейчас они потребуют кушать. Эзра, – сказал он, – как им помягче сообщить, что танкер будет только завтра?

– Костя, – сказал Юрковский, – я вам дам ящик консервов.

– Шутите! – обрадовался Костя. – Вы бог. Вдвое подает тот, кто подает вовремя. Считайте, что я вам должен два ящика консервов!

В люк один за другим протиснулись четверо, и в помещении сразу стало негде повернуться. Юру затиснули в угол и огородили широкими спинами. По-настоящему хорошо он мог видеть только худой вихрастый затылок Эзры, чей-то зеркально выбритый череп и еще один затылок, мускулистый, с фиолетовыми следами фурункулов. Кроме того, Юра видел ноги – они располагались над головами, и гигантские ботинки с блестящими стертыми подковами осторожно шевелились в двух сантиметрах от бритого черепа. В просветы между спинами и затылками Юра видел иногда горбоносый Костин профиль и густо бородатое лицо четвертого работничка. Юрковского видно не было, вероятно, его тоже затерли. Говорили все сразу.

– Разброс точек очень маленький. Я считал наскоро, но три миллисекунды, по-моему, совершенно бесспорно…

– Но все-таки три, а не шесть!

– Не в этом дело! Важно, что за пределами ошибок!

– Марс бы взорвать, вот это была бы точность.

– Да, брат, тогда можно было бы половину гравископов убрать.

– Ненавистный прибор – гравископ. И кто его такого выдумал!

– Скажи спасибо, что хоть такие есть. Знаешь, как мы это раньше делали?

– Скажите, ему уже не нравятся гравископы!

– А поесть дадут?

– Кстати, о еде. Костя, радиофаг мы весь съели.

– Да-да, хорошо, что ты вспомнил. Костя, выдай нам таблеток.

– Ребята, я, кажется, наврал. Не три миллисекунды, а четыре.

– Болтовня это все. Отдай Эзре, Эзра посчитает как следует.

– Правильно… Эзра, вот возьми, голуба, ты у нас самый хладнокровный, а то у меня руки от жадности трясутся.

– Вспышка была сегодня красоты изумительной. Я чуть не ослеп. Люблю взрывы на аннигиляцию! Чувствуешь себя этаким творцом, человеком будущего…

– Послушай, человек будущего, я тебя поздравляю, у тебя опять на щеке преогромный фурункул.

– А, шут его подери. Когда они меня в покое оставят?

– Ты же обещал, что больше не будешь.

– Милый Костя, очень легко выдумывать обещания, гораздо труднее их выполнять. Но в общем-то, конечно, надо быть осторожнее.

– Ничего, залечим.

– Слушай, Костя, что это Пагава говорит, что теперь будут только очаговые взрывы? А как же мы?

– А у тебя есть совесть? Если нет – сходи в коридор, там в углу чья-то валяется. Ты что, воображаешь, что это гравитационная обсерватория? А космогонисты тебе так, мальчики? Такое богатое воображение иметь опасно.

– Ой, Фанас, не ввязывайся в этот спор. Все-таки Костя начальник. А зачем существует начальник? Чтобы все было справедливо.

– Какой же тогда смысл иметь начальником своего человека?

– Ого! Я уже не гожусь в начальники? Это что, бунт? Где мои ботфорты, брабантские манжеты и пистолеты?

– Между прочим, я бы поел.

– Сосчитал, – сказал Эзра.

– Ну?

– Не торопите его, он не может так быстро.

– Три и восемь.

– Эзра! Каждое твое слово – золото!

– Ошибка плюс-минус два и два.

– Как сегодня словоохотлив наш Эзра!

Юра не выдержал и прошептал Эзре прямо в ухо:

– Что случилось? Почему все так радуются?

Эзра, слегка повернув голову, пробубнил:

– Получили упреждение. Доказали. Что гравитация распространяется. Быстрее света. Впервые доказали.

– Три и восемь, ребята, – объявил бритоголовый, – это значит, что мы утерли нос этому кое-какеру из Ленинграда. Как, бишь, его…

– Отличное начало. Сейчас бы только поесть, перебить космогонистов и взяться за дело по-настоящему.

– Слушайте, ученые, а для чего здесь нет Крамера?

– Он врет, что у него есть две банки консервов. Он сейчас их ищет у себя в старых бумагах. Устроим пиршество тощих – по банке на четырнадцать человек.

– Пиршество тощих телом и нищих духом.

– Тихо, ученые, и я вас порадую.

– А про какие консервы врал Валерка?

– По слухам, там у него банка компота из персиков и банка кабачков…

– Колбаски бы…

– Меня здесь будут слушать или нет? Смирно, вы, ученые! Вот так. Могу вам сообщить, что среди нас имеется один генеральный инспектор – Юрковский Владимир Сергеевич. Он жалует нам ящик консервов со свово стола!

– Ну-у? – сказал кто-то.

– Нет, это даже не остроумно. Кто же так шутит?

Откуда-то из угла послышалось:

– Э-э… Здравствуйте.

– Ба! Владимир Сергеевич? Как же мы вас не заметили?

– Охамели мы здесь, братцы смерть-планетчики!

– Владимир Сергеевич! Про консервы это правда?

– Истинная правда, – сказал Юрковский.

– Ура!

– И еще раз…

– Ура!

– И еще раз…

– Ур-р-а-а!

– Консервы мясные, – сказал Юрковский.

По комнате пронесся голодный стон.

– Эх, ну почему здесь невесомость? Качать надо такого человека. На руках носить!

В открытый люк просунулась еще одна борода.

– Что вы тут разорались? – сумрачно спросила она. – Упреждение получили, а что лопать нечего – вы знаете? Танкер только завтра приковыляет.

Некоторое время все смотрели на бороду. Потом человек с мускулистым затылком сказал задумчиво:

– Узнаю космогониста по изящным словесам.

– Ребята, а ведь он голоден.

– Еще бы! Космогонисты всегда голодны!

– А не послать ли его за консервами?

– Павел, друг мой, – сказал Костя, – сейчас ты пойдешь за консервами. Пойди надень вакуум-скафандр.

Бородатый парень подозрительно на него посмотрел.

– Юра, – сказал Юрковский, – проводи товарища на «Тахмасиб». Впрочем, ладно, я сам схожу.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич, – сказал бородатый, расплываясь в улыбке. – Как это вы к нам?

Он отступил от люка, давая Юрковскому дорогу. Они вышли.

– Хороший человек Юрковский. Добрый человек.

– А зачем нас инспектировать?

– Он приехал не инспектировать. Я понял так, что ему просто любопытно.

– Тогда пусть.

– Зря я при нем про фурункулы распространялся.

– А нельзя, чтобы он похлопотал насчет расширения программы?

– Расширение программы – ладно. А вот не сократил бы он штаты. Пойду уберу свою постель из лифта.

– Да, инспекторы не любят, чтобы жили в лифтах.

– Ученые, не пугайтесь. Я ему уже все рассказал. Он не такой. Это же Юрковский!

– Ребята, пойдемте искать столовую. В библиотеку, что ли?

– В библиотеке космогонисты все заставили.

Все по очереди стали вылезать через люк. Тогда человек с мускулистым затылком подошел к Косте и сказал тихо:

– Дай-ка мне еще одну пилюлю, Костя. Мутит меня что-то.

«Эйномия» осталась далеко позади. «Тахмасиб» держал курс на астероид Бамбергу – в царство таинственной «Спэйс Перл Лимитэд». Юра проснулся глубокой ночью – болел и чесался укол под лопаткой, ужасно хотелось пить. Юра услышал тяжелые неровные шаги в коридоре. Ему показалось даже, что он слышит сдавленный стон. «Привидения, – подумал он с досадой. – Только этого еще и не хватало». Не слезая с койки, он приоткрыл дверь и выглянул. В коридоре, странно скособочившись, стоял Юрковский в своем великолепном халате. Лицо у него обрюзгло, глаза были закрыты. Он тяжело и часто дышал искривленным ртом.

– Владимир Сергеевич! – испуганно позвал Юра. – Что с вами?

Юрковский быстро открыл глаза и попробовал выпрямиться, но его снова согнуло.

– Ти-хо! – сказал он угрожающе и торопливо, весь искривившись, пошел к Юре.

Юра отодвинулся и пропустил его в каюту. Юрковский плотно притворил за собою дверь и осторожно сел рядом с Юрой.

– Ты чего не спишь? – сказал он шепотом.

– Что с вами, Владимир Сергеевич? – пробормотал Юра. – Вам плохо?..

– Ерунда, печень.

Юра с ужасом смотрел на его судорожно прижатые к бокам, словно оцепеневшие, руки.

– Всегда она, подлая, после лучевого удара… А все-таки не зря мы побывали на «Эйномии». Вот они, люди, Юра! Настоящие люди! Работники. Чистые. И никакие кое-какеры им не помешают. – Он осторожно откинулся спиной к стене, и Юра торопливо подсунул ему подушку. – Смешное слово «кое-какеры» – правда, Юра? А вот скоро мы увидим других людей… Совсем других… Гнилушки, дрянь… Хуже марсианских пиявок… Ты-то их, конечно, не увидишь, а вот мне придется… – Он закрыл глаза. – Юра… ты прости… я, может быть, тут… засну… Я принял… лекарство… Если засну… иди… спать ко мне…

9

Бамберга. Нищие духом

Бэла Барабаш перешагнул через комингс и плотно прикрыл за собой дверь. На двери красовалась черная пластмассовая табличка: «The chief manager of Bamberga mines. Space Pearl Limited»[7]. «Сволочь скользкая», – подумал Бэла. Табличка была расколота. Еще вчера она была цела. Пуля попала в левый нижний уголок таблички, и трещина проходила через заглавную букву «В». «Подлый слизняк, – подумал Бэла. – «Уверяю вас, на копях нет никакого оружия. Только у вас, мистер Барабаш, да у полицейских. Даже у меня нет». Мерзавец».

Коридор был пуст. Прямо перед дверью висел жизнерадостный плакат: «Помни, ты – пайщик. Интересы компании – твои интересы». Бэла взялся за голову, закрыл глаза и некоторое время постоял так, слегка покачиваясь. Боже мой, подумал он. Когда же все это кончится? Когда меня отсюда уберут? Ну какой я комиссар? Ведь я же ничего не могу. У меня сил больше нет. Вы понимаете? У меня больше нет сил. Заберите меня отсюда, пожалуйста. Да, мне очень стыдно и все такое. Но больше я не могу…

Где-то с лязгом захлопнулся люк. Бэла опустил руки и побрел по коридору. Мимо осточертевших рекламных проспектов на стенах. Мимо запертых кают инженеров. Мимо высоких узких дверей полицейского отделения. Интересно, в кого могли стрелять на этаже администрации? Конечно, мне не скажут, кто стрелял. Но, может быть, удастся узнать, в кого стреляли? Бэла вошел в полицию. За столом, подперев рукой щеку, дремал сержант Хиггинс, начальник полиции и один из трех полицейских шахты Бамберги. На столе перед Хиггинсом стоял микрофон, справа – рация, слева лежал журнал в пестрой обложке.

– Здравствуйте, Хиггинс, – сказал Бэла.

Хиггинс открыл глаза.

– Добрый день, мистер Барабаш.

Голос у него был мужественный, но немножко сиплый.

– Что нового, Хиггинс?

– Пришла «Гея», – сказал Хиггинс. – Привезли почту. Жена пишет, что очень скучает. Как будто я не скучаю. Вам тоже есть четыре пакета. Я сказал, чтобы вам занесли. Я думал, что вы у себя.

– Спасибо, Хиггинс. Вы не знаете, кто сегодня стрелял на этом этаже?

Хиггинс подумал.

– Что-то я не помню, чтобы сегодня стреляли, – сказал он.

– А вчера вечером? Или ночью?

Хиггинс сказал неохотно:

– Ночью кто-то стрелял в инженера Мейера.

– Это сам Мейер вам сказал? – спросил Барабаш.

– Меня не было. Я дежурил в салуне.

– Видите ли, Хиггинс, – сказал Барабаш. – Я сейчас был у управляющего. Управляющий в десятый раз заверил меня, что оружие здесь имеется только у вас, у полицейских.

– Очень может быть.

– Значит, в Мейера стрелял кто-нибудь из ваших подчиненных?

– Не думаю, – сказал Хиггинс. – Том был со мной в салуне, а Конрад… Зачем Конраду стрелять в инженера?

– Значит, оружие есть у кого-нибудь еще?

– Я его не видел, мистер Барабаш, этого оружия. Если бы видел – отобрал бы. Потому что оружие запрещено. Но я его не видел.

Бэле вдруг стало все совершенно безразлично.

– Ладно, – вяло сказал он. – В конце концов, следить за законностью – дело ваше, а не мое. Мое дело – информировать МУКС о том, как вы справляетесь со своими обязанностями.

Он повернулся и вышел. Он спустился в лифте на второй этаж и пошел через салун. В салуне никого не было. Вдоль стен мигали желтыми огоньками продавцы-автоматы. «Напиться, что ли? – подумал Бэла. – Нализаться, как свинья, лечь в постель и проспать двое суток. А потом встать и опять нализаться». Он прошел салун и пошел по длинному широкому коридору. Коридор назывался «Бродвеем» и тянулся от салуна до уборных. Здесь тоже висели плакаты, напоминавшие о том, что «интересы компании – твои интересы», висели программы кино на ближайшую декаду, биржевые бюллетени, лотерейные таблицы, висели таблицы бейсбольных и баскетбольных соревнований, проводившихся на Земле, и таблицы соревнований по боксу и по вольной борьбе, проводившихся здесь, на Бамберге. На «Бродвей» выходили двери обоих кинозалов и дверь библиотеки. Спортзал и церковь находились этажом ниже. По вечерам на «Бродвее» было не протолкнуться, и глаза слепили разноцветные огни бессмысленных реклам. Впрочем, не так уж и бессмысленных – они ежевечерне напоминали рабочему, что ждет его на Земле, когда он вернется к родным пенатам с набитым кошельком.

Сейчас на «Бродвее» было пусто и полутемно. Бэла свернул в один из коридоров. Справа и слева потянулись одинаковые двери. Здесь располагались общежития. Из дверей тянуло запахом табака и одеколона. В одной из комнат Бэла увидел лежащего на койке человека и вошел. Лицо лежавшего было облеплено пластырем. Одинокий глаз грустно смотрел в низкий потолок.

– Что с тобой, Джошуа? – спросил Бэла, подходя.

Печальный глаз Джошуа обратился на него.

– Лежу, – сказал Джошуа. – Мне следует быть в шахте, а я лежу. И каждый час теряю уйму денег. Я даже боюсь подсчитать, сколько я теряю.

– Кто тебя побил?

– Почем я знаю? – ответил Джошуа. – Напился вчера так, что ничего не помню. Черт меня дернул… Целый месяц крепился. А теперь вот пропил дневной заработок, лежу и еще буду лежать. – Он снова печально уставился в потолок.

– Да, – сказал Бэла.

«Ну, вот что ты с ним сделаешь! – подумал он. – Убеждать его, что пить вредно, – он и сам это знает. Когда он встанет, то будет сидеть в шахте по четырнадцать часов, чтобы наверстать упущенное. А потом вернется на Землю, и у него будет черный лучевой паралич и никогда не будет детей или будут рождаться уроды».

– Ты знаешь, что работать в шахте больше шести часов опасно? – спросил Бэла.

– Идите вы, – тихо сказал Джошуа. – Не ваше это дело. Не вам работать.

Бэла вздохнул и сказал:

– Ну что ж, поправляйся.

– Спасибо, мистер комиссар, – проворчал Джошуа. – Не о том вы заботитесь. Позаботьтесь лучше, чтобы салун прикрыли. И чтобы самогонщиков нашли.

– Ладно, – сказал Бэла. – Попробую.

«Вот, – думал он, направляясь к себе. – А попробуй закрой салун, и ты же сам будешь орать на митингах, что всякие коммунисты лезут не в свое дело. Нет никакого выхода из этого круга. Никакого».

Он вошел в свою комнату и увидел, что там сидит инженер Сэмюэль Ливингтон. Инженер читал старую газету и ел бутерброды. На столе перед ним лежала шахматная доска с расставленными фигурами. Бэла поздоровался и устало уселся за стол.

– Сыграем? – предложил инженер.

– Сейчас, я только посмотрю, что мне прислали.

Бэла распечатал пакеты. В трех пакетах были книги, в четвертом – письмо от матери и несколько открыток с видами Нового Пешта. На столе лежал еще розовый конвертик. Бэла знал, что в этом конвертике, но все-таки распечатал его. «Мистер комиссар! Убирайся отсюда к чертовой матери. Не мути воду, пока цел. Доброжелатели». Бэла вздохнул и отложил записку.

– Ходите, – сказал он.

Инженер двинул пешку.

– Опять неприятности? – спросил он.

– Да.

Бэла в молчании разыграл защиту Каро-Канн. Инженер получил небольшое позиционное преимущество. Бэла взял бутерброд и стал задумчиво жевать, глядя на доску.

– Вы знаете, Бэла, – сказал инженер, – когда я впервые увижу вас веселым, я скажу, что проиграл идеологическую войну.

– Вы еще увидите, – сказал Бэла без особой надежды.

– Нет, – сказал инженер. – Вы обречены. Посмотрите вокруг, вы сами видите, что вы обречены.

– Я? – спросил Бэла. – Или мы?

– Все вы со своим коммунизмом. Нельзя быть идеалистами в нашем мире.

– Ну, это нам двадцать раз говорили за последние сто лет.

– Шах, – сказал инженер. – Вам говорили правильно. Кое-что, конечно, недооценили и потому часто говорили ерунду. Смешно было говорить, что вы уступите военной силе или проиграете экономическое соревнование. Всякое крепкое правительство и всякое достаточно богатое государство в наше время непобедимо в военном и экономическом отношении. Да, да, коммунизм, как экономическая система, взял верх, это ясно. Где они сейчас, прославленные империи Морганов, Рокфеллеров, Круппов, всяких Мицуи и Мицубиси? Все лопнули и уже забыты. Остались жалкие огрызки вроде нашей «Спэйс Перл», солидные предприятия по производству шикарных матрасов узкого потребления… да и те вынуждены прикрываться лозунгами всеобщего благоденствия. Еще раз шах. И несколько миллионов упрямых владельцев отелей, агентов по продаже недвижимости, унылых ремесленников. Все это тоже обречено. Все это держится только на том, что в обеих Америках еще имеют хождение деньги. Но тут вы зашли в тупик. Есть сила, которую даже вам не побороть. Я имею в виду мещанство. Косность маленького человека. Мещан не победить силой, потому что для этого их пришлось бы физически уничтожить. И их не победить идеей, потому что мещанство органически не приемлет никаких идей.

– Вы были когда-нибудь в коммунистических государствах, Сэм?

– Был. И видел там мещан.

– Вы правы, Сэм. Они еще есть и у нас. Пока есть, и вы это заметили. Но вы не заметили, что у нас их гораздо меньше, чем у вас, и что у нас они тихие. У нас нет воинствующего мещанина. Пройдет еще поколение, другое, и их не станет совсем.

– Так я беру слона, – сказал инженер.

– Попробуйте, – сказал Бэла.

Некоторое время инженер раздумывал, затем взял слона.

– Через два поколения, говорите вы? А может быть, через двести тысяч поколений? Снимите наконец розовые очки, Бэла. Вот они вокруг вас, эти маленькие люди. Я не беру авантюристов и сопляков, которые играют в авантюристов. Возьмите таких, как Джошуа, Смит, Блэкуотэр. Таких, кого вы сами называете «сознательными» или «тихими», в зависимости от вашего настроения. У них же так мало желаний, что вы ничего им не можете предложить. А того, чего они хотят, они добьются безо всякого коммунизма. Они станут владельцами трактиров, заведут жену, детей и будут тихо жить в свое удовольствие. Коммунизм, капитализм – какое им до этого дело? Капитализм даже лучше, потому что капитализм благословляет такое бытие. Человек же по натуре – скотинка. Дайте ему полную кормушку, не хуже, чем у соседа, дайте ему набить брюшко и дайте ему раз в день посмеяться над каким-нибудь нехитрым представлением. Вы мне сейчас скажете: мы можем предложить ему большее. А зачем ему большее? Он вам ответит: не лезьте не в свое дело. Маленькая равнодушная скотинка.

– Вы клевещете на людей, Сэм. Джошуа и компания кажутся вам скотами только потому, что вы очень много потрудились, чтобы сделать их такими. Кто с пеленок внушал им, что самое главное в жизни – это деньги? Кто учил их завидовать миллионерам, домовладельцам, соседскому бакалейщику? Вы забивали их головы дурацкими фильмами и дурацкими книжками и говорили им, что выше бога не прыгнешь. И вы вдалбливали им, что есть бог, есть дом и есть бизнес, и больше ничего нет на целом свете. Так вы и делаете людей скотами. А человек ведь не скотина, Сэм. Внушите ему с пеленок, что самое важное в жизни – это дружба и знание, что, кроме его колыбельки, есть огромный мир, который ему и его друзьям предстоит завоевать, – вот тогда вы получите настоящего человека. Ну вот, теперь я ладью прозевал.

– Можете переходить, – сказал инженер. – Не буду с вами спорить. Может быть, роль воспитания действительно так велика, как вы говорите. Хотя и у вас при вашем воспитании, при государственной нетерпимости к мещанству все-таки ухитряются как-то вырастать… как это говорят по-русски… чертополохи. А у нас при нашем воспитании ухитряются как-то вырастать те, кого вы называете настоящими людьми. Может быть, в процентном отношении мещан у вас и меньше, чем у нас… хотя никто, наверное, не проводил такой статистики… Шах… Все равно я не знаю, куда вы намерены девать два миллиарда мещан капиталистического мира. У нас их перевоспитывать не собираются. Да, капитализм – труп. Но это опасный труп. А вы еще открыли границы. И пока открыты границы, мещанство во всех видах будет течь через эти границы. Как бы вам не захлебнуться в нем… Еще шах.

– Не советую, – сказал Бэла.

– А в чем дело?

– Я закроюсь на же-восемь, и у вас висит ферзь.

Инженер некоторое время размышлял.

– Да, пожалуй, – сказал он. – Шаха не будет.

– Глупо было бы отрицать опасность мещанства, – сказал Бэла. – Кто-то из ваших деятелей правильно сказал, что идеология маленького хозяйчика представляет для коммунизма бо́льшую опасность, чем забытая теперь водородная бомба. Только адресовал он эту опасность неправильно. Не для коммунизма, а для всего человечества опасно мещанство. Потому что в ваших рассуждениях, Сэм, есть одна ошибка. Мещанин – это все-таки тоже человек, и ему всегда хочется большего. Но поскольку он в то же время и скотина, это стремление к большему по необходимости принимает самые чудовищные формы. Например, жажда власти. Жажда поклонения. Жажда популярности. Когда двое таких вот сталкиваются, они рвут друг друга, как собаки. А когда двое таких сговариваются, они рвут в клочья окружающих. И начинаются веселенькие штучки вроде фашизма, сегрегации, геноцида. И прежде всего поэтому мы ведем борьбу против мещанства. И скоро вы вынуждены будете начать такую войну просто для того, чтобы не задохнуться в собственном навозе. Помните поход учителей в Вашингтон в позапрошлом году?

– Помню, – сказал Ливингтон. – И помню, чем он кончился. И если вы в этом тоже правы, это означает только, что мы все обречены задохнуться в собственном навозе. Потому что бороться с мещанством – это все равно что резать воду ножом.

– Инженер, – насмешливо сказал Бэла, – это утверждение столь же голословно, как Апокалипсис. Вы просто пессимист. Как это там?.. «Преступники возвысятся над героями, мудрецы будут молчать, а глупцы будут говорить; ничто из того, что люди думают, не осуществится».

– Ну что ж, – сказал Ливингтон. – Были и такие времена. И я, конечно, пессимист. С чего это мне быть оптимистом? Да и вам тоже.

– Я не пессимист, – сказал Бэла. – Я просто плохой работник. Но время нищих духом прошло, Сэм. Оно давно миновало, как сказано в том же Апокалипсисе.

Дверь распахнулась, и на пороге остановился высокий человек с залысым лбом и бледным, слегка обрюзгшим лицом. Бэла застыл, всматриваясь. Через секунду он узнал его. «Ну вот и все, – подумал он с тоской и облегчением. – Вот и конец». Человек скользнул взглядом по инженеру и шагнул в комнату. Теперь он смотрел только на Бэлу.

– Я генеральный инспектор МУКСа, – сказал он. – Моя фамилия Юрковский.

Бэла встал. Инженер тоже почтительно встал. За Юрковским в комнату вошел громадный загорелый человек в мешковатом синем комбинезоне. Он скользнул взглядом по Бэле и стал смотреть на инженера.

– Прошу меня извинить, – сказал инженер и вышел. Дверь за ним закрылась. Пройдя несколько шагов по коридору, инженер остановился и задумчиво засвистел. Затем он достал сигарету и закурил. «Так, – подумал он. – Идеологическая борьба на Бамберге входит в новую фазу. Надо срочно принять меры».

Размышляя, он пошел по коридору, все ускоряя шаг. В лифт он уже почти вбежал. Поднявшись на самый верхний этаж, он направился в радиорубку. Дежурный радист посмотрел на него с удивлением.

– Что случилось, мистер Ливингтон? – спросил он.

Ливингтон провел ладонью по мокрому лбу.

– Я получил плохие вести из дому, – сказал он отрывисто. – Когда ближайший сеанс с Землей?

– Через полчаса, – сказал радист.

Ливингтон присел к столику, вырвал из блокнота лист бумаги и быстро написал радиограмму.

– Отправьте срочно, Майкл, – сказал он, протягивая листок радисту. – Это очень важно.

Радист взглянул на листок и удивленно свистнул.

– Зачем это вам понадобилось? – спросил он. – Кто же продает «Спэйс Перл» в конце года?

– Мне срочно нужны наличные, – сказал инженер и вышел.

Радист положил листок перед собой и задумался.

Юрковский сел и отодвинул локтем шахматную доску. Жилин сел в стороне.

– Осрамились, товарищ Барабаш, – сказал Юрковский негромко.

– Да, – сказал Бэла и глотнул.

– Откуда на Бамбергу попадает спирт, вы выяснили?

– Нет. Скорее всего спирт гонят прямо здесь.

– За последний год компания отправила на Бамбергу четыре транспорта с прессованной клетчаткой. Для каких работ на Бамберге нужно столько клетчатки?

– Не знаю, – сказал Бэла. – Не знаю таких работ.

– Я тоже не знаю. Из клетчатки гонят спирт, товарищ Барабаш. Это ясно даже и ежу.

Бэла молчал.

– Кто на Бамберге имеет оружие? – спросил Юрковский.

– Не знаю, – сказал Бэла. – Я не мог выяснить.

– Но оружие все-таки есть?

– Да.

– Кто санкционирует сверхурочные работы?

– Их никто не запрещает.

– Вы обращались к управляющему?

Бэла сжал руки.

– К этой сволочи я обращался двадцать раз. Он ни о чем не желает слушать. Он ничего не видит, не слышит и не понимает. Он очень сожалеет, что у меня плохие источники информации. Знаете что, Владимир Сергеевич, либо вы меня отсюда снимайте к чертовой матери, либо дайте мне полномочия расстреливать гадов. Я ничего не могу сделать. Я вразумлял. Я просил. Я угрожал. Я даже пытался бить морды. Это стена. Для всех рабочих комиссар МУКСа – красное пугало. Разговаривать со мной никто не желает. «I don’t know anything and it’s not any damn business of yours»[8]. Плевать они хотели на международное трудовое законодательство. Я больше так не могу. Видели плакаты на стенах?

Юрковский задумчиво смотрел на него, вертя в пальцах белого ферзя.

– Здесь не на кого опереться, – продолжал Бэла. – Это либо бандиты, либо тихая дрянь, которая мечтает только о том, чтобы набить свой карман, и ей наплевать, сдохнет она после этого или нет. Ведь у них настоящие люди сюда не идут. Отбросы, неудачники. Люмпены. У меня руки трясутся по вечерам от всего этого. Я не могу спать. Позавчера меня пригласили подписать протокол о несчастном случае. Я отказался: совершенно ясно, что человеку вспороли скафандр автогеном. Тогда этот подлец, секретарь профсоюза, сказал, что будет на меня жаловаться. Месяц назад на Бамберге появляются и в то же утро исчезают три девицы. Я иду к управляющему, и этот стервец смеется мне в лицо: «У вас галлюцинации, мистер комиссар, вам пора вернуться к вашей жене, вам уже мерещатся девки». В конце концов в меня трижды стреляли. Да, да, я знаю, что ни один дурак не старался в меня попасть. Но мне от этого не легче. И подумать только, меня посадили сюда, чтобы охранять жизнь и здоровье этих обормотов! Да провались они все…

Бэла замолчал и хрустнул пальцами.

– Ну-ну, спокойно, Бэла, – сказал строго Юрковский.

– Разрешите мне уехать, – сказал Бэла. – Вот товарищ, – он указал на Жилина, – это, вероятно, новый комиссар…

– Это не новый комиссар, – сказал Юрковский. – Познакомьтесь, бортинженер «Тахмасиба» Жилин.

Жилин слегка поклонился.

– Какого «Тахмасиба»? – спросил Бэла.

– Это мой корабль, – сказал Юрковский. – Вот что мы сейчас сделаем. Мы пойдем к управляющему, и я скажу ему несколько слов. А потом мы поговорим с рабочими. – Он встал. – Ничего, Бэла, не огорчайтесь. Не вы первый. У меня эта Бамберга тоже вот здесь сидит.

Бэла озабоченно сказал:

– Только нужно взять с собой несколько наших. Может случиться драка. Управляющий здесь подкармливает целую шайку гангстеров.

– Каких наших? – спросил Юрковский. – Вы же говорили, что ни на кого здесь положиться не можете.

– Так вы приехали один? – с ужасом спросил Бэла.

Юрковский пожал плечами.

– Ну, естественно, – сказал он. – Я же не управляющий.

– Ладно, – сказал Бэла.

Он отпер сейф и взял пистолет. Лицо у него было бледное и решительное. «Первую пулю я всажу в этого слизняка, – с острой радостью подумал он. – Пусть в меня стреляет кто угодно, но первую пулю получит мистер Ричардсон. В жирную, гладкую, подлую свою рожу».

Юрковский внимательно посмотрел на него.

– Знаете что, Бэла, – сказал он проникновенно, – я бы на вашем месте пистолет оставил. Или отдайте его товарищу Жилину. Я боюсь, что вы не удержитесь.

– А вы думаете, он удержится?

– Удержусь, удержусь, – сказал Жилин, улыбаясь.

Бэла с сожалением отдал ему пистолет.

Юрковский открыл дверь и остановился. Перед ним вырос молодцеватый сержант Хиггинс в свежей парадной форме и в голубой каске. Хиггинс отчетливо взял под козырек.

– Сэр, – сказал он, – начальник полиции шахты Бамберги сержант Хиггинс прибыл в ваше распоряжение.

– Очень рад, сержант Хиггинс, следуйте за нами, – сказал Юрковский.

Они миновали короткий коридор и вышли на «Бродвей». Еще не было шести часов, но «Бродвей» был залит ярким светом и плотно забит рабочими. «Бродвей» гудел от встревоженных голосов. Юрковский шел неторопливо, любезно улыбаясь и внимательно вглядываясь в лица рабочих. Он хорошо видел эти лица в ровном свете дневных ламп – осунувшиеся, с нездоровой землистой кожей, с отеками под глазами, апатично-равнодушные, сердитые, любопытные, злобные, ненавидящие. Рабочие расступались перед ним, давая дорогу, а за спиной Хиггинса снова смыкались и шли следом. Сержант Хиггинс покрикивал:

– Дорогу генеральному инспектору! Не напирайте, ребята! Дайте дорогу генеральному инспектору!

Так они дошли до лифта и поднялись на этаж администрации. Здесь толпа была еще гуще. И здесь дорогу уже не уступали. Между усталыми лицами рабочих стали просовываться какие-то нагловатые веселые морды. Теперь сержант Хиггинс пошел впереди, расталкивая толпу голубой дубинкой.

– Посторонись, – говорил он негромко, – дай дорогу… Посторонись…

Затылок его между краем каски и воротником налился кровью и заблестел от пота. Шествие замыкал Жилин. Нагловатые морды протискивались в первые ряды толпы, перекликаясь:

– Эй, ребята, а кто из них инспектор?

– Не разобрать, они все красные, как томатный сок…

– Они насквозь красные, внутри и снаружи…

– Не верю, хочу посмотреть…

– Посмотри, я тебе мешать не стану…

– Эй, сержант! Хиггинс! Ну и в компанию же ты попал!

Жилину подставили ножку. Он не обернулся, но стал смотреть под ноги. Увидев под собой очередной ботинок из мягкой замши, он старательно, всем весом наступил на него. Рядом взвыли. Жилин посмотрел в перекошенное, побелевшее лицо с усиками и сказал:

– Извините, пожалуйста, какой я неуклюжий!

У него были здоровенные, необычайно тяжелые башмаки с рубчатыми магнитными подковами.

Шум вокруг нарастал. Теперь уже кричали все.

– Кто их звал сюда?

– Эй, вы! Не суйтесь не в свое дело!

– Дайте нам работать, как мы хотим! Мы не лезем в ваши дела!

– Убирайтесь к себе домой и там распоряжайтесь!

Сержант Хиггинс, мокрый как мышь, добрался наконец до дверей с треснувшей табличкой и распахнул ее перед Юрковским.

– Сюда, сэр, – тяжело дыша, сказал он.

Юрковский и Бэла вошли. Жилин перешагнул через комингс и оглянулся. Он увидел множество наглых морд и только за ними, в табачном дыму, хмурые ожесточенные лица рабочих. Хиггинс тоже перешагнул через комингс и закрыл дверь.

Кабинет управляющего шахтами мистера Ричардсона был обширен. Вдоль стен стояли большие мягкие кресла и стеклянные витрины с образцами пород и с имитациями самых крупных «космических жемчужин», найденных на Бамберге. Из-за стола навстречу Юрковскому поднялся благообразный приятный человек в черном костюме.

– О, мистер Юрковский, – пророкотал он и, обогнув стол, пошел к Юрковскому, протягивая руки. – Я бесконечно рад…

– Не беспокойтесь, – сказал Юрковский, огибая стол с другой стороны. – Руки я вам все равно не подам.

Управляющий остановился, приятно улыбаясь. Юрковский сел за стол и повернулся к Бэле.

– Это управляющий? – спросил он.

– Да! – с наслаждением сказал Бэла. – Это управляющий шахтами мистер Ричардсон.

Управляющий покачал головой.

– О, мистер Барабаш, – сказал он укоризненно, – неужели же вам я обязан такой неприветливостью мистера инспектора?

– Кем выдан патент на управление шахтой? – спросил Юрковский.

– Как это принято в западном мире, мистер Юрковский, советом директоров компании.

– Предъявите.

– Прошу вас, – весьма вежливо сказал управляющий. Он неторопливо пересек комнату, отпер большой сейф, встроенный в стену, достал большой бювар коричневой кожи и извлек из бювара лист плотной бумаги с золотым обрезом. – Прошу вас, – повторил он и положил лист перед Юрковским.

– Заприте сейф, – сказал Юрковский, – и передайте ключи сержанту.

Сержант Хиггинс с каменным лицом принял ключи. Юрковский просмотрел патент, сложил его вчетверо и сунул в карман. Мистер Ричардсон продолжал приятно улыбаться. Жилин подумал, что никогда в жизни он не видел человека столь обаятельной наружности. Юрковский положил локти на стол и задумчиво посмотрел на Ричардсона. Ричардсон пророкотал:

– Мне было бы очень приятно узнать, мистер Юрковский, что означают все эти странные действия.

– Вы обвиняетесь в ряде преступлений против международного законодательства, – небрежно сказал Юрковский.

Мистер Ричардсон, необычайно удивившись, развел руками.

– Вы обвиняетесь в нарушении правовых норм космического пространства.

Изумлению мистера Ричардсона не было границ.

– Вы обвиняетесь в убийстве – пока непреднамеренном – шестнадцати рабочих и трех женщин.

– Я? – оскорбленно вскричал мистер Ричардсон. – Я обвиняюсь в убийстве?

– В том числе и в убийстве, – сказал Юрковский. – Я снимаю вас с должности, в ближайшее время вы будете арестованы и отправлены на Землю, где предстанете перед международным трибуналом. А сейчас я вас не задерживаю.

– Я уступаю грубой силе, – с достоинством сказал мистер Ричардсон.

– И правильно делаете, – сказал Юрковский. – Явитесь сюда через час и сдадите дела своему преемнику.

Ричардсон круто повернулся, подошел к двери и распахнул ее.

– Друзья мои! – громко сказал он. – Эти люди меня арестовали! Им не нравятся ваши высокие заработки! Они хотят, чтобы вы работали по шесть часов и оставались нищими!

Юрковский с любопытством глядел на него. Хиггинс, расстегивая кобуру, попятился к столу. Ричардсона отнесло в сторону. В дверь ворвались ревущие молодчики, их сейчас же оттеснили, и кабинет быстро наполнился рабочими. Плотная стена серых комбинезонов и злобных, угрюмых лиц остановилась перед столом. Юрковский осмотрелся и увидел, что Жилин стоит справа от него, засунув руки в карманы, а Бэла, изогнувшись, стиснув руками спинку стула, не отрываясь, смотрит на мистера Ричардсона. Лицо его было гораздо более свирепо, чем лица самых озлобленных рабочих. «Плохо придется управляющему», – мельком подумал Юрковский. Сержант Хиггинс с пистолетом в руке упирался дубинкой в грудь одного из рабочих и бормотал:

– Никаких незаконных действий, ребята, поспокойней, ребята, поспокойней…

Сквозь толпу протолкался облепленный пластырями Джошуа.

– Мы не хотим ни с кем ссориться, мистер инспектор, – прохрипел он, уставясь на Юрковского злобным глазом. – Но мы не допустим здесь этих ваших штучек.

– Каких штучек? – осведомился Юрковский.

– Мы прилетели сюда, чтобы заработать…

– А мы прилетели сюда, чтобы не дать вам сгнить заживо.

– А я говорю вам, что это не ваше дело! – заорал Джошуа. Он повернулся к толпе и спросил: – Верно, ребята?

– Уо-о-о! – заревела толпа, и в этот момент кто-то выстрелил.

За спиной Юрковского зазвенела, разлетаясь, витрина. Бэла застонал, с натугой поднял стул и обрушил его на голову мистера Ричардсона, который стоял в первом ряду, подняв глаза и молитвенно сложив руки. Жилин вынул руки из карманов и приготовился на кого-то прыгнуть. Джошуа испуганно отпрянул. Юрковский встал и сердито сказал:

– Какой дурак там стреляет? Чуть не попал в меня. Сержант, что вы стоите, как стул? Отберите у болвана оружие!

Хиггинс послушно полез в толпу. Жилин снова сунул руки в карманы и присел на угол стола. Он посмотрел на Бэлу и засмеялся. Лицо Бэлы сияло блаженством. Он с наслаждением наблюдал за Ричардсоном. Двое молодчиков поднимали Ричардсона, злобно и растерянно поглядывая на Бэлу, на Юрковского и на рабочих. Глаза Ричардсона были закрыты, на высоком гладком лбу разливался темный кровоподтек.

– Кстати, – сказал Юрковский, – вообще сдайте все оружие, которое здесь есть. Это я вам говорю, дармоеды! С этого момента всякий, у кого будет обнаружено оружие, подлежит расстрелу на месте. Я облекаю комиссара Барабаша соответствующими полномочиями.

Жилин неторопливо обошел стол, вынул пистолет и протянул его Барабашу. Барабаш, пристально уставившись на ближайшего гангстера, медленно оттянул затвор. В наступившей тишине затвор звонко щелкнул. Вокруг гангстера мгновенно образовалось пустое пространство. Тот побледнел, вынул из заднего кармана пистолет и бросил на пол. Бэла пинком отшвырнул оружие в угол и повернулся к молодчику, поддерживающему Ричардсона.

– Ты!

Молодчик отпустил Ричардсона и, криво улыбаясь, покачал головой.

– У меня нет, – сказал он.

– Ну хорошо, – сказал Юрковский. – Сержант, помогите этим типам разоружиться. Вернемся к нашему разговору. Здесь нас прервали, – сказал он, обращаясь к Джошуа. – Вы, кажется, говорили, чтобы я не вмешивался в ваши дела, так?

– Так, – сказал Джошуа. – Мы свободные люди и сами пошли сюда, чтобы заработать. И нечего нам мешать. Мы вам не мешаем, и вы нам не мешайте.

– Вопрос о том, кто кому мешает, мы пока оставим, – сказал Юрковский. – А сейчас я хочу вам кое-что рассказать. – Он достал из кармана и бросил на стол несколько ослепительно сверкающих разноцветных камешков. – Вот так называемый космический жемчуг, – сказал он. – Вы все его хорошо знаете. Это обыкновенные драгоценные и полудрагоценные камни, которые здесь, на Бамберге, в течение очень долгого времени подвергались воздействию космического излучения и низких температур. Никаких особенных достоинств, если не считать очень красивого блеска, за ними не числится. Богатые дамочки платят за них бешеные деньги, и на этой махровой глупости выросла ваша компания. Пользуясь спросом на эти камни, компания получает большие деньги.

– И мы тоже, – крикнули из толпы.

– И вы тоже, – согласился Юрковский. – Но вот в чем дело. За восемь лет существования компании на Бамберге отработали по трехгодичному контракту около двух тысяч человек. А знаете ли вы, сколько из тех, кто вернулся, осталось в живых? Меньше пятисот. Средний срок жизни рабочего после возвращения не превышает двух лет. Вы три года надрываете пуп тут, на Бамберге, только для того, чтобы потом два года гнить заживо на Земле. Это происходит прежде всего потому, что на Бамберге никогда не соблюдается постановление Международной комиссии, запрещающее работать в ваших шахтах больше шести часов в сутки. На Земле вы только лечитесь, страдаете оттого, что у вас нет детей, или рождаете уродов. Это преступление компании, но не о компании сейчас идет речь.

– Подождите, – сказал Джошуа и поднял руку. – Дайте и мне сказать. Все это мы уже слышали. Нам об этом прожужжал уши мистер комиссар. Не знаю, как другим, а мне нет дела до тех, кто помер. Я человек здоровый и помирать не собираюсь.

– Верно, – загудели в толпе. – Пусть сопляки помирают.

– Дети там, не дети – это мое дело. И лечиться тоже не вам, а мне. Слава богу, я давно уже совершеннолетний и отвечаю за свои поступки. Я не хочу слушать никаких речей. Вот вы отобрали оружие у гангстеров, я говорю: правильно. Найдите спиртогонов, закройте салун. Точно? – Он повернулся к толпе. В толпе неопределенно заговорили. – Что вы там бормочете? Я правильно говорю. Где это видано – за выпивку два доллара? Взяточников кое-каких к рукам приберите. Это тоже будет правильно. А в работу мою не вмешивайтесь. Я прилетел сюда, чтобы заработать, и я заработаю. Решил я открыть свое дело – и открою. А речи ваши мне ни к чему. За слова дом не купишь…

– Правильно, Джо! – закричали в толпе.

– А вот и неправильно, – сказал Юрковский. Он вдруг налился кровью и заорал: – Вы что же, думаете, вам так и дадут сдохнуть? Это вам, голубчики, не девятнадцатый век! Ваше дело, ваше дело. – Он снова заговорил нормальным голосом. – Вас здесь, дураков, от силы четыреста человек. А нас – четыре миллиарда. И мы не хотим, чтобы вы умирали. И вы не умрете. Ладно, я не буду с вами говорить о вашей нищете духовной. Вам, как я вижу, этого не понять. Это только ваши дети поймут, если они у вас еще будут. Я буду говорить с вами на языке, который вам понятен. На языке закона. Человечество приняло закон, по которому запрещается загонять себя в гроб. Закон, понимаете вы? Закон! Отвечать по этому закону будет компания, а вы запомните вот что. Человечеству ваши шахты не нужны. Копи на Бамберге могут быть закрыты в любой момент, и все только вздохнут с облегчением. И имейте в виду: если комиссар МУКСа доложит хотя бы еще об одном случае каких-либо безобразий, все равно каких – сверхурочные, взятки, спирт, стрельба, – копи будут закрыты, а Бамберга будет смешана с космической пылью. Это закон, и я говорю вам это именем человечества.

Юрковский сел.

– Плакали наши денежки, – громко сказал кто-то.

Толпа зашумела. Кто-то крикнул:

– Значит, копи закрыть, а нас на улицу?

Юрковский встал.

– Не говорите чепуху, – сказал он. – Что у вас за дурацкое представление о жизни? Столько работы на Земле и в космосе! Настоящей, действительно необходимой, всем нужной, понимаете? Не горстке сытых дамочек, а всем! У меня, кстати, есть к вам предложение от МУКСа – желающие могут в течение месяца рассчитаться с компанией и перейти на строительные и технические работы на других астероидах и на спутниках больших планет. Вот если бы вы все здесь дружно проголосовали закрыть эти вонючие копи, я бы сделал это сегодня же. А работы вам всегда будет выше головы.

– А сколько платят? – заорал кто-то.

– Платят, конечно, раз в пять меньше, – ответил Юрковский. – Зато работа у вас будет на всю жизнь, и хорошие друзья, настоящие люди, которые из вас тоже сделают настоящих людей! И здоровыми останетесь, и будете участниками самого большого дела в мире.

– Какой интерес работать в чужом деле? – сказал Джошуа.

– Да, это нам не подходит, – заговорили в толпе.

– Разве это бизнес?

– Всякий будет тебя учить, что можно, что нельзя…

– Так всю жизнь и промыкаешься в рабочих…

– Бизнесмены! – с невыразимым презрением сказал Юрковский. – Ну, пора кончать. Имейте в виду, этого господина, – он указал на мистера Ричардсона, – этого господина я арестовал, его будут судить. Выберите сейчас сами временного управляющего и сообщите мне. Я буду у комиссара Барабаша.

Джошуа мрачно сказал Юрковскому:

– Неправильный это закон, мистер инспектор. Разве можно не давать рабочим заработать? А вы, коммунисты, еще хвастаете, что вы за рабочих.

– Мой друг, – мягко сказал Юрковский, – коммунисты совсем за других рабочих. За рабочих, а не за хозяйчиков.

В комнате у Барабаша Юрковский вдруг хлопнул себя по лбу.

– Растяпа, – сказал он. – Я забыл камни на столе у управляющего.

Бэла засмеялся.

– Ну, теперь вы их больше не увидите, – сказал он. – Кто-то станет хозяйчиком.

– Черт с ними, – сказал Юрковский. – А нервы у вас… э-э… Бэла, действительно… неважные.

Жилин захохотал.

– Как он его стулом!..

– А верно, гадкая рожа? – спросил Бэла.

– Нет, почему же, – сказал Жилин. – Очень культурный и обходительный человек.

Юрковский брюзгливо заметил:

– Вежливый наглец. А какие здесь помещения, товарищи, а? Какой дворец отгрохали, а смерть-планетчики живут в лифте! Нет, я этим займусь, я этого так не оставлю.

– Хотите обедать? – спросил Бэла.

– Нет, обедать пойдем на «Тахмасиб». Сейчас кончится вся эта канитель…

– Боже мой, – мечтательно сказал Бэла. – Посидеть за столом с нормальными хорошими людьми, не слышать ни о долларах, ни об акциях, ни о том, что все люди скоты… Владимир Сергеевич, – умоляюще сказал он, – прислали бы вы мне сюда хоть кого-нибудь.

– Потерпите еще немного, Бэла, – сказал Юрковский. – Эта лавочка скоро закроется.

– Кстати, об акциях, – сказал Жилин. – Вот, наверное, сейчас в радиорубке бедлам…

– Наверняка, – сказал Бэла. – Продают и покупают очередь к радисту. Глаза на лоб, морды в мыле… Ой, когда же я отсюда выберусь!..

– Ладно, ладно, – сказал Юрковский. – Давайте, я посмотрю все протоколы.

Бэла пошел к сейфу.

– Кстати, Бэла, получится здесь из кого-нибудь хоть более или менее порядочный управляющий?

Бэла копался в сейфе.

– Почему же, – сказал он. – Получится, конечно. Инженеры здесь – люди в общем неплохие. Хозяйчики.

В дверь постучали. Вошел угрюмый, облепленный пластырями Джошуа.

– Пойдемте, мистер инспектор, – сказал он хмуро.

Юрковский, кряхтя, поднялся.

– Пойдемте, – сказал он.

Джошуа протянул ему открытую ладонь.

– Вы камни там забыли, – хмуро сказал он. – Я собрал. А то у нас тут народ разный.

10

«Тахмасиб». Гигантская флюктуация

Был час обычных предобеденных занятий. Юра изнывал над «Курсом теории металлов». Взъерошенный, невыспавшийся Юрковский вяло перелистывал очередной отчет. Время от времени он сладострастно зевал, деликатно прикрывая рот ладонью. Быков сидел в своем кресле под торшером и дочитывал последние журналы. Был двадцать четвертый день пути, где-то между орбитой Юпитера и Сатурном.

«Изменение кристаллической решетки кадмиевого типа в зависимости от температуры в области малых температур определяется, как мы видели, соотношением…» – читал Юра. Он подумал: «Интересно, что случится, когда у Алексея Петровича кончатся последние журналы?» Он вспомнил рассказ Колдуэлла, как парень в жаркий полдень состругивал ножом маленькую палочку и как все ждали, что будет, когда палочка кончится. Он прыснул, и в тот же момент Юрковский резко повернулся к Быкову.

– Если бы ты знал, до чего мне все это надоело, Алексей, – сказал он, – до чего мне хочется размяться…

– Возьми у Жилина гантели, – посоветовал Быков.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, – сказал Юрковский.

– Догадываюсь, – проворчал Быков. – Давно уже догадываюсь.

– И что ты по этому поводу… э-э… думаешь?

– Неугомонный старик, – сказал Быков и закрыл журнал. – Тебе уже не двадцать пять лет. Что ты все время лезешь на рожон?

Юра с удовольствием стал слушать.

– Почему… э-э… на рожон? – удивился Юрковский. – Это будет небольшой, абсолютно безопасный поиск…

– А может быть, хватит? – сказал Быков. – Сначала абсолютно безопасный поиск в пещеру к пиявкам, потом безопасный поиск к смерть-планетчикам – кстати, как твоя печень? – наконец совершенно фанфаронский налет на Бамбергу.

– Позволь, но это был мой долг, – сказал Юрковский.

– Твой долг был вызвать управляющего на «Тахмасиб», мы вот здесь сообща намылили бы ему шею, пригрозили бы сжечь шахту реактором, попросили бы рабочих выдать нам гангстеров и самогонщиков – и все обошлось бы безо всякой дурацкой стрельбы. Что у тебя за манера из всех вариантов выбирать наиболее опасный?

– Что значит – опасный? – сказал Юрковский. – Опасность – понятие субъективное. Тебе это представляется опасным, а мне – нисколько.

– Ну вот и хорошо, – сказал Быков. – Поиск в кольце Сатурна представляется мне опасным. И поэтому я не разрешу тебе этот поиск производить.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал Юрковский. – Мы еще об этом поговорим. – Он раздраженно перевернул несколько листов отчета и снова повернулся к Быкову. – Иногда ты меня просто удивляешь, Алексей! – заявил он. – Если бы мне попался человек, который назвал бы тебя трусом, я бы размазал наглеца по стенам, но иногда я гляжу на тебя, и… – Он затряс головой и перевернул еще несколько страниц отчета.

– Есть храбрость дурацкая, – наставительно сказал Быков, – и есть храбрость разумная!

– Разумная храбрость – это катахреза[9]! «Спокойствие горного ручья, прохлада летнего солнца», – как говорит Киплинг. Безумству храбрых поем мы песню!..

– Попели, и хватит, – сказал Быков. – В наше время надо работать, а не петь. Я не знаю, что такое катахреза, но разумная храбрость – это единственный вид храбрости, приемлемый в наше время. Безо всяких там этих… покойников. Кому нужен покойник Юрковский?

– Какой утилитаризм! – воскликнул Юрковский. – Я не хочу сказать, что прав только я! Но не забывай же, что существуют люди разных темпераментов. Вот мне, например, опасные ситуации просто доставляют удовольствие. Мне скучно жить просто так! И слава богу, я не один такой…

– Знаешь что, Володя, – сказал Быков. – В следующий раз возьми себе капитаном Баграта – если он к тому времени еще будет жив – и летай с ним хоть на Солнце. А я потакать твоим удовольствиям не намерен.

Оба сердито замолчали. Юра снова принялся читать: «Изменение кристаллической решетки кадмиевого типа в зависимости от температуры…» «Неужели Быков прав? – подумал он. – Вот скука-то, если он прав. Верно говорят, что самое разумное – самое скучное…»

Из рубки вышел Жилин с листком в руке. Он подошел к Быкову и сказал негромко:

– Вот, Алексей Петрович, это Михаил Антонович передает…

– Что это? – спросил Быков.

– Программа на киберштурман для рейса от Япета.

– Хорошо, оставь, я погляжу, – сказал Быков.

«Вот уже программа рейса от Япета, – подумал Юра. – Они полетят еще куда-то, а меня уже здесь не будет». Он грустно посмотрел на Жилина. Жилин был в той самой клетчатой рубахе с закатанными рукавами.

Юрковский неожиданно сказал:

– Ты вот что пойми, Алексей. Я уже стар. Через год, через два я навсегда уже останусь на Земле, как Дауге, как Миша… И может быть, нынешний рейс – моя последняя возможность. Почему ты не хочешь пустить меня?..

Жилин на цыпочках пересек кают-компанию и сел на диван.

– Я не хочу тебя пускать не столько потому, что это опасно, – медленно сказал Быков, – сколько из-за того, что это бессмысленно опасно. Ну что, Владимир, за бредовая идея – искусственное происхождение колец Сатурна! Это же старческий маразм, честное слово…

– Ты всегда был лишен воображения, Алексей, – сухо сказал Юрковский. – Космогония колец Сатурна не ясна, и я считаю, что моя гипотеза имеет не меньше прав на существование, чем любая другая, более, так сказать, рациональная. Я уже не говорю о том, что всякая гипотеза несет не только научную нагрузку. Гипотеза должна иметь и моральное значение – она должна будить воображение и заставлять людей думать…

– При чем здесь воображение? – сказал Быков. – Это же чистый расчет. Вероятность прибытия пришельцев именно в Солнечную систему мала. Вероятность того, что им взбредет в голову разрушать спутники и строить из них кольцо, я думаю, еще меньше…

– Что мы знаем о вероятностях? – провозгласил Юрковский.

– Ну хорошо, допустим, ты прав, – сказал Быков. – Допустим, что действительно в незапамятные времена в Солнечную систему прибыли пришельцы и зачем-то устроили искусственное кольцо около Сатурна. Отметились, так сказать. Но неужели ты рассчитываешь найти подтверждение своей гипотезе в этом первом и единственном поиске в кольце?

– Что мы знаем о вероятностях? – повторил Юрковский.

– Я знаю одно, – сердито сказал Быков, – что у тебя нет совершенно никаких шансов, и вся эта затея безумна.

Они снова замолчали, и Юрковский взялся за отчет. У него было очень грустное и очень старое лицо. Юре стало его невыносимо жалко, но он не знал, как помочь. Он посмотрел на Жилина. Жилин сосредоточенно думал. Юра посмотрел на Быкова. Быков делал вид, что читает журнал. По всему было видно, что ему тоже очень жалко Юрковского.

Жилин вдруг сказал:

– Алексей Петрович, а почему вы считаете, что если шансы малы, то и надеяться не на что?

Быков опустил журнал.

– А ты думаешь иначе?

– Мир велик, – сказал Жилин. – Мне очень понравились слова Владимира Сергеевича: «Что мы знаем о вероятностях?»

– Ну и чего же мы не знаем о вероятностях? – спросил Быков.

Юрковский, не поднимая глаз от отчета, насторожился.

– Я вспомнил одного человека, – сказал Жилин. – У него была очень любопытная судьба… – Жилин в нерешительности остановился. – Может, я мешаю вам, Владимир Сергеевич?

– Рассказывай, – потребовал Юрковский и решительно захлопнул отчет.

– Это займет некоторое время, – предупредил Жилин.

– Тем лучше, – сказал Юрковский. – Рассказывай.

И Жилин начал рассказывать.

Рассказ о гигантской флюктуации

Я был тогда еще совсем мальчишкой и многого тогда не понял и многое забыл, может быть, самое интересное. Была ночь, и лица этого человека я так и не разглядел. А голос у него был самый обыкновенный, немножко печальный и сиплый, и он изредка покашливал, словно от смущения. Словом, если я увижу его еще раз где-нибудь на улице или, скажем, в гостях, я его скорее всего не узнаю.

Встретились мы на пляже. Я только что искупался и сидел на камне. Потом я услышал, как позади посыпалась галька – это он спускался с насыпи, – запахло табачным дымом, и он остановился рядом со мной. Как я уже сказал, дело было ночью. Небо было покрыто облаками, и на море начинался шторм. Вдоль пляжа дул сильный теплый ветер. Незнакомец курил. Ветер высекал у него из папиросы длинные оранжевые искры, которые неслись и пропадали над пустынным пляжем. Это было очень красиво, и я это хорошо помню. Мне было всего шестнадцать лет, и я даже не думал, что он заговорит со мной. Но он заговорил. Начал он очень странно.

– Мир полон удивительных вещей, – сказал он.

Я решил, что он просто размышляет вслух, и промолчал. Я обернулся и посмотрел на него, но ничего не увидел, было слишком темно. А он повторил:

– Мир полон удивительных вещей. – И затем затянулся, осыпав меня дождем искр.

Я снова промолчал: я был тогда стеснительный. Он докурил папиросу, закурил новую и присел на камни рядом со мной. Время от времени он принимался что-то бормотать, но шум воды скрадывал слова, и я слышал только неразборчивое ворчание. Наконец он заявил громко:

– Нет, это уже слишком. Я должен это кому-нибудь рассказать.

И обратился прямо ко мне, впервые с момента своего появления:

– Не откажитесь выслушать меня, пожалуйста.

Я, конечно, не отказался. Он сказал:

– Только я вынужден буду начать издалека, потому что, если я сразу расскажу вам, в чем дело, вы не поймете и не поверите. А мне очень важно, чтобы мне поверили. Мне никто не верит, а теперь это зашло так далеко…

Он помолчал и сообщил:

– Это началось еще в детстве. Я начал учиться играть на скрипке и разбил четыре стакана и блюдце.

– Как это так? – спросил я. Я сразу вспомнил какой-то анекдот, где одна дама говорит другой: «Вы представляете, вчера дворник бросал нам дрова и разбил люстру». Есть такой старый анекдот.

Незнакомец этак грустно рассмеялся и сказал:

– Вот представьте себе. В течение первого же месяца обучения. Уже тогда мой преподаватель сказал, что он в жизни не видел ничего подобного.

Я промолчал, но тоже подумал, что это должно было выглядеть довольно странно. Я представил себе, как он размахивает смычком и время от времени попадает в буфет. Это действительно могло завести его довольно далеко.

– Это известный физический закон, – пояснил он неожиданно. – Явление резонанса. – И он, не переводя дыхания, изложил мне соответствующий анекдот из школьной физики, как через мост шла в ногу колонна солдат и мост рухнул. Потом он объяснил мне, что стаканы и блюдца тоже можно дробить резонансом, если подобрать звуковые колебания соответствующих частот. Должен сказать, что именно с тех пор я начал отчетливо понимать, что звук – это тоже колебания.

Незнакомец объяснил мне, что резонанс в обыденной жизни (в домашнем хозяйстве, как он выражался) вещь необычайно редкая, и очень восхищался тем, что какой-то древний правовой кодекс учитывает такую ничтожную возможность и предусматривает наказание владельцу того петуха, который своим криком расколет кувшин у соседа.

Я согласился, что это действительно, должно быть, редкое явление. Я лично никогда ни о чем таком не слыхал.

– Очень, очень редкое, – сказал он. – А я вот своей скрипкой разбил за месяц четыре стакана и блюдце. Но это было только начало.

Он закурил очередную папиросу и сообщил:

– Очень скоро мои родители и знакомые отметили, что я нарушаю закон бутерброда.

Тут я решил не ударить в грязь лицом и сказал:

– Странная фамилия.

– Какая фамилия? – спросил он. – Ах, закон? Нет, это не фамилия. Это… как бы вам сказать… нечто шутливое. Знаете, есть целая группа поговорок: чего боялся, на то и нарвался… бутерброд всегда падает маслом вниз… В том смысле, что плохое случается чаще, чем хорошее. Или в наукообразной форме: вероятность желательного события всегда меньше половины.

– Половины чего? – спросил я и тут же понял, что сморозил глупость. Он очень удивился моему вопросу.

– Разве вы не знакомы с теорией вероятностей? – спросил он.

Я ответил, что мы этого еще не проходили.

– Так тогда вы ничего не поймете, – сказал он разочарованно.

– А вы объясните, – сердито сказал я, и он покорно принялся объяснять. Он объявил, что вероятность – это количественная характеристика возможности наступления того или иного события.

– А при чем здесь бутерброды? – спросил я.

– Бутерброд может упасть или маслом вниз, или маслом вверх, – сказал он. – Так вот, вообще говоря, если вы будете бросать бутерброд наудачу, случайным образом, то он будет падать то так, то эдак. В половине случаев он упадет маслом вверх, в половине – маслом вниз. Понятно?

– Понятно, – сказал я. Почему-то я вспомнил, что еще не ужинал.

– В таких случаях говорят, что вероятность желаемого исхода равна половине – одной второй.

Дальше он рассказал, что если бросать бутерброд, например, сто раз, то он может упасть маслом вверх не пятьдесят раз, а пятьдесят пять или двадцать, и что только если бросать его очень долго и много, масло вверху окажется приблизительно в половине всех случаев. Я представил себе этот несчастный бутерброд с маслом (и, может быть, даже с икрой) после того, как его бросали тысячу раз на пол, пусть даже на не очень грязный, и спросил, неужели действительно были люди, которые этим занимались. Он стал рассказывать, что для этих целей пользовались в основном не бутербродами, а монетой, как в игре в орлянку, и начал объяснять, как это делалось, забираясь во все более глухие дебри, и скоро я совсем перестал его понимать, и сидел, глядя в хмурое небо, и думал, что, вероятно, пойдет дождь. Из этой первой лекции по теории вероятностей я запомнил только полузнакомый термин «математическое ожидание». Незнакомец употреблял этот термин неоднократно, и каждый раз я представлял себе большое помещение, вроде зала ожидания, с кафельным полом, где сидят люди с портфелями и бюварами и, подбрасывая время от времени к потолку монетки и бутерброды, чего-то сосредоточенно ожидают. До сих пор я часто вижу это во сне. Но тут незнакомец оглушил меня звонким термином «предельная теорема Муавра – Лапласа» и сказал, что все это к делу не относится.

– Я, знаете ли, совсем не об этом хотел вам рассказать, – проговорил он голосом, лишенным прежней живости.

– Простите, вы, вероятно, математик? – спросил я.

– Нет, – ответил он уныло. – Какой я математик? Я флюктуация.

Из вежливости я промолчал.

– Да, так я вам, кажется, еще не рассказал своей истории, – вспомнил он.

– Вы говорили о бутербродах, – сказал я.

– Это, знаете ли, первым заметил мой дядя, – продолжал он. – Я был, знаете ли, рассеян и часто ронял бутерброды. И бутерброды у меня всегда падали маслом вверх.

– Ну и хорошо, – сказал я.

Он горестно вздохнул.

– Это хорошо, когда изредка… А вот когда всегда! Вы понимаете – всегда!

Я ничего не понимал и сказал ему об этом.

– Мой дядя немного знал математику и увлекался теорией вероятностей. Он посоветовал мне попробовать бросить монетку. Мы ее бросали вместе. Я сразу тогда даже не понял, что я конченый человек, а мой дядя это понял. Он так и сказал мне тогда: «Ты конченый человек!»

Я по-прежнему ничего не понимал.

– В первый раз я бросил монетку сто раз, и дядя сто раз. У него орел выпал пятьдесят три раза, а у меня девяносто восемь. У дяди, знаете ли, глаза на лоб вылезли. И у меня тоже. Потом я бросил монетку еще двести раз, и, представьте себе, орел у меня выпал сто девяносто шесть раз. Мне уже тогда следовало понять, чем такие вещи должны кончиться. Мне надо было понять, что когда-нибудь наступит и сегодняшний вечер! – Тут он, кажется, всхлипнул. – Но тогда я, знаете ли, был слишком молод, моложе вас. Мне все это представлялось очень интересным. Мне казалось очень забавным чувствовать себя средоточием всех чудес на свете.

– Чем? – изумился я.

– Э-э-э… средоточием чудес. Я не могу другого слова подобрать, хотя и пытался.

Он немножко успокоился и принялся рассказывать все по порядку, беспрерывно куря и покашливая. Рассказывал он подробно, старательно описывая все детали и неизменно подводя научную базу под все излагаемые события. Он поразил меня если не глубиной, то разносторонностью своих знаний. Он осыпал меня терминами из физики, математики, термодинамики и кинетической теории газов, так что потом, уже став взрослым, я часто удивлялся, почему тот или иной термин кажется мне таким знакомым. Зачастую он пускался в философские рассуждения, а иногда казался просто несамокритичным. Так, он неоднократно величал себя «феноменом», «чудом природы» и «гигантской флюктуацией». Тогда я понял, что это не профессия. Он мне заявил, что чудес не бывает, а бывают только весьма маловероятные события.

– В природе, – наставительно говорил он, – наиболее вероятные события осуществляются наиболее часто, а наименее вероятные осуществляются гораздо реже.

Он имел в виду закон неубывания энтропии, но тогда для меня все это звучало веско. Потом он попытался мне объяснить понятия наивероятнейшего состояния и флюктуации. Мое воображение потряс тогда этот известный пример с воздухом, который весь собрался в одной половине комнаты.

– В этом случае, – говорил он, – все, кто сидел в другой половине, задохнулись бы, а остальные сочли бы происшедшее чудом. А это отнюдь не чудо, это вполне реальный, но необычайно маловероятный факт. Это была бы гигантская флюктуация – ничтожно вероятное отклонение от наиболее вероятного состояния.

По его словам, он и был таким отклонением от наиболее вероятного состояния. Его окружали чудеса. Увидеть, например, двенадцатикратную радугу было для него пустяком – он видел их шесть или семь раз.

– Я побью любого синоптика-любителя, – удрученно хвастался он. – Я видел полярные сияния в Алма-Ате, Брокенское видение на Кавказе и двадцать раз наблюдал знаменитый зеленый луч, или «меч голода», как его называют. Я приехал в Батуми, и там началась засуха. Тогда, спасая урожай, я отправился путешествовать в Гоби и трижды попал там под тропический ливень.

За время обучения в школе и в вузе он сдал множество экзаменов и каждый раз вытаскивал билет номер пять. Однажды он сдавал спецкурс, и было точно известно, что будет всего четыре билета – по числу сдающих, – и он все-таки вытащил билет номер пять, потому что за час до экзамена преподаватель вдруг решил добавить еще один билет. Бутерброды продолжали у него падать маслом вверх. («На это я, по-видимому, обречен до конца жизни, – сказал он. – Это всегда будет мне напоминать, что я не какой-нибудь обыкновенный человек, а гигантская флюктуация».) Дважды ему случалось присутствовать при образовании больших воздушных линз («Это макроскопические флюктуации плотности воздуха», – непонятно объяснил он), и оба раза эти линзы зажигали спичку у него в руках.

Все чудеса, с которыми он сталкивался, он делил на три группы. На приятные, неприятные и нейтральные. Бутерброды маслом вверх, например, относились к первой группе. Неизменный насморк, регулярно и независимо от погоды начинающийся и кончающийся первого числа каждого месяца, относился ко второй группе. К третьей группе относились разнообразные редчайшие явления природы, которые имели честь происходить в его присутствии. Однажды в его присутствии произошло нарушение второго закона термодинамики: вода в сосуде с цветами неожиданно принялась отнимать тепло от окружающего воздуха и довела себя до кипения, а в комнате выпал иней. («После этого я ходил как пришибленный и до сих пор, знаете ли, пробую воду пальцем, прежде чем ее, скажем, пить…») Неоднократно к нему в палатку – он много путешествовал – залетали шаровые молнии и часами висели под потолком. В конце концов он привык к этому и использовал шаровые молнии как электрические лампочки: читал.

– Вы знаете, что такое метеорит? – спросил он неожиданно.

Молодость склонна к плоским шуткам, и я ответил, что метеориты – это падающие звезды, которые не имеют ничего общего со звездами, которые не падают.

– Метеориты иногда попадают в дома, – задумчиво сказал он. – Но это очень редкое событие. И зарегистрирован только один, знаете ли, случай, когда метеорит попал в человека. Единственный, знаете ли, в своем роде случай…

– Ну и что? – спросил я.

Он наклонился ко мне и прошептал:

– Так этот человек – я!

– Вы шутите, – сказал я, вздрогнув.

– Нисколько, – грустно сказал он.

Оказалось, что все это произошло на Урале. Он шел пешком через горы, остановился на минутку, чтобы завязать шнурок на ботинке. Раздался резкий шелестящий свист, и он ощутил толчок в заднюю, знаете ли, часть тела и боль от ожога.

– На штанах была вот такая дыра, – рассказывал он. – Кровь текла, знаете, но не сильно. Жалко, что сейчас темно, я бы показал вам шрам.

Он подобрал там несколько подозрительных камешков и хранил их в своем столе – может быть, один из них и есть тот метеорит.

Случались с ним и вещи, совершенно необъяснимые с научной точки зрения. По крайней мере пока, при нынешнем уровне науки. Так, однажды ни с того ни с сего он стал источником мощного магнитного поля. Выразилось это в том, что все предметы из ферромагнетиков, находившиеся в комнате, сорвались с места и по силовым линиям ринулись на него. Стальное перо вонзилось ему в щеку, что-то больно ударило по голове и по спине. Он закрылся руками, дрожа от ужаса, с ног до головы облепленный ножами, вилками, ложками, ножницами, и вдруг все кончилось. Явление длилось не больше десяти секунд, и он совершенно не знал, как его можно объяснить.

В другой раз, получив письмо от приятеля, он после первой же строчки, к изумлению своему, обнаружил, что совершенно такое же письмо получал уже несколько лет назад. Он вспомнил даже, что на оборотной стороне, рядом с подписью, должна быть большая клякса. Перевернув письмо, он действительно увидел кляксу.

– Все эти вещи не повторялись больше, – печально сообщил он. – Я считал их самыми замечательными в своей коллекции. Но только, знаете ли, до сегодняшнего вечера.

Он вообще очень часто прерывал свою речь, для того чтобы заявить: «Все это, знаете ли, было бы очень хорошо, но вот сегодня… Это уже слишком, уверяю вас».

– А вам не кажется, – спросил я, – что вы представляете интерес для науки?

– Я думал об этом, – сказал он. – Я писал. Я, знаете ли, предлагал. Мне никто не верит. Даже родные не верят. Только дядя верил, но теперь он умер. Все считают меня оригиналом и неумным шутником. Я просто не представляю себе, что они будут думать после сегодняшнего события. – Он вздохнул и бросил окурок. – Да может быть, это и к лучшему, что мне не верят. Предположим, что мне бы кто-нибудь поверил. Создали бы комиссию, она бы за мной везде ходила и ждала чудес. А я человек от природы нелюдимый, а тут еще от всего этого характер у меня испортился совершенно. Иногда не сплю по ночам – боюсь.

Насчет комиссии я был с ним согласен. Ведь и в самом деле, он не мог вызывать чудеса по своему желанию. Он был только средоточием чудес, точкой пространства, как он говорил, где происходят маловероятные события. Без комиссии и наблюдения не обошлось бы.

– Я писал одному известному ученому, – продолжал он. – В основном, правда, о метеорите и о воде в вазе. Но он, знаете ли, отнесся к этому юмористически. Он ответил, что метеорит упал вовсе не на меня, а на одного, кажется японского, шофера. И он очень язвительно посоветовал мне обратиться к врачу. Меня очень заинтересовал этот шофер. Я подумал, что он, может быть, тоже гигантская флюктуация – вы сами понимаете, это возможно. Но оказалось, что он умер много лет назад. Да знаете ли… – Он задумался. – А к врачу я все-таки пошел. Оказалось, что я с точки зрения медицины ничего особенного собой не представляю. Но он нашел у меня некоторое расстройство нервной системы и послал сюда, на курорт. И я поехал. Откуда я мог знать, что здесь произойдет? – Он вдруг схватил меня за плечо и прошептал: – Час назад у меня улетела знакомая!

Я не понял.

– Мы прогуливались там, наверху, по парку. В конце концов я же человек, и у меня были самые серьезные намерения. Мы познакомились в столовой, пошли прогуляться в парк, и она улетела.

– Куда? – закричал я.

– Не знаю. Мы шли, вдруг она вскрикнула, ойкнула, оторвалась от земли и поднялась в воздух. Я опомниться не успел, только схватил ее за ногу, и вот…

Он ткнул мне в руку какой-то твердый предмет. Это была босоножка, обыкновенная, светлая, среднего размера.

– Вы понимаете, это не совершенно невозможно, – бормотал феномен. – Хаотическое движение молекул тела, броуновское движение частиц живого коллоида стало упорядоченным, ее оторвало от земли и унесло совершенно не представляю куда. Очень, очень маловероятное… Вы мне теперь только скажите, должен я считать себя убийцей?

Я был потрясен и молчал. В первый раз мне пришло в голову, что он, наверное, все выдумал. А он сказал с тоской:

– И дело, знаете ли, даже не в этом. В конце концов она, может быть, зацепилась где-нибудь за дерево. Ведь я не стал искать, потому что побоялся, что не найду. Но вот, знаете ли… Раньше все эти чудеса касались только меня. Я не очень любил флюктуации, но флюктуации, знаете ли, очень любили меня. А теперь? Если этакие штуки начнут происходить и с моими знакомыми?.. Сегодня улетает девушка, завтра проваливается сквозь землю сотрудник, послезавтра… Да вот, например, вы. Ведь вы сейчас ни от чего не застрахованы.

Это я уже понял сам, и мне стало удивительно интересно и жутко. Вот здорово, подумал я. Скорее бы! Мне вдруг показалось, что я взлетаю, и я вцепился руками в камень под собой. Незнакомец вдруг встал.

– Вы знаете, я лучше пойду, – сказал он жалобно. – Не люблю я бессмысленных жертв. Вы сидите, а я пойду. Как это мне раньше в голову не пришло!

Он торопливо пошел вдоль берега, оступаясь на камнях, а потом вдруг крикнул издали:

– Вы уж извините меня, если с вами что случится! Ведь это от меня не зависит!

Он уходил все дальше и дальше и скоро превратился в маленькую черную фигурку на фоне чуть фосфоресцирующих волн. Мне показалось, что он размахнулся и бросил в волны что-то белое. Наверное, это была босоножка. Вот так мы с ним и расстались.

К сожалению, я не смог бы узнать его в толпе. Разве что случилось бы какое-нибудь чудо. Я никогда и ничего больше не слыхал о нем, и, по-моему, ничего особенного в то лето на морском побережье не случилось. Вероятно, его девушка все-таки зацепилась за какой-нибудь сук, и они потом поженились. Ведь у него были самые серьезные намерения. Я знаю только одно. Если когда-нибудь, пожимая руку новому знакомому, я вдруг почувствую, что становлюсь источником мощного магнитного поля, и вдобавок замечу, что новый знакомец много курит, часто покашливает, этак «кхым-кхум», – значит, это, знаете ли, он, феномен, средоточие чудес, гигантская флюктуация.

Жилин закончил рассказ и победоносно оглядел слушателей. Юре рассказ понравился, но он, как всегда, так и не понял, выдумал все это Жилин или рассказывал правду. На всякий случай, он в течение всего рассказа скептически усмехался.

– Прелестно, – сказал Юрковский. – Но больше всего мне нравится мораль.

– Что же это за мораль? – сказал Быков.

– Мораль такова, – объяснил Юрковский. – Нет ничего невозможного, есть только маловероятное.

– И кроме того, – сказал Жилин, – мир полон удивительных вещей – это раз. И два. Что мы знаем о вероятностях?

– Вы мне тут зубы не заговаривайте, – сказал Быков и встал. – Тебе, Иван, я вижу, не дают покоя писательские лавры Михаила Антоновича. Рассказ этот можешь вставить в свои мемуары.

– Обязательно вставлю, – сказал Жилин. – Правда, хороший рассказ?

– Спасибо, Ванюша, – сказал Юрковский. – Ты меня отлично рассеял. Интересно, как это у него могло появиться электромагнитное поле?

– Магнитное, – поправил Жилин. – Он говорил мне о магнитном.

– М-да, – сказал Юрковский и задумался.

После ужина они остались в кают-компании втроем. Сменившийся с вахты Михаил Антонович с наслаждением забрался в быковское кресло почитать на сон грядущий «Повесть о принце Гэндзи», а Юра с Жилиным устроились перед экраном магнитовизора поглядеть что-нибудь легкое. Свет в кают-компании был притушен, только переливались на экране глухими мрачными красками страшные джунгли, по которым шли первооткрыватели, да поблескивала в углу под бра глянцевитая лысина штурмана. И было совсем тихо.

Жилин «Первооткрывателей» уже видел, гораздо интереснее ему было смотреть на Юру и штурмана. Юра глядел на экран не отрываясь и только иногда нетерпеливо поправлял на голове тонкий обруч фонодемонстратора. Первооткрыватели страшно нравились ему, а Жилин посмеивался про себя и думал, до чего же нелеп и примитивен этот фильм, особенно если смотришь его не в первый раз и тебе уже за тридцать. Эти подвиги, похожие на упоенное самоистязание, нелепые с начала и до конца, и этот командир Сандерс, которого бы немедленно сместить, намылить ему шею и отправить назад на Землю архивариусом, чтобы не сходил с ума и не губил невинных людей, не имеющих права ему противоречить. И в первую очередь прикончить бы эту истеричку – Прасковину, кажется, – послать ее в джунгли одну, раз уж у нее так пятки чешутся. Ну и экипаж подобрался! Сплошные самоубийцы с инфантильным интеллектом. Доктор был неплох, но автор прикончил его с самого начала, видимо, чтобы никто не мешал идиотскому замыслу ополоумевшего командира.

Самое забавное, что Юра все это, конечно, не может не видеть, но попробуй вот оторвать его сейчас от экрана и засадить, скажем, за того же принца Гэндзи!.. Издавна так повелось и навсегда, наверное, останется, что каждый нормальный юноша до определенного возраста будет предпочитать драму погони, поиска, беззаветного самоистребления драме человеческой души, тончайшим переживаниям, сложнее, увлекательнее и трагичнее которых нет ничего в мире… О, конечно, он подтвердит, что Лев Толстой велик как памятник человеческой душе, что Голсуорси монументален и замечателен как социолог, а Дмитрий Строгов не знает себе равных в исследовании внутреннего мира нового человека. Но все это будут слова, пришедшие извне. Настанет, конечно, время, когда он будет потрясен, увидев князя Андрея живого среди живых, когда он задохнется от ужаса и жалости, поняв до конца Сомса, когда он ощутит великую гордость, разглядев ослепительное солнце, что горит в невообразимо сложной душе строговского Токмакова… Но это случится позже, после того как он накопит опыт собственных душевных движений.

Другое дело – Михаил Антонович. Вот он поднял голову и уставился маленькими глазками в темноту комнаты, и сейчас перед ним, конечно, далекий красавец в странной одежде и странной прическе, с ненужным мечом за поясом, тонкий и насмешливый грешник, японский донжуан – именно такой, каким он выскочил в свое время из-под пера гениальной японки в пышном и грязном хэйанском дворце и отправился невидимкой гулять по свету, пока не нашлись и для него такие же гениальные переводчики. И Михаил Антонович видит его сейчас так словно нет между ними десяти веков и полутора миллиардов километров, и видит его только он, а Юре пока это не дано, и будет дано только лет через пять, когда войдут в Юрину жизнь и Токмаков, и Форсайты, и Катя с Дашей, и многие, многие другие…

Последний первооткрыватель умер под водруженным флагом, и экран погас. Юра стащил с затылка фонодемонстратор и задумчиво произнес:

– Да, отлично сделан фильм.

– Прелесть, – серьезно откликнулся Жилин.

– Какие люди, а? – Юра дернул себя за хохол на макушке. – Как стальной клинок… Герои последнего шага. Только Прасковина какая-то неестественная.

– Н-да, пожалуй…

– Но зато Сандерс! До чего же он похож на Владим Сергеича!

– Мне они все напоминают Владим Сергеича, – сказал Жилин.

– Ну что вы! – Юра оглянулся, увидел Михаила Антоновича и перешел на шепот: – Конечно, все они настоящие, чистые, но…

– Пойдем-ка лучше ко мне, – предложил Жилин.

Они вышли из кают-компании и направились к Жилину. Юра говорил:

– Все они хороши, я не спорю, но Владимир Сергеевич – это, конечно, совсем другое, он мощнее их как-то, значительнее…

Они вошли в комнату. Жилин сел и стал смотреть на Юру. Юра говорил:

– А какое болото! Как это все изумительно сделано – коричневая жижа с громадными белыми цветами, и блестящая скользкая шкура чья-то в тине… и крики джунглей… – Он замолчал. – Ваня, – сказал он осторожно, – а вам, я вижу, картина не очень?..

– Ну что ты! – сказал Жилин. – Просто я уже видел ее, да и староват я для всех этих болот, Юрик. Я по ним хаживал и знаю, что там на самом деле…

Юра пожал плечами. Он был недоволен.

– Право же, дружище, не в болотах суть. – Жилин откинулся на спинку кресла и принял любимую позу: закинул голову, сцепил пальцы на затылке и растопырил локти. – И не подумай, пожалуйста, что я намекаю на разницу в наших годах. Нет. Это ведь неправда, что бывают дети и бывают взрослые. Все на самом деле сложнее. Бывают взрослые и бывают взрослые. Вот, например, ты, я и Михаил Антонович. Стал бы ты сейчас в трезвом уме и здравой памяти читать «Повесть о Гэндзи»? Вижу ответ твой на лице твоем. А Михаил Антонович перечитывает сейчас «Гэндзи» чуть ли не пятый раз, а я впервые почувствовал прелесть его только в этом году… – Жилин помолчал и пояснил: – Прелесть этой книги, конечно. Прелесть Михаила Антоновича я почувствовал гораздо раньше.

Юра с сомнением смотрел на него.

– Я, разумеется, знаю, что это классика и все такое, – сообщил он. – Но читать «Гэндзи» пять раз я бы не стал. Там все запутано, усложнено… А жизнь по сути своей проста, много проще, чем ее изображают в таких книгах.

– А жизнь по сути своей сложна, – сказал Жилин. – Много сложнее, чем описывают ее такие фильмы, как «Первооткрыватели». Если хочешь, мы попробуем разобраться. Вот командир Сандерс. У него есть жена и сын. У него есть друзья. И все же как легко он идет на смерть. У него есть совесть. И как легко он ведет на смерть своих людей…

– Он забыл обо всем этом, потому что…

– Об этом, Юрик, не забывают никогда. И главным в фильме должно быть не то, что Сандерс геройски погиб, а то, как он сумел заставить себя забыть. Ведь гибель-то была верной, дружище. Этого в кино нет, поэтому все кажется простым. А если бы это было, фильм показался бы тебе скучнее…

Юра молчал.

– Ну-с? – сказал Жилин.

– Может быть, – неохотно проговорил Юра. – Но мне все-таки кажется, что на жизнь надо смотреть проще.

– Это пройдет, – пообещал Жилин. Они помолчали. Жилин, прищурясь, глядел на лампу. Юра сказал:

– Есть трусость, есть подвиг, есть работа – интересная и неинтересная. Надо ли все это перепутывать и выдавать трусость за подвиг и наоборот?

– А кто же перепутывает, кто этот негодяй? – вскричал Жилин.

Юра засмеялся.

– Я просто схематически представил, как это бывает в некоторых книгах. Возьмут какого-нибудь типа, напустят вокруг слюней, и потом получается то, что называют «изящным парадоксом» или «противоречивой фигурой». А он – тип типом. Тот же Гэндзи.

– Все мы немножко лошади, – проникновенно сказал Жилин. – Каждый из нас по-своему лошадь. Это жизнь все перепутывает. Ее величество жизнь. Эта благословенная негодяйка. Жизнь заставляет гордого Юрковского упрашивать непримиримого Быкова. Жизнь заставляет Быкова отказывать своему лучшему другу. Кто же из них лошадь, то бишь тип? Жизнь заставляет Жилина, который целиком согласен с железной линией Быкова, сочинять сказочку о гигантской флюктуации, чтобы хоть так выразить свой протест против самой непоколебимости этой линии. Жилин тоже тип. Весь в слюнях, и никакого постоянства убеждений. А знаменитый вакуум-сварщик Бородин? Не он ли видел смысл жизни в том, чтобы положить живот на подходящий алтарь? И кто поколебал его – не логикой, а просто выражением лица? Растленный кабатчик с Дикого Запада. Поколебал ведь, а?

– Н-ну… в каком-то смысле…

– Ну, не тип ли этот Бородин? Ну, не проста ли жизнь? Выбрал себе принцип – и валяй. Но принципы тем и хороши, что они стареют. Они стареют быстрее, чем человек, и человеку остаются только те, что продиктованы самой историей. Например, в наше время история жестко объявила Юрковским: баста! Никакие открытия не стоят одной-единственной человеческой жизни. Рисковать жизнью разрешается только ради жизни. Это придумали не люди. Это продиктовала история, а люди только сделали эту историю. Но там, где общий принцип сталкивается с принципом личным, – там кончается жизнь простая и начинается сложная. Такова жизнь.

– Да, – сказал Юра. – Наверное.

Они замолчали, и Жилин опять ощутил мучительное чувство раздвоенности, не оставлявшее его вот уже несколько лет. Как будто каждый раз, когда он уходит в рейс, на Земле остается какое-то необычайно важное дело, самое важное для людей, необычайно важное, важнее всей остальной Вселенной, важнее самых замечательных творений рук человеческих.

На Земле оставались люди, молодежь, дети. Там оставались миллионы и миллионы таких вот Юриков, и Жилин чувствовал, что может здорово помочь им, хотя бы некоторым из них. Все равно где. В школьном интернате. Или в заводском клубе. Или в Доме пионеров. Помочь им входить в жизнь, помочь найти себя, определить свое место в мире, научить хотеть сразу многого, научить хотеть работать взахлеб.

Научить не кланяться авторитетам, а исследовать их и сравнивать их поучения с жизнью.

Научить настороженно относиться к опыту бывалых людей, потому что жизнь меняется необычайно быстро.

Научить презирать мещанскую мудрость.

Научить, что любить и плакать от любви не стыдно.

Научить, что скептицизм и цинизм в жизни стоят дешево, что это много легче и скучнее, нежели удивляться и радоваться жизни.

Научить доверять движениям души своего ближнего.

Научить, что лучше двадцать раз ошибиться в человеке, чем относиться с подозрением к каждому.

Научить, что дело не в том, как на тебя влияют другие, а в том, как ты влияешь на других.

И научить их, что один человек ни черта не стоит.

Юра вздохнул и сказал:

– Давайте, Ваня, в шахматы сыграем.

– Давай, – сказал Жилин.

11

Диона. На четвереньках

Директора обсерватории на Дионе Юрковский знал давно, еще когда тот был аспирантом в Институте планетологии. Владислав Кимович Шершень слушал тогда у Юрковского спецкурс «Планеты-гиганты». Юрковский его помнил и любил за дерзость ума и исключительную целенаправленность.

Шершень вышел встречать старого наставника прямо в кессон.

– Не ожидал, не ожидал, – говорил он, ведя Владимира Сергеевича под локоток к своему кабинету.

Шершень был уже не тот. Не было больше стройного черноволосого парня, всегда загорелого и немного сумрачного. Шершень стал бледен, он облысел, располнел и все время улыбался.

– Вот не ожидал! – повторял он с удовольствием. – Как же это вы к нам надумали, Владимир Сергеевич? И никто нам не сообщил…

В кабинете он усадил Юрковского за свой стол, сдвинув в сторону пружинный пресс с кипой фотокорректуры, а сам сел на табурет напротив. Юрковский озирался, благожелательно кивал. Кабинет был невелик и гол. Настоящее рабочее место ученого на межпланетной станции. И сам Владислав был под стать этому месту. На нем был поношенный, но выглаженный комбинезон с подвернутыми рукавами, полное лицо было тщательно выбрито, а жиденькая полуседая прядь на макушке аккуратно причесана.

– А вы постарели, Владислав, – сказал Юрковский с сожалением. – И… э-э… фигура не та. Ведь вы спортсменом были, Владислав.

– Шесть лет здесь, почти безвыездно, Владимир Сергеевич, – сказал Шершень. – Тяжесть здесь в пятьдесят раз меньше, чем на Планете, эспандерами изнурять себя, как наша молодежь делает, не могу за недостатком времени, да и сердце пошаливает, вот и толстею. Да к чему мне стройность, Владимир Сергеевич? Жене все равно, какой я, а девушек ради худеть – темперамент не тот, да и положение не позволяет…

Они посмеялись.

– А вы, Владимир Сергеевич, изменились мало.

– Да, – сказал Юрковский. – Волос поменьше, ума побольше.

– Что нового в институте? – спросил Шершень. – Как дела у Габдула Кадыровича?

– Габдул застрял, – сказал Юрковский. – Очень ждет ваших результатов, Владислав. По сути, вся планетология Сатурна держится на вас. Избаловали вы их, Владислав… э-э… Избаловали.

– Что ж, – сказал Шершень, – за нами дело не станет. В следующем году начнем глубинные запуски… Вы вот только людей бы мне подбросили, Владимир Сергеевич, специалистов. Опытных, крепких специалистов…

– Специалисты, – сказал, усмехаясь, Юрковский. – Специалисты всем нужны. Только это, между прочим, ваше дело, Владислав, – готовить специалистов. Вы, вы должны их институту давать, а не институт вам. А я слыхал, что от вас Мюллер на Тефию ушел. Даже то, что мы вам дали, вы упускаете.

Шершень покачал головой.

– Дорогой Владимир Сергеевич, – сказал он, – мне работать нужно, а не специалистов готовить. Подумаешь, Мюллер. Ну, хороший атмосферник, два десятка неплохих работ. Так ведь Дионе программу надо выполнять, а не гоняться за хитрыми разумом Мюллерами. И таких, как Мюллер, пусть институт держит у себя. Никто на них не польстится. А нам здесь нужны молодые дисциплинированные ребята… Кто там сейчас в координационном отделе? Все еще Баркан?

– Да, – сказал Юрковский.

– Оно и видно.

– Ну, ну, Владислав, Баркан хороший работник. Но сейчас открыты пять новых обсерваторий в Пространстве. И всем нужны люди.

– Ну так, товарищи! – сказал Шершень. – Надо же планировать по-человечески! Обсерваторий стало больше, а специалистов не прибавилось? Нельзя же так!

– Ладно, – весело сказал Юрковский, – ваше… э-э… неудовольствие, Владислав, я непременно передам Баркану. И вообще, Владислав, готовьте ваши жалобы и претензии. Насчет людей, насчет оборудования. Пользуйтесь случаем, ибо в настоящее время я облечен властью разрешать и вязать, высшей властью, Владислав.

Шершень удивленно поднял брови.

– Да, Владислав, вы разговариваете с генеральным инспектором МУКСа.

Шершень вздернул голову.

– Ах… вот как? – медленно сказал он. – Вот не ожидал! – Он вдруг опять заулыбался. – А я, дурень, ломаю голову: как случилось, что глава мировой планетологии так внезапно, без предупреждения… Интересно, по каким же это наветам удостоилась наша маленькая Диона генерального посещения?

Они еще раз посмеялись.

– Послушайте… э-э… Владислав, – сказал Юрковский. – Мы довольны работой обсерватории, вы это знаете. Я очень доволен вами, Владислав. Отчетливо… э-э… работаете. И я вовсе не собирался беспокоить вас в моем, так сказать… э-э… официальном качестве. Но вот все тот же вопрос о людях. Понимаете, Владислав, некоторое – я бы сказал законное – недоумение вызывает тот факт, что у вас… э-э… Вот за последний год у вас здесь закончено двадцать работ. Хорошие работы. Некоторые просто превосходные. Например… э-э… эта, об определении глубины экзосферных слоев по конфигурации тени колец. Да. Хорошие работы. Но среди них нет ни одной самостоятельной. Шершень и Аверин. Шершень и Свирский. Шершень и Шатрова… Возникает вопрос: а где просто Аверин и Шатрова? Где просто Свирский? То есть создается впечатление, что вы ведете свою молодежь на помочах. Конечно, более всего важен результат, победителя не судят… э-э… но при всей вашей загруженности вы не имеете права упускать из виду подготовку специалистов. Им ведь рано или поздно придется работать самостоятельно. И в свою очередь, людей учить. Как же это у вас получается?

– Вопрос законный, Владимир Сергеевич, – сказал Шершень после некоторого молчания. – Но как на него ответить – не представляю. И выглядит это подозрительно. Я бы сказал, мерзко. Я уж тут несколько раз пытался отказываться от соавторства – знаете, просто чтобы спасти лицо. И представьте себе, ребята не разрешают. И я их понимаю! Вот Толя Кравец. – Он похлопал ладонью по фотокорректуре. – Великолепный наблюдатель. Мастер прецизионных измерений. Инженер чудесный. Но… – он развел руками, – недостаточно опыта у него, что ли… Огромный, интереснейший наблюдательный материал – и практически полная неспособность провести квалифицированный анализ результатов. Вы понимаете, Владимир Сергеевич, я же ученый, мне до боли жалко этот пропадающий материал, а опубликовывать это в сыром виде, чтобы выводы делал Габдул Кадырович, тоже, знаете ли, с какой стати. Не выдерживает ретивое, сажусь, начинаю интерпретировать сам. Ну… у мальчика же самолюбие… Так и появляется – Шершень и Кравец.

– М-да, – сказал Юрковский. – Это бывает. Да вы не беспокойтесь, Владислав, никто ничего страшного не предполагает… Мы отлично знаем вас. Да, Анатолий Кравец. Кажется, я его… э-э… припоминаю. Такой крепыш. Очень вежливый. Да-да, помню. Очень, помню, был старательный студент. Я почему-то думал, что он на Земле, в Абастумани… Э… да. Знаете, Владислав, расскажите мне, пожалуйста, о ваших сотрудниках. Я уже всех их перезабыл.

– Что ж, – сказал Шершень. – Это не трудно. Нас здесь всего восемь человек на всей Дионе. Ну, Дитца и Оленеву мы исключим, это инженеры-контролеры. Славные, умные ребята, ни одной аварии за три года. Обо мне говорить тоже не будем, итого у нас остается всего пять собственно астрономов. Ну, Аверин. Астрофизик. Обещает стать очень ценным работником, но пока слишком разбрасывается. Мне лично это никогда в людях не нравилось. Потому мы и с Мюллером не сошлись. Так. Свирский Виталий. Тоже астрофизик.

– Позвольте, позвольте, – сказал Юрковский, просияв. – Аверин и Свирский! Как же… Это была чудесная пара! Помню, я был в плохом настроении и завалил Аверина, и Свирский отказался мне сдавать. Очень, помню, трогательный был бунт… Потом я у них принимал экзамен у обоих сразу, и они еще отвечали мне с этакой… лихостью. Дескать, знай, кого выгоняешь. Большие были друзья.

– Теперь они поохладели друг к другу, – грустно сказал Шершень.

– А что… э-э… случилось?

– Девушка, – сердито сказал Шершень. – Оба влюбились по уши в Зину Шатрову…

– Помню! – воскликнул Юрковский. – Маленькая такая, веселая, глаза синие, как… э-э… незабудки. Все за ней ухаживали, а она отшучивалась. Изрядная была забавница.

– Теперь она уже не забавница, – сказал Шершень. – Запутался я в этих сердечных делах, Владимир Сергеевич. Нет, воля ваша. Я в этом отношении всегда выступал против вас и буду впредь выступать. Молодым девчонкам на дальних базах не место, Владимир Сергеевич.

– Оставьте, Владислав, – сказал Юрковский, нахмурясь.

– Дело в конце концов не в этом. Хотя я тоже многого ожидал от этой пары – Аверин и Свирский. Но они потребовали разных тем. Теперь их старую тему разрабатываем мы с Авериным, а Свирский работает отдельно. Так вот Свирский. Спокойный, выдержанный, хотя и несколько флегматичный. Я намерен оставить его за себя, когда уйду в отпуск. Еще не совсем самостоятелен, приходится помогать. Полагаю, дело в том, что он привык работать с Авериным. Ну о Толе Кравце я вам рассказывал. Зина Шатрова… – Шершень замолчал и шибко почесал затылок. – Девушка! – сказал он. – Знающая, конечно, но… Этакая, знаете ли, во всем расплывчатость. Эмоции. Впрочем, особых претензий к ее работе у меня нет. Свой хлеб на Дионе она, пожалуй, оправдывает. И наконец, Базанов.

Шершень замолчал и задумался. Юрковский покосился на фотокорректуру, затем не выдержал и сдвинул крышку пресса, закрывавшую титульный лист. «Шершень и Кравец, – прочитал он. – Пылевая составляющая полос Сатурна». Он вздохнул и стал глядеть на Шершня.

– Так что же? – сказал он. – Что же… э-э… Базанов?

– Базанов – отличный работник, – решительно сказал Шершень. – Немного строптив, но хорошая, светлая голова. Ладить с ним трудновато, правда.

– Базанов… Что-то я не помню его последних работ. Чем он занимается?

– Атмосферник. Вы знаете, Владимир Сергеевич, он очень щепетилен. Работа готова, ему еще Мюллер помогал, нужно публиковать – так нет! Все он чем-то недоволен, что-то ему кажется необоснованным… Вы знаете, есть такие… очень самокритичные люди. Самокритичные и упрямые. Его результатами мы давно уже пользуемся… Получается глупое положение, не имеем возможности ссылаться. Но я, откровенно говоря, не очень беспокоюсь. Да и упрям он ужасно и раздражителен.

– Да, – сказал Юрковский. – Такой… э-э… очень самостоятельный студент был. Да… очень. – Он как бы невзначай протянул руку к фотокорректуре и словно в рассеянности стал ее листать. – Да… э-э… интересно. А вот эту работу я у вас еще не видел, Владислав, – сказал он.

– Это моя последняя, – сказал Шершень, улыбаясь. – Корректуру, вероятно, сам на Землю отвезу, когда в отпуск поеду. Парадоксальные результаты получены, Владимир Сергеевич. Просто изумительные. Вот взгляните…

Шершень обошел стол и нагнулся над Юрковским. В дверь постучали.

– Простите, Владимир Сергеевич, – сказал Шершень и выпрямился. – Войдите!

В низкий овальный люк, согнувшись в три погибели, пролез костлявый бледный парень. Юрковский узнал его – это был Петя Базанов, добродушный, очень справедливый юноша, умница и добряк. Юрковский уже начал благожелательно улыбаться, но Базанов только холодно кивнул ему, подошел к столу и положил перед Шершнем папку.

– Вот расчеты, – сказал он. – Коэффициенты поглощения.

Юрковский спокойно сказал:

– Что же это вы, Петр… э-э… не помню отчества, и поздороваться со мной не хотите?

Базанов медленно повернул к нему худое лицо и, прищурясь, поглядел в глаза.

– Прошу прощения, Владимир Сергеевич, – сказал он. – Здравствуйте. Боюсь, я немного забылся.

– Боюсь, вы действительно немного забылись, Базанов, – негромко произнес Шершень.

Базанов пожал плечами и вышел, захлопнув за собой люк. Юрковский резко выпрямился, и его вынесло из-за стола. Шершень поймал его за руку.

– Магнитные подковки у нас полагается держать на полу, товарищ генеральный инспектор, – сказал он смеясь. – Это вам не «Тахмасиб».

Юрковский смотрел на закрытый люк. «Неужели это Базанов?» – с удивлением думал он.

Шершень стал серьезен.

– Вы не удивляйтесь поведению Базанова, – сказал он. – Мы с ним повздорили из-за этих коэффициентов поглощения. Он полагает ниже своего достоинства считать коэффициенты поглощения и уже двое суток терроризирует всю обсерваторию.

Юрковский сдвинул брови, пытаясь вспомнить. Затем он махнул рукой.

– Не будем об этом, – сказал он. – Давайте, Владислав, показывайте ваши парадоксы.

…От реакторного кольца «Тахмасиба» через каменистую равнину к цилиндрической башне лифта был протянут тонкий трос. Юра неторопливо и осторожно двигался вдоль троса, с удовольствием чувствуя, что период подготовки в условиях невесомости не прошел для него даром. Впереди, шагах в пятидесяти, поблескивал в желтом свете Сатурна скафандр Михаила Антоновича.

Огромный желтый серп Сатурна выглядывал из-за плеча. Впереди над близким горизонтом ярко горела зеленоватая ущербленная луна – это был Титан, самый крупный спутник Сатурна и вообще самый крупный спутник в Солнечной системе. Юра оглянулся на Сатурн. Колец с Дионы видно не было. Юра увидел только тонкий серебристый луч, режущий серп пополам. Неосвещенная часть диска Сатурна слабо мерцала зеленым. Где-то позади Сатурна двигалась сейчас Рея.

Михаил Антонович подождал Юру, и они вместе протиснулись в низкую полукруглую дверцу. Обсерватория размещалась под землей, на поверхности оставались только сетчатые башни интерферометров и параболоиды антенн, похожие на исполинские блюдца. В кессоне, вылезая из скафандра, Михаил Антонович сказал:

– Я, Юрик, пойду в библиотеку, а ты здесь прогуляйся, посмотри, сотрудники тут все молодые, ты с ними быстро познакомишься… А часа через два встретимся… Или возвращайся прямо на корабль…

Он похлопал Юру по плечу и, гремя магнитными подковами, пошел по коридору налево. Юра пошел направо. Коридор был круглый, облицованный матовым пластиком, только под ногами лежала неширокая стальная дорожка, исцарапанная подковами. Вдоль коридора тянулись трубы, в них клокотало и булькало. Пахло сосновым лесом и нагретым металлом.

Юра прошел мимо открытого люка. Там никого не было, только мигали цветные огоньки на пультах. «Тихо как, – подумал Юра. – Никого не видно и не слышно». Он свернул в поперечный коридор и услыхал музыку. Кто-то где-то играл на гитаре, уверенно и неторопливо выводя печальную мелодию. «Неужели и на Рее так?» – подумал вдруг Юра. Он любил, чтобы вокруг было шумно, чтобы все были вместе, и смеялись, и острили, и пели. Ему стало грустно. Потом он подумал, что все сейчас, должно быть, на работе, но все же так и не смог отделаться от ощущения, что люди не могут не скучать в круглых пустых коридорах – здесь ли или на других далеких планетах. Вероятно, виновата была гитара.

Вдруг кто-то злобно сказал над самым ухом:

– А вот это уже тебя не касается! Понимаешь? Совершенно не касается!

Юра остановился. Коридор был по-прежнему пуст. Другой голос, мягкий и извиняющийся, сказал:

– Я не имел в виду ничего плохого, Виталий. Ведь это действительно не нужно ни тебе, ни ей, ни Владиславу Кимовичу. Никому это не нужно. Я только хотел сказать…

Злобный голос перебил:

– Я уже слышал, и надоело! И отстаньте вы от меня с вашим Авериным, не лезьте в мои дела! Я прошу только одного: дайте мне отработать мои три года – и провалитесь вы в самые глубокие тартарары…

Слева от Юры распахнулся люк, и в коридор выскочил беловолосый парень лет двадцати пяти. Светлые вихры его были взъерошены, покрасневшее лицо перекошено. Он с наслаждением грохнул люком и остановился перед Юрой. Минуту они глядели друг на друга.

– Вы кто такой? – спросил беловолосый.

– Я… – сказал Юра, – я с «Тахмасиба».

– А, – с отвращением сказал беловолосый. – Еще один любимчик!

Он обошел Юру и стремительно зашагал по коридору, то и дело подлетая к потолку и бормоча: «Провалитесь вы все в тартарары! Провалитесь вы все…» Юра холодно спросил ему вслед:

– Вы что, палец прищемили, юноша?

Беловолосый не обернулся.

«Ну и ну, – подумал Юра. – Здесь совсем не так скучно».

Он повернулся к люку и обнаружил, что перед ним стоит еще один человек, должно быть, тот, что говорил извиняющимся голосом. Он был коренаст, широкоплеч и одет не без изящества. У него была красивая прическа и румяное грустное лицо.

– Вы с «Тахмасиба»? – тихо спросил он, приветливо кивая.

– Да, – сказал Юра.

– С Владимиром Сергеевичем Юрковским? Здравствуйте. – Человек протянул руку. – Меня зовут Кравец. Анатолий. Вы будете у нас работать?

– Нет, – сказал Юра. – Я здесь проездом.

– Ах, проездом? – сказал Кравец. Он все еще держал Юрину руку. Ладонь у него была сухая и прохладная.

– Юрий Бородин, – сказал Юра.

– Очень приятно, – сказал Кравец и отпустил Юрину руку. – Так вы проездом. Скажите, Юра, Владимир Сергеевич действительно приехал сюда инспектировать?

– Не знаю, – сказал Юра.

Румяное лицо Анатолия Кравца стало совсем печальным.

– Ну конечно, откуда вам знать… Тут у нас, знаете ли, распространился вдруг этот странный слух… Вы давно знакомы с Владимиром Сергеевичем?

– Месяц, – неохотно сказал Юра. Он уже понял, что Кравец ему не нравится. Может быть, потому, что он говорил с белобрысым извиняющимся голосом. Или потому, что все время задавал вопросы.

– А я его знаю больше, – сказал Кравец. – Я у него учился. – Он вдруг спохватился. – Что же мы тут стоим? Заходите!

Юра шагнул в люк. Это была, по-видимому, вычислительная лаборатория. Вдоль стен тянулись прозрачные стеллажи электронной машины. Посередине стояли матово-белый пульт и большой стол, заваленный бумагами и схемами. На столе стояло несколько небольших электрических машин для ручных вычислений.

– Это наш мозг, – сказал Кравец. – Присаживайтесь.

Юра остался стоять. Молчание затянулось.

– На «Тахмасибе» тоже такая же машина, – сообщил Юра.

– Сейчас все наблюдают, – заговорил Кравец. – Видите, никого нет. У нас вообще очень много наблюдают. Очень много работают. Время летит совершенно незаметно. Иногда такие ссоры бывают из-за работы… – Он махнул рукой и засмеялся. – Наши астрофизики совсем рассорились. У каждого своя идея, и каждый почитает другого дураком. Объясняются через меня. И мне же от обоих попадает.

Кравец замолчал и выжидательно посмотрел на Юру.

– Что ж, – сказал Юра, глядя в сторону. – Бывает.

Конечно, подумал он, никому неохота сор из избы выносить.

– Нас здесь мало, – сказал Кравец, – все мы очень заняты, директор наш, Владислав Кимович, очень хороший человек, но он тоже занят. Так что на первый взгляд может показаться, что у нас очень скучно. А на самом деле мы круглыми сутками сидим каждый со своей работой.

Он снова выжидательно поглядел на Юру. Юра вежливо сказал:

– Да, конечно, чем тут еще заниматься. Космос ведь для работы, а не для развлечений. Правда, у вас тут действительно пусто немножко. Только где-то гитара играет.

– А, – сказал Кравец, улыбаясь, – это наш Дитц погрузился в размышления.

Люк отворился, и в лабораторию неловко протиснулась маленькая девушка с большой охапкой бумаг. Она плечом затворила люк и посмотрела на Юру. Наверное, она только что проснулась – глаза у нее были слегка припухшие.

– Здравствуйте, – сказал Юра.

Девушка беззвучно шевельнула губами и тихонько прошла к столу. Кравец сказал:

– Это Зина Шатрова. А это, Зиночка, Юрий Бородин, он прибыл вместе с Владимиром Сергеевичем Юрковским.

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Юра старался сообразить, ко всем ли прибывшим на «Тахмасибе» с Юрковским работники обсерватории относятся так странно. Он взглянул на Кравца. Кравец смотрел на Зину и, кажется, что-то подсчитывал. Зина молча перебирала листки. Когда она придвинула к себе электрическую машину и стала звонко щелкать цифровыми клавишами, Кравец обернулся к Юре и сказал:

– Ну что, Юра, хотите…

Его прервало мягкое пение радиофонного вызова. Он извинился и поспешно вытащил из кармана радиофон.

– Анатолий? – спросил густой голос.

– Да, я, Владислав Кимович.

– Анатолий, навести, пожалуйста, Базанова. Он в библиотеке.

Кравец взглянул на Юру.

– У меня… – начал он.

Голос в радиофоне стал вдруг далеким.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич… Да-да, схемы я приготовил…

Послышались частые гудки отбоя. Кравец засунул радиофон в карман и нерешительно поглядел на Зину и на Юру.

– Мне придется уйти, – сказал он. – Директор просит меня помочь нашему атмосфернику… Зина, будь добра, покажи нашему гостю обсерваторию. Учти, он хороший друг Владимира Сергеевича, надо принять его получше.

Зина не ответила. Она словно не слышала Кравца и только низко опустила лицо над машиной. Кравец улыбнулся Юре грустной улыбкой, поднял брови, слегка развел руками и вышел.

Юра отошел к пульту и украдкой взглянул на девушку. У нее было милое и какое-то безнадежно усталое лицо. Что все это значит: «Владимир Сергеевич действительно приехал сюда инспектировать?» «Учти, он хороший друг Владимира Сергеевича». «Провалитесь вы все в тартарары!» Юра чувствовал, что все это означает что-то нехорошее. Он испытывал настоятельную потребность во что-то вмешаться. Уйти и оставить все в таком же положении было решительно невозможно. Он опять посмотрел на Зину. Девушка прилежно работала. Никогда он еще не видел, чтобы такая милая девушка была так печальна и молчалива. «Да ее же обидели! – подумал вдруг он. – Ясно как Солнце, что ее обидели. Обидели на твоих глазах человека – и ты виноват, – машинально вспомнил он. – Ну ладно…»

– Это что? – громко спросил Юра и ткнул пальцем наугад в одну из мигающих ламп. Зина вздрогнула и подняла голову.

– Это? – сказала она. В первый раз она подняла на него глаза. У нее были необыкновенно синие большие глаза.

Юра храбро сказал:

– Вот именно, это.

Зина все еще смотрела на него.

– Скажите, – спросила она, – вы будете работать у нас?

– Нет, – сказал Юра и подошел вплотную к столу. – Я не буду у вас работать. Я здесь проездом. Я спешу на Рею. Не на ту рею, на которой вешали пиратов, а на спутник Сатурна. И никакой я не друг Владимира Сергеевича, а просто мы слегка знакомы. И я не любимчик. Я вакуум-сварщик.

Она провела ладонью по лицу.

– Погодите, – пробормотала она. – Вакуум-сварщик? Почему вакуум-сварщик?

– А почему бы и нет? – сказал Юра. Он чувствовал, что каким-то непостижимым образом это имеет огромное значение, и очень хорошо для этой милой печальной девушки, что он именно вакуум-сварщик, а не кто-то другой. Никогда он еще так не радовался тому, что он вакуум-сварщик.

– Простите, – сказала девушка. – Я вас спутала.

– С кем?

– Не знаю. Я думала… Не знаю. Это не важно.

Юра обошел стол и остановился рядом с нею, глядя на нее сверху вниз.

– Рассказывайте, – потребовал он.

– Что?

– Все. Все, что здесь делается.

И вдруг Юра увидел, как на блестящую полированную поверхность стола закапали частые капли. У него подкатил ком к горлу.

– Ну вот еще, – сердито сказал он.

Зина затрясла головой, и брызги полетели в разные стороны. Он испуганно оглянулся на люк и грозно сказал:

– Прекратите реветь! Какой срам!

Она подняла голову. Лицо у нее было мокрое и жалкое, глаза припухли еще больше.

– Вам… бы… так, – проговорила она.

Он достал носовой платок и положил ей на мокрую ладонь. Она стала вытирать щеки.

– Опять глаза красные будут, – сказала она почти спокойно. – Опять он за обедом будет спрашивать: «В чем дело, Зинаида? Когда же кончатся ваши эмоции?»

– Кто это вас? – тихо спросил Юра. – Кравец? Так я пойду и сейчас набью ему морду, хотите?

Она сложила платок и попыталась улыбнуться. Затем она спросила:

– Слушайте, вы правда вакуум-сварщик?

– Правда. Только, пожалуйста, не ревите. В первый раз вижу человека, который плачет при виде вакуум-сварщика.

– А правда, что Юрковский привез на обсерваторию своего протеже?

– Какого протеже? – изумился Юра.

– У нас тут говорили, что Юрковский хочет устроить на Дионе какого-то своего любимца-астрофизика…

– Что за чушь? – сказал Юра. – На борту только экипаж, Юрковский и я. Никаких астрофизиков.

– Правда?

– Ну конечно, правда! И вообще – у Юрковского любимцы! Это же надо придумать! Кто это вам сказал? Кравец?

Она опять помотала головой.

– Хорошо. – Юра нашарил ногой табурет и сел. – Вы все-таки рассказывайте. Все рассказывайте. Кто вас обидел?

– Никто, – сказала она тихо. – Я просто плохой работник. Да еще с неуравновешенной психикой. – Она невесело усмехнулась. – Наш директор вообще против женщин на обсерватории. Спасибо, что хоть не сразу на Планету вернул. Со стыда бы сгорела. На Земле пришлось бы менять специальность. А мне этого вовсе не хочется. Здесь у меня хоть и ничего не получается, зато я на обсерватории, у мощного ученого. Я ведь люблю все это. – Она судорожно глотнула. – Ведь я думала, что у меня призвание…

Юра сказал сквозь зубы:

– В первый раз слышу о человеке, чтобы он любил свое дело и чтобы у него ничего не получалось.

Она дернула плечом.

– Ведь вы любите свое дело?

– Да.

– И у вас ничего не получается?

– Я бездарь, – сказала она.

– Как это может быть?

– Не знаю.

Юра прикусил губу и задумался.

– Послушайте, – сказал он. – Послушайте, Зина, ну, а другие как же?

– Кто?

– Другие ребята…

Зина судорожно вздохнула.

– Они здесь стали совсем другие, чем на Земле. Базанов всех ненавидит, а эти два дурачка вообразили невесть что, перессорились и теперь ни со мной, ни друг с другом не разговаривают…

– А Кравец?

– Кравец – холуйчик, – равнодушно сказала она. – Ему на все наплевать. – Она вдруг растерянно посмотрела на него. – Только вы никому не говорите того, что я вам здесь рассказала. Ведь мне совсем житья не будет. Начнутся всякие укоризненные замечания, общие рассуждения о сущности женской натуры…

Юра сузившимися глазами смотрел на нее.

– Как же так? – сказал он. – И никто об этом не знает?

– А кому это интересно? – Она жалко улыбнулась. – Ведь мы – лучшая из дальних обсерваторий…

Люк распахнулся. Давешний беловолосый парень просунулся по пояс в комнату, уставился на Юру, неприятно сморщив нос, затем взглянул на Зину и снова уставился на Юру. Зина встала.

– Познакомьтесь, – сказала она дрожащим голосом. – Это Свирский, Виталий Свирский, астрофизик. А это Юрий Бородин…

– Сдаешь дела? – неприятным голосом осведомился Свирский. – Ну, не буду мешать.

Он стал закрывать люк, но Юра поднял руку.

– Одну минуту, – сказал он.

– Хоть пять, – любезно осклабился Свирский. – Но в другой раз. А сейчас мне не хочется нарушать ваш тет-а-тет, коллега.

Зина негромко охнула и прикрыла лицо рукой.

– Я тебе не коллега, дурак, – тихо сказал Юра и пошел на Свирского. Свирский бешеными глазами глядел на него. – И я буду говорить с тобой сейчас, понял? А сначала ты извинишься перед девушкой, скотина этакая.

Юра был в пяти шагах от люка, когда Свирский, зверски выпятив челюсть, полез в комнату ему навстречу.

Быков расхаживал по кают-компании, заложив руки за спину и опустив голову. Жилин стоял, прислонившись к двери в рубку. Юрковский, сцепив пальцы, сидел за столом. Все трое слушали Михаила Антоновича. Михаил Антонович говорил страстно и взволнованно, прижимая к левой стороне груди коротенькую руку.

– …И поверь мне, Володенька, никогда в жизни я не выслушивал столько гадостей о людях. Все гадкие, дурные, один Базанов хороший. Шершень, видите ли, тиран и диктатор, всех измотал, нагло диктует свою волю, а кто ему не подчиняется, тому творческой работы не видать на обсерватории, как своих ушей. Все его боятся. Был один смелый человек на Дионе, Мюллер, и того Шершень, видите ли, выжил. Нет-нет, Базанов не отрицает научных заслуг Шершня, он, видите ли, даже восхищается ими, и в том, что обсерватория пользуется такой славой, заслуга именно Шершня, но зато, видите ли, внутри там царит упадок нравов. У Шершня есть специальный осведомитель и провокатор, некий бездарь Кравец. Этот Кравец, видите ли, везде подслушивает, а потом наушничает, а потом по указанию директора распространяет слухи и всех между собой ссорит. Так сказать, разделяй и властвуй. Кстати, пока мы беседовали, этот несчастный Кравец зашел в библиотеку за какой-то книжкой. Как на него Базанов накричал! «Пошел вон!» – кричит. Бедный Кравец, такой милый, симпатичный юноша, даже представиться не успел толком. Весь покраснел и ушел, даже книжки не взял. Я, конечно, не мог сдержаться и здорово отчитал Базанова. Я ему прямо сказал: «Что же вы, Петя? Разве можно?»

Михаил Антонович перевел дух и вытер лицо платочком.

– Ну вот, – продолжал он. – Базанов, видите ли, необычайно нравственно чистоплотен. Он не выносит, когда кто-нибудь за кем-нибудь ухаживает. Здесь есть молоденькая сотрудница Зина, астрофизик, так он приклеил к ней сразу двух кавалеров да еще вообразил, что они из-за нее передрались. Она, видите ли, делает авансы и тому и другому, а те как петушки… Причем сам, заметьте, добавляет, что это только слухи, но что факт остается фактом, все трое в ссоре. Мало того, что Базанов склочничает со всеми астрономами, он втянул в свои склоки и инженер-контролеров. Все у него кретины, сопляки, работать никто не умеет, недоучки… У меня волосы дыбом вставали, когда я это слышал! Вообрази, Володенька… Знаешь, кого он считает главным виновником всего этого?

Михаил Антонович сделал эффектную паузу. Быков остановился и посмотрел на него. Юрковский, сильно прищурясь, играл желваками на обрюзглых щеках.

– Тебя! – сказал Михаил Антонович сорвавшимся голосом. – Я прямо ушам не поверил! Генеральный инспектор МУКСа прикрывает все эти безобразия, мало того, возит по обсерваториям каких-то таинственных любимцев, чтобы их там пристроить! Набил все обсерватории в космосе своими протеже-недоучками, а простых работников, придравшись к мелочи, увольняет и возвращает на Землю. Всюду насадил своих ставленников, вроде Шершня! Я этого уже не выдержал. Я ему сказал! «Извините, – говорю, – голубчик, извольте отдавать отчет в своих словах».

Михаил Антонович снова перевел дух и замолчал. Быков принялся расхаживать по кают-компании.

– Так, – сказал Юрковский. – Чем же ваша беседа кончилась?

Михаил Антонович гордо сказал:

– Я больше не мог его слушать. Я не мог слышать, как обливают грязью тебя, Володенька, и коллектив лучшей дальней обсерватории. Я встал, язвительно попрощался и ушел. Надеюсь, ему сделалось стыдно.

Юрковский сидел, опустив глаза. Быков сказал с усмешкой:

– Хорошо живут у тебя на базах, генеральный инспектор. Дружно живут.

– Я на твоем месте, Володенька, принял бы меры, – сказал Михаил Антонович. – Базанова надо вернуть на Землю без права работать на внеземных станциях. Такие люди ведь очень опасны, Володенька, ты сам знаешь…

Юрковский сказал, не поднимая глаз:

– Хорошо. Спасибо, Михаил. Меры принять придется.

Жилин тихо сказал:

– Может быть, он просто устал?

– Кому от этого легче? – сказал Быков.

– Да, – сказал Юрковский и тяжело вздохнул. – Базанова придется убрать.

В коридоре послышался торопливый стук магнитных подков.

– Юра возвращается, – сказал Жилин.

– Что ж, давайте обедать, – сказал Быков. – Ты с нами обедаешь, Владимир?

– Нет. Я обедаю у Шершня. Мне еще о многом надо договориться с ним.

Жилин стоял у входа в рубку и первым увидел Юру. Он вытаращил глаза и поднял брови. Тогда к Юре обернулись все остальные.

– Что это значит, стажер? – осведомился Быков.

– Что с тобой, Юрик? – воскликнул Михаил Антонович.

Выглядел Юра предосудительно. Левый глаз был залит красно-синим синяком, нос деформировался, губы распухли и почернели. Левую руку он держал несколько на весу, пальцы правой были облеплены пластырями. Спереди на куртке виднелись наспех замытые темные пятна.

– Я дрался, – хмуро ответил Юра.

– С кем вы дрались, стажер?

– Я дрался со Свирским.

– Кто это?

– Это один молодой астрофизик на обсерватории, – нетерпеливо пояснил Юрковский. – Почему вы подрались, кадет?

– Он оскорбил девушку, – сказал Юра. Он глядел прямо в глаза Жилину. – Я потребовал, чтобы он извинился.

– Ну?

– Ну и мы подрались.

Жилин едва заметно одобрительно кивнул. Юрковский встал, прошелся по каюте и остановился перед Юрой, глубоко засунув руки в карманы халата.

– Я так понимаю, кадет, – сказал он холодно, – что вы устроили в обсерватории мерзкий дебош.

– Нет, – сказал Юра.

– Вы избили сотрудника обсерватории.

– Да, – сказал Юра. – Но я не мог иначе. Я должен был заставить его извиниться.

– Заставил? – быстро спросил Жилин.

Юра поколебался немного, затем сказал уклончиво:

– В общем, он извинился. Потом.

Юрковский раздраженно сказал:

– А, черт, при чем тут это, Иван!

– Извините, Владимир Сергеевич, – смиренно сказал Иван.

Юрковский снова повернулся к Юре.

– Все равно это был дебош, – сказал он. – Так это выглядит, во всяком случае. Послушайте, кадет, я охотно верю, что вы действовали из самых лучших побуждений, но вам придется извиниться.

– Перед кем? – сейчас же спросил Юра.

– Во-первых, разумеется, перед Свирским.

– А во-вторых?

– Во-вторых, вы должны будете извиниться перед директором обсерватории.

– Нет! – сказал Юра.

– Придется.

– Нет.

– Что значит нет? Вы устроили драку в его обсерватории. Это отвратительно. И вы отказываетесь извиниться?

– Я не стану извиняться перед подлецом, – ровным голосом сказал Юра.

– Молчать, стажер! – проревел Быков.

Воцарилось молчание. Михаил Антонович горестно вздыхал и качал головой. Юрковский с изумлением глядел на Юру.

Жилин вдруг оттолкнулся от стены, подошел к Юре и положил руку ему на плечо.

– Простите, Алексей Петрович, – сказал он. – Мне кажется, надо дать Бородину рассказать все по порядку.

– А кто ему мешает? – сердито сказал Быков. Было видно, что он очень недоволен всем происходящим.

– Рассказывай, Юра, – сказал Жилин.

– Что тут рассказывать? – тихо начал Юра. Затем он закричал: – Это надо видеть! И слышать! Этих дураков надо немедленно спасать! Вы говорите – обсерватория, обсерватория! А это притон! Здесь люди плачут, понимаете? Плачут!

– Спокойно, кадет, – сказал Юрковский.

– Я не могу спокойно! Вы говорите – извиняться… Я не стану извиняться перед инквизитором! Перед мерзавцем, который науськивает дураков друг на друга и на девушку! Куда вы смотрите, генеральный инспектор? Все это заведение пора давно эвакуировать на Землю, они скоро на четвереньки станут, начнут кусаться!

– Успокойся и расскажи по порядку, – сказал Жилин.

И Юра рассказал. Как он встретился с Зиной Шатровой, и как она плакала, и как он понял, что необходимо вмешаться немедленно, и он начал со Свирского, который до того оброс шерстью, что верил всяким гадостям о любимой девушке. Как он заставил Аверина со Свирским «поговорить по душам», и как выяснилось, что Свирский никогда не называл Аверина бездарью и подхалимом и что Аверин даже не подозревал, что его неоднократно выводили ночью из комнаты Зины. Как отобрали у контролера Дитца гитару и узнали, что он никогда не распускал слухов про Базанова и Таню Оленину… И как сразу обнаружилось, что все это проделки Кравца и что Шершень не может не знать о них, и он-то и есть главный негодяй…

– Ребята прислали меня к вам, Владимир Сергеевич, чтобы вы что-нибудь сделали. И вы лучше что-нибудь сделайте, иначе они сами сделают… Они уже готовы.

Юрковский сидел в кресле за столом, и лицо у него было такое старое и жалкое, что Юра остановился и растерянно оглянулся на Жилина. Но Жилин опять еле заметно кивнул.

* * *

– За эти слова вы тоже ответите, – процедил сквозь зубы Шершень.

– Замолчи! – закричал маленький смуглый Аверин, сидевший рядом с Юрой. – Не смей перебивать! Товарищи, как он смеет все время перебивать?

Юрковский переждал шум и продолжил:

– Все это до того омерзительно, что я вообще исключал возможность такого явления, и понадобилось вмешательство постороннего человека, мальчишки, чтобы… Да. Омерзительно. Я не ждал этого от вас, молодые. Как это оказалось просто – вернуть вас в первобытное состояние, поставить вас на четвереньки – три года, один честолюбивый маньяк и один провинциальный интриган. И вы согнулись, озверели, потеряли человеческий облик. Молодые, веселые, честные ребята… Какой стыд!

Юрковский сделал паузу и оглядел астрономов. Все это сейчас зря, подумал он. Им не до меня. Они сидели кучкой и с ненавистью смотрели на Шершня и Кравца.

– Ладно. Нового директора вам пришлют с Титана. Два дня можете митинговать и думать. Думайте. Вы, бедные и слабые, вам говорю: думайте! А сейчас идите.

Они поднялись и, понурившись, пошли из кабинета. Шершень тоже встал и, нелепо качаясь на магнитных башмаках, подошел к Юрковскому вплотную.

– Это самоуправство, – сипло сказал он. – Вы нарушаете работу обсерватории.

Юрковский гадливо отстранил его.

– Слушайте, Шершень, – сказал он. – На вашем месте я бы застрелился.

12

«Кольцо-1». Баллада об одноногом пришельце

– Знаешь, – сказал Быков, глядя на Юрковского поверх очков и поверх «Физики металлов», – а ведь Шершень, пожалуй, считает себя незаслуженно оскорбленным. Как-никак лучшая обсерватория и так далее…

– Шершень меня не интересует, – сказал Юрковский. Он захлопнул бювар и потянулся. – Меня интересует, как могли эти ребята дойти до такой жизни… А Шершень – прах, мелочь.

Несколько минут Быков размышлял.

– И как же, по-твоему? – спросил наконец он.

– У меня есть одна теория… Вернее, гипотеза. Я полагаю, что у них уже исчез необходимый в прошлом иммунитет к социально вредному, но еще не исчезли их собственные антиобщественные задатки.

– Попроще, – сказал Быков.

– Пожалуйста. Возьмем тебя. Что бы ты сделал, если бы к тебе подошел сплетник и сказал, что… э-э… скажем, Михаил Крутиков ворует и продает продовольствие? Ты повидал на своем веку много сплетников, знаешь им цену, и ты бы сказал ему… э-э… удалиться. Теперь возьмем нашего кадета. Что бы он сделал, если бы ему сказали… э-э… ну, скажем, то же самое? Он бы принял все за чистую монету и моментально помчался бы к Михаилу объясняться. И сразу же понял бы, что это чепуха, вернулся бы и… э-э… побил бы негодяя.

– Ага, – с удовольствием сказал Быков.

– Ну так вот. А наши друзья на Дионе – это уже не ты, но еще и не кадет. Они принимают гадость за чистую монету, но неистраченные запасы ложной гордости мешают им пойти и все выяснить.

– Что ж, – сказал Быков. – Может быть, что и так.

Вошел Юра, сел на корточки перед открытым книжным шкафом и стал выбирать себе книгу на вечер. События на Дионе совсем выбили его из колеи, и он все никак не мог прийти в себя. Прощание с Зиной Шатровой было молчаливым и очень трогательным. Зина и подавно не успела прийти в себя. Правда, она уже улыбалась. Юре очень хотелось остаться на Дионе до тех пор, пока Зина не начнет смеяться. Он был уверен, что сумел бы развеселить ее, в какой-то мере помочь ей забыть о страшных днях владычества Шершня. Он очень жалел, что остаться нельзя. Зато в коридоре он поймал белобрысого Свирского и потребовал, чтобы с Зиной здесь были особенно внимательны. Свирский бешено взглянул на него и невпопад ответил: «Морду мы ему еще набьем».

– Э… Алексей, – сказал Юрковский. – Я никому не помешаю в рубке?

– Ты генеральный инспектор, – сказал Быков. – Кому же ты можешь помешать?

– Я хочу связаться с Титаном, – сказал Юрковский. – И вообще послушать эфир.

– Валяй, – сказал Быков.

– А мне можно? – спросил Юра.

– И тебе можно, – сказал Быков. – Всем все можно.

Утром Быков дочитал последний журнал, долго и внимательно разглядывал обложку и даже, кажется, посмотрел, каков тираж. Затем он вздохнул, отнес журнал в свою каюту, а когда вернулся, Юра понял, что «парень достругал палочку до конца». Быков был теперь очень ласков, словоохотлив и всем все позволял.

– Пойду-ка и я с вами, – сказал Быков.

Все втроем они ввалились в рубку. Михаил Антонович изумленно поглядел на них со своего пьедестала, расплылся в улыбке и помахал им ручкой.

– Мы тебе мешать не будем, – сказал Быков. – Мы на рацию.

– Только смотрите, мальчики, – предупредил Михаил Антонович, – через полчаса невесомость.

По требованию Юрковского «Тахмасиб» шел к станции «Кольцо-1», искусственному спутнику Сатурна, движущемуся вблизи Кольца.

– А нельзя ли без невесомости? – капризно спросил Юрковский.

– Видишь ли, Володенька, – виновато ответил Михаил Антонович, – очень тесно здесь «Тахмасибу». Все время приходится маневрировать.

Они прошли мимо Жилина, копавшегося в комбайне контроля, и сели перед рацией. Быков принялся манипулировать верньерами. В динамике завыло и заверещало.

– Музыка сфер, – прокомментировал позади Жилин. – Подключите дешифратор, Алексей Петрович.

– Да, действительно, – сказал Быков. – Я почему-то решил, что это помехи.

– Радист, – презрительно сказал Юрковский.

Динамик вдруг заорал неестественным голосом: «…минут слушайте концерт Александра Блюмберга, ретрансляция с Земли. Повторяю…»

Голос уплыл и сменился сонным похрапыванием. Потом кто-то сказал: «…чем не могу помочь. Придется вам, товарищи, подождать». – «А если мы пришлем свой бот?» – «Тогда ждать придется меньше, но все-таки придется». Быков включил самонастройку, и стрелка поползла по шкале, ненадолго задерживаясь на каждой работающей станции: «…восемьдесят гектаров селеновых батарей для оранжереи, сорок километров медного провода, шесть сотых, двадцать километров…», «…масла нет, сахару нет, осталось сто пачек «Геркулеса», сухари и кофе. Да, и еще сигарет нет…», «…And hear me? I’m not going to stand this impudence… Hear me? I’m…»[10], «Ку-два, ку-два, ничего не понял… Что у него за рация?.. Ку-два, даю настройку. Раз, два, три…», «…очень соскучилась. Когда же ты вернешься? И почему не пишешь? Целую, твоя Анна. Точка», «…Чэн, не пугайся, это очень просто. Берешь объемный интеграл по гиперболоиду до «ц»…», «Седьмой, седьмой, для вас очищен третий сектор. Седьмой, выходите на посадку в третий сектор…», «…Саша, ходят слухи, что какой-то генеральный инспектор прилетел. Чуть ли не сам Юрковский…».

– Хватит, – сказал Юрковский. – Ищи Титан. Паршивцы, – проворчал он. – Уже знают.

– Интересно, – глубокомысленно сказал Быков. – Всего-то их в системе Сатурна полтораста человек, а сколько шуму…

Рация крякала и подвывала. Быков настроился и стал говорить в микрофон:

– Титан, Титан. Я «Тахмасиб». Титан. Титан.

– Титан слушает, – сказал женский голос.

– Генеральный инспектор Юрковский вызывает директора системы. – Быков весело посмотрел на Юрковского. – Я правильно говорю, Володя? – спросил он.

Юрковский благосклонно покивал.

– Алло, алло, «Тахмасиб»! – Женский голос стал немножко взволнованным. – Подождите минуту, я соединю вас с директором.

– Ждем, – сказал Быков и пододвинул микрофон к Юрковскому.

Юрковский откашлялся.

– Лизочка! – закричал кто-то в динамике. – Дай-ка мне директора, голубчик! Быстренько!

– Освободите частоту, – строго сказал женский голос. – Директор занят.

– Как это занят? – оскорбленно сказал голос. – Ференц, это ты? Опять без очереди?

– Освободите частоту, – строго сказал Юрковский.

– Всем освободить частоту, – раздался медлительный скрипучий голос. – Директор слушает генерального инспектора Юрковского.

– Ух ты… – испуганно сказал кто-то. Юрковский самодовольно посмотрел на Быкова.

– Зайцев, – сказал он. – Здравствуй, Зайцев.

– Здравствуй, Володя, – проскрипел директор. – Какими судьбами?

– Я… э-э… слегка инспектирую. Прибыл вчера. Прямо на Диону. Шершня я снял. Подробности после. Значит, сделаем… э-э… так. На смену Шершню пришли Мюллера. Шершня постарайся как можно скорее отправить на Землю. Шершня и еще там одного. Кравец его фамилия. Из молодых, да ранний. За отправкой проследи лично. И учти, что я тобой недоволен. С этим делом… э-э… ты мог бы справиться сам, и гораздо раньше. Далее… – Юрковский замолчал. В эфире царила почтительная тишина. – Я наметил себе следующий маршрут. Сейчас я иду к «Кольцу-1». Задержусь там на двое-трое суток, а затем загляну к тебе на Титан. Прикажи там, чтобы приготовили горючее для «Тахмасиба». И наконец, вот что. – Юрковский опять замолчал. – У меня на борту находится один юноша. Это вакуум-сварщик. Один из группы добровольцев, что работают у тебя на Рее. Будь добр, посоветуй, где я его могу высадить, чтобы его немедленно отправили на Рею. – Юрковский снова замолчал. В эфире было тихо. – Так я слушаю тебя, – сказал Юрковский.

– Одну минуту, – сказал директор. – Сейчас здесь наводят справки. Ты что, на «Тахмасибе»?

– Да, – сказал Юрковский. – Вот тут со мной рядом Алексей.

Михаил Антонович крикнул из штурманской:

– Привет Феденьке, привет!

– Вот Миша тебе привет передает.

– А Григорий с тобой?

– Нет, – сказал Юрковский. – А ты разве не знаешь?

В эфире молчали. Потом скрипучий голос осторожно спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, – сказал Юрковский. – Ему просто запретили летать. Вот уже год.

В эфире вздохнули.

– Да-а, – сказал директор. – Вот скоро и мы так же.

– Надеюсь, еще не скоро, – сухо сказал Юрковский. – Ну, как там твои справки?

– Так, – сказал голос. – Минутку. Слушай. На Рею твоему сварщику лететь не нужно. Добровольцев мы перебросили на «Кольцо-2». Там они нужнее. На «Кольцо-2», если повезет, отправишь его прямо с «Кольца-1». А если не повезет – отправим его отсюда, с Титана.

– Что значит – повезет, не повезет?

– Два раза в декаду на Кольцо ходят швейцарцы, возят продовольствие. Возможно, ты застанешь швейцарский бот на «Кольце-1».

– Понимаю, – сказал Юрковский. – Ну что ж, хорошо. У меня к тебе пока больше ничего нет. До встречи.

– Спокойной плазмы, Володя, – сказал директор. – Не провалитесь там в Сатурн.

– Тьфу на тебя, – проворчал Быков и выключил рацию.

– Ясно, кадет? – спросил Юрковский.

– Ясно, – сказал Юра и вздохнул.

– Ты что, недоволен?

– Да нет, работать все равно где, – сказал Юра. – Не в этом дело.

Обсерватория «Кольцо-1» двигалась в плоскости Кольца Сатурна по круговой орбите и делала полный оборот за четырнадцать с половиной часов. Станция была молодая, ее постройку закончили всего год назад. Экипаж ее состоял из десяти планетологов, занятых исследованием Кольца, и четырех инженер-контролеров. Работы у инженер-контролеров было очень много: некоторые агрегаты и системы обсерватории – обогреватели, кислородные регенераторы, гидросистема – еще не были окончательно отрегулированы. Неудобства, связанные с этим, нимало не смущали планетологов, тем более что бо́льшую часть времени они проводили в космоскафах, плавая над Кольцом. Работе планетологов Кольца придавалось большое значение в системе Сатурна. Планетологи рассчитывали найти в Кольце воду, железо, редкие металлы – это дало бы системе автономность в снабжении горючим и материалами. Правда, даже если бы эти поиски увенчались успехом, воспользоваться такими находками пока не представлялось возможным. Не был еще создан снаряд, способный войти в сверкающие толщи колец Сатурна и вернуться оттуда невредимым.

Алексей Петрович Быков подвел «Тахмасиб» к внешней линии доков и осторожно пришвартовался. Подход к искусственным спутникам – дело тонкое, требующее мастерства и ювелирного изящества. В таких случаях Алексей Петрович вставал с кресла и сам поднимался в рубку. У внешних доков уже стоял какой-то бот, судя по обводам – продовольственный танкер.

– Стажер, – сказал Быков. – Тебе повезло. Собирай чемодан.

Юра промолчал.

– Экипаж отпускаю на берег, – объявил Быков. – Если пригласят к ужину – не увлекайтесь. Здесь вам не отель. А лучше всего захватите с собой консервы и минеральную воду.

– Увеличим круговорот, – вполголоса сказал Жилин.

Снаружи послышался скрип и скрежет – это дежурный диспетчер прилаживал к внешнему люку «Тахмасиба» герметическую перемычку. Через пять минут он сообщил по радио:

– Можно выходить. Только одевайтесь потеплее.

– Это почему? – осведомился Быков.

– Мы регулируем кондиционирование, – ответил дежурный и дал отбой.

– Что значит – теплее? – возмутился Юрковский. – Что надевать? Фланель? Или как это там называлось – валенки? Стеганки? Ватники?

Быков сказал:

– Надевай свитер. Надевай теплые носки. Меховую куртку неплохо надеть. С электроподогревом.

– Я надену джемпер, – сказал Михаил Антонович. – У меня есть очень красивый джемпер. С парусом.

– А у меня ничего нет, – грустно сказал Юра. – Могу вот надеть несколько безрукавок.

– Безобразие, – сказал Юрковский. – У меня тоже ничего нет.

– Надень свой халат, – посоветовал Быков и отправился к себе в каюту.

В обсерваторию они вступили все вместе, одетые очень разнообразно и тепло. На Быкове была гренландская меховая куртка. Михаил Антонович тоже надел куртку и натянул на ноги унты. Унты были лишены магнитных подков, и Михаила Антоновича тащили, как привязной аэростат. Жилин натянул свитер и один свитер дал Юре. Кроме того, на Юре были меховые штаны Быкова, которые он затянул под мышками. Меховые штаны Жилина были на Юрковском. И еще на Юрковском были джемпер Михаила Антоновича с парусом и очень красивый белый пиджак.

В кессоне их встретил дежурный диспетчер в трусах и майке. В кессоне была удушливая жара, как в шведской бане.

– Здравствуйте, – сказал диспетчер. Он оглядел гостей и нахмурился. – Я же сказал: одеться потеплее. Вы же замерзнете в ботинках.

Юрковский зловеще сказал:

– Вы что, молодой человек, шутки со мной хотите шутить?

Диспетчер непонимающе посмотрел на него.

– Какие там шутки? В кают-компании минус пятнадцать.

Быков вытер со лба пот и проворчал:

– Пошли.

Из коридора пахнуло леденящим холодом, ворвались клубы пара. Диспетчер, обхватив себя руками за плечи, завопил:

– Да поскорее же, пожалуйста!

Обшивка коридора была местами разобрана, и желтая сетка термоэлементов бесстыдно блестела в голубоватом свете. Возле кают-компании они столкнулись с инженер-контролером. Инженер был в невообразимо длинной шубе до пяток, из-под которой проглядывала голубая майка. На голове инженера красовалась ушанка с торчащими ушами.

Юрковский зябко повел плечами и открыл дверь в кают-компанию.

В кают-компании за столом сидели, пристегнувшись к стульям, пять человек в шубах с поднятыми воротниками. Они были похожи на будочников времен Алексея Тишайшего и сосали горячий кофе из прозрачных термосов. При виде Юрковского один из них отогнул воротник и, выпустив облако пара, сказал:

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Что-то вы легко оделись. Садитесь. Кофе?

– Что у вас тут делается? – спросил Юрковский.

– Мы регулируем, – сказал кто-то.

– А где Маркушин?

– Маркушин ждет вас в космоскафе. Там тепло.

– Проводите меня, – сказал Юрковский.

Один из планетологов поднялся и выплыл с Юрковским в коридор. Другой, долговязый вихрастый парень, сказал:

– Скажите, среди вас больше нет генеральных инспекторов?

– Нет, – сказал Быков.

– Тогда я вам прямо скажу: собачья у нас жизнь. Вчера по всей обсерватории была температура плюс тридцать, а в кают-компании даже плюс тридцать три. Ночью температура внезапно упала. Лично я отморозил себе пятку, работать при таких перепадах температуры никому неохота, поэтому работаем мы по очереди в космоскафах. Там автономное кондиционирование. У вас так не бывает?

– Бывает, – сказал Быков. – Во время аварий.

– И это вы так целый год живете? – с ужасом и жалостью спросил Михаил Антонович.

– Нет, что вы! Всего около месяца. Раньше перепады температур были не так значительны. Но мы организовали бригаду помощи инженерам, и вот… сами видите.

Юра старательно сосал горячий кофе. Он чувствовал, что замерзает.

– Бр-р-р, – сказал Жилин. – Скажите, а нет ли здесь какого-нибудь оазиса?

Планетологи переглянулись.

– Разве что в кессоне, – сказал один.

– Или в душевой, – сказал другой. – Но там сыро.

– Неуютно очень, – пожаловался Михаил Антонович.

– Ну вот что, – сказал Быков. – Пойдемте все к нам.

– И-эх, – сказал долговязый планетолог. – А потом опять сюда возвращаться?

– Пойдемте, пойдемте, – сказал Михаил Антонович. – Там и побеседуем.

– Как-то это не по правилам гостеприимства, – нерешительно сказал долговязый.

Наступило молчание. Юра сказал:

– Как мы забавно сидим – четыре на четыре. Прямо как шахматный матч.

Все посмотрели на него.

– Пошли, пошли к нам, – сказал Быков, решительно поднимаясь.

– Как-то это неловко, – сказал один из планетологов. – Давайте посидим у нас. Может, еще разговоримся.

Жилин сказал:

– У нас тепло. Маленький поворот регулятора – и можно сделать жарко. Мы будем сидеть в легких красивых одеждах. Не будем шмыгать носами.

В кают-компанию просунулся угрюмый человек в шубе на голое тело. Глядя в потолок, он неприветливо сказал:

– Прошу прощения, конечно, но разошлись бы вы, в самом деле, по каютам. Через пять минут мы перекроем здесь воздух.

Человек скрылся. Быков, не говоря ни слова, двинулся к выходу.

– Пойдемте, что ли, – сказал долговязый планетолог. – Посмотрим хоть, как люди живут.

Планетологи поднялись и потянулись за Быковым. Юра слышал, как Михаил Антонович отчетливо стучит зубами.

В торжественном молчании они прошли коридор, захлебнулись горячим воздухом в пустом кессоне и вступили на борт «Тахмасиба». Долговязый планетолог проворно стащил с себя шубу и пиджак и принялся сматывать с шеи шарф.

Теплую амуницию запихали в стенной шкаф. Потом состоялись представления и взаимные пожимания ледяных рук. Долговязого планетолога звали Рафаил Горчаков. Остальные трое, как выяснилось, были Иозеф Влчек, Евгений Садовский и Павел Шемякин. Оттаяв, они оказались веселыми, разговорчивыми ребятами. Очень скоро выяснилось, что Горчаков и Садовский исследуют турбулентные движения в Кольце, не женаты, любят Грэма Грина и Строгова, предпочитают кино театру, в настоящий момент читают в подлиннике «Опыты» Монтеня, неореалистическую живопись не понимают, но не исключают возможности, что в ней что-то есть; что Иозеф Влчек ищет в Кольце железную руду методом нейтронных отражений и при помощи бомб-вспышек, что по профессии он скрипач, был чемпионом Европы по бегу на четыреста метров с барьерами, а в систему Сатурна попал, мстя своей девушке за холодность и нечуткое к нему отношение; что, наконец, Павел Шемякин, напротив, женат, имеет детей, работает ассистентом в Институте планетологии, яро выступает за гипотезу об искусственном происхождении Кольца и намерен «голову сложить, но превратить гипотезу в теорию».

– Вся беда в том, – горячо говорил он, – что наши космоскафы как исследовательские снаряды не выдерживают никакой критики. Они очень тихоходны и очень непрочны. Когда я сижу в космоскафе над Кольцом, мне просто плакать хочется от обиды. Ведь рукой подать… А спускаться в Кольцо нам решительно запрещают. А я совершенно уверен, что первый же поиск в Кольце дал бы что-нибудь интересное. По крайней мере, какую-нибудь зацепку…

– Какую, например? – спросил Быков.

– Н-ну, я не знаю!..

– Я знаю, – сказал Горчаков. – Он надеется найти на каком-нибудь булыжнике след босой ноги. Знаете, как он работает? Опускается как можно ближе к Кольцу и рассматривает обломки в сорокакратный биноктар. А в это время сзади подбирается здоровенный астероид и бьет его под корму. Паша надевается глазами на биноктар, а пока он свинчивается, другой астероид…

– Ну и глупо, – сердито сказал Шемякин. – Если бы удалось доказать, что Кольцо – результат распада какого-то тела, это уже означало бы многое, а между тем ловлей обломков нам заниматься запрещено.

– Легко сказать – поймать обломок, – сказал Быков. – Я знаю эту работу. Весь в поту и так до конца и не знаешь, кто кого поймал, а потом выясняется, что ты сбил аварийную ракету и горючего у тебя не хватит до базы. Не-ет, правильно делают, что запрещают эту ерунду.

Михаил Антонович вдруг сказал, мечтательно закатив глаза:

– Но зато, мальчики, как это увлекательно! Какая это живая, тонкая работа!

Планетологи посмотрели на него с почтительным удивлением. Юра тоже. Ему никогда не приходило в голову, что толстый добрый Михаил Антонович занимался когда-то охотой на астероиды. Быков холодно посмотрел на Михаила Антоновича и звучно откашлялся. Михаил Антонович испуганно оглянулся на него и торопливо заявил:

– Но это, конечно, очень опасно… Неоправданный риск… И вообще не надо…

– Кстати, о следах, – задумчиво сказал Жилин. – Вы тут далеки от источников информации, – он оглядел планетологов, – и, наверное, не знаете…

– А о чем речь? – спросил Садовский. По его лицу было видно, что он основательно изголодался по информации.

– На острове Хонсю, – сказал Жилин, – недалеко от бухты Данно-ура, в ущелье между горами Сираминэ и Титигатакэ, в непроходимом лесу археологи обнаружили систему пещер. В этих пещерах нашли множество первобытной утвари и – что самое интересное – много окаменевших следов первобытных людей. Археологи считают, что в пещерах двести веков назад обитали первояпонцы, потомки коих были впоследствии вырезаны племенами Ямато, ведомыми императором Дзимму-тэнно, божественным внуком небоблистающей Аматэрасу.

Быков крякнул и взялся за подбородок.

– Эта находка всполошила весь мир, – сказал Жилин, – вероятно, вы слыхали об этом.

– Где уж нам… – грустно сказал Садовский. – Живем как в лесу…

– А между тем об этом много писали и говорили, но не в этом дело. Самая любопытная находка была сделана сравнительно недавно, когда основательно расчистили центральную пещеру. Представьте себе: в окаменевшей глине оказалось свыше двадцати пар следов босых ног с далеко отставленными большими пальцами, и среди них… – Жилин обвел круглыми глазами лица слушателей. Юре было все ясно, но тем не менее эффектная пауза произвела на него большое впечатление. – След ботинка… – сказал Жилин обыкновенным голосом.

Быков поднялся и пошел из кают-компании.

– Алешенька! – позвал Михаил Антонович. – Куда же ты?

– Я уже знаю эту историю, – сказал Быков, не оборачиваясь. – Я читал. Я скоро приду.

– Ботинка? – переспросил Садовский. – Какого ботинка?

– Примерно сорок пятого размера, – сказал Жилин. – Рубчатая подошва, низкий каблук, тупой квадратный носок.

– Бред, – решительно сказал Влчек. – Утка.

Горчаков засмеялся и спросил:

– А не отпечаталась ли там фабричная марка «Скороход»?

– Нет, – сказал Жилин. Он покачал головой. – Если бы там была хоть какая-нибудь надпись! Просто след ботинка… Слегка перекрыт следом босой ноги – кто-то наступил позже.

– Ну, это же утка! – сказал Влчек. – Это же ясно. Массовый отлов русалок на острове Мэн, дух Буонапарте, вселившийся в Массачусетскую счетную машину…

– Солнечные пятна расположены в виде чертежа Пифагоровой теоремы! – провозгласил Садовский. – Жители Солнца ищут контакта с МУКСом!

– Что-то ты, Ванюша, немножко… это… – сказал Михаил Антонович недоверчиво.

Шемякин молчал. Юра тоже.

– Я читал перепечатку из научного приложения к «Асахи симбун», – сказал Жилин. – Сначала я тоже думал, что это утка. В наших газетах такое сообщение не появлялось. Но статья подписана профессором Усодзуки – крупный ученый, я слыхал о нем от японских ребят. Там он, между прочим, пишет, что хочет своей статьей положить конец потоку дезинформации, но никаких комментариев давать не собирается. Я понял так, что они сами не знают, как это объяснить.

– Отважный европеец в лапах разъяренных синантропов! – провозгласил Садовский. – Съеден целиком, остался только след ботинка фирмы «Шуз Маджестик». Покупайте изделия «Шуз Маджестик», если хотите, чтобы после вас хоть что-нибудь осталось.

– Это были не синантропы, – терпеливо сказал Жилин. – Большой палец отличается даже на глаз. Профессор Усодзуки называет их нихонантропами.

Шемякин наконец не выдержал.

– А почему, собственно, обязательно утка? – спросил он. – Почему мы всегда из всех гипотез выбираем наивероятнейшие?

– Действительно, почему? – сказал Садовский. – Следы оставил, конечно, Пришелец, и первый контакт закончился трагически.

– А почему бы и нет? – сказал Шемякин. – Кто мог носить ботинок двести столетий назад?

– Елки-палки, – сказал Садовский. – Если говорить серьезно, то это след одного из археологов.

Жилин замотал головой.

– Во-первых, глина там совершенно окаменела. Возраст следа не вызывает сомнений. Неужели вы думаете, что Усодзуки не подумал о такой возможности?

– Тогда это утка, – упрямо сказал Садовский.

– Скажите, Иван, – сказал Шемякин, – а фотография следа не приводилась?

– А как же, – сказал Жилин. – И фотография следа, и фотография пещеры, и фотография Усодзуки… Причем учтите, у японцев самый большой размер сорок второй. От силы сорок третий.

– Давайте так, – сказал Горчаков. – Будем считать, что перед нами стоит задача построить логически непротиворечивую гипотезу, объясняющую эту японскую находку.

– Пожалуйста, – сказал Шемякин. – Я предлагаю – Пришелец. Найдите в этой гипотезе противоречие.

Садовский махнул рукой.

– Опять Пришелец, – сказал он. – Просто какой-нибудь бронтозавр.

– Проще предположить, – сказал Горчаков, – что это все-таки след какого-нибудь европейца. Какого-нибудь туриста.

– Да, это либо какое-нибудь неизвестное животное, либо турист, – сказал Влчек. – Следы животных имеют иногда удивительные формы.

– Возраст, возраст… – тихонько сказал Жилин.

– Тогда просто неизвестное животное.

– Например, утка, – сказал Садовский.

Вернулся Быков, солидно устроился в кресле и спросил:

– Н-ну, что тут у вас?

– Вот товарищи пытаются как-то объяснить японский след, – сказал Жилин. – Предлагаются: Пришелец, европеец, неизвестное животное.

– И что же? – сказал Быков.

– Все эти гипотезы, – сказал Жилин, – даже гипотеза о Пришельце, содержат одно чудовищное противоречие.

– Какое? – спросил Шемякин.

– Я забыл вам сказать, – сказал Жилин. – Площадь пещеры – сорок квадратных метров. След ботинка находится в самой середине пещеры.

– Ну и что же? – спросил Шемякин.

– И он один, – сказал Жилин.

Некоторое время все молчали.

– Н-да, – сказал Садовский. – Баллада об одноногом Пришельце.

– Может, остальные следы стерты? – предположил Влчек.

– Абсолютно исключено, – сказал Жилин. – Двадцать пар совершенно отчетливых следов босых ног по всей пещере и один отчетливый след ботинка посередине.

– Значит, так, – сказал Быков. – Пришелец был одноногий. Его принесли в пещеру, поставили вертикально и, выяснив отношения, съели на месте.

– А что? – сказал Михаил Антонович. – По-моему, логически непротиворечиво. А?

– Плохо, что он одноногий, – задумчиво сказал Шемякин. – Трудно представить одноногое разумное существо.

– Возможно, он был инвалид? – предположил Горчаков.

– Одну ногу могли съесть сразу, – сказал Садовский.

– Бог знает какой ерундой мы занимаемся, – сказал Шемякин. – Пойдемте работать.

– Нет уж, извини, – сказал Влчек. – Надо расследовать. У меня есть такая гипотеза: у Пришельца был очень широкий шаг. Они все там такие ненормально длинноногие.

– Он бы разбил себе голову о свод пещеры, – возразил Садовский. – Скорее всего, он был крылатый – прилетел в пещеру, увидел, что его нехорошо ждут, оттолкнулся и улетел. А сами-то вы что думаете, Иван?

Жилин открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого поднял палец и сказал:

– Внимание! Генеральный инспектор!

В кают-компанию вошел красный, распаренный Юрковский.

– Ф-фу! – сказал он. – Как хорошо, прохладно. Планетологи, вас зовет начальство. И учтите, что у вас там сейчас около сорока градусов. – Он повернулся к Юре. – Собирайся, кадет. Я договорился с капитаном танкера, он забросит тебя на «Кольцо-2».

Юра вздрогнул и перестал улыбаться.

– Танкер стартует через несколько часов, но лучше пойти туда заблаговременно. Ваня, проводишь его. Да! Планетологи! Где планетологи? – Он выглянул в коридор. – Шемякин! Паша! Приготовь фотографии, которые ты сделал над Кольцом. Мне надо посмотреть. Михаил, не уходи, погоди минуточку. Останься здесь. Алексей, брось книжку, мне нужно поговорить с тобой.

Быков отложил книжку. В кают-компании остались только он, Юрковский и Михаил Антонович. Юрковский, неуклюже раскачиваясь, пробежался из угла в угол.

– Что это с тобой? – осведомился Быков, подозрительно следя за его эволюциями.

Юрковский резко остановился.

– Вот что, Алексей, – сказал он. – Я договорился с Маркушиным, он дает мне космоскаф. Я хочу полетать над Кольцом. Абсолютно безопасный рейс, Алексей. – Юрковский неожиданно разозлился. – Ну чего ты так смотришь? Ребята совершают такие рейсы по два раза в сутки уже целый год. Да, я знаю, что ты упрям. Но я не собираюсь забираться в Кольцо. Я хочу полетать над Кольцом. Я подчиняюсь твоим распоряжениям. Уважь и ты мою просьбу. Я прошу тебя самым нижайшим образом, черт возьми. В конце концов друзья мы или нет?

– В чем, собственно, дело? – сказал Быков спокойно.

Юрковский опять пробежался по комнате.

– Дай мне Михаила, – отрывисто сказал он.

– Что-о-о? – сказал Быков, медленно выпрямляясь.

– Или я полечу один, – сейчас же сказал Юрковский. – А я плохо знаю космоскафы.

Быков молчал. Михаил Антонович растерянно переводил глаза с одного на другого.

– Мальчики, – сказал он. – Я ведь с удовольствием… О чем разговор?

– Я мог бы взять пилота на станции, – сказал Юрковский. – Но я прошу Михаила, потому что Михаил в сто раз опытнее и осторожнее, чем все они, вместе взятые. Ты понимаешь? Осторожнее!

Быков молчал. Лицо у него стало темное и угрюмое.

– Мы будем предельно осторожны, – сказал Юрковский. – Мы будем идти на высоте двадцать – тридцать километров над средней плоскостью, не ниже. Я сделаю несколько крупномасштабных снимков, понаблюдаю визуально, и через два часа мы вернемся.

– Алешенька, – робко сказал Михаил Антонович. – Ведь случайные обломки над Кольцом очень редки. И они не так уж страшны. Немного внимательности…

Быков молча смотрел на Юрковского. «Ну что с ним делать? – думал он. – Что делать с этим старым безумцем? У Михаила больное сердце. Он в последнем рейсе. У него притупилась реакция, а в космоскафах ручное управление. А я не могу водить космоскаф. И Жилин не может. А молодого пилота с ним отпускать нельзя. Они уговорят друг друга нырнуть в Кольцо. Почему я не научился водить космоскаф, старый я дурак?»

– Алеша, – сказал Юрковский. – Я тебя очень прошу. Ведь я, наверное, больше никогда не увижу колец Сатурна. Я старый, Алеша.

Быков поднялся и, ни на кого не глядя, молча вышел из кают-компании. Юрковский закрыл лицо руками.

– Ах, беда какая! – сказал он с досадой. – Ну почему у меня такая отвратительная репутация? А, Миша?

– Очень ты неосторожный, Володенька, – сказал Михаил Антонович. – Право же, ты сам виноват.

– А зачем быть осторожным? – спросил Юрковский. – Ну скажи, пожалуйста, зачем? Чтобы дожить до полной духовной и телесной немощи? Дождаться момента, когда жизнь опротивеет, и умереть от скуки в кровати? Смешно же, Михаил, в конце концов так трястись над собственной жизнью.

Михаил Антонович покачал головой.

– Экий ты, Володенька, – сказал он тихо. – И как ты не понимаешь, голубчик, ты-то умрешь – и все. А ведь после тебя люди останутся, друзья. Знаешь, как им горько будет? А ты только о себе, Володенька, все о себе.

– Эх, Миша, – сказал Юрковский, – не хочется мне с тобой спорить. Скажи-ка ты мне лучше, согласится Алексей или нет?

– Да он, по-моему, уже согласился, – сказал Михаил Антонович. – Разве ты не видишь? Я-то его знаю, пятнадцать лет на одном корабле.

Юрковский снова пробежался по комнате.

– Ты-то хоть, Михаил, хочешь лететь или нет? – закричал он. – Или ты тоже… «соглашаешься»?

– Очень хочется, – сказал Михаил Антонович и покраснел. – На прощанье.

Юра укладывал чемодан. Он никогда как следует не умел укладываться, а сейчас вдобавок торопился, чтобы незаметно было, как ему не хочется уходить с «Тахмасиба». Иван стоял рядом, и до чего же грустно было думать, что сейчас с ним придется проститься и что они больше никогда не встретятся. Юра как попало запихивал в чемодан белье, тетрадки с конспектами, книжки – в том числе «Дорогу дорог», о которой Быков сказал: «Когда эта книга тебе начнет нравиться, можешь считать себя взрослым». Иван, насвистывая, веселыми глазами следил за Юрой. Юра наконец закрыл чемодан, грустно оглядел каюту и сказал:

– Вот и все, кажется.

– Ну, раз все, пойдем прощаться, – сказал Жилин.

Он взял у Юры невесомый чемодан, и они пошли по кольцевому коридору, мимо плавающих в воздухе десятикилограммовых гантелей, мимо душевой, мимо кухни, откуда пахло овсяной кашей, в кают-компанию. В кают-компании был только Юрковский. Он сидел за пустым столом, обхватив ладонями залысую голову, и перед ним лежал прижатый к столу зажимами одинокий чистый листок бумаги.

– Владимир Сергеевич, – сказал Юра.

Юрковский поднял голову.

– А, кадет, – сказал он, печально улыбаясь. – Что ж, давай прощаться.

Они пожали друг другу руки.

– Я вам очень благодарен, – сказал Юра.

– Ну-ну, – сказал Юрковский. – Что ты, брат, в самом деле. Ты же знаешь, я не хотел тебя брать. И напрасно не хотел. Что же тебе пожелать на прощание? Побольше работай, Юра. Работай руками, работай головой. В особенности не забывай работать головой. И помни, что настоящие люди – это те, кто много думает о многом. Не давай мозгам закиснуть. – Юрковский посмотрел на Юру со знакомым выражением, как будто ожидал, что Юра вот сейчас, немедленно, изменится к лучшему. – Ну, ступай.

Юра неловко поклонился и пошел из кают-компании. У дверей в рубку он оглянулся. Юрковский задумчиво смотрел ему вслед, но, кажется, уже не видел его. Юра поднялся в рубку. Михаил Антонович и Быков разговаривали возле пульта управления. Когда Юра вошел, они замолчали и посмотрели на него.

– Так, – сказал Быков. – Ты готов, Юрий. Иван, значит, ты его проводишь.

– До свидания, – сказал Юра. – Спасибо.

Быков молча протянул ему огромную ладонь.

– Большое вам спасибо, Алексей Петрович, – повторил Юра. – И вам, Михаил Антонович.

– Не за что, не за что, Юрик, – заговорил Михаил Антонович. – Счастливой тебе работы. Обязательно напиши мне письмецо. Адресок ты не потерял?

Юра молча похлопал себя по нагрудному карману.

– Ну вот и хорошо, ну вот и прекрасно. Напиши, а если захочешь – приезжай. Право же, как вернешься на Землю, так и приезжай. У нас весело. Много молодежи. Мемуары мои почитаешь.

Юра слабо улыбнулся.

– До свидания, – сказал он.

Михаил Антонович помахал ручкой, а Быков прогудел:

– Спокойной плазмы, стажер.

Юра и Жилин вышли из рубки. В последний раз открылась и закрылась за Юрой дверь кессона.

– Прощай, «Тахмасиб», – сказал Юра.

Они прошли по бесконечному коридору обсерватории, где было жарко, как в бане, и вышли на вторую доковую палубу. У раскрытого люка танкера сидел на маленькой бамбуковой скамеечке голенастый рыжий человек в расстегнутом кителе с золотыми пуговицами и в полосатых шортах. Глядясь в маленькое зеркальце, он расчесывал пятерней рыжие бакенбарды и, выпятив челюсть, дудел какой-то тирольский мотив. Увидев Юру и Жилина, он спрятал зеркальце в карман и встал.

– Капитан Корф? – сказал Жилин.

– Йа, – сказал рыжий.

– На «Кольцо-2», – сказал Жилин, – вы доставите вот этого товарища. Генеральный инспектор говорил с вами, не так ли?

– Йа, – сказал рыжий капитан Корф. – Отчень корошо. Багаж?

Жилин протянул ему чемодан.

– Йа, – сказал капитан Корф в третий раз.

– Ну, прощай, Юрка, – сказал Жилин. – Не вешай ты, пожалуйста, носа. Что за манера, в самом деле?

– Ничего я не вешаю, – сказал Юра печально.

– Я отлично знаю, почему ты вешаешь нос, – сказал Жилин. – Ты вообразил, что мы больше никогда не встретимся, и не замедлил сделать из этого трагедию. А трагедии никакой нет. Тебе еще сто лет встречаться с разными хорошими и плохими людьми. А можешь ты мне ответить на вопрос: чем один хороший человек отличается от другого хорошего человека?

– Не знаю, – сказал Юра со вздохом.

– Я тебе скажу, – сказал Жилин. – Ничем существенным не отличается. Вот завтра ты будешь со своими ребятами. Завтра все тебе будут завидовать, а ты будешь хвастаться. Мы, мол, с инспектором Юрковским… Расскажешь, как ты стрелял в пиявок на Марсе, как своими руками вот таким стулом изничтожил мистера Ричардсона на Бамберге, как спас синеглазую девушку от злодея Шершня. Про смерть-планетчиков ты тоже чего-нибудь наврешь.

– Да что вы, Ваня, – сказал Юра, слабо улыбаясь.

– Ну а почему же? Воображение у тебя живое. Могу себе представить, как ты споешь им балладу об одноногом Пришельце. Только учти. Честно говоря, там было два следа. Про второй след я не успел рассказать. Второй след был на потолке, в точности над первым. Не забудь. Ну, прощай.

– Ти-ла-ла-ла и-а! – тихонько завопил сзади капитан Корф.

– До свидания, Ваня, – сказал Юра. Он двумя руками пожал руку Жилина.

Жилин похлопал его по плечу, повернулся и вышел в коридор. Юра услышал, как в коридоре крикнули:

– Иван! Есть еще одна гипотеза! Там, в пещере, не было никакого Пришельца. Был только его ботинок.

Юра слабо улыбнулся.

– Ти-ла-ла-ла и-а! – распевал позади капитан Корф, расчесывая рыжие бакенбарды.

13

«Кольцо-1». Должен жить

– Володенька, подвинься немножко, – сказал Михаил Антонович. – А то я прямо в тебя локтем упираюсь. Если вдруг придется, скажем, делать вираж…

– Изволь, изволь, – сказал Юрковский. – Только мне, собственно, некуда. Удивительно тесно здесь. Кто строил эти… э-э… аппараты…

– А вот так… И хватит, и хватит, Володенька…

В космоскафе было очень тесно. Маленькая круглая ракета была рассчитана только на одного человека, но обычно в нее забирались по двое. Мало того, по правилам безопасности при работах над Кольцом экипажу надлежало быть в скафандрах с откинутым колпаком. Вдвоем, да еще в скафандрах, да еще с колпаками, висящими за спиной, в космоскафе было не повернуться. Михаилу Антоновичу досталось удобное кресло водителя с широкими мягкими ремнями, и он очень переживал, что другу Володеньке приходится корчиться где-то между чехлом регенератора и пультом бомбосбрасывателя.

Юрковский, прижимая лицо к нарамнику биноктара, время от времени щелкал затвором фотокамеры.

– Чуть-чуть притормози, Миша, – приговаривал он. – Так… остановись… Фу ты, до чего у них тут все неудобно устроено…

Михаил Антонович, с удовольствием покачивая штурвал, глядел, не отрываясь, на экран телепроектора. Космоскаф медленно плыл в двадцати пяти километрах от средней плоскости Кольца. Впереди исполинским мутно-желтым горбом громоздился водянистый Сатурн. Ниже, вправо и влево, на весь экран тянулось плоское сверкающее поле. Вдали оно заволакивалось зеленоватой дымкой, и казалось, что гигантская планета рассечена пополам. А под космоскафом проползало каменное крошево. Радужные россыпи угловатых обломков, мелкого щебня, блестящей искрящейся пыли. Иногда в этом крошеве возникали странные вращательные движения, и тогда Юрковский говорил: «Притормози, Михаил… Вот так…» – и несколько раз щелкал затвором. Эти неопределенные и непонятные движения привлекали особенное внимание Юрковского. Кольцо не было пригоршней камней, брошенных в мертвое инертное движение вокруг Сатурна; оно жило своей странной, непостижимой жизнью, и в закономерностях этой жизни еще предстояло разобраться. Михаил Антонович был счастлив. Он нежно сжимал податливые рукоятки штурвала, с наслаждением чувствуя, как мягко и послушно отзывается ракета на каждое движение его пальцев. Как это было прекрасно – вести корабль без киберштурмана, без всякой там электроники, бионики и кибернетики, надеяться только на себя, упиваться полной и безграничной уверенностью в себе и знать, что между тобой и кораблем – только этот мягкий удобный штурвал и не приходится привычным усилием воли подавлять в себе мысль, что у тебя под ногами клокочет хотя и усмиренная, но страшная сила, способная разнести в пыль целую планету. У Михаила Антоновича было богатое воображение, в душе он всегда был немножко ретроградом, и медлительный космоскаф с его слабосильными двигателями казался ему уютным и домашним по сравнению с фотонным чудовищем «Тахмасибом» и с другими такими же чудовищами, с которыми пришлось иметь дело Михаилу Антоновичу за двадцать пять лет штурманской работы.

Кроме того, его, как всегда, приводили в тихий восторг сверкающие радугой алмазные россыпи Кольца. У Михаила Антоновича всегда была слабость к Сатурну и к его кольцам. Кольцо было изумительно красиво. Оно было гораздо красивее, чем об этом мог рассказать Михаил Антонович, и все же каждый раз, когда он видел Кольцо, ему хотелось рассказывать.

– Хорошо как, – сказал он наконец. – Как все переливается. Я, может быть, не могу…

– Притормози-ка, Миша, – сказал Юрковский.

Михаил Антонович притормозил.

– Вот есть лунатики, – сказал он. – А у меня такая же слабость…

– Притормози еще, – сказал Юрковский.

Михаил Антонович замолчал и притормозил еще. Юрковский щелкал затвором. Михаил Антонович помолчал и позвал в микрофон:

– Алешенька, ты нас слушаешь?

– Слушаю, – басом отозвался Быков.

– Алешенька, у нас все в порядке, – торопливо сообщил Михаил Антонович. – Я просто хотел поделиться. Очень красиво здесь, Алешенька. Солнце так переливается на камнях… и пыль так серебрится… Какой ты молодец, Алешенька, что отпустил нас. Напоследок хоть посмотреть… Ах, ты бы посмотрел, как тут камушек один переливается! – От полноты чувств он снова замолчал.

Быков подождал немного и спросил:

– Вы долго еще намерены идти к Сатурну?

– Долго, долго! – раздраженно сказал Юрковский. – Ты бы шел, Алексей, занялся бы чем-нибудь. Ничего с нами не случится.

Быков сказал:

– Иван делает профилактику. – Он помолчал. – И я тоже.

– Ты не беспокойся, Алешенька, – сказал Михаил Антонович. – Шальных камней нет, все очень спокойно, безопасно.

– Это хорошо, что шальных камней нет, – сказал Быков. – Но ты все-таки будь повнимательнее.

– Притормози, Михаил, – приказал Юрковский.

– Что это там? – спросил Быков.

– Турбуленция, – ответил Михаил Антонович.

– А, – сказал Быков и замолчал.

Минут пятнадцать прошло в молчании. Космоскаф удалился от края Кольца уже на триста километров. Михаил Антонович покачивал штурвал и боролся с желанием разогнаться посильнее, так, чтобы сверкающие обломки внизу слились в сплошную сверкающую полосу. Это было бы очень красиво. Михаил Антонович любил делать такие вещи, когда был помоложе.

Юрковский вдруг сказал шепотом:

– Остановись.

Михаил Антонович притормозил.

– Остановись, говорят! – сказал Юрковский. – Ну?

Космоскаф повис неподвижно. Михаил Антонович оглянулся на Юрковского. Юрковский так втиснул лицо в нарамник, словно хотел продавить корпус космоскафа и выглянуть наружу.

– Что там? – спросил Михаил Антонович.

– Что у вас? – спросил Быков.

Юрковский не ответил.

– Михаил! – закричал вдруг он. – По вращению Кольца… Видишь, под нами длинный черный обломок? Иди прямо над ним… точно над ним, не обгоняя…

Михаил Антонович повернулся к экрану, нашел длинный черный обломок внизу и повел космоскаф, стараясь не выпускать обломок из визирного перекрестия.

– Что там у вас? – снова спросил Быков.

– Какой-то обломок, – сказал Михаил Антонович. – Черный и длинный.

– Уходит, – сказал Юрковский сквозь зубы. – Медленнее на метр! – крикнул он.

Михаил Антонович снизил скорость.

– Нет, так не получится, – сказал Юрковский. – Миша, смотри, черный обломок видишь? – Он говорил очень быстро и шепотом.

– Вижу.

– Прямо по курсу на два градуса от него группа камней…

– Вижу, – сказал Михаил Антонович. – Там что-то блестит так красиво.

– Вот-вот… Держи на этот блеск… Не потеряй только… Или у меня в глазах что-то такое?

Михаил Антонович ввел блестящую точку в визирное перекрестие и дал максимальное увеличение на телепроектор. Он увидел пять округлых, странно одинаковых белых камней, а между ними – что-то блестящее, неясное, похожее на серебристую тень растопыренного паука. Словно камни расходились, а паук цеплялся за них расставленными голыми лапами.

– Как забавно! – вскричал Михаил Антонович.

– Да что там у вас? – заорал Быков.

– Погоди, погоди, Алексей, – пробормотал Юрковский. – Здесь надо бы снизиться…

– Начинается, – сказал Быков. – Михаил! Ни на метр ниже!

Взволнованный Михаил Антонович, сам того не замечая, уже вел космоскаф вниз. Это было так удивительно и непонятно – пять одинаковых белых глыб и совершенно непривычных очертаний серебристая тень между ними.

– Михаил! – рявкнул Быков и замолчал.

Михаил Антонович опомнился и резко затормозил.

– Ну что же ты? – не своим голосом закричал Юрковский. – Упустишь!

Длинный черный обломок медленно, едва заметно для глаза наползал на странные камни.

– Алешенька! – позвал Михаил Антонович. – Здесь в самом деле что-то очень странное! Можно я еще немножко спущусь? Плохо видно!

Быков молчал.

– Упустишь, упустишь, – рычал Юрковский.

– Алешенька! – отчаянно закричал Михаил Антонович. – Я спущусь! На пять километров, а?

Он судорожно сжимал рукоятки штурвала, стараясь не выпускать блестящий предмет из перекрестия. Черный обломок надвигался медленно и неумолимо. Быков не отвечал.

– Да спускайся же, спускайся, – сказал Юрковский неожиданно спокойно.

Михаил Антонович в отчаянии посмотрел на спокойно мерцающий экран метеоритного локатора и повел космоскаф вниз.

– Алешенька, – бормотал он. – Я чуть-чуть, только чтобы из виду не упустить. Вокруг все спокойно, пусто.

Юрковский торопливо щелкал затворами фотокамер. Черный длинный обломок наползал, наползал и, наконец, надвинулся, закрыл белые камни и блестящего паучка между ними.

– Эх, – сказал Юрковский. – С твоим Быковым…

Михаил Антонович затормозил.

– Алешенька! – позвал он. – Вот и все.

Быков все молчал, и тогда Михаил Антонович посмотрел на рацию. Прием был выключен.

– Ай-яй-яй-яй! – закричал Михаил Антонович. – Как же это я… Локтем, наверное?

Он включил прием.

– …хаил, назад! Михаил, назад! Михаил, назад!.. – монотонно повторял Быков.

– Слышу, слышу, Алешенька! Здесь я нечаянно прием выключил.

– Немедленно возвращайтесь назад, – сказал Быков.

– Сейчас, сейчас, Алешенька! – сказал Михаил Антонович. – Мы уже все кончили, и все в порядке… – Он замолчал.

Продолговатый черный обломок постепенно уплывал, открывая снова группу белых камней. Снова вспыхнул на солнце серебристый паучок.

– Что у вас там происходит? – спросил Быков. – Можете вы мне толком объяснить или нет?

Юрковский, отпихнув Михаила Антоновича, нагнулся к микрофону.

– Алексей! – крикнул он. – Ты помнишь сказочку про гигантскую флюктуацию? Кажется, нам выпал-таки один шанс на миллиард!

– Какой шанс?

– Мы, кажется, нашли…

– Смотри, смотри, Володенька! – пробормотал Михаил Антонович, с ужасом глядя на экран. Масса плотной серой пыли надвигалась сбоку, и над ней плыли наискосок десятки блестящих угловатых глыб. Юрковский даже застонал: сейчас заволочет, закроет, сомнет и утащит невесть куда и эти странные белые камни и этого серебристого паучка, и никто никогда не узнает, что это было…

– Вниз! – заорал он. – Михаил, вниз!..

Космоскаф дернулся.

– Назад! – крикнул Быков. – Михаил, я приказываю: назад!

Юрковский протянул руку и выключил прием.

– Вниз, Миша, вниз… Только вниз… И поскорее.

– Что ты, Володенька! Нельзя же – приказ! Что ты! – Михаил Антонович потянулся к рации. Юрковский поймал его за руку.

– Посмотри на экран, Михаил, – сказал он. – Через двадцать минут будет поздно…

Михаил Антонович молча рвался к рации.

– Михаил, не будь дураком… Нам выпал один шанс на миллиард… Нам никогда не простят… Да пойми ты, старый дурак!

Михаил Антонович дотянулся-таки до рации и включил прием. Они услыхали, как тяжело дышит Быков.

– Нет, они нас не слышат, – сказал он кому-то.

– Миша, – хрипло зашептал Юрковский. – Я тебе не прощу никогда в жизни, Миша… Я забуду, что ты был моим другом, Миша… Я забуду, что мы были вместе на Голконде… Миша, это же смысл моей жизни, пойми… Я ждал этого всю жизнь… Я верил в это… Это Пришельцы, Миша…

Михаил Антонович взглянул ему в лицо и зажмурился: он не узнал Юрковского.

– Миша, пыль надвигается… Выводи под пыль, Миша, прошу, умоляю… Мы быстро, мы только поставим радиобакен и сразу вернемся. Это же совсем просто и неопасно, и никто не узнает…

– Ну вот, что ты с ним будешь делать! – вскричал Быков.

– Они что-то нашли, – сказал голос Жилина.

Михаил Антонович торопливо забормотал:

– Нельзя ведь. Не проси. Нельзя. Ведь я же обещал. Он с ума сойдет от беспокойства. Не проси…

Серая пелена пыли надвинулась вплотную.

– Пусти, – сказал Юрковский. – Я сам поведу.

Он стал молча выдирать Михаила Антоновича из кресла. Это было так дико и страшно, что Михаил Антонович совсем потерялся.

– Ну хорошо, – забормотал он. – Ну ладно… Ну подожди… – Он все никак не мог узнать лица Юрковского, это было похоже на жуткий сон.

– Михаил Антонович! – позвал Жилин.

– Я, – слабо сказал Михаил Антонович, и Юрковский изо всех сил ударил по рычажку бронированным кулаком. Металлическая перчатка срезала рычажок, словно бритвой.

– Вниз! – заревел Юрковский.

Михаил Антонович, ужаснувшись, бросил космоскаф в двадцатикилометровую пропасть. Он весь содрогался от жалости и страшных предчувствий. Прошла минута, другая…

Юрковский сказал ясным голосом:

– Миша, Миша, я же понимаю…

Ноздреватые каменные глыбы на экране росли, медленно поворачивались. Юрковский привычным движением надвинул на голову прозрачный колпак скафандра.

– Миша, Миша, я же понимаю, – услышал Жилин голос Юрковского.

Быков, сгорбившись, сидел перед рацией, обеими руками вцепившись в стойку бесполезного микрофона. Он мог только слушать, и пытаться понять, что происходит, и ждать, и надеяться. Вернутся – изобью в кровь, думал он. Этого паиньку штурмана и этого генерального мерзавца. Нет. Не изобью. Только бы вернулись. Только бы вернулись. Рядом – руки в карманы – молчал угрюмый Жилин.

– Камни, – жалобно сказал Михаил Антонович, – камни…

Быков закрыл глаза. Камни в Кольце. Острые, тяжелые. Летят, ползут, крутятся. Обступают. Подталкивают, отвратительно скрипят по металлу. Толчок. Потом толчок посильнее. Это еще ерунда, не страшно, горохом сыплется по обшивке ползучая мелочь, и это тоже ерунда, а вот где-то сзади надвигается тот самый тяжелый и быстрый, словно пущенный из гигантской катапульты, и локаторы еще не видят его за пеленой пыли, а когда увидят, будет все равно поздно… Лопается корпус, гармошкой складываются переборки, на миг мелькнет в трещине забитое камнем небо, пронзительно свистнет воздух, и люди становятся белыми и хрупкими, как лед… Впрочем, они в скафандрах. Быков открыл глаза.

– Жилин, – сказал он. – Иди к Маркушину и узнай, где второй космоскаф. Пусть приготовит для меня пилота.

Жилин исчез.

– Миша, – беззвучно позвал Быков. – Как-нибудь, Миша… Как-нибудь…

– Вот он, – сказал Юрковский.

– Ай-яй-яй-яй-яй, – сказал Михаил Антонович.

– Километров пять?

– Что ты, Володенька! Гораздо меньше… Правда, хорошо, когда камней нет?

– Тормози понемногу. Я буду готовить бакен. Эх, зря я рацию сломал, дурак…

– Что же это может быть, Володенька? Смотри, какое чудище!..

– Он их держит, видишь? Вот они где, Пришельцы. А ты ныл!

– Что ты, Володенька? Разве я ныл? Я так…

– Как-нибудь стань, чтобы его, спаси-сохрани, не задеть…

Наступило молчание. Быков напряженно слушал. Может быть, и обойдется, думал он.

– Ну, чего ты куксишься?

– Не знаю, право… Как-то мне все это странно… Не по себе как-то…

– Выйди под лапу и выброси магнитную кошку.

– Хорошо, Володенька…

«Что они там нашли? – думал Быков. – Что еще за лапа? Что они там копаются? Неужели нельзя побыстрее?»

– Не попал, – сказал Юрковский.

– Подожди, Володенька, ты не умеешь. Дай я.

– Смотри, она словно вросла в камень… А ты заметил, что они все одинаковые?

– Да, все пять. Мне это сразу странным показалось…

Вернулся Жилин.

– Нет космоскафа, – сказал он.

Быков даже не стал спрашивать, что это значит – нет космоскафа. Он оставил микрофон, поднялся и сказал:

– Пошли к швейцарцам.

– Так у нас ничего не получится, – сказал голос Михаила Антоновича.

Быков остановился.

– Да, действительно… Что ж тут придумать?

– Погоди, Володенька. Давай я сейчас вылезу и сделаю это вручную.

– Правильно, – сказал Юрковский. – Давай вылезем.

– Нет уж, Володенька, ты сиди здесь. Толку от тебя мало… мало ли что…

Юрковский сказал, помолчав:

– Ладно. А я еще несколько снимков сделаю.

Быков поспешно пошел к выходу. Жилин вслед за ним вышел из рубки и запер люк в рубку на ключ. Быков на ходу сказал:

– Возьмем танкер, по пеленгу выйдем к этому месту и будем их ждать там.

– Правильно, Алексей Петрович, – сказал Жилин. – А что они там нашли?

– Не знаю, – сказал Быков сквозь зубы. – И знать не хочу. Пока я буду говорить с капитаном, ступай в рубку и займись пеленгом.

В коридоре обсерватории Быков поймал распаренного дежурного и приказал:

– Мы сейчас идем на танкер. Снимешь перемычку и задраишь люк.

Дежурный кивнул.

– Второй космоскаф возвращается, – сказал он.

Быков остановился.

– Нет-нет, – сказал дежурный с сожалением. – Он будет не скоро, часа через три.

Быков молча двинулся дальше. Они миновали кессон, прошли мимо бамбукового стульчика и по узкому, тесному колодцу поднялись в рубку танкера. Капитан Корф и его штурман стояли над низким столиком и рассматривали голубой чертеж.

– Здравствуйте, – сказал Быков.

Жилин, не говоря ни слова, прошел к рации и принялся настраиваться на волну космоскафа. Капитан и штурман в изумлении воззрились на него. Быков подошел к ним.

– Кто капитан? – спросил он.

– Капитан Корф, – сказал рыжий капитан. – Кто ви? Потшему?

– Я Быков, капитан «Тахмасиба». Прошу мне помочь.

– Рад, – сказал капитан Корф. Он посмотрел на Жилина.

Жилин возился над рацией.

– Двое наших товарищей забрались в Кольцо, – сказал Быков.

– О! – На лице капитана изобразилась растерянность. – Как неосторожно!

– Мне нужен корабль. Я прошу у вас ваш корабль.

– Мой крабль, – растерянно повторил Корф. – Идти в Кольцо?

– Нет, – сказал Быков. – В Кольцо только в крайнем случае. Если случится несчастье.

– А где ваш крабль? – спросил Корф подозрительно.

– У меня фотонный грузовик, – ответил Быков.

– А, – сказал Корф. – Да, этто нельзя.

В рубке раздался голос Юрковского:

– Погоди, я сейчас вылезу.

– А я тебе говорю, сиди, Володенька, – сказал Михаил Антонович.

– Ты очень долго копаешься.

Михаил ничего не ответил.

– Это они в Кольце? – спросил Корф, показывая пальцем на рацию.

– Да, – сказал Быков. – Вы согласны?

Жилин подошел и стал рядом.

– Да, – сказал Корф задумчиво. – Надо помогать.

Штурман вдруг заговорил так быстро и неразборчиво, что Быков понимал только отдельные слова. Корф слушал и кивал. Затем он, сильно покраснев, сказал Быкову:

– Штурман не хочет лететь. Он не обязан.

– Он может сойти, – сказал Быков. – Спасибо, капитан Корф.

Штурман произнес еще несколько фраз.

– Он говорит, что мы идем на верную смерть, – перевел Корф.

– Скажите ему, чтобы он уходил, – сказал Быков. – Нам надо спешить.

– Может быть, господину Корфу тоже лучше сойти? – осторожно сказал Жилин.

– Хо-хо-хо! – сказал Корф. – Я капитан!

Он махнул штурману и пошел к пульту управления. Штурман, ни на кого не глядя, вышел. Через минуту гулко бухнул наружный люк.

– Девушки, – сказал капитан Корф, не оборачиваясь, – они делают нас слабыми. Слабыми, как они. Но надо сопротивляться. Приготовимся.

Он полез в боковой карман, вытащил фотографию, поставил на пульт перед собой.

– Вот так, – сказал он. – И никак по-другому, если рейс опасен. По местам, господа.

Быков сел у пульта рядом с капитаном. Жилин пристегнулся в кресле перед рацией.

– Диспетчер! – сказал капитан.

– Есть диспетчер, – откликнулся дежурный обсерватории.

– Прошу старт!

– Даю старт!

Капитан Корф нажал стартер, и все сдвинулось. И тогда Жилин вдруг вспомнил: «Юрка!» Несколько секунд он глядел на рацию, вздыхающую грустными вздохами Михаила Антоновича. Он просто не знал, как поступить. Танкер уже покинул зону обсерватории, и капитан Корф, маневрируя рулями, выводил корабль на пеленг. Не будем-ка паниковать, подумал Жилин. Не так уж плохи дела. Пока еще не случилось ничего страшного.

– Михаил! – позвал голос Юрковского. – Скоро ты там?

– Сейчас, Володенька, – отозвался Михаил Антонович. Голос у него был какой-то странный – не то усталый, не то растерянный.

– Хо! – сказал позади голос Юры.

Жилин обернулся. В рубку входил Юра, заспанный и очень обрадованный.

– Вы тоже на «Кольцо-2»? – спросил он.

Быков дико взглянул на него.

– Химмельдоннерветтер! – прошептал капитан Корф. Он тоже начисто забыл о Юре. – Пассажиер! Ф-в каюта! – крикнул он грозно. Его рыжие бакенбарды страшно растопырились.

Михаил Антонович вдруг громко сказал:

– Володя… Будь добр, отведи космоскаф метров на тридцать. Сумеешь?

Юрковский недовольно заворчал.

– Ну попробую, – сказал он. – А зачем это тебе понадобилось?

– Так мне будет удобней, Володя. Пожалуйста.

Быков вдруг встал и рванул на себе застежки куртки. Юра с ужасом глядел на него. Лицо Быкова, всегда красно-кирпичное, сделалось бело-синим. Юрковский вдруг закричал:

– Камень! Миша, камень! Назад! Бросай все!

Послышался слабый стон, и Михаил Антонович сказал дрожащим голосом:

– Уходи, Володенька. Скорее уходи. Я не могу.

– Скорость, – прохрипел Быков.

– Что значит – не могу? – завизжал Юрковский. Было слышно, как он тяжело дышит.

– Уходи, уходи, не надо сюда… – бормотал Михаил Антонович. – Ничего не выйдет… Не надо, не надо…

– Так вот в чем дело, – сказал Юрковский. – Что же ты молчал? Ну, это ничего. Мы сейчас. Сейчас… Эк тебя угораздило…

– Скорость, скорость… – рычал Быков.

Капитан Корф, перекосив веснушчатое лицо, навис над клавишами управления. Перегрузка нарастала.

– Сейчас, Мишенька, сейчас… – бодро говорил Юрковский. – Вот так… Эх, лом бы мне…

– Поздно, – неожиданно спокойно сказал Михаил Антонович.

В наступившей тишине было слышно, как они тяжело, с хрипом, дышат.

– Да, – сказал Юрковский. – Поздно.

– Уйди, – сказал Михаил Антонович.

– Нет.

– Зря.

– Ничего, – сказал Юрковский, – это быстро.

Раздался сухой смешок.

– Мы даже не заметим. Закрой глаза, Миша.

И после короткой тишины кто-то – непонятно, кто, – тихо и жалобно позвал:

– Алеша… Алексей…

Быков молча отшвырнул капитана Корфа, как котенка, и впился пальцами в клавиши. Танкер рвануло. Вдавленный в кресло страшной перегрузкой, Жилин успел только подумать: «Форсаж!» На секунду он потерял сознание. Затем сквозь шум в ушах он услыхал короткий оборвавшийся крик, как от сильной боли, и через красную пелену, застилавшую глаза, увидел, как стрелка автопеленгатора дрогнула и расслабленно закачалась из стороны в сторону.

– Миша! – закричал Быков. – Ребята!

Он упал головой на пульт и громко, неумело заплакал…

…Юре было плохо. Его тошнило, сильно болела голова. Его мучил какой-то странный двойной бред. Он лежал на своей койке в тесной, темной каюте «Тахмасиба», и в то же время это была его светлая большая комната дома на Земле. В комнату входила мама, клала холодную приятную руку ему на щеку и говорила голосом Жилина: «Нет, еще спит». Юре хотелось сказать, что он не спит, но это почему-то нельзя было делать. Какие-то люди, знакомые и незнакомые, проходили мимо, и один из них – в белом халате – нагнулся и очень сильно ударил Юру по больной разбитой голове, и сейчас же Михаил Антонович жалобно сказал: «Алеша… Алексей…», – а Быков, страшный, бледный как мертвец, схватился за пульт, и Юру кинуло вдоль коридора головой на острое и твердое. Играла печальная до слез музыка, и чей-то голос говорил: «… при исследовании Кольца Сатурна погибли генеральный инспектор Международного управления космических сообщений Владимир Сергеевич Юрковский и старейший штурман-космонавт Михаил Антонович Крутиков…» И Юра плакал, как плачут во сне даже взрослые люди, когда им приснится что-нибудь печальное…

Когда Юра пришел в себя, то увидел, что находится действительно в каюте «Тахмасиба», а рядом стоит врач в белом халате.

– Ну вот, давно бы так, – сказал Жилин, печально улыбаясь.

– Они правда погибли? – спросил Юра.

Жилин молча кивнул.

– А Алексей Петрович?

Жилин ничего не сказал.

Врач спросил:

– Голова сильно болит?

Юра прислушался.

– Нет, – сказал он. – Не сильно.

– Это хорошо, – сказал врач. – Дней пять полежишь и будешь здоров.

– Меня не отправят на Землю? – спросил Юра. Он вдруг очень испугался, что его отправят на Землю.

– Нет, зачем же, – удивился врач, а Жилин бодро сообщил:

– О тебе уже справлялись с «Кольца-2», хотят тебя навестить.

– Пусть, – сказал Юра.

Врач сказал Жилину, что Юру надо через каждые три часа поить микстурой, предупредил, что придет послезавтра, и ушел. Жилин сказал, что скоро заглянет, и пошел его проводить. Юра снова закрыл глаза. Погибли, подумал он. Никто больше не назовет меня кадетом и не попросит побеседовать со стариком, и никто не станет добрым голосом застенчиво читать свои мемуары о милейших и прекраснейших людях. Этого не будет никогда. Самое страшное – что этого не будет никогда. Можно разбить себе голову о стену, можно разорвать рубашку – все равно никогда не увидеть Владимира Сергеевича, как он стоит перед душевой в своем роскошном халате, с гигантским полотенцем через плечо и как Михаил Антонович раскладывает по тарелкам неизменную овсяную кашу и ласково улыбается. Никогда, никогда, никогда… Почему никогда? Как это так можно, чтобы никогда? Какой-то дурацкий камень в каком-то дурацком Кольце дурацкого Сатурна… И людей, которые должны быть, просто обязаны быть, потому что мир без них хуже, – этих людей нет и никогда больше не будет…

Юра помнил смутно, что они что-то там нашли. Но это было не важно, это было не главное, хотя они-то считали, что это и есть главное… И, конечно, все, кто их не знает, тоже будут считать, что это самое главное. Это всегда так. Если не знаешь того, кто совершил подвиг, для тебя главное – подвиг. А если знаешь – что тебе тогда подвиг? Хоть бы его и вовсе не было, лишь бы был человек. Подвиг – это хорошо, но человек должен жить.

Юра подумал, что через несколько дней встретит ребят. Они, конечно, сразу станут спрашивать, что да как. Они не будут спрашивать ни о Юрковском, ни о Крутикове, они будут спрашивать, что Юрковский и Крутиков нашли. Они будут прямо гореть от любопытства. Их будет больше всего интересовать, что успели передать Юрковский и Крутиков о своей находке. Они будут восхищаться мужеством Юрковского и Крутикова, их самоотверженностью и будут восклицать с завистью: «Вот это были люди!» И больше всего их будет восхищать, что они погибли на боевом посту. Юре даже стало тошно от обиды и от злости. Но он уже знал, что им ответить. Чтобы не закричать на них: «Дураки сопливые!», чтобы не заплакать, чтобы не полезть в драку, я скажу им: «Подождите. Есть одна история…», и я начну так: «На острове Хонсю, в ущелье горы Титигатакэ, в непроходимом лесу нашли пещеру…»

Вошел Жилин, сел у Юры в ногах и потрепал его по колену. Жилин был в клетчатой рубашке с засученными рукавами. Лицо у него было осунувшееся и усталое. Он был небрит. «А как же Быков?» – подумал вдруг Юра и спросил:

– Ваня, а как же Алексей Петрович?

Жилин ничего не ответил.

Эпилог

Автобус бесшумно подкатил к низкой белой ограде и остановился перед большой пестрой толпой встречающих. Жилин сидел у окна и смотрел на веселые, раскрасневшиеся от мороза лица, на сверкающие под солнцем сугробы перед зданием аэровокзала, на одетые инеем деревья. Открылись двери, морозный воздух ворвался в автобус. Пассажиры потянулись к выходу, отпуская прощальные шутки бортпроводнице. В толпе встречающих стоял веселый шум – у дверей обнимались, пожимали руки, целовались. Жилин поискал знакомые лица, никого не нашел и вздохнул с облегчением. Он посмотрел на Быкова. Быков сидел неподвижно, опустив лицо в меховой воротник гренландской куртки.

Бортпроводница взяла из сетки свой чемоданчик и весело сказала:

– Ну что же вы, товарищи? Приехали! Автобус дальше не идет.

Быков тяжело встал и, не вынимая рук из карманов, через опустевший автобус пошел к выходу. Жилин с портфелем Юрковского последовал за ним. Толпы уже не было. Люди группами направлялись к аэровокзалу, смеясь и переговариваясь. Быков ступил в снег, постоял, хмуро жмурясь на солнце, и тоже пошел к вокзалу. Снег звонко скрипел под ботинками. Сбоку бежала длинная голубая тень. Потом Жилин увидел Дауге.

Дауге торопливо ковылял навстречу, сильно опираясь на толстую полированную палку, маленький, закутанный, с темным морщинистым лицом. В руке у него, в теплой мохнатой варежке, был зажат жалкий букетик увядших незабудок. Глядя прямо перед собой, он подошел к Быкову, сунул ему букетик и прижался лицом к гренландской куртке. Быков обнял его и проворчал:

– Вот еще, сидел бы дома, видишь, какой мороз…

Он взял Дауге под руку, и они медленно пошли к вокзалу – огромный сутулый Быков и маленький, сгорбленный Дауге. Жилин шел следом.

– Как легкие? – спросил Быков.

– Так… – сказал Дауге, – не лучше, не хуже…

– Тебе нужно в горы. Не мальчик, нужно беречься.

– Некогда, – сказал Дауге. – Очень многое нужно закончить. Очень многое начато, Алеша.

– Ну и что же? Надо лечиться. А то и кончить не успеешь.

– Главное – начать.

– Тем более.

Дауге сказал:

– Решен вопрос с экспедицией к Трансплутону. Настаивают, чтобы пошел ты. Я попросил подождать, пока ты вернешься.

– Ну что ж, – сказал Быков, – съезжу домой, отдохну… Пожалуйста.

– Начальником назначен Арнаутов.

– Все равно, – сказал Быков.

Они поднимались по ступенькам вокзала. Дауге было неудобно, видимо, он еще не привык к своей палке. Быков поддерживал его под локоть. Дауге тихонько сказал:

– А я ведь так и не обнял их, Алеша… Тебя обнял, Ваню обнял, а их не обнял…

Быков промолчал, и они вошли в вестибюль. Жилин поднялся по лестнице и вдруг увидел в тени за колонной какую-то женщину, которая смотрела на него. Она сразу же отвернулась, но он успел заметить ее лицо под меховой шапочкой – когда-то, наверное, очень красивое, а теперь старое, обрюзгшее, почти безобразное. «Где я ее видел? – подумал Жилин. – Я ведь ее много раз где-то видел. Или она на кого-то похожа?»

Он толкнул дверь и вошел в вестибюль. «Значит, теперь Трансплутон, он же Цербер. Далекий-далекий. От всего далекий. От Земли далекий, от людей далекий, от главного далекий. Снова стальная коробка, снова чужие, обледеневшие, такие неглавные скалы. Главное останется на Земле. Как всегда, впрочем. Но ведь так нельзя, нечестно. Пора решиться, Иван Жилин, пора! Конечно, некоторые скажут – с сожалением или насмешливо: «Нервы не выдержали. Бывает». Алексей Петрович может так подумать. – Жилин даже приостановился. – Да он так и подумает: «Нервы не выдержали. А ведь крепкий парень был». А ведь это здорово! По крайней мере ему не так будет обидно, что я бросаю его сейчас, когда он остается один… Конечно, ему будет легче думать, что у меня нервы не выдержали, чем видеть, что я ни во что не ставлю все эти трансплутоны. Он ведь упрям и очень тверд в своих убеждениях… и заблуждениях. Твердокаменные заблуждения…

Главное – на Земле. Главное всегда остается на Земле, и я останусь на Земле. Решено, – подумал он. – Решено. Главное – на Земле…»

Примечания

1

Маленький инженер! (фр.)

2

Хорошо сказано (фр.).

3

Stinker – вонючка (англ.).

4

Что случилось? У парня нет документов? (англ.)

5

Специалист по геологии Марса.

6

Check-up – проверка, контроль (англ.).

7

Главный управляющий копями Бамберги. Спэйс Перл Лимитэд (англ.).

8

Ничего я не знаю, и не ваше это, черт побери, дело (англ.).

9

Катахреза – соединение несовместимых понятий.

10

…И слышите? Я не намерен терпеть эту наглость… Слышите? Я… (англ.)

Content

Аркадий и Борис Стругацкие
Путь на Амальтею; Стажеры (сборник)

Путь на Амальтею

Пролог Амальтея, «Джей-станция»

Глава первая Фотонный грузовик «Тахмасиб»

Глава вторая Люди над бездной

Глава третья Люди в бездне

Эпилог Амальтея, «Джей-станция»

Стажеры

Пролог

1 Мирза-Чарле. Русский мальчик

2 Мирза-Чарле. Гостиница, триста шестой номер

3 Марс. Астрономы

4 Марс. Старая база

5 «Тахмасиб». Генеральный инспектор и другие

6 Марс. Облава

7 «Тахмасиб». Польза инструкций

8 Эйномия. Смерть-планетчики

9 Бамберга. Нищие духом

10 «Тахмасиб». Гигантская флюктуация

11 Диона. На четвереньках

12 «Кольцо-1». Баллада об одноногом пришельце

13 «Кольцо-1». Должен жить

Эпилог

Примечания