Антон Чиж

Лабиринт Химеры

1. Из вырванного отрывка

Мая, десятое, года одна тысяча шестьсот первого. Чиновник городского магистрата Дитрих Ванзариус.

События, кои случились в достославном городе Пфальце в тот незабываемый год и повергшие членов магистрата и прочих честных горожан в небывалый трепет, относятся к роду происшествий, о которых любой мыслящий человек не станет говорить вслух, не сообщит дорогой женушке и не будет болтать о них за кружкой доброго пива с дружками. Нет ничего более печального, чем жестокость, проявленная к беззащитным существам. Жестокость тем более чудовищная, что причины ее остались покрыты глубокой тьмой неизвестности, а плоды были столь плачевны и не поддавались человеческому разумению. Те, кого злая судьба заставила стать прямыми свидетелями этих событий, и по прошествии множества лет хранили достойное молчание. Не из-за страха, а по причине радения о нравственности и сердечном спокойствии добрых горожан отцами города было принято мудрое решение вычеркнуть случившееся из всех городских хроник. А до сведения прочих, кто дерзнет их поминать, строжайшим образом довести, что ничего подобного, порочившего честь славного города Пфальца, никогда не было и быть не могло.

И все это неукоснительно исполнялось.

Однако невозможно стереть из памяти истории то, что однажды произошло.

Данное свидетельство точно и правдиво излагает произошедшее, и какими бы ужасными ни казались описанные ниже обстоятельства, они происходили на самом деле и являются историческими фактами…

Итак, однажды вечером, идя из пивной в прекрасном расположении духа, мастеровой Ганс Кюхельбахер наткнулся на странный предмет…

Из старопечатной книги без титульного листа, обложки и переплета

Путеводитель

Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска

За год 190 — (оборвано)

Что следует отметить и осмотреть.

Господам путешествующим следует пройти не менее трех мостов, останавливаясь на каждом и делая путевые пометки или быстрее карандашные зарисовки. Наилучший набор английских карандашей для дорожных зарисовок продается в Редакции по цене, которая навсегда станет для вас приятнейшим сюрпризом. При покупке трех наборов для рисования четвертый дарится вам совершенно бесплатно.

Известно, что если пройти через один из мостов и загадать желание, оно может сбыться. Пройдите по всем мостам, загадывая разнообразные желания и отмечая в специально отведенных ячейках оные! Если желания сбудутся, вы имеете шанс выиграть годовую подписку на наш путеводитель! Спешите сообщать о сбывшихся желаниях к нам в Редакцию. Милых дам ожидают дополнительные призы.

МОСТЫ ПАВЛОВСКА:

Бертонов мост

Бастионный мост

Каменный мост

Дворцовый мост

Черный мост

Горбатый мост

Розовый (Олений) мост

Мост Аполлона

Венерин мост

Пиль-Башенный мост

Березовый мост

Ново-Сильвийский мост

2. О пользе путешествий, или Порицание домоседства

1901 год, 30 марта. Павловск.

Нет ничего тоскливее вечера в провинциальном городке. Особенно ранней весной. Особенно, когда городок этот под боком столичного Петербурга. Увеселений и театров нет, лавки закрываются засветло, в ресторане при вокзале дремлет редкий гость, улицы пусты и печальны. Грязь зимняя не уступила грязи летней. Белая ночь не вошла в полную силу. Почтенные жители спать ложатся рано. Да и чем заниматься по вечерам? За самоваром на веранде и то не посидеть. Одним словом — не сезон. Летние дачи скучают без хозяев, которые явятся не ранее 1 мая. Городок пустует и, лениво позевывая, дожидается, когда с первыми солнечными днями он наполнится яркими всполохами модных платьев столичных дам и щегольских костюмов господ.

4-я Оранская улица мало чем отличалась от прочих улиц городка. По обе стороны ее располагались одинаковые двухэтажные домики, без архитектурных изысков, зато новенькие и пригодные, чтобы коротать зимы. Вечерний покой расплывался меж ними туманной пеленой.

Впрочем, в одном доме окна были ярко освещены. Случайный прохожий, соблазнившись подсмотреть за чужой жизнью, мог бы заметить, как по комнатам передвигаются силуэты, раздается хозяйственный шум, доносится стук тяжелых предметов и вообще заметна суета, какая бывает перед приемом гостей или сборами в дорогу. Наконец, из дома вышел господин в теплом пальто и огляделся в оба конца улицы. О появлении случайного извозчика нечего было и мечтать. Скорее пролетит комета, чем объявится пролетка.

Зная характер местных извозчиков, господин не поленился дойти до Николаевской улицы и растолкать спящего на козлах «ваньку». Для порядка поторговавшись, извозчик согласился на скромную плату. Господин вернулся домой на пролетке. Вынес на крыльцо небольшой чемодан. Извозчик, кряхтя и жалуясь по извозной традиции, притянул его веревками позади пролетки. Господин выразил недовольство тем, что чемодан торчит кое-как, чего доброго, свалится на первой кочке. Извозчик держался своего мнения: дело свое он знает, не первый год извозит, жалоб не слыхал, а потому никуда чемодан не денется. Вступать в пререкания, результат которых был известен заранее, господину не захотелось. Он лишь пригрозил, что в случае потери чемодана не то что не заплатит ни копейки, так еще в полицию сообщит.

Извозчику такие угрозы были привычны, так что в ум их не брал вовсе. К тому же, понимал извозчик, господин этот в городе почти что чужой и вообще не та птица, чтоб в полицию жаловаться.

Господин скрылся в доме. Через некоторое время на крыльцо вышла дама в дорожной накидке с вуалью на лице. Извозчик пожелал ей доброго вечера и даже приподнял в знак уважения потертую шапку. Ему ответили вежливым кивком. Спустя пару минут вышел и господин, запер замок, чем показал неуважение к местной традиции подпирать дверь палкой, помог даме подняться на подножку и сам уселся спиной и извозчику.

Недалекий путь к вокзалу обошелся без происшествий: чемодан не стал добычей уличных луж. Обещав оплату на обратном пути, господин понес чемодан к поезду, лишив копейки перронного носильщика. Паровоз стоял под парами, вагоны по причине весны и последнего отправления в столицу пустовали.

Господин занес скудный багаж в вагон, устроил на пассажирской скамейке и вышел к даме, ожидавшей на перроне. Они обменялись короткими фразами, господин поддержал ее при входе в вагон. Он дождался, когда паровозик дал свисток, пыхнул облаком пара и, дернув состав, потащил к отстоящему на двадцать пять верст Царскосельскому вокзалу столицы. Господин долго махал вслед последнему вагону, пока тот совсем не исчез в дали рельсового пути. Вернувшись к пролетке, он жестом приказал везти домой. И вскоре подъехал к особняку, из которого отправилась путешественница. Извозчик оборотился и напомнил о плате, на которую подрядился: рубль. Бросив два гривенника, пассажир сошел с подножки.

— Господин хороший, это как же? — произнес извозчик, увидев у себя на ладони монетки по десять копеек.

Ответа не последовало, господин скрылся за дверью дома. Словно сбежал.

От такой обиды извозчик, конечно, выразился цветисто, метко плюнул на крыльцо и, пройдясь кнутом по спине понурой лошаденки, отправился куда глаза глядят, то есть в конюшню. Рассчитывать на новых пассажиров не приходилось. Одним словом — провинциальный городок.

Скрип колес затих за поворотом. 4-я Оранская улица погрузилась в безмятежный сон, как и прочие три.

В доме еще около часа горел свет, но и там хозяин угомонился. Глубоко за полночь, когда тишина и тьма объяли городок безраздельно, в сад, окружавший дом, проникла еле различимая фигура, которая прокралась к кухонной двери. Послышался негромкий хруст отпираемого замка. Дверь, заделанная на зиму, охнула и поддалась. Оглянувшись, черный силуэт проник в дом.

Более ничего не нарушило ночной покой.

3. О падении нравов вообще, «O tempora! O mores!», так сказать

1902 год, апрель.

Печальные происшествия, случившиеся ныне, дали повод газетным репортерам для зажигательных статеек, которыми они веселили публику. Так, они сообщали: «18 марта в Москве было совершено покушение на обер-полицмейстера города Трепова. В начале второго часа дня, во время приема просителей в обер-полицмейстерском доме из толпы просителей вдруг стала протискиваться неизвестная женщина, на вид около 30 лет, одетая в черную юбку и кофточку, и, растолкав, насколько было возможным, стоявших впереди нее, направила руку с револьвером на генерал-майора Трепова. Она два раза спустила курок, но, к счастью, выстрела не последовало. Оба раза револьвер давал осечку. Револьвер старый, малого калибра, оказался заряженным шестью зарядами. Преступница арестована».

Выяснилось, что покушение совершила слушательница женских курсов, домашняя учительница, некая барышня Алларт. Дурной водевиль состоял в том, что 9 февраля она была задержана в Университете при студенческих беспорядках, а за три дня до покушения на обер-полицмейстера освобождена по его личному распоряжению, которое он дал, будучи растроганным слезами ее матери и болезненным состоянием самой смутьянки. И как она отплатила за милость!

Мало того! 2 апреля случилось преступление чудовищное, на которое газетчики накинулись, как голодные волки. Они доносили: «Около часа дня при входе министра внутренних дел Сипягина в помещение комитета министров, в Мариинском дворце приехавший за несколько минут до этого в карете и ожидавший министра в швейцарской неизвестный человек в военной офицерской форме, подавая запечатанный конверт, произвел в министра четыре выстрела, убив Сипягина и тяжело ранив его егермейстера». Раненого доставили в Максимилиановскую лечебницу, но от полученных ран тот скончался.

Преступник не пытался скрыться, а отдал себя в руки полиции. Им оказался некий Степан Балмашёв, член боевой организации эсеров. Вместо раскаяния он потребовал над собой суда и расстрела. Никакие уговоры, не исключая слез его матери, на убийцу не подействовали.

Корень зла, как видимо, заключается в том, что газетам дали слишком много вольности. Одни пишут о чем ни попадя, другие читают до одури. Результатом является то, что у читающей молодежи окончательно свихнуты мозги. Все это творится при полном попустительстве полиции. Чего же мы еще хотим!

4. О пользе ночных прогулок

1902 год, 25 апреля. Павловск.

Вечер обещал быть чудесным. И никаким другим быть не мог. Василий Ильич Антонов ощутил это своим большим и, в общем, незлым сердцем. Причин для такой счастливой уверенности было множество. Начать с того, что в Павловск явилась окончательная весна. Белые ночи стали теплы, в воздухе густо пахло молодой зеленью, покрывшей ковром дворцовый парк, сады при дачах и улицы городка. Потерпеть меньше недельки — и начнется сезон, а вместе с ним бурление жизни, очаровательные дамы, приятные встречи, концерты в Павловском воксале и всякое такое прочее, чего Василий Ильич ожидал со сладким нетерпением. И вовсе не как провинциал, тосковавший по солнцу столичных развлечений.

Василий Ильич Антонов занимал счастливую должность Управляющего городом Павловском, да-да, именно так здесь именовался городской голова. Хоть в подчинении у него было наперечет чиновников и дворников, но статус обязывал показываться в сезон везде и быть в курсе всего. Каждой весной Василий Ильич превращался из зимнего ленивца в деятельного и энергичного джентльмена, который следит за чистотой своего костюма и свежестью бутоньерки в петлице. Все лето его можно найти в самых людных местах, каждой приятной даме, особенно молоденьким барышням, он изысканно отвешивает поклоны и желает самого доброго денька. Когда в Павловском воксале случался большой концерт, Василий Ильич, ни за что при организации концерта не отвечавший, всегда старался быть на виду, отдавая распоряжения и замечания не для того, чтобы их исполняли, а чтобы высокое начальство и придворные, непременно бывавшие на таких важных событиях, видели, как печется хозяин города о всяком деле. Пускать пыль в глаза и казаться нужным там, где это совсем не требовалось, Василий Ильич научился виртуозно. Да и как иначе удержаться на таком сладком месте, до которого найдется много охотников с влиятельными родственниками.

Павловск имел немного странную судьбу. Возникнув вместе с Большим дворцом, он так и не стал полноценным городом. Вся слава, забота дворцового ведомства и деньги достались его старшим родственникам — Царскому Селу и Гатчине. На долю же Павловска приходились сущие крохи. Несмотря на роскошный парк со статуями и памятниками, живописными пейзажами и чудесными постройками в средневековом стиле, Павловск никак не дотягивал в общественном мнении до планки престижного и модного места. Конечно, все помнили, что тут давал концерты великий Штраус, что половина дач принадлежит знаменитым и влиятельным фамилиям. Однако эти козыри никак не давали городку сыграть блестящую партию. А потому Василию Ильичу приходилось использовать всю верткость своей натуры, чтобы на финансовые крохи держать улицы в некотором порядке и себя не забыть.

Жители города и тем были довольны. Постоянное население составляли отставные военные невеликих чинов, бывшие чиновники, мелкие ремесленники и обыватели, которым доходы не позволяли проживать в столице. В основном люди тихие, спокойные, семейственные, с детьми и внуками, скромные в запросах и интересах. В городе не было ни книжного магазина, ни библиотеки, театр открывался только летом, аптека была одна, а торговля, не считая мелочных лавок, умещалась в Гостином дворе, похожем на петербургского родственника на Невском проспекте, как мушка на слона. Управляя скромными средствами скромного городка, Василий Ильич Антонов научился радоваться малому, особенно наступлению лета.

Нынешним вечером у Василия Ильича была еще одна веская причина чудесного настроения: очередное заседание «Комитета попечительства о народной трезвости» прошло чудесно. В состав Комитета, кроме самого Василия Ильича, входили исключительно приятные господа, а именно: полицмейстер города Павловска Сыровяткин, главный врач местной больницы Дубягский, брандмейстер казенной пожарной команды при Павловской полиции Булаковский и еще несколько не столь значительных господ. Комитет столь рьяно пекся о народной трезвости, что члены его после заседания неизменно расходились в прекрасном расположении духа, с румянцем на щеках, лобызаясь друг с другом на прощание. Какой безобидный напиток приводил членов Комитета в такое расположение духа, было покрыто тайной, впрочем, как и закуски, которыми господа заседающие подкрепляли борьбу за трезвость народа.

Ощущая в душе и желудке полную гармонию, а в голове особую легкость, которую Василий Ильич приписывал исключительно весне, он вздумал прогуляться по вверенному ему городку, чтобы запашок заседания выветрился и не пришлось выслушивать критические арии дорогой супруги. Василий Ильич неторопливо шел по Садовой улице, примыкавшей к дворцовому парку, с гордым удовольствием поглядывая по сторонам. В волшебном полумраке белой ночи, скрывавшей мусор и облупленные стены, городок казался особенно милым.

В этот час спутниками Василия Ильича были ночные тени. Обыватели городка давно смотрели сны среди перин и подушек. Даже легкого беспокойства ночная прогулка в Управляющем не будила. Происшествий тут не случалось днем, не то что ночью. Полиция буквально изнывала от безделья, разве что стращала извозчиков или ловила за руку мальчонку, польстившегося на яблочко среди базарных рядов. Василий Ильич знал, что где-то за домами обязательно стоит городовой, охранявший покой пустых улиц. От этого миропорядка, устроенного его заслугами, в душе Василия Ильича прежде времени расцветали кусты сирени.

Впрочем, цветение их было недолгим. В шагах десяти Василий Ильич заметил силуэт, который не то чтобы двигался, но и не стоял на месте. Прищурившись, Василий Ильич различил, что силуэт женский. Некоторая расплывчатость его происходила оттого, что на даме была широкая, вроде плаща, накидка-пелерина с капюшоном, длиной в пол. Точнее — в тротуар.

Одинокая барышня на ночной улице взывает к рыцарскому долгу и куда более трусливые натуры. Желание защитить от любой опасности, которой взяться неоткуда, проникло в сердце Управляющего. Василий Ильич гордо расправил плечи и нагнал даму в накидке. Чтобы не напугать милую, как он заранее решил, особу, Василий Ильич в шаге от нее вежливо кашлянул и спросил разрешения обратиться. Столь вежливое обхождение ночью должно было успокоить трепет женского сердечка. На что Василий Ильич и рассчитывал.

Он ждал, что сейчас к нему обернется милое личико, и уж тут он покажет рыцарство во все красе. Приятную загадку представляло то, что Василий Ильич не мог узнать, кто прячется под плащом. Не то чтобы он поголовно знал всех жительниц Павловска, особенно со спины, но, как часто бывает, проживая в одном городке, начинаешь узнавать своих по походке. Эта незнакомка явно была не из местных. Ранняя дачная пташка, а то и особа из дворца!

Василий Ильич опять напомнил о себе вежливым вопросом. Особа в накидке не пожелала обернуться, она стояла, подпрыгивала на одной ножке. Такое поведение немного огорчило Василия Ильича. Как человек, знающий себе цену, он не стал тянуть церемонии, все-таки не в столице, и обошел даму. Склонился в исключительно вежливом поклоне и выпрямился, ожидая увидеть улыбку в ответ на свои действия. Где-то в глубинах фантазий Василий Ильич надеялся, что незнакомке захочется с ним пококетничать.

Темнота немного скрадывала то, что открылось ему. Василий Ильич опять сощурился, не в силах понять, что же такое привиделось. А когда он убедился, что зрение не обманывает, изумление его стало столь глубоким, что Василий Ильич так и стоял, не в силах пошевелиться или позвать на помощь. Разум Управляющего отказывался верить в то, что видели глаза его. Зрелище, открывшееся под распахнутой накидкой, было столь невозможно, дико и немыслимо, что выходило за границы человеческого понимания. Воля, куда более крепкая, чем у Василия Ильича, зашла бы в тупик. Что делать человеку, когда на пустой ночной улице он встречается с явлением, не поддающимся осмыслению? Только отдаться животному инстинкту.

За три квартала от Садовой улицы скучал городовой Никитин. Его ждала долгая ночь на посту и борьба с наползающим сном. Как вдруг откуда-то из-за домов долетел странный звук. Городовой прислушался. Так кричит раненый зверь, который бьется за свою жизнь без надежды на спасение. Зверям в Павловске быть не полагается, в его окрестностях даже волков нет.

Городовой повертел головой, чтобы определить, откуда доносится вопль. Еще раз послушав, он пришел к выводу, что все-таки это был человеческий вопль. И доносился он со стороны дворцового парка. Что там могло случиться, Никитин представить не мог. Особых нарушений порядка пока не наблюдалось, о помощи никто не взывал, два тревожных полицейских свистка не раздалось, городовой имел законное право сделать вид, что ничего и не случилось. Тем более вопль сам собой затих.

Все-таки простое человеческое любопытство оказалось сильнее полицейских правил. Никитин побежал по направлению, откуда, как нарочно, снова раздался странный звук. Только был слабее, тише и отчаянней.

5. Муки достойного выбора

1902 год, 26 апреля. Рано утром.

Директор Департамента полиции Сергей Эрастович Зволянский плохие известия получал сразу. В последнее время обычный поток стал чрезмерным, как весеннее половодье. Того и гляди утопит.

Мало того, что в университетах брожение, мало того, что там и тут вспыхивают крестьянские бунты и полыхают имения, так еще покушение на московского обер-полицмейстера, и уж самое невероятное — убийство начальника, министра внутренних дел. Того и гляди добрые языки при дворе начнут нашептывать: дескать, директор не справляется, власть ему дана огромная, а результаты плачевные, не пора ли подобрать кандидата более достойного?

Отвечать языкам было затруднительно. Формально власть у Зволянского была огромной. Кроме самой махины общей полиции, призванной защищать столпы правления, а вовсе не рядовых граждан, под столпами стонущих, в его ведении было Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, иначе говоря «охранка», жандармский корпус и самый секретный, Особый отдел Департамента полиции. Однако власть имеет такое свойство, что прибрать ее к рукам хотят многие. Потому этими грозными учреждениями распоряжаться пытались кто угодно. А за результаты их стараний отвечать должен был Зволянский. Директор всей кожей полицейского чуял, как шатается под ним кресло.

А тут еще новость, упавшая на его голову с утра пораньше.

Как поставить дело так, чтобы не совершить ошибку, возможно, последнюю в карьере, Зволянский не знал. А потому срочно вызвал того, на кого мог хоть как-то рассчитывать: заведующего Особым отделом Леонида Александровича Ратаева.

О человеке этом ходило множество слухов: от восторженных до ужасных. Зволянский был в курсе всех этих слухов, но сейчас ему было нужно главное качество Ратаева: аналитический ум. Предстояло решить задачу, которая во многом определит судьбу самого Зволянского. И, вероятно, Ратаева. Случись что, новый директор Департамента поставит на ключевую должность своего человека. Ратаев тоже понимал это и не строил иллюзий.

Оба чиновника уже просчитали последствия возникшей ситуации, с очень вероятной катастрофой для обоих и мизерными шансами на успех. А потому нужда в лишних словах и пояснениях отпала.

— Что думаете? — только и спросил Зволянский, подразумевая в коротком вопросе сразу столько всего, что до конца понять мог только Ратаев.

— Обстоятельства тревожные, — ответил тот, помедлив. — Выглядит некрасиво.

— У вас были сигналы из Павловска?

Неприятные вопросы Ратаев умел игнорировать, страдая внезапной глухотой. В этот раз трюк был не ко времени.

— Мы далеко не всесильны. У нас имеются куда более горячие участки. Вам известно, что там всегда было достаточно спокойно?

Зволянский убедился: сколько бы ни шептались о вездесущем Ратаеве и его людях, утренняя новость для него — полная неожиданность. Что оказалось отчасти приятно: значит, будет стараться изо всех сил.

— Жду конкретные предложения, Леонид Александрович.

Ратаев раскрыл докладную папку черной кожи, которую придерживал за спиной. Внутри лежало личное дело. Зволянский не мог разглядеть фамилию на обложке. Но отметил прозорливость Ратаева: пришел с готовым решением. Не зря говорят о его способностях. И не зря его боятся.

— Что это? — тем не менее спросил он.

Ратаев, соблюдая правила игры, сообщил, что подобрал кандидатуру для выполнения малоприятной миссии. Листая страницы скорее для вида, он подробно описал человека. Наверняка с личным делом ознакомился глубоко, а паузы, удивленная интонация, как будто бы он только что вчитался в текст, — лишь игра. Зволянский получал особое удовольствие от подобного мастерства. Но слушал внимательно: решение принимать ему.

Выбранный кандидат отличался прекрасными характеристиками: отличными результатами раскрытых дел, полученными благодарностями и наградой, пусть низшей, но все-таки орденом Св. Владимира III степени. Что касается личных качеств, то в деле фиксировались далеко не лучшие для чиновника качества: дерзость, самоуверенность, непочтительность к начальству, множество докладов от обиженных приставов полицейских участков, а также пренебрежение к канцелярской работе и ведению бумажных дел. Из привычек отмечалась крайняя скромность в личной жизни, а также отсутствие семьи и жены, что было существенным недостатком для государственной службы, дружеские отношения с криминалистом Лебедевым и отсутствие твердых религиозных убеждений, явная склонность к сомнительному агностицизму. В физических данных указывались навыки вольной борьбы и развитая мышечная сила. В сыскной полиции чиновник прослужил чуть более семи лет.

— Как его фамилия? — спросил Зволянский, представляя, о ком идет речь.

Ратаев назвал фамилию, которую директор Департамента ожидал услышать.

— Так ведь он в отставке?

— Так точно, — согласился Ратаев. — С осени 1901 года.

— И что же?

— Отчего бы не послужить, когда долг призывает, а жалование приемлемое.

— Справится?

— Этот — справится, — убежденно ответил Ратаев. — А если что…

Недосказанность была красноречивой. Зволянский понял, что не сказал Ратаев вслух. Простое и элегантное решение: доверить расследование тому, кто вернулся из отставки. Если ему повезет, что не так уж невероятно, лавры победы достанутся начальству. А если что-то пойдет не так, если хваленые способности чиновника сыска окажутся бесполезными, то всегда можно отдать его на заклание. Были и еще обстоятельства, которые в этом пасьянсе могли оказаться крайне выгодными королю и тузу, а все неприятности достаться сыскному валету.

— Чем он занимался в отставке? — спросил Зволянский.

Ратаев выразительно пожал плечами.

— Средства у него самые ограниченные, дачи нет, в путешествия не ездит. Давал консультации кое-каким купцам, на что и жил…

— Вероятно, скучает без дела.

— Гордость не позволяет проситься обратно.

— Что ж, Леонид Александрович, кандидатура подобрана разумно, — сказал Зволянский, вставая из-за рабочего стола. — Пусть берется за дело.

— Мои люди за ним присмотрят. Тихо и аккуратно. На всякий случай.

— Разумно. Срочно везите его ко мне. И чтобы не вздумал отказаться.

— За ним уже послано, — ответил Ратаев с невозмутимым лицом.

— Вот как? Чудесно. И еще надо бы Чулицкого[1] предупредить.

— Михаил Фролович уже поставлен в известность, что к нему в сыскную полицию возвращается столь ценный персонаж…

Зволянский еще раз утвердился, что слухи о талантах Ратаева не могут быть слишком преувеличены. Просто незаменимый человек.

Когда это выгодно ему.

6. О вреде книг вообще

Того же дня.

Главный читальный зал Императорской публичной библиотеки производил неизгладимое впечатление: храм знаний, в котором скопились необъятные запасы человеческой мысли. Огромные сводчатые окна давали света с достатком, чтобы посреди зала вились столбы пыли, производимые скопищем мысли. Вдобавок к запасенным мыслям господа и редкие дамы, которых начали пускать сюда не так давно, каждый день рассаживались за читальными столами и с утра до позднего вечера производили все новые, новые и новые мысли. Как будто старых не хватало.

В столь ранний час читателей было наперечет. Большинство столов пустовало. Лишь за самым дальним, упираясь спинкой стула в книжный шкаф, сидел господин. Перед ним возвышались две стопки томов с греческими и латинским названиями на корешках. По виду нельзя было сказать, чем это господин занимается в свободное от чтения время.

Возраст его далеко перешагнул студенческий рубеж. Ничего научного или преподавательского в нем не было. Роскошные усы вороненого отлива с трудом можно представить в лекционной аудитории, крепкая мускулатура, игра которой отчетливо просматривалась, даже будучи скрытой под одеждой, скорее подходила цирковому борцу. Представить его членом академического мира было немыслимо. Господин не использовал ни пенсне, ни очки, отличаясь орлиным зрением. К тому же взгляд его имел такое особое свойство, что многие дамы под действием его испытывали сладкую щекотку в животе, а то и теряли голову. Хотя черты лица его не отличались красотой. Обыкновенное, надо сказать, было лицо. Немного мрачное и бледноватое, что встречается у большинства жителей столицы после зимы.

В последнее время у господина оказалось слишком много свободного времени. Чтобы не ошалеть от скуки, он решил убивать его не просто на чтение, а подготовиться к пересдаче кандидатского экзамена, чтобы вернуться в давно брошенную «альма-матер», а именно в Петербургский университет, на кафедру классических древностей. То есть окунуться в мир древних греков и, разумеется, таких же древних римлян.

Лет восемь назад он совершил опрометчивый шаг: вместо того чтобы идти по академической стезе, открытой перед ним до самого горизонта, выкинул фортель: взял и пошел в презираемую всеми свободомыслящими людьми полицию. И не просто полицию, а в сыскную полицию, где объектом внимания являются воры, убийцы и прочее отребье общества. О чем теперь, по прошествии лет, сильно пожалел. И, покорив гордость, приложил немалые усилия, чтобы педагоги, которые сначала молились на него как на будущую звезду науки, а потом прокляли, вернули ему благосклонность. Ему был предоставлен шанс искупить вину перед наукой и вернуться к заброшенной диссертации по Сократу, от которой ожидали некоторых чудес. Чем он честно пытался заниматься в тиши читального зала.

Молодой человек был уверен, что возвращение в науку будет не труднее допроса пойманного на месте преступления. Греческий и латынь он помнил не хуже воровского жаргона — древние языки вообще, выучив, забыть невозможно, за новинками науки, хотя бы отечественными, он кое-как следил. Ничто не предвещало осложнений. Но стоило ему усесться на жесткий библиотечный стул, обложиться книгами, то есть наяву получить то, о чем так давно мечтал, как мысли потекли совсем не туда, куда следовало.

Вместо того чтобы штудировать последние труды немцев и французов, больших словоблудов в отношении греческих философов, он запросил подшивку столичных и московских газет и принялся изучать колонки происшествий. Газетные сети вылавливали в основном мелкую рыбешку: копеечное воровство, убийство в пьяной драке или от ревности, какое-нибудь дорожное происшествие или нападение бешеной кошки на городового. Только раз попалась ему заметка об отрубленной голове, что нашли на берегу Обводного канала, да и то раскрыть такое дело мог самый ленивый участковый пристав.

Он перечитал все о покушении на Трепова и убийстве Сипягина. Только расследовать там было нечего: стрелявшая девица поймана на месте, а убийца министра не то что не скрывался, а, напротив, требовал себе расстрела. Мир преступлений окончательно скатывался к мелочовке или политической грязи.

Газеты — вещь заразная, хуже оспы. Быстро входит в привычку, от которой не отделаться. Будущий диссертант, не знавший в полиции горечи поражений, в мирной жизни не мог побороть только одного противника: самого себя. Вместо книг его снова и снова тянуло к репортерским хроникам.

Как бы ни желал он уйти с головой в науку и забыть обо всем, выработанные в сыске привычки давали о себе знать. Вот, например, господина, что робко приближался к нему по ковровой дорожке, он приметил, как только тот сделал первый шаг. Приметил и сразу составил для себя мгновенный портрет, что помогало в расследованиях. На вид господину далеко за пятьдесят, фигура щуплая, страдает болями в спине, без семьи, живет бобылем, за собой не следит — обшлага старенького сюртука потерты, рубашка нечиста, волосы растрепаны, глаза под мутными очками красны и слезятся. Никакой угрозы чудак не представлял.

Подойдя к столу, субъект застенчиво, по-женски, прикрыл рот ладошкой.

— Прошу простить, — обратился он шепотом. — Вы господин Ванзаров, не так ли?

— Откуда мы меня знаете?

Незнакомец смутился до того, что вот-вот мог растаять, как лед на солнце.

— Заглянул в формуляр, извините…

Ответ был логичным. Ванзаров не встал, не подал руки, но сдержанно спросил, чем может помочь.

— Вы библиограф, если не ошибаюсь? — добавил он.

— В некотором роде… Ах, извините, совсем забыл, так с моей стороны невежливо: я Трупп.

— Вы себе льстите, — сказал Ванзаров, быстро оценивая детали костюма и черты лица, которые издалека были неприметны.

Вывод, который получался однозначным: господин Трупп мог оказаться не вполне здоровым в смысле психическом. В библиотеке на такие мелочи внимания не обращают, главное, чтобы не начал топить печь книгами. Остальное — не важно. Смущение Труппа выразилось в том, что кончик его носа нервно подергивался.

— Вечно у меня беда с этой фамилией.

— Ничего, когда-нибудь она и вам пригодится.

— Неужели? — искренне удивился Трупп, видимо не подозревая, что с ним могут шутить. — Интересно узнать…

— Чем могу помочь? — напомнил Ванзаров, указывая на книги: дескать, занят так, что минуты нет свободной.

Трупп разлился извинениями, которые Ванзарову пришлось весьма резко остановить. Тогда Трупп попросил выйти с ним в курительную, где они никому не помешают. Кому можно помешать в пустом зале, оставалось на его совести. Ванзаров счел, что легче согласиться, чем упираться, но в курительную не пошел: запах табака не переносил с тех пор, как бросил курить. Он предложил холл перед мраморной лестницей, поскольку и там кресла имеются.

Вытерпев, когда Трупп освободится от нового потока вежливости, Ванзаров просил перейти к делу. На что тот решился с некоторым усилием над собой.

— Дело такого рода… — начал он, — что мне потребуется все ваше внимание.

— Оно целиком ваше на ближайшие пять минут, — сказал Ванзаров.

— И доверие…

— Располагайте им на тот же срок.

Больше уговаривать не пришлось. Дело было вот в чем. Несколько дней назад, роясь на полках отдела средневековых книг, Трупп наткнулся на потертую папку, по виду современную, которой тут было не место. Не подозревая дурного, он развязал тесемки и обнаружил несколько страниц без обложки и заглавия, по виду вырванных из старопечатного издания.

— Папку украли? — спросил Ванзаров, ожидая неизбежный ответ.

— Да что вы! — испугался Трупп так, будто его выгнали без пенсии. — Папка на месте. Дело в содержании, в текстах.

— Что же в них такого?

— Тексты на старонемецком и более новом немецком языке. События, описанные в них, относятся к семнадцатому, восемнадцатому и девятнадцатому векам.

— Для историка — золотое дно, — понимающе кивнул Ванзаров. — Только это не моя эпоха.

Трупп упросил не спешить. Ванзаров заставил себя сесть на место.

— Я начал разбирать первый текст, самый трудный, — продолжил он. — Страницы сильно повреждены, напечатано плохо и грязно.

— Что узнали нового о жизни в Германии?

— Там описываются преступления, которые происходили в городе Пфальце. Я не в силах передать детали, настолько они чудовищны.

— Жаль, что рукопись так сильно на вас подействовала, — сказал Ванзаров.

— Это не рукопись, — покачал головой Трупп. — Это печатная книга.

— Прекрасно. Я какое имею к этому отношение?

— В заглавии первого, самого старого текста, упомянут чиновник городского магистрата, который предпринял розыски по чудовищным убийствам. В начале второго текста саксонский офицер Карл Ванзархофф, а последний, относящийся к началу девятнадцатого века, озаглавлен фамилией какого-то венского господина без чинов. Вероятно, они тоже занимались расследованиями, я не прочитал до конца.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил Ванзаров.

— В конце обрывка следует белый лист, на котором напечатано только заглавие, — словно опасаясь чего-то, проговорил Трупп.

— Вам, как библиографу, виднее.

— Дело в том… — Трупп словно набрался сил, — …что там напечатан нынешний год и ваша фамилия…

Глаза его не только слезились и покраснели от нескончаемого чтения. В них мелькал нездоровый огонек.

— Моя фамилия? — спокойно спросил Ванзаров. — Вы уверены?

— Несомненно! Другого Ванзарова среди читателей нет.

— Не хочу вас огорчить… Но какое мне до этого дело?

— Если вы расследуете какое-то преступление… Возможно… Возможно… Я не знаю, как подойти к этому вопросу…

Все было ясно. Ванзаров встал.

— Вы ошиблись, господин Трупп, я не служу в полиции. Благодарю за чудесную историю. Прощайте…

Он сдал набранную кипу книг на хранение и вышел на улицу. Свежее солнце залило столицу половодьем света и радости. Напротив библиотеки Екатерининский сад горел зелеными огоньками первой зелени. Каждый прохожий улыбался, как довольный кот, а дамы под ажурными зонтиками казались первыми бабочками. Призывающими и манящими. Как обычно бывает весной.

Ванзаров не замечал окружающей радости. Болтовня полоумного библиографа больше разозлила его, чем растравила интерес. Но если говорить по чести, то нечто позабытое, особый беззвучный сигнал, Ванзаров ощутил в глубине души своей. Сигнал, которого давно уже не слышал.

Моложавый господин крепкого сложения в неброском пальто подошел к нему, поклонился и ничего не выражающим голосом сообщил, что господина Ванзарова приказано срочно доставить на Фонтанку, в Департамент полиции. Карета ждет. Судя по тому, что на окнах не было решеток и на запястьях его не застегнули наручники, Ванзарова ждала внезапная новость. Которую он ждал всем сердцем тоскливые месяцы отставки.

Так ждал, что даже боялся себе в этом признаться.

7. Неожиданности, или как их понимать

Директор Департамента полиции не имеет счастья знать в лицо каждого своего сотрудника, даже такого малочисленного подразделения, как сыскная полиция Петербурга. Зволянский и не знал. Разумеется, он был наслышан о способностях и талантах юного гения сыска, коллежского секретаря Ванзарова. Разглядывая гостя, Сергей Эрастович не мог отделаться от подленькой мыслишки: по виду и не сказать, что гений. Вот так, посмотреть со стороны, и не подумаешь, что почти юноша (тридцать с небольшим лет — это пустяки) способен находить преступника там, где никто бы не догадался. Ничего особенного: ни манер, ни почтения во взгляде, ни модного костюма. Серая посредственность, одним словом. Всех достоинств — родной брат в Министерстве иностранных дел на отличном счету, быть может, будущий министр.

Все эти скользкие размышления пролетели столь стремительно, что не оставили на лице Сергея Эрастовича и малейшего следа. Во всяком случае, он так думал.

Ванзаров терпеливо ждал, пока начальство оценит его внешний вид, и ничем не показывал, что мыслительный процесс Зволянского открыт для него, как крапленые карты.

Преодолев заминку, Сергей Эрастович изобразил крайнее радушие, пожал руку и предложил садиться там, где будет удобно дорогому гостю. Он стал расспрашивать, как поживает Родион Георгиевич, чем занимается, и вообще проявлял нерядовой интерес к жизни отставного чиновника. Ванзаров отвечал сдержанно, по существу, чем невольно раздражал Зволянского. Сергей Эрастович лично убедился, что светскими манерами гений сыска себя не утруждает. Что в нынешней ситуации было к лучшему.

Закончив политес, Зволянский подступил к главному.

— Что ж, Родион Георгиевич, — сказал он с отеческим теплом в голосе. — Время тревожное, пора собирать силы в один кулак.

Ванзаров ничего не имел против подобного собирания, а потому смолчал.

— Не пора ли возвращаться на службу, дорогой вы мой?

— Куда и в каком качестве? — последовал вопрос без должного почтения.

— Так все туда же, Родион Георгиевич, в вашу обитель — сыскную полицию. Чин ваш никуда не делся, да и пора бы ему подрасти. Скажу не таясь: мы на вас имеем большие виды. Господину Чулицкому пора думать о пенсии. Вам самое время строить карьеру. Для вас она открывается во всю ширь. Жалование сразу положим по высшему разряду, об этом не беспокойтесь. Квартиру подберем новую, достойную вас. Ну, и прочее…

После таких слов другой чиновник пустился бы в пляс, неформально выражаясь. Но у Ванзарова и бровь не дрогнула.

— Вы хотите, чтобы я расследовал убийство министра Сипягина?

Зволянский только рукой махнул.

— Что вы, дорогой мой, что там расследовать? Для этого подмастерья найдутся, а такому мастеру, как вы, это дело и предлагать грешно.

— Какое именно дело потребовало моего участия?

Настал момент, который Зволянский оттягивал, как мог.

— Дело есть, — согласился он совсем другим тоном, в котором нотки отеческого добросердечия растаяли. — Дело свежее, сегодня образовалось. Газеты, к счастью, ничего не узнали. И не узнают, надеюсь.

— Что произошло? — спросил Ванзаров.

— Подробности вам сообщат по дороге, — ответил Сергей Эрастович, будто уже получил согласие. — Вы наделяетесь полномочиями для всестороннего расследования. Местная полиция города Павловска будет оказывать вам активную помощь. Впрочем, как и любая другая. В случае необходимости жандармы и сотрудники Охранного отделения будут к вам откомандированы. Чулицкий уже поставлен в известность о вашей миссии.

— Но я ведь еще не поступил на службу, — напомнил Ванзаров.

Зволянский положил гербовый лист со своим росчерком.

— Приказ о вашем зачислении в сыскную полицию подписан. Поздравляю, чиновник для особых поручений…

Ванзаров пробежал глазами четкие строчки канцелярского писца.

— Что от меня требуется помимо этого? — спросил он.

— Рад, что не ошибся в вас, господин Ванзаров, — ответил Сергей Эрастович, усаживаясь чрезвычайно близко к Ванзарову. — Дело такого рода, что в нем вы можете столкнуться с обстоятельствами, которые в наше непростое время способны нанести серьезный урон императорской фамилии. Я не говорю, что это случится обязательно, подробности нам неизвестны, но вы должны быть готовы к такому повороту событий. Зная вашу придирчивость и скрупулезность, я не сомневаюсь, что вы разыщете любые факты. С ними надо проявить максимальную осмотрительность. Вы меня хорошо поняли, чиновник Ванзаров?

— Безусловно, — последовал четкий ответ.

— Иного не ждал от вас, Родион Георгиевич.

— Когда отправляться в Павловск?

— Немедленно. Карета внизу, — сказал Зволянский, жестом пресекая возможные вопросы. — А господин Лебедев и так прибудет в Павловск в ближайшее время. Что же до господина Чулицкого, то по данному делу ему вы отчитываться не будете.

— Кому мне докладывать?

— Лично господину Ратаеву. Вас это устраивает?

Вопрос был шуткой особого сорта. Какого чиновника может не устроить прямой выход на всесильного заведующего Особым отделом? Нет таких чиновников в Российской империи. Только вот дело обещало быть столь острым, что мало нашлось бы желающих за него взяться. Разве только один Ванзаров, которому терять было нечего.

Зволянский проводил новоиспеченного чиновника отдела сыска до дверей кабинета и еще раз напомнил, как сильно полагается на его благоразумие. Когда же дверь за ним затворилась, из другой, что вела в личную комнату директора и была задернута шторой, вышел Ратаев.

— Что скажете, Леонид Александрович?

— Примерно то, что ожидал увидеть.

— Как полагаете: не подведет?

— Не думаю.

— Можно полагаться на его благоразумие?

— Скорее на гордость и самомнение, — ответил Ратаев. — Все эти чистенькие господа имеют слабое место: чувство долга и честь, раздутую до невозможности. Оттого управлять ими просто, как детской игрушкой.

— Полагаюсь на ваш опыт, — сказал Зволянский, отчетливо давая понять, кто именно будет виноват в случае провала.

Ратаев намек понял, но поклонился в знак полного согласия.

А Ванзаров, которому не дали даже заглянуть в лабораторию Лебедева, размещавшуюся в этом же здании, усаживался в служебную карету Департамента полиции. Рядом с ним поместился все тот же скромный господин. Именно он обещал ввести чиновника для особых поручений в курс дела. Правда, в самых общих чертах.

Поездка до Павловска обещала быть познавательной.

8. Первая встреча

Полицмейстер города Павловска Константин Семенович Сыровяткин был человеком штатским и по чину, и по духу. Общая благостность нравов городка окончательно размягчила его характер. Он решительно не был готов к неприятностям, разразившимся, как снежная буря посреди лета. Преступление, в полном смысле этого слова, в Павловске помнили только одно: когда крестьянин Киселев в припадке ревности нанес своей сожительнице, крестьянке Морозовой, множество ударов ножом, превратив ее тело в «кровавое месиво», как писали репортеры, потом задушил и подбросил тело на железнодорожные пути. Взяли его на следующий день в трактире, где он пил горькую и жаловался на горькую же судьбину, доведшую его до преступления. Убийца каялся и сам хотел отдать себя в руки правосудия. Ничего более страшного на долю Сыровяткина не досталось.

Прошлым вечером, когда полицмейстер вернулся домой в прекрасном расположении духа, чему способствовало заседание «Комитета попечительства» о народной трезвости, он и думать не мог, какая ночь ему предстоит. Стоило Сыровяткину начать совлекать с себя форменную одежду, как в дом прибежал один из двух его приставов, Толстоногов. По лицу пристава можно было решить, что он или хватил лишку, или внезапно повредился в уме, что при тихой жизни в Павловске сделать весьма затруднительно. Пристав нес какую-то околесицу о мертво-живой барышне, которая явилась из самой преисподней за «грехи наши», и теперь всем придет конец. Сыровяткин знал, что Толстоногов имеет склад мыслей скорее религиозный, но не до такой же степени! Он пытался образумить пристава, предложил чашку чаю или рюмку водки, но Толстоногов ничего не слушал, а требовал немедленно следовать за ним, иначе он тут прямо на пороге умрет от разрыва сердца. Видя такой оборот, Сыровяткин оделся и последовал за своим подчиненным.

Около градской больницы творилось что-то неладное. Толкались заспанные городовые, причем старались держаться кучкой. Главный врач больницы Дубягский, после принятия банки чистого спирта, пребывал в окончательно непотребном состоянии, его посадили на лавку и оставили в покое. Тут же на соседней лавке лежал Управляющий городом Антонов, громко и безнадежно воя, а рядом с ним метались врач и санитар.

Сердце Сыровяткина защемило, когда все присутствующие уставились на него, ожидая приказаний. Что приказывать, Сыровяткин понятия не имел. Он потребовал кого-нибудь, кто мог внятно объяснить, что тут произошло.

Холодный рассудок сохранил только врач Затонский. Оставив лежащего Антонова на попечение санитара, он кратко изложил Сыровяткину причину всего переполоха.

Полицмейстер выслушал и подумал, что врач тоже слегка свихнулся, не иначе. Но захотел убедиться лично, что он один тут не сумасшедший.

— Где… это… самое… Показывайте!

Врач кивнул, на что следует обратить внимание. Сыровяткин не сразу разглядел нечто в темной накидке. Делать было нечего, положение, так сказать, обязывало. Задержав дыхание, Сыровяткин подошел к фигуре, вежливо кашлянул и обратился строгим тоном: «Мадам!»

Фигура не ответила, лишь складки плаща слегка качнулась. Поставленный в безвыходное положение Сыровяткин шагнул вперед и взглянул туда, где не было плаща. Взглянул и сразу зажмурился. То, что предстало перед ним, было столь ужасно и мерзко, что никакой водкой воспоминание об этой минуте из памяти не стереть. Сыровяткин подумал, что эта картинка будет преследовать до последних дней его грешной жизни. Держа себя в руках, он приблизился к затихшим подчиненным и гаркнул изо всех сил:

— Убрать! Немедленно убрать!

— Куда убрать? — резонно спросил Затонский.

— Куда хотите! Немедленно! Вы больница или конюшня? Немедленно принять ее… эту… Чтобы она не того… Толстоногов, помогай, чего стоишь! Исполнять!

Начальственная команда произвела целительный эффект. Пристав ожил, городовые задвигались, и все вместе кое-как принялись исполнять приказание. Толку от этого было мало. Никто из взрослых мужиков не решался прикоснуться к тому, чтобы было укрыто накидкой. Сыровяткину пришлось рявкнуть в другой раз, чтобы за дело взялись Затонский и санитар. Оставив Антонова на лавке, медики убрали страшную находку с глаз долой.

Надо было что-то делать, но что именно, Сыровяткин не представлял. Инструкций на такой случай не имелось. Как поступать с живыми или мертвыми, он представлял. Но в этом случае… Полицмейстер быстро сообразил, что его сил для расследования недостаточно, а потому побежал сообщать в столицу, просить о помощи и поднимать на ноги сразу Департамент полиции. Раз уж городская власть не в состоянии принимать решения, а валяется на лавке и только воет.

Заснуть в эту ночь Сыровяткин не мог. Перед глазами вертелось увиденное. Он вернулся к больнице, где поставил дюжину городовых из имевшихся в его распоряжении двух десятков, и сидел на лавке до утра. Усталости он не чувствовал. А когда увидел, как по дороге к больнице стремительно приближается полицейская карета с двумя пассажирами, впервые ощутил слабое облегчение.

Из коляски вышел плотный молодой господин с роскошными усами и другой, неприметный в черном костюме. Тренированный глаз полицмейстера примерно угадал роли. Тем более черный, как он окрестил меньшего, старался держаться незаметно. Сыровяткин поспешил к крепышу, отдал честь, представился и даже, на всякий случай, вытянулся по струнке. Хоть и не знал чина приехавшего. Ему протянули крепкую упругую ладонь, которую Сыровяткин пожал не без удовольствия.

— Ванзаров, сыскная полиция.

Эту фамилию полицмейстер слышал, что-то такое доносили полицейские сплетники. То ли лучший сыщик столицы, то ли известный интриган-выскочка из министерства. Да какая, в сущности, разница.

Черный господин предпочел держаться в отдалении, ограничившись кивком. Полицмейстера и это устраивало. Главное, что забота теперь легла на столичных господ. А его уже дело маленькое.

Ванзаров окинул взглядом городовых, топтавшихся на некотором отдалении.

— Это зачем?

— Произвели оцепление, — ответил Сыровяткин.

— Зачем понадобилось оцепление?

Внятного ответа у полицмейстера не было: нельзя же сказать, что ему надо было хоть что-то предпринять.

— Место преступления находится здесь?

— Никак нет…

Сразу давить на местную полицию Ванзарову не хотелось. Еще могла пригодиться.

— Раз так, значит, так… — примирительно сказал он. — Куда поместили тело?

— Тело? — удивленно повторил за ним Сыровяткин. — Какое тело?

— Тело жертвы, — как можно мягче сказал Ванзаров. — Надеюсь, оно в мертвецкой?

— Никак нет, на второй этаж поместили.

— У вас мертвецкая на втором этаже находится?

— Зачем же мертвецкая на втором, — проговорил Сыровяткин, чувствуя, как взгляд Ванзарова буравит ему лоб. — У нас, это, как принято…

— Полицмейстер, куда жертву дели?

— На койку определили…

— Она что, жива?

— Предположительно… — сказал Сыровяткин, холодея спиной.

Ванзаров вопросительно посмотрел на господина в черном. Тот дал понять, что удивлен не меньше, а сведения, которые были в его распоряжении, переданы в точности.

— Значит, второй этаж, — сказал Ванзаров, направляясь в больницу.

Сыровяткин покорно следовал за ним.

9. Некоторые чудеса медицины

Градская больница Павловска и отдаленно не походила на храм медицины. Скорее, на памятник скудным средствам, выделяемым на народное здравие. Стены, по обычаю нашей страны выкрашенные неопределенного цвета краской, облезлые потолки и скрипящие половицы коридора. Зато лестница была каменной и прочной, хоть вся в щербинах и ямках.

На втором этаже в коридор выходил ряд дверей, помеченных номерами. У дальней стены на шатком стуле сидел господин расплывшегося вида. Мутный взгляд его блуждал в необозримых высях, пенсне держалось под острым углом, а бороденка торчала репейником. Ворот рубашки был широко распахнут, галстук повязан кое-как, а брюки измяты до удивления.

— Главный врач Дубягский, — подсказал Сыровяткин. — Сильно переживает произошедшее.

Запах от переживаний ощущался издалека. Рядом с больным врачом держался мужчина в относительно белом врачебном халате, тесемками завязаннном на спине. Голова его была выбрита до синевы, нос слегка подбит, а щеку поддерживала повязка, что говорило о непроходящей зубной боли.

— Санитар Шадрин, — с презрительной интонацией сказал Сыровяткин. — Я приказал ему остаться в качестве свидетеля.

— Благодарю за предусмотрительность, — ответил Ванзаров.

Полицмейстер забежал вперед, открыл дверь палаты № 6, предпочтя держаться позади. В палате имелось большое окно и четыре кровати. Три из них были застланы казенными одеялами. Четвертую занимала лежащая на боку барышня, прикрытая простыней по самую шею. Густые черные волосы ее были разбросаны по подушке. Глаза приоткрыты, рот растянут в широкую улыбку. Особа казалась захворавшей, но вполне живой: на щеках цвел густой румянец. Рядом с кроватью сидел господин во врачебном халате. Его Ванзаров быстро изучил при помощи моментального портрета: характер спокойный, выдержанный, аккуратист до щепетильности, ногти тщательно обработаны, галстук завязан ровно и правильно, очки в золотой оправе, чистые. Он назвался доктором Затонским.

— Барышня жива? — спросил Ванзаров.

— Как ни удивительно, — последовал ответ.

— Что-нибудь говорила?

— Нет, только все время улыбается.

— Каким образом вам удалось привести ее в чувство?

— Я ничего не делал, — ответил доктор и повторил: — Ничего.

— Почему не оказали ей помощь?

— Посмотрите сами, — сказал Затонский и отдернул простыню. — Что я могу сделать в подобной ситуации? Какое лекарство прикажете дать?

Боковым зрением Ванзаров заметил, как полицмейстер скрылся за дверью. Трудно было осуждать его. За свою службу Ванзаров навидался всякого, прочее ему злорадно показывал Лебедев в криминалистических фотографиях. Все, что он видел до сих пор, оказалось неприятным зрелищем. То, что было сделано с телом, лежащим на казенной кровати, телом молодой девушки, не поддавалось пониманию.

Человек вообще существо жестокое, но здесь граница жестокости была отодвинута далеко вперед. Китайские пытки, о которых Ванзаров читал по долгу службы, казались на фоне этого безобидным развлечением. Его логические навыки, даже сама психологика, которую он изобрел, были бесполезны. Ничего подобного просто никогда не бывало.

— Насладились? — спросил Затонский.

Ответа не последовало. Доктор накрыл жертву простыней.

— Как она терпит это? — спросил Ванзаров.

— Вероятно, введено сильное обезболивающее средство.

— Что именно?

— Такие препараты мне неизвестны, — ответил Затонский, усаживаясь на прежнее место.

— Сколько она… так?

— Не могу знать. Спросите у полицейских, когда ее нашли. Меня подняли с постели около полуночи. Еще господина Антонова пришлось в чувства приводить, висел на руках городового, как тряпка. Спасибо, хоть Шадрин помог. У нас в полиции все такие чувствительные…

Доктор не скрывал раздражения: кому понравится подобное положение вещей.

— Прошло около двенадцати часов, — сказал Ванзаров. — Вы что-нибудь давали ей? Какую-нибудь микстуру?

— Повторяю: не знаю микстуры, которая в состоянии помочь… — развел руками доктор.

— Сколько она еще выдержит?

— Не могу делать никаких прогнозов. Я бы сказал, что у нее агония. Но агония слишком затянулась.

— Вам знакома эта барышня?

— Впервые вижу.

Голова девушки резко дернулась, она быстро-быстро зашевелила губами. Ванзаров нагнулся и смог разобрать обрывки слов: «Два-три… три-четыре… как хорошо… он здесь… спасибо… три-четыре». Цифры звучали отчетливо. Лицо девушки скривилось, ей было явно очень больно.

Затонский взирал на мучения с истинно врачебным спокойствием. Но Ванзаров не смог закалить душу до такой степени, чтобы не сочувствовать человеческим страданиям.

— Ей хуже, — сказал он. — Помогите…

— Чем?

— Сделайте хоть что-нибудь, не сидите так…

— Что прикажете?

— Я не врач…

— А я, как врач, вам говорю: сделать ничего нельзя. Агония. Надо ждать конца.

Бедная жертва запрокинула голову, резко дернулась и закричала хрипло и страшно. Тело под простыней билось в конвульсиях, кровать дрожала. Затонский не шевельнулся.

— Помогите ей! — закричал Ванзаров.

— Каким образом?

— Укол сделайте! Хоть что-нибудь!

Крик — невозможный, невыносимый — клокотал в ее горле. От крика этого парализовывались мысли и воля.

Затонский достал из стеклянного шкафчика ампулу и шприц.

— Прикажете морфий?

— Что угодно!

— Под вашу личную ответственность, — сказал доктор и принялся набирать препарат в шприц. — Придержите ее…

Ванзаров не мог выбрать место, куда пристроить руку, пока не поймал девушку за плечо и прижал кое-как к кровати. Затонский скинул простыню. Ванзаров невольно зажмурился.

— Можете смотреть, — услышал он.

Укол был сделан, Затонский отошел в сторону.

Казалось, что морфий помог. Барышня затихла, лицо ее, измученное страданием, разгладилось. Ванзаров знал, что нельзя терять ни секунды, надо спрашивать, спрашивать, даже если не будет ответа. Но не мог заставить себя.

Все случилось слишком быстро. Барышня резко поднялась, ноги упали с кровати, она вздрогнула, как от озноба, и отчетливо проговорила:

— Три-четыре, три-четыре…

Глаза закатились, она рухнула на матрац. Затонский взял ее запястье, пощупал пульс и натянул простыню девушке на голову. Проверив по карманным часам время, он сделал пометку в записной книжке.

— В эпикризе отмечу, что причиной смерти пациентки стало ваше вмешательство, — сказал он. — Считайте, что сократили ее мучения введением морфия.

— Как вам будет угодно, — сказал Ванзаров. — Прошу покинуть палату.

— С какой стати?

— Проведение следственных действий сыскной полицией. До приезда криминалиста к телу никто не прикоснется. Извольте выйти.

Затонский изобразил брезгливую ухмылку, пожал плечами и направился к дверному проему.

— Полицейское хамство не поможет скрыть очевидный факт, — сказал он, обернувшись. — Своим приказанием вы добили несчастную. Желаю вам всего хорошего…

Крайне довольный собой, доктор удалился.

Ванзаров вышел следом, прикрыв дверь.

— Как там? — не без любопытства спросил Сыровяткин.

— У палаты поставить городового. Кроме меня и криминалиста, никого не пускать, — последовал приказ. — Ни главного врача, ни особенно этого господина.

— Будет исполнено.

— Вам известна жертва?

— Никак нет, никогда у нас в Павловске не видел.

— Кто первым принял ее здесь?

— Санитар Шадрин, — ответил Сыровяткин печально, словно лично был виновен в произошедшем. — Он и одежду взял на сохранение. Я проследил.

Ванзаров посмотрел на часы: Лебедев задерживается. Неужели на поезде поехал? И ведь сейчас нужен, как никогда.

— Снимите оцепление, — сказал Ванзаров.

Сыровяткин немного удивился.

— Как прикажете… Но разве…

— Чтобы не привлекать лишнее внимание. Вам нужны репортеры столичных газеток, Сыровяткин?

Только этой напасти полицмейстеру не хватало. Он побежал исполнять оба приказания.

Исполнять всегда легче, чем отдавать приказы.

10. Скромность как украшение

Вскоре двор больницы ничем не выдавал, что внутри находится нечто, что могло вызвать нездоровый интерес газетчиков и прочих сплетников. Городовые были отпущены, главный врач Дубягский по причине бессознательного состояния отведен домой под руки, благо проживал через два квартала, а Затонский с чрезвычайно гордым видом заявил, что отправляется обедать и просит его в ближайшие полтора часа не беспокоить.

Только полицмейстер Сыровяткин, не находя себе дела, присел на лавке. Ему тоже хотелось обедать, но уйти никак было нельзя. Что, если важным лицам понадобится его помощь? Кстати, одно из лиц, господин в черном, куда-то подевалось. О нем полицмейстер беспокоился меньше всего.

Ванзаров предложил свидетелю отойти подальше от любопытных ушей, к дровяному сараю. Шадрин последовал безропотно. Двигался он как-то робко, горбился, словно боялся собственного роста, руки его были изрядно пожжены йодом, карболкой и прочими препаратами, а халат весьма нечист. Но это явно не беспокоило руководство санитара, имеющего, как выяснилось, чрезвычайно философский склад характера.

— Разговор наш неофициальный, — сказал Ванзаров, устраиваясь на подсохших бревнах. — Можете ничего не скрывать и никого не выгораживать.

— Да что уж тут, — ответил санитар. — Что скрывать?

— Просто расскажите подробно, что было ночью…

Рассказ санитара был краток. Шадрин мирно дремал в своей каморке. Около десяти вечера, а может, позже его разбудили громкие крики. Звали на помощь. Он выскочил, как мог быстро, и увидел странную картину: один городовой держал под руки господина Антонова, который еле переставлял ноги, а другой вел барышню в черной накидке. Вел и старался не касаться ее.

— Барышня сама шла? — спросил Ванзаров.

— Не то чтобы шла, подпрыгивала на одной ножке, — ответил Шадрин.

— Что вы подумали, когда ее увидели?

— Пьяная, вероятнее всего. Хотя странно, откуда пьяной взяться. Трактиры рано закрываются, барышни туда не ходят.

— Она вам знакома?

— Нет, никогда ранее не видел.

— Чудесно. Что же дальше?

…А дальше городовой потребовал от Шадрина немедленно привести в чувство господина Антонова. Он сбегал за нашатырем, дал понюхать и посадил на лавку. Пришел черед барышни. Тут городовые дружно отступили в сторону. Шадрин подошел к ней и спросил, что случилось. Барышня не отвечала, улыбалась и все прыгала. Накидка распахнулась, и Шадрин увидел…

— Вам доводилось встречать такие ранения?

— У нас в больнице такого не видывали, — развел руками Шадрин. — Не знаю, где могут быть примеры…

— Что вы предприняли?

— Права не имею заниматься лечением. Побежал за доктором Дубягским, вытащил его из постели полусонного, упросил одеться. А он как увидел…

— Не бойтесь, говорите, — подбодрил Ванзаров.

— Мне бояться нечего. Схватился за голову, говорит: «Это мне возмездие за грехи мои» — и пошел в провизорскую. Я замешкался, а когда заглянул, он уже банку Spiritus прикончил.

— Да, это заметно, — кивнул Ванзаров. — А что же барышня?

— Стояла себе, пританцовывая, — ответил Шадрин. — Городовые от нее держались подальше. Пришлось мне бежать за доктором Затонским. Он у нас за главного.

— Это логично. Что же Затонский, исполнил долг врача?

— Осмотрел ее, сделал заключение: помочь невозможно, барышня вот-вот умрет. И сел на лавку.

— То есть не предпринял никаких мер, чтобы ее спасти?

— Какие меры могут быть с такими ранами? — удивился Шадрин.

— Вы медики, вам виднее. Я всего лишь чиновник сыскной полиции…

— Нельзя доктора Затонского обвинять, он поступил, как полагается.

— На этот счет могут быть разные мнения, — заметил Ванзаров. — Вам ничего не показалось странным?

Вопрос привел санитара в некоторое замешательство.

— Странным? — переспросил он. — Куда уж страннее?

— Например, не показалось, что доктор Затонский не сильно удивился такому сюрпризу посреди ночи?

— Доктор Затонский обладает крепкими нервами. Для него это пустяк.

— А вы? — спросил Ванзаров.

— Что я? — Шадрин не понимал, куда клонит полицейский.

— На вас произвело впечатление?

— Редкое зрелище. Хотя в мертвецкой я всякого насмотрелся.

Ванзаров встал с бревна, еще не прогревшегося как следует, и отряхнул налипшие крошки коры.

— О нашем разговоре прошу никому не сообщать, — сказал он. — Особенно если Сыровяткин будет любопытствовать. А он будет.

— Как скажете.

— Где ее одежда?

— Сложил в кладовой, чтобы не попортилась.

— Мне сказали, что, кроме накидки, у нее еще что-то было?

— Не видел, — спокойно ответил Шадрин. — Когда до палаты ее довели, доктор Затонский плащ снял, мне бросил, больше на ней ничего не было. Даже туфель.

— В ближайшие дни, до окончания розыска, прошу не покидать Павловск, — сказал Ванзаров.

Шадрин немного удивился.

— Зачем мне уезжать? Тут, при больнице, и живу. Спасибо, дали место. Не жалуюсь.

— Чудесно. Ведите в кладовку. Как вас по отчеству?

— Иван Иванович, — ответил Шадрин. Как будто смущаясь.

— Какого года рождения?

— Шестидесятого…

— Надо же, почти ровесники. Ну, не будем задерживаться, — и Ванзаров указал на больницу.

11. Они сошлись

Чутье не обмануло полицмейстера. Господин Ванзаров направлялся именно к нему, неся под мышкой сверток материи, которую Сыровяткин уже видел. Ему жутко хотелось узнать, насколько продвинулся розыск, какие появились версии и, возможно, найдены неопровержимые улики. Наверняка звезда из столицы показала высокий полицейский класс: приехал, увидел, поймал. Вот только представить себе личность преступника, сотворившего такое с несчастной барышней, Сыровяткин не мог, как ни старался. Это какой надо обладать безграничной жестокостью, чтобы так издеваться над человеком. Добро бы убил, чтобы не мучилась, так ведь нарочно измывался, изверг.

— Вещица знакома?

Вопрос вытолкнул Сыровяткина из грустных размышлений.

— Конечно, это плащ… жертвы… убитой…

— Путаетесь в показаниях, полицмейстер.

Сыровяткин опешил: за что же с ним так, будто с преступником? Не его ли вздумал подозревать этот субъект?

— Я бы попросил, господин Ванзаров… — начал он. Но его оборвали.

— Нет, это я спрошу вас, господин Сыровяткин. Ладно, ваш пристав растерялся, но вы, как полицмейстер города, обязаны были предпринять все меры розыска по горячим следам. Что именно вы предприняли?

Удар был нанесен настолько внезапно, что Сыровяткин не нашелся, что ответить. В следующую секунду его принялись методично терзать без надежды на спасение.

— Была оцеплена улица, где нашли жертву? Были подняты все силы, чтобы опросить извозчиков, которые ее могли подвозить? Были опрошены служащие вокзала, которые могли видеть, как она сходила с поезда? Были приняты меры, чтобы установить ее личность или дом, в котором она могла остановиться в Павловске?

Обвинения, справедливые и оттого еще более обидные, хлестали, как перчатка по щекам. Сыровяткин невольно мотал головой, понимая, что выглядит не лучше гимназиста перед строгим учителем. Хорошо хоть городовых нет, не видят его позора.

— Что вы вообще сделали? Напомню, что начальные действия по розыску — ваша и только ваша задача. Или провинциальная жизнь отучила думать и действовать?

— Так ведь темно было, господин Ванзаров… — проговорил Сыровяткин и тут же понял, какую непростительную глупость сморозил. Теперь его будут держать за дурака. Чего доброго, этот Ванзаров накатает рапорт в столице, и прощай теплое уютное место, выгонят в шею. Полицмейстер поник окончательно.

— Простите, Родион Георгиевич, сглупил, — вздохнул он и покаянно повесил голову.

Как ни пыталась муштровать его полицейская служба, Ванзаров не стал по-настоящему жестоким. И хоть давно перестал заявлять об этом вслух, глубоко и искренно считал, что главное качество чиновника полиции — милосердие. Как ни глупо это звучит. Чиновника полиции — вообще, а сыскной — в особенности. Вот сейчас ему стало жалко этого немолодого штатского человека, таскающего полицейский мундир.

— Ладно, Константин Семенович, с кем не бывает, — сказал Ванзаров без тени иронии. — Не знаю, как бы я сам повел себя на вашем месте. Надо искать преступника…

— Сделаю все, что в моих силах, — с жаром ответил Сыровяткин, сраженный мягкостью строгого чиновника. — Что прикажете?

— Для начала каждому городовому заклеить рот. А лучше зашить суровой ниткой.

— Это как же возможно?

— Раз невозможно, то внушите любым способом, тут я ни в чем вас не ограничиваю, что если кто-то из них, хоть случайно, хоть нарочно, проболтается, не важно где: в постели жены, или в трактире с приятелями, или на вокзале с извозчиком, — о том, что случилось ночью, я лично сделаю все, чтобы с него сорвали погонные шнурки и выгнали мести улицы. Достаточно ясно выразился?

— Куда уж яснее, — ответил Сыровяткин, тяжело вздохнув. — Можете не сомневаться, Родион Георгиевич, от нас муха не вылетит.

— Будем надеяться, что медиков связал обетом молчания лично Гиппократ, — сказал Ванзаров и по-мальчишески подмигнул.

Чего полицмейстер никак не мог ожидать. Как и другого сюрприза. На улице, ведущей к больнице, показался высокий господин в модном костюме с безразмерным желтым саквояжем.

— Это же сам… — только и выговорил Сыровяткин.

Удивление полицмейстера легко извинить. Встретить вот так, на улице скромного города Павловска звезду российской криминалистики не каждому повезет. Если про Ванзарова Сыровяткин слышал нечто неопределенное, то имя нового гостя гремело по всей России и за ее пределами.

Аполлон Григорьевич Лебедев, главный эксперт-криминалист Департамента полиции, отличился таким количеством достижений, что был знаменит не меньше оперной звезды, Собинова какого-нибудь. По его учебникам обучались будущие чиновники полиции, именно он создал антропометрическое бюро по системе бертильонажа, которое описывало приметы преступников и заносило их в картотеку. Именно он был непревзойденным знатоком научных методов определения любых веществ, найденных на месте преступления. Именно он разработал собственную методику решения сложнейшей задачи: определения следов человеческой крови. Именно он собирался первым в России испробовать метод дактилоскопии, который только-только применили в Дании в этом году.

Ко всему безграничному списку достоинств добавлялась известная ложка дегтя. О которой широкая публика ничего не знала, а Департамент полиции вынужден был терпеливо умалчивать. А именно: характер гения криминалистики. Ничего более ужасного, вздорного, мерзкого и хамского придумать было невозможно. Только Аполлон Григорьевич мог назвать директора Департамента в лицо дураком, а участкового пристава выбросить в реку Мойку. Но ему все прощалось. Другого такого Лебедева в империи не имелось.

Его появление в Павловске говорило Сыровяткину, что дело имеет особый статус.

— Вот так и познаются настоящие друзья! — закричал Лебедев на всю улицу, помахивая сигаркой. — Прелестно! Иначе не скажешь!

Сыровяткин аккуратно покосился на Ванзарова. Теперь уже этот господин казался смущенным школяром. Как, однако, все гармонично в мире устроено!

— Аполлон Григорьевич… — просительно начал Ванзаров.

— Нет, как это мило! Дорогой друг возвращается в родную полицию — и нет, чтобы занести радостную весточку старику Лебедеву. А что он делает?

— Что? — оторопело повторил Сыровяткин, на которого нацелилась сигарка.

— Вот именно: что он делает? — грохотал Лебедев. — Убегает в какой-то Павловск, как последний жулик, каким и является…

По всей видимости, далее должна последовать сцена примерного наказания провинившегося, Сыровяткин не отказался бы ее посмотреть. Вместо этого Лебедев сгреб в объятия и так не мелкого Ванзарова и душевно облобызал троекратно.

— Как же я рад вас видеть, друг вы мой драгоценный, — сказал он, прижимая к своей мощной груди Ванзарова так, что воздух вылетел из него с тихим свистом.

— И я не меньше, — задыхаясь, отвечал чиновник сыска.

— Ну, и хватит нежностей, — сказал Аполлон Григорьевич, резко отстраняя друга. — Что вы тут натворили?

— Кажется, убил жертву преступления, — ответил он.

— Когда-то надо начинать… Жертву убили? И каким образом?

— Потребовал ввести морфий страдавшей барышне.

— Морфий? Ну-ну… Разберемся. Что за тряпицу прячете?

Ванзаров немедленно передал криминалисту свернутый плащ.

— Одежда жертвы. Прошу осмотреть со всем вниманием.

Лебедев повертел черную материю и бесцеремонно сунул себе под мышку.

— Что для меня приготовили занятного?

— Я бы не хотел готовить ваше мнение, Аполлон Григорьевич. Важно, чтобы вы составили собственное впечатление о том, что увидите.

Лебедев хмыкнул.

— Вот как? Загадочки загадываем… Ну, посмотрим, насколько они крепкие. А где само тело, ради которого меня заставили трястись в мерзком поезде?

— Палата номер шесть, второй этаж, — ответил Ванзаров. — Городовой вас пропустит.

— Мертвецкая на втором этаже? Оригинально. Сразу видно — Павловск. Вот фантазеры! — и попыхивая сигаркой, от запаха которой вздрагивали лошади, Лебедев направился в больницу.

На этом празднике дружбы Сыровяткин чувствовал себя лишним. И даже немного обиженным за иронию в отношении любимого городка.

— Родион Георгиевич, вы меня представите господину Лебедеву? — застенчиво спросил он.

Зная специфическое отношение своего друга к приставам и полицмейстерам вообще, Ванзаров предпочел бы этого не делать. Но сказать прямо не решился. И отделался междометиями.

— Время позднее, а не желаете отобедать? — с надеждой спросил Сыровяткин.

— Желаю, Константин Семенович, очень желаю. Но придется поголодать.

— Как скажете… Какие будут распоряжения?

— Навестим первого свидетеля. Надеюсь, он пришел в себя.

12. Гость всегда в радость

Почтенная Марфа Семеновна с изумлением взирала на то, что творится в ее доме. Супруг ее, Василий Ильич Антонов, вел себя не то чтобы странно, а изумляюще.

Начать с того, что она чуть с ума не сошла, когда муж не явился в обычный час с заседания проклятущего Комитета трезвости, который, будь ее воля, Марфа Семеновна разогнала бы поганой метлой. Так его чуть не под руки принесли городовые. «Это как же надо было бороться за трезвость, чтобы самого Управляющего подняли из канавы?» — было ее первой мыслью. Приглядевшись и принюхавшись, Марфа Семеновна поняла, что серьезно ошиблась. Василий Ильич вовсе не был пьян, пахло от него пристойно, зато вид имел слегка безумный. Сам он ничего не рассказывал, а только выл. Городовые в смущении отводили глаза, пока Марфа Семеновна не приперла их к стене. Что опытные жены умеют не хуже палачей инквизиции.

Оказав достойное, но короткое сопротивление госпоже Управляющей, городовые признались: Василий Ильич повстречал ночью какую-то барышню, которая довела его до подобного состояния. Подробностей городовые не знали или благоразумно отказались доводить до сведения супруги.

Выпроводив незваных гостей, Марфа Семеновна взялась за супруга. Тяжелая рука и крепкое слово могут куда больше, чем просто слово. Обычно Марфе Семеновне удавалось достучаться до супруга довольно быстро. Только не в этот раз. Василий Ильич оказался глух и к угрозам, и к слезам. Перестав выть, он уставился в скатерть и так сидел. Все попытки любящей жены растормошить его ни к чему не привели. Так Управляющий просидел часов до девяти утра. После чего встал, пошел к буфету и вынул запретный графинчик с крепкой настойкой, которую делала Марфа Семеновна. Не спросив разрешения, муж ее опрокинул рюмку, затем другую. И все — без закуски. Тут Марфа Семеновна испугалась по-настоящему. Таким дражайшую половину она еще никогда не видела.

Между тем Василий Ильич приговорил полграфина и при этом остался трезв. Понемногу он начал отвечать на вопросы супруги. Отвечал односложно, «да» или «нет». Когда же Марфа Семеновна решилась спросить про ночную барышню, муж посмотрел таким взглядом, что дальнейшие расспросы исчезли сами собой. Он так и сидел перед графинчиком, который постепенно пустел.

Минул полдень. Василий Ильич не думал вставать из-за стола и отправляться в присутствие. А тут еще и гости пожаловали. Марфа Семеновна накинулась было на Сыровяткина: «До чего мужа довели?», но на нее непривычно строго цыкнули и приказали удалиться. Другой гость не был ей знаком и произвел на бедную женщину устрашающее впечатление. Уткнув глаза в платочек, Марфа Семеновна покинула поле битвы, чего не бывало с самой свадьбы.

Пользуясь положением друга дома, Сыровяткин налил и опрокинул рюмку.

— На голодный желудок не боитесь? — спросил Ванзаров.

— Ничего, — ответил полицмейстер, шмыгая носом. — Мы привычные. Настойка Марфы Семеновны легка, как пух.

Василий Ильич глянул на гостя, молча наполнил и подвинул рюмку.

— Не побрезгуйте, Родион Георгиевич… — Сыровяткин посматривал, как поведет себя столичный житель.

Ванзаров взял рюмку двумя пальцами и броском закинул в рот вишневую жидкость — неаристократично, зато убедительно. Авторитет его в глазах павловской полиции вырос безмерно. От второй рюмки он благоразумно отказался.

Сыровяткин представил гостя, особо подчеркнув, что господин Ванзаров был прислан непосредственно от Департамента полиции.

— Очень рад, — еле слышно проговорил Антонов.

По-хозяйски подвинув себе стул, Ванзаров сел довольно близко, что позволительно при дружеской беседе или допросе.

— Василий Ильич, вижу, какое впечатление на вас произвела ночная встреча, — начал он нарочно тихо, чтобы дама за дверью не разобрала детали разговора, как бы ни старалась. — Но вынужден просить вас о помощи…

— Что я могу?

— Надеюсь, немало. Например, где вы встретили ее? Где точно?

Антонов неопределенно махнул рукой.

— Там, у парка…

— Я покажу, — начал Сыровяткин, но его осекли.

— Какой был примерно час? — продолжил Ванзаров.

— Какой час… Да, какой час? Вероятно, около одиннадцати…

Полицмейстеру был подан знак, чтобы не смел влезать со своими уточнениями. Они и так известны.

— Было холодно?

— Нет, погода стояла чудесная…

— Луна была?

— Луна? — Антонов задумался. — Не припомню… Теперь у нас уже поздно светло.

— Понимаю, — Ванзаров участливо кивнул. — Девушка показалась вам знакомой?

— Мне она напомнила… — Антонов запнулся. — Кого же напомнила? Плащ ее… Нет, не могу вспомнить…

— Как я понял, она прыгала на месте?

— Прыгала? Вероятно… Танцевала… И еще эдак делала… — Управляющий повел рукой в сторону.

— Она смеялась?

— Кажется… Такое улыбчиво красивое лицо…

— Никогда ее не видели прежде?

— Никогда… — Василий Ильич будто что-то вспомнил и торопливо приложился к рюмке. Сыровяткин невольно облизнулся.

— Она была жива? — понизив голос, как мог, спросил Ванзаров.

Антонов посмотрел на него долгим пустым взглядом.

— Да, она была жива… — наконец проговорил он. — Но она была мертвая…

И он закрыл ладонями лицо.

— Пожалейте… — одними губами сказал Сыровяткин.

Ванзаров оказался в трудной ситуации. Он сделал вид, что ничего не заметил.

— Василий Ильич, как вы себя чувствуете?

Управляющий отнял ладони и потер мокрые глаза.

— Я?.. Уже хорошо…

В самом деле, в голосе его появилась живая нотка. Как видно, количество настойки перешло в целительное качество. Жаль, психиатры не знают рецепта Марфы Семеновны.

— Окажите любезность пройти с нами… — попросил Ванзаров.

— Куда пройти? В тюрьму? Я не хочу в тюрьму, я ни в чем не виноват. Я буду жаловаться губернатору, графу Толю…

— С тюрьмой спешить не будем, — милосердно сообщил чиновник полиции. — Мы приглашаем вас на прогулку. Подышать свежим воздухом. Не так ли, полицмейстер?

Сыровяткин имел на этот счет свое мнение, но высказывать не стал, а изо всех сил поддержал предложение. И даже поддержал самого Василия Ильича, когда тот с трудом поднимался из-за стола.

Все-таки друг познается, когда не ждешь…

13. Чистое наслаждение для глаз

Туристические путеводители, как известно, умеют отменно приврать. Описывая красоту ландшафта, наводят таких эпитетов, будто ничего лучше от сотворения мира не бывало. Но касательно парка в Павловске при Большом дворце переборщить вряд ли возможно. Красота, действительно, неописуемая. Даже сейчас, когда деревья только покрылись молодой листвой, пейзажи расстилались живописные. Впрочем, любоваться ими было особо некому. Отсутствие дачников приводило к тому, что красота тратилась впустую. Жителей Павловска и обитателей дворца красота не трогала: к ней пригляделись так, что не замечали.

Трое господ, неторопливо шагавших по Садовой улице, казались такими вот объевшимися красотой. Что в целом было правдой. Только Ванзаров мог бы отдать должное труду строителей парка, но был занят тем, что поддерживал под руку Антонова. Управляющий хмелел на глазах. Сыровяткин шел позади, нагоняя на себя суровость.

— Василий Ильич, здесь ее заметили?

Антонов вздрогнул, словно ему предстояло опять пережить ночной кошмар, невольно прижался к плечу Ванзарова и огляделся.

— Да, вот там она стояла… — показал он, вытянув руку.

Ванзаров предложил прогуляться.

— Здесь ее догнали? — спросил он, подойдя к пятну утоптанной земли, ничем не примечательному.

— Здесь, здесь… — быстро проговорил Антонов, стараясь зайти за надежную спину чиновника сыска.

Место было ничем не лучше остальных тротуаров Садовой улицы. Справа виднелись отдельно стоящие дачные дома. Напротив зеленел парк.

— Дачи пустые, — опережая вопрос, сообщил Сыровяткин. — Хозяева прибудут не ранее первого мая. Сезон начинается, у нас концерт дают замечательный, все съезжаются.

— Благодарю. Проверили?

— Что именно?

— Концерт меня мало сейчас привлекает.

— Ах, дачи… А что проверять?

— Что они заколочены и никто в них не проник без ведома хозяев.

— Родион Георгиевич, да разве такое возможно!

Простота провинциальных нравов была изумительна.

— В таком случае поясните, Константин Семенович, откуда могла прийти босая барышня.

Вопрос был так прост, что оказался Сыровяткину не по силам. Как же это он сам не заметил такую нехитрую мысль: откуда бедняжка пришла?

— Проверим, — пообещал полицмейстер. — Все дома в округе проверим.

— Чудесно… — Ванзаров повернулся к Антонову. — Василий Ильич, не сочтите за дерзость, но с чего вы взяли, что барышня была мертвая? От нее пахло разложением?

Глаза Управляющего расширились до невозможности, хмель, кажется, исчез.

— Но ведь это очевидно.

— Для меня — нет.

— Так ведь сквозь нее проросли корни деревьев? Понимаете? Она восстала из земли, чтобы мстить за наши грехи… О, нет… — и Антонов повалился на руку Ванзарова.

Несчастного следовало сдать под опеку жены. Но Ванзарову было мало. Он спросил, что за колонны белого камня дорического ордера виднеются сквозь молодую зелень. Наконец-то Сыровяткин ощутил некоторое превосходство. Ох, уж эти столичные господа, ничего-то толком не знают.

— Храм Аполлона, — наставительным тоном сказал он. — Памятник архитектуры, некоторым образом.

— А я гляжу: прямо типичный древнегреческий храм, — ответил Ванзаров, на которого навалилось тело Управляющего. — Только не говорите Лебедеву, а то он окончательно возгордится.

— Слушаюсь, — слишком поторопился Сыровяткин. — Вам помочь?

— Справлюсь. — Ванзаров перекинул размякшего Антонова на другую руку. — Лучше займитесь более важным делом.

— Каким же?

— Тем, что надо было сразу делать, хоть ночью.

— Простите, не понимаю, господин Ванзаров…

— Отправляетесь к фальшивому строению, близко сами не подходите и никого — повторяю: никого — не подпускаете. Хоть великий князь возжелает туда пройти.

— Но как… — начал было Сыровяткин.

— Не хватит вашей власти, сошлитесь на строжайший приказ директора Департамента полиции. Я разрешаю. Продержитесь не больше часа, пока я с Лебедевым подоспею…

— Слушаюсь…

— Повторяю в третий раз: никого. Ни военного, ни штатского, ни даму, ни придворного.

— Не беспокойтесь, Родион Георгиевич…

— Рад бы, да не могу, — последовал ответ. — Пришлю вам в помощь первого встречного городового. Вдвоем не так страшно.

— А чего бояться? — спросил Сыровяткин.

— Вдруг кто-нибудь еще из-под земли полезет…

И крепко подхватив Антонова, который еле переставлял ноги, Ванзаров оставил полицмейстера биться над загадкой: шутка ли это была?

Простая задача: взбодрить Сыровяткина — была решена одним махом.

14. Сомнений шумный рой

Нельзя сказать, что долгая служба в криминалистике сделала Лебедева бесчувственным чурбаном. По-своему он переживал за каждую жертву. Только его сочувствие выражалось в конкретных формах: поиске улик, выявлении фактов и определении истинных причин происшедшего. За долгие годы службы в полиции он насмотрелся всякого. Вряд ли какой-нибудь преступный гений мог изобрести нечто такое, что повергло бы его в шок и трепет. А если к личному опыту добавить багаж знаний о том, что человек за многие века цивилизации умудрился вытворять над себе подобными, начиная от пыток Нерона и заканчивая изощренными фантазиями инквизиции, то шансы преступника удивить криминалиста сводились к нулю. И все-таки Аполлон Григорьевич некоторым образом был выбит из привычной брони. Выйдя на свежий воздух, он вертел сигарку, никак не находя душевной точки опоры. Он не снял широкий кожаный фартук и длинные перчатки толстой резины. Взгляд его бродил в чистом весеннем небе Павловска.

Появление чиновника сыска не было удостоено движения его бровей. Прекрасно зная повадки великого друга, Ванзаров не стал лезть с вопросами, а набрался терпения. Хитрость имела успех. Аполлон Григорьевич вздохнул и наконец удостоил друга косого взгляда.

— Как успехи? Мастерство не растеряли от безделья?

— Там видно будет, — ответил Ванзаров.

— Психологику вашу уже расчехлили?

Отвечать Ванзаров не счел нужным. Почитая его талант поиска преступников, Лебедев не мог смириться с тем, что младший друг изобрел и успешно использует методику, которую называл психологикой. Лебедев ревновал и не мог принять, что кто-то, кроме него, может придумать нечто похожее на научный метод. Он называл психологику лженаукой, а порой и шарлатанством. А ведь при помощи этой психологики Ванзаров всего-то оценивал характер человека и делал логический вывод о том, как этот характер будет действовать в той или иной ситуации. Никаких формул или метрических таблиц психологика не требовала, нуждалась в остром уме, наблюдательности, опыте и понимании причин человеческих поступков. То есть материях неточных и относительных. Что безмерно раздражало Лебедева. Особенно когда психологика приносила неожиданный результат.

— И что вы от меня ждете? — немного раздраженно спросил он.

— Время смерти мне известно, — ответил Ванзаров. Сейчас надо было взвешивать каждое слово. Психологика успешно работала не только против преступников. Оттого, вероятно, Лебедев и не любил ее.

— Да, мне сообщили. Кстати, этот Шадрин, санитар, толковый малый. Помог тело перенести и вообще дельно рассуждает…

— Рад слышать.

Лебедев скомкал в кулаке сигарку и швырнул под ноги.

— А вот мне радоваться нечему.

— Кроме вас, некому ответить на второй главный вопрос, — как мог мягко, сказал Ванзаров.

— Это какой же?

— Как такое возможно…

— И что вы от меня хотите услышать?

— То, что может сказать только великий криминалист.

Аполлон Григорьевич раздраженно отмахнулся.

— Перестаньте, друг мой, не пытайтесь ко мне подлизываться. Ваши старания вижу на три шага вперед.

— Неужели все так плохо? — спросил Ванзаров.

— Плохо то, что я не могу признавать очевидный факт. И, тем не менее, это есть. Доказательство лежит на столе в мертвецкой…

— Почему не можете?

Лебедев широко развел руками.

— А то вы не понимаете! Девицу, симпатичную, надо сказать, нашпиговали, как поросенка чесноком!

— Вам такое попадалось?

— Чтобы молодое человеческое тело в двух десятках мест продырявили толстым шилом или заостренным прутом, а потом в эти дырки воткнули ветки, как в клумбу? Причем воткнули так, чтобы вытащить было невозможно: изнутри обломки веток загнуты и упираются в кожный покров? Нет, мне такое не попадалось!

— Там у нее на груди еще…

— Это сущий пустяк! — Аполлон Григорьевич резким жестом словно бы отмел возражения. — Всего лишь срезали кожу тонкими полосками вроде какого-то иероглифа.

— Астрологический знак, — сказал Ванзаров.

— Что?

— Знак Льва.

— О, ну тогда совсем другое дело! — и криминалист выразился так, что уши матерого извозчика покраснели бы от стыда.

Этому Ванзаров был рад: Лебедев выпустил пар и теперь способен нормально вести беседу.

— Аполлон Григорьевич, объясните, каким образом барышня с такими ранами смогла прожить не менее двенадцати часов, при этом была счастлива, передвигалась сама и, по словам свидетелей, танцевала?

— Для танцев у нее отлично развита мускулатура икр. И имеются мозоли на пальцах ног, что говорит вот о чем — она танцует много и часто, — последовал уклончивый ответ.

— Разве человеческий организм может вынести такое страдание?

— Не только страдание, там налицо заражение крови, кровопотеря.

— Каков ваш вердикт? — Ванзаров не отставал, хуже репейника.

— Могу сказать, что ни один жизненно важный орган ветками не задет, — сказал Лебедев. — А как она это вытерпела… Не знаю. Радуйтесь. Да, я не знаю…

— Радоваться нечему. Возможно, морфий?

— На такое время никакого морфия не хватит. Тем более, не нашел следы от уколов. Предположу какой-то особый состав. Взял образцы крови, тканей, содержимое желудка. Будем разбираться… Кстати, не льстите, что ваше указание ввести морфий ее убило. Скорее всего, просто закончилось действие обезболивающего.

— Благодарю, вы сняли с души моей камень…

— Позвольте! — Лебедев упер руки в бока кожаного фартука. — Это вы из меня второй главный вопрос вытягивали, а какой же первый?

Можно было чуть-чуть поиграть с терпением великого криминалиста, доведя его до грани. Что Ванзаров и проделал.

— Первый главный вопрос… — он нарочно растягивал слова, как будто раздумывал прямо сейчас, — очевиден: для чего ее отпустили?

Кажется, Лебедев ожидал услышать нечто иное.

— И что в нем такого важного? — спросил он.

— Психологика… Ой, простите… — Ванзаров даже похлопал себя по губам. — Некий преступник заманивает барышню под неизвестным предлогом. Как я понимаю, сопротивления она не оказывала?

— Следов от веревок на запястьях и щиколотках нет. Под ногтями чисто.

— Благодарю… Предположим, что барышня добровольно ложится на медицинский стол, ей вводят некое средство, вырезают на груди знак Льва, протыкают множеством веток. Допустим, ей хорошо, она ничего не чувствует, она счастлива. Зачем ее отпускать? Зачем не оставить там, где все это было проделано над ней? Или не умертвить и не уничтожить тело, насладившись содеянным?

Аполлон Григорьевич хотел ответить быстро, но, немного задумавшись, промолчал. Ванзаров не торопил.

— А действительно, не подумал. Вот она, привычка иметь дело с трупами. На самом деле: для чего ее выпустили?

— В таком состоянии она убежать не могла, — продолжил Ванзаров.

— Исключено.

— Второй факт: плащ. Ей специально оставили только плащ. Для прогулки. Кстати, на нем есть что-нибудь?

Лебедев покачал головой.

— Следы от веток, но я еще раз более тщательно проверю.

— Ее одежда осталась где-то там. А саму жертву выпустили. Вопрос: зачем? Кого хотели напугать? Что хотели этим сказать? Во что идет игра?

— Да уж, вопросики… — только и мог сказать Аполлон Григорьевич.

— Исключаю, что цель этого эксперимента — привести господина Антонова в полубезумное состояние. Хотя испугался бедняга крепко.

— Могу себе представить…

— Встретить ночью барышню в потеках крови, с торчащими отовсюду ветками, улыбающуюся и танцующую. Нервы должны быть, как у вас, Аполлон Григорьевич…

Криминалист согласно кивнул.

— Жаль беднягу.

— Недаром она показалась Антонову выходцем с того света: мертво-живая…

— Ходячий мертвец! Подумать только! Нет, ну вы меня своими готическими сказками до дрожи напугали. — Лебедев вытащил очередную сигарку и пристроил в зубах. — История занимательная. Только сами как на свой вопрос ответите? Я-то вас как облупленного знаю, уже, небось, вывод готов?

— Только предположение, — сказал Ванзаров.

— Не томите, друг мой!

— Ритуал.

По лицу Аполлона Григорьевича расползлось брезгливое выражение, будто ему сообщили антинаучную глупость.

— И только? Ну, не знаю…

— Во всяком случае, нас хотят в этот убедить, — добавил Ванзаров. — Проверить будет несложно.

— Каким образом?

— Мне не понятно другое: почему преступник был так уверен, что барышня не придет в себя и не откроет, кто с ней сделал это?

— А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Аполлон Григорьевич, простите за дерзость: вы осмотр тела тщательно провели?

Проговорив дерзость, Ванзаров на всякий случай зажмурился. И было от чего. Лебедев чуть не лопнул от возмущения. Другая сигарка закончила свою судьбу в его кулаке.

— Ну, знаете! — только и смог выдохнуть он. — От кого уж, от кого, а от вас я такого не ожидал! Нет, вы явно растеряли мозги в отставке…

— Ну, простите, болтнул глупость, — примирительно сказал Ванзаров.

— То-то же! — При всем ужасном характере Лебедев был отходчив, как быстро сгорающий порох. — Ладо уж, идите, играйте с вашей психологикой. А я тут еще немного покопаюсь — и к себе. Утомил меня что-то Павловск.

Санитар Шадрин поднялся с лавочки, готовый оказать любую услугу звезде криминалистики. Его призвали величественным жестом. Аполлон Григорьевич любил славу и почет, даже мелкий. Хоть не признавался в этом.

15. В лесах и дубравах

Сыровяткин держался мужественно. Напустив грозно-полицейский вид, он прохаживался от куста до куста. Жаль, пугаться облика полицмейстера было некому. В дворцовом парке, как назло, не оказалось ни одного гуляющего. Городовой Никитин, попавшийся Ванзарову под руку, не сомкнул глаз с прошедшей ночи, а потому взирал на марши своего начальника с сонным равнодушием. А на храм греческого бога тем более. Посмотреть же было на что.

Открытая полуанфилада окружала памятник Аполлону, который, откинув божественную руку, указывал, куда следует направляться музам и их поклонникам в поисках высокого классического искусства. К основанию памятника вела уступчатая лестница, завершавшая ансамбль. Весь комплекс густо утопал в деревьях и кустах, словно созданный не человеком, а самой природой.

Ванзаров не столько наслаждался красотой искусственной древности, сколько осматривал подходы к храму. Пройти сюда незаметно было возможно, а при желании оставаться сколько угодно. Даже в молодой зелени храм был укрыт основательно от посторонних глаз. Чтобы увидеть то, что происходит около него, надо специально подойти вплотную. Такое могло прийти в голову только путешествующим туристам, осматривающим окрестности. Местные жители и дворцовые обитатели редко удостаивали храм ленивым взглядом.

Городовой заметил столичного гостя и предупреждающим кашлем дал знать. Сыровяткин подбежал и доложил, что за истекшее время к месту полицейского оцепления никто не посмел приблизиться.

— Благодарю, Константин Семенович, — сказал Ванзаров, озираясь по сторонам. — Теперь за дело.

— Что прикажете?

— Ищите следы.

— Крови? — дрогнув голосом, спросил Сыровяткин.

— Срезанные насаждения ищите. Никитин, не стойте, займитесь осмотром.

Полицейские отправились по кустам. Что было и нужно, чтобы не мешались под ногами. Внимательно глядя себе под ноги, Ванзаров подошел к лестнице и по самому краю поднялся на верхнюю площадку. Теперь Аполлон простирал ладонь над его головой. Ванзаров мысленно передал привет древнему богу от современного тезки-криминалиста и стал осматривать поверхность мраморных плит. После зимы храм еще не убрали и не вычистили. Разнообразный мусор щедро покрывал подножие. Со своего места Ванзарову была видна вся поверхность памятника. Никаких следов на ней не обнаружилось. Вероятно, предположение было ошибочным.

— Ваше благородие! — Никитин замахал от ближних кустов.

Ванзаров спустил протоптанной дорогой.

Городовой стоял рядом с густым кустом, название которого известно только садовникам. На ветках проклюнулись липкие листочки. Ничего особенно в этом насаждении не было. За исключением того, что часть веток были срезаны под острым углом. Ванзаров не поленился их посчитать. По сравнению с количеством тех, что были воткнуты в тело, расхождение составило три ветки. Видно, отрезали с запасом. Сыровяткин рассматривал находку с суровым вниманием.

— Вот, значит, как… — проговорил он со значением.

— Видите что-то важное? — спросил Ванзаров.

— Что уж… И так понятно, откуда ветер дует.

— И откуда? Поделитесь, полицмейстер, ваши соображения могут быть чрезвычайно важными для розыска.

— Оттуда все… — ответил Сыровяткин, сопровождая выразительным кивком. В стороне, куда указывал подбородок полицмейстера, виделись флигели Большого дворца.

— Вы искренно так полагаете?

Сыровяткин тяжко вздохнул.

— Да вы сами уже все поняли, Родион Георгиевич, — сказал он. — Только вслух об этом говорить не позволительно. Как только убийцу искать будем, ума не приложу…

— Кто из императорской фамилии сейчас пребывает во дворце?

Такими сведениями полицмейстер Павловска должен владеть по долгу службы, а не узнавать с языков сплетников.

— Великий князь Андрей Владимирович[2], — перейдя на шепот, сообщил Сыровяткин. — Молодой человек, сами знаете. Готовится к поступлению в Александровскую военно-юридическую академию. Далее — умолкаю. Причины вам известны.

Произнесенное имя было слишком значительным, чтобы обсуждать его. Особенно в присутствии городового.

— Ваша рассудительность делает вам честь, — заметил Ванзаров. — Но вы правы, убийц искать надо. Кроме нас с вами, сделать это некому.

Сыровяткин согласился бы не иметь к этому вовсе никакого отношения, но выбора у него не было.

— Как прикажете, — с тяжким вздохом сказал он.

Ванзаров повертел головой и заметил что-то за торчащими кустами.

— Никитин, не затруднит взглянуть, что там?

Городовой неторопливо отправился, куда ему было указано, нагнулся и поднял нечто цветастое, скрученное в шар. Находка его, кажется, удивила куда больше Ванзарова. Что до Сыровяткина, то сил удивляться у него не осталось.

Шаром оказался набор женской одежды. Многие детали, которые мужчинам даже видеть неприлично — не то чтобы касаться. Ванзаров надеялся, что хоть где-то на белье или платье найдется фамилия владелицы. Но инициалов нигде не было вышито. Все-таки задача упрощалась. Платье по виду не только модное, но и дорогое. Такие шьют в считаных салонах столицы. Один из них чиновник сыска знал неплохо, хоть и был лишен тихого счастья мужа оплачивать наряды жены.

— Ну, теперь уж все ясно окончательно, — сказал Сыровяткин, наблюдая, как одежда снова сворачивается в ком.

— Вот теперь я бы не торопился с выводами, — ответил Ванзаров, протягивая сверток полицмейстеру. — Будьте любезны передать это господину Лебедеву.

— Как прикажете… — Сыровяткин брезгливо принял одежду и тут же передал ее городовому, словно она была заразной. — А вы куда, Родион Георгиевич?

— Надо срочно вернуться в столицу, хочу заглянуть в Императорскую библиотеку, — ответил Ванзаров.

Сыровяткин кивнул понимающе, но про себя подумал: «Вот привычки у этих столичных господ. Убийство непонятно как раскрывать, а ему книжечку захотелось почитать! Ну и ну…»

— Кстати, Константин Семенович, совсем забыл! — Ванзаров притронулся указательным пальцем ко лбу. — Где у вас проживает некий Трупп?

— Кто, простите, проживает? — Сыровяткину и так уже хватило живых мертвецов, чтобы теперь еще и труп проживал.

— Фамилия, скорее всего, немецкого происхождения. Вероятно, проживает не постоянно, а снимает дачу или владеет ею.

— Могу вас уверить, Родион Георгиевич, что жителя с подобной фамилией в Павловске нет и не было, — сообщил Сыровяткин со всей полагающейся в такую минуту ответственностью. — Еще не хватало трупов…

— На нет и суда нет, а тем более каторги, — мирно согласился Ванзаров.

— Вам пролетку найти или на поезде? — любезно поинтересовался Сыровяткин. — Ближайшее отправление через час…

— Благодарю. Рассчитываю что господин из… — тут Ванзаров вовремя осекся, — …в черном, который весь день неприметно следует за мной, не откажется подвезти в столицу.

И Ванзаров помахал человеку, который все так же незаметно держался за дальними деревьями.

16. Прикосновение к высокому

Дорога в столицу прошла в приятном молчании. Господин в черном вопросов не задавал, а болтать самому причины у Ванзарова не было. Вскоре карета подъехала к полицейскому дому на Офицерской улице, в котором располагался второй участок Казанской полицейской части Петербурга вместе с приставом, а над ними — сыскная полиция.

Ванзаров поблагодарил молчаливого спутника за доставленное удовольствие и попросил передать господину Ратаеву, что будет у него с докладом через несколько часов: необходимо навести некоторые справки по сыскной картотеке. Господин в черном понимающе кивнул.

Зайдя в приемное отделение участка, Ванзаров приветственно помахал знакомым чиновникам. Весть о его возвращении, кажется, проникла во все уголки полицейского мира. Ванзаров пожал руки каждому, не забыв отдыхавших городовых, чем сильно их порадовал. Наверх не пошел, а выглянул на улицу. Кареты с черным господином уже не было. Выйдя через полицейские конюшни на Львиный переулок, Ванзаров дальней дорогой, по Елизаветинскому каналу, прошел на площадь, где возвышалось здание Императорского Мариинского театра. Нельзя искать смысл в соседстве оперы и сыска. Вероятно, он есть, но лежит столь глубоко, что докапываться нет никакого толка.

Около театра возвышалась афишная тумба. Ванзаров изучил ее самым тщательным образом. Его особо заинтересовала афиша спектакля «Лебединое озеро», в котором сегодня должна выступать новая исполнительница сольной партии. По последней моде фотопортреты хорошеньких балерин стали печатать на афише. Что Ванзаров чрезвычайно приветствовал. Ничто не украшает балет так, как милое личико танцовщицы. Не говоря о ее ножках.

Запросто войти в Императорский театр полиция вообще, а сыскная в частности, не могла. Это не какой-нибудь частный театр вроде московского театра Корша или петербургского «Аквариума». Тут храм имперского искусства, но все же Ванзарову удалось проникнуть через служебный вход и добраться до артистического управления. Он спросил директора балетной труппы, чем вызвал усмешку секретаря: господин Петипа не принимает кого ни попадя и вообще отдыхает. Грозное имя сыскной полиции не произвело на молодого человека в прекрасном костюме никакого впечатления. Он милостиво предложил заглянуть к помощнику главного балетмейстера, господину Легату.

Ванзаров нашел его в репетиционном зале. Господин помощник на первый взгляд казался довольно скромным и сдержанным. Лицо его украшали аккуратные усы, заметно уступавшие ванзаровским крыльям. Прервав репетицию с какой-то юной балериной, он подошел и спросил, чем может служить. Узнав, что перед ним чиновник сыскной полиции, Легат несколько удивился такой чести. Ванзаров объяснил свое появление тем, что проводит проверку по делу, не имеющему отношения к театру. Чистая формальность.

— Госпожа Вольцева служит у вас? — спросил он.

— Она входит в состав балетной труппы, — ответил Легат. — Сегодня танцует в «Лебедином» сольную партию. Заранее прошу простить: билетов у меня нет, даже для уважаемой сыскной полиции.

Если бы Легат знал отношение Ванзарова к театру вообще, а к балету в особенности, он сильно бы удивился, что в столице водятся личности, которые так не любят, если не сказать — так презирают сценическое искусство. Ванзаров отклонил подозрения в желании пробраться на спектакль.

— Вероятно, будущая прима?

Легат еле заметно дернул усиками и произнес:

— Способности есть, главное, чтобы они получили правильное развитие. Два года — слишком малый срок для юной танцовщицы. Время покажет.

На языке у Ванзарова вертелся главный вопрос, но задать его было немыслимо. Спросить: «Кто является щедрым покровителем юного таланта?» — нельзя было и подумать. Внешние рамки приличия не позволяли говорить вслух то, что было известно каждому. Во всяком случае, каждому в театральном мире. В этот мир Ванзаров не был вхож, и филеров туда не зашлешь, придется искать обходные пути.

— Когда вы видели ее последний раз?

— Вчера утром на репетиции.

— Сегодня перед спектаклем разве не надо репетировать?

— Она попросила отдых, — сказал Легат. — Это вполне позволительно.

— Сегодняшний спектакль для нее важен?

Вопрос разоблачал полного невежу в театральных делах. Легат вежливо улыбнулся.

— Сегодня, в некотором смысле, решается ее артистическая судьба. Насколько публика ее примет, насколько балерина раскроет грани своего таланта, в который все мы верим.

Вольно или невольно Легат сказал больше, чем следовало. Очевидно, за обычной и ничем не примечательной балериной, каких табун бегает за кулисами, стоит кто-то влиятельный, давший барышне редкий шанс.

— Говорят, в театре у каждого есть враги?

— Как и везде, — ответил Легат чрезвычайно уклончиво.

— Кто претендовал на сегодняшнюю партию госпожи Вольцевой?

— У нас большая труппа, пробиться к вершинам хотят многие. Удается только единицам. Для этого нужно много трудиться…

— Она проживает… — Ванзаров вытащил из кармана библиотечную карточку, затерявшуюся там, и старательно прочел перевернутое название немецкого исследования о стоиках: — …по адресу: Невский, дом десять?

— Вовсе нет, — отрицательно замотал головой Легат, — в доме на Екатерининском канале…

И он назвал новый роскошный дом, из которого так удобно пройтись до театра. Буквально пять минут, не больше, чтобы балетные ножки не устали. Ванзаров охотно признал свою ошибку в адресе.

— Когда госпожа Вольцева должна явиться на спектакль? — спросил он.

— Самое позднее, к пяти часам. Ей еще нужно размяться. Если желаете, можете ее дождаться в артистическом управлении.

— Благодарю, в этом нет необходимости.

— Как знаете, — пожал плечами Легат. — А все же не соизволите пояснить, чем вызван интерес полиции к нашей балерине?

Ванзаров не имел права говорить правду. Это могло создать вредные последствия для розыска. Ему хотелось иметь фору в несколько часов, пока все не станет известно в Петербурге. Тем более оставался маленький шанс, что ошибся он. А спектакль… Ванзаров решил, что Императорский театр как-нибудь выкрутится. На то он и театр. Тем более, открывается шанс блеснуть какой-нибудь другой юной звезде. Он отделался путаным и невнятным объяснением.

Кажется, Легат ему совершенно не поверил. И встревожился.

17. Многия язы́ки

Один из частных выводов психологики гласит, что прислуга должна быть похожа на хозяина. Как похож хороший пес.

Дверь открыла девушка в фартуке горничной и одним своим видом низвела психологику из разряда почти точной науки в ранг жуликоватого искусства. От чего Аполлон Григорьевич злорадно бы торжествовал, если б прознал. Действительно, прислуга балерины Императорского театра была крепка телом, как хуторская крестьянка, привыкшая и сено ворошить, и поросят резать. Лицо круглощеко, румянец багровеет свеклой, шее позавидовал бы цирковой борец. Пальцы девушки, теребившие фартук, походили на упругие сосиски.

— Та? — спросила она с сильным чухонским акцентом[3].

— Барышня Вольцева здесь проживает? — спросил Ванзаров, прикидывая, для чего балерине понадобилось это упитанное чудо.

— Прожифает, та. А ви кто есть?

— Сыскная полиция, — ответил он, глядя прямиком в маленькие глазки, в которых промелькнул испуг.

— Полицья? Хосяйка никак нет дома…

— Когда она уехала?

— Утром, вчера день.

— Во сколько?

— За полдень… Да.

— До сих пор не вернулась?

— Я очень волновался, — ответила горничная, стараясь в своем большом и сдобном теле найти признаки беспокойства и предъявить их.

— Как зовут?

— Ирма… ваше высокопревосходительство.

Не самое легкое словосочетание в русском языке, к тому же не подобающее чиновнику сыска, прозвучало на удивление чисто.

— Полиция имеет право войти в любой частный дом для проведения розыска или дознания по вновь открытому делу, — сообщил Ванзаров, крепко рассчитывая на неосведомленность прислуги в русском праве. Не хватало, чтобы от него потребовали дозволения прокурора. Ирма поняла только одно: важный господин из полиции хочет пройти в дом. Выбора у нее было не много. Вернее, совсем не было. И горничная посторонилась. Ванзарову пришлось протискиваться бочком, чтобы не задеть роскошное тело.

Зато на обстановке квартиры психологика отыгралась. Именно так должно выглядеть гнездышко восходящей звезды балета, жалования которой, без явной поддержки заинтересованного лица, и близко не хватит на модную мебель, французские гардины, мейсонские фарфоровые безделушки и изящные картины. Во всем этом изобилии для сыска было мало пользы. Ванзарова интересовали фотографии. К счастью, их было в избытке. Целую стену покрывали рамки. В основном они представляли хозяйку дома в балетных позах. Последние сомнения отпали, можно считать, что тело опознано. На сегодня Императорскому театру точно понадобится новая солистка.

— Знаете, куда уехала мадам Вольцева? — спросил Ванзаров, оборотясь к горничной.

— Город… Пафловськ… — выговорила она.

— Часто туда ездит?

— Никогдай… Только теперь.

— В этом доме года два служите?

— Да-да, так. Не жалуюсь, спасьибо…

— Где у мадам дача?

— Ми ездить в Шуфалофо, — ответила Ирма. — Там дом. В этот год должны ехать.

— Каждое лето?

— Та, каждий…

На столике, покрытом дорогими брабантскими кружевами, стояло несколько рамок, очевидно, самых дорогих для балерины Вольцевой. На одном фото две девчушки в белых платьях крепко обнимали друг друга.

— У вашей хозяйки в Павловске живет сестра?

Ирма отчего-то потупилась.

— Та…

Причина застенчивости могла быть только одна.

— Они не общаются?

— Как не хорошо, та! — Ирма старательно качала головой. — Сестры, та!

— В чем причина размолвки?

Ирма выразительно закрыла рот подолом фартука.

— Полиции можно говорить все, как пастору, — сообщил Ванзаров. — Пастору все говорите?

Горничная покорно кивнула.

— Считайте, что я пастор. Итак?

Ирма оглянулась, что в закрытой квартире было довольно странно, подошла к Ванзарову и что-то торопливо шепнула на ухо. Чиновник сыска искренно не разобрал словесной каши.

— Что-что? — не лучше глухого старика переспросил он.

— Она… Рефолюфицинерка! — произнесла Ирма, в ужасе от содеянного зажала рот ладошкой.

Понятно… Для балерины Императорского театра непозволительная роскошь иметь родственницу с запятнанной репутацией. Невозможно, чтобы сестры, собравшись за родительским столом, делились успехами: «Я вальс феи Драже вчера танцевала», «А я в губернатора бомбу метнула». Тут одно из двух. Как видно, Вольцева выбрала искусство и отдалилась от сестры. Но была причина куда более веская, почему сестры прервали общение. Причина эта была на виду, среди тех же дорогих рамок. Ванзаров бесцеремонно указал на нее пальцем.

— Этот господин часто бывает тут и на даче в Шувалове, он оплачивает ваши счета? — О протежировании партии в «Лебедином озере» он поминать не стал.

Молчание горничной было красноречивей оправданий. Психологика торжествовала маленькую победу: ради такого покровителя Вольцева готова была на все. А уж порвать с сестрой — и подавно. Да и любая балерина мечтала бы иметь покровителя из царствующей семьи. Только что-то заставило ее броситься не к нему, а к сестре. За какой такой помощью?

— Распоряжение полиции, — строго сказал Ванзаров. — Бегите на улицу к ближайшему посту, приведите сюда городового. Будет упираться — пригрозите моей фамилией. Ясно?

— Та… — в испуге проговорила Ирма.

— Повторите мою фамилию.

— Фантзароф…

— Сойдет… Бегом!

Подхватив юбки, Ирма побежала вон. Оставив дом в полное распоряжение чиновника полиции. Что ему было и надо. Заниматься обыском без всякого основания даже в таком деле Ванзаров не мог.

Времени было мало, действовать приходилось быстро. Ванзаров прошел по всем местам, где женщины имеют обыкновение устраивать свои маленькие тайники. Ничего особенного не обнаружилось: пачка ассигнаций тысяч на пять, явно на черный день, любовное письмо «от него», которое, при случае, могло стать козырной картой в политической игре, заграничный паспорт, дававший право выезда из страны. Все это не имело явного отношения к нынешнему делу. Зато под периной Ванзаров нащупал книжицу в твердом переплете. Это оказался личный дневник. Записи были краткие и немногочисленные. В основном отмечались встречи с «ним» и прочие женские страдания. А вот 19 марта появилась совсем другая запись:

«Что бы ни случилось, это не сломит меня. Никакие трудности не станут преградой к моей мечте — блистать на императорской сцене. Я все смогу, я верю, мне хватит сил. Это испытание послано мне, чтобы я доказала, что он не зря в меня поверил. Только бы хватило сил».

Последние строчки в дневнике. Ничего, кроме них, за неделю так и не появилось. Не было записей о планах Вольцевой на прошедший день.

Из прихожей донесся грохот. Ванзаров воровато сунул дневник на место и, заложив руки за спину, с невозмутимым видом появился в гостиной.

— Что так долго? — строго спросил он козырнувшего городового, которого помнил по второму Казанскому участку.

— Так ведь, ваш бродь, не понять, чего тютёха эта хочет! — принялся оправдываться он. — За локоть тащит, чуть руку мне не вырвала.

— Я говорить! Я говорить! — чуть не плача, вскричала Ирма. — Фонфароф! Фонфароф!

Городовой пошевелил в воздухе пальцами: дескать, попробуйте сами разберите!

— Егоров…

— Так точно, ваш бродь, у нас все рады, что вы вернулись.

— Ладно вам, — смутился грозный Ванзаров. — Значит, так. Горничной дать собрать личные вещи — и закрыть квартиру. Потом мигом в сыскную, передайте мое распоряжение: квартиру опечатать, пусть пришлют любого чиновника с веревкой и печатью. Ключ в сыскной оставить, дворнику не отдавать, дубликат у домовладельца изъять.

— Слушаюсь!

Ирма напряженно вслушивалась, пытаясь понять, о чем говорят эти страшные господа. Но понять быструю речь не смогла.

— Вам придется искать новое место, — сообщил ей Ванзаров. — Городовой даст время собрать вещи. Вам все ясно?

— Та… Та… Асно… — повторяла Ирма. Глаза ее наполнились слезами.

Женские слезы оказывали особо размягчающее действие на чиновника сыска, но сейчас ему требовалось быть тверже стали. Он отвернулся.

— И еще, — чтобы отвлечься, Ванзаров обратился к Егорову. — Если прибудет сюда посыльный из театра, сообщите ему… Сообщите, что для спектакля надо срочно искать новую балерину.

Городовой обещал передать в точности.

18. У вершин власти

В желтой громаде Министерства внутренних дел, что располагалось на Фонтанке у Цепного моста, скрывался неприметный кабинет, выходящий окнами на речку. В кабинете этом располагался самый опасный для всех революционеров чиновник — заведующий Особым отделом департамента полиции. Он так умело создал себе репутацию грозного защитника устоев, что многие были уверены: именно Ратаев, и никто другой, держит стальной рукой гидру революции за горло. Стоит ему ослабить хватку — конец всему, развал, гибель и прочие ужасы. Сколько было в этом правды, а сколько умело слепленного мифа, вероятно, не знал и сам Ратаев.

Соображения эти мало беспокоили Ванзарова: ему предстояло сдать особый экзамен. Нельзя испытывать иллюзии, чем был этот первый доклад. Ванзаров и не испытывал. От предложенного чая отказался, сразу перешел к делу.

Ратаев демократично сел напротив него за стол для совещаний, слушал с подчеркнутым интересом. Описание внешнего вида жертвы и раны оставило его равнодушным. Зато он сразу среагировал, когда Ванзаров назвал время смерти.

— Следовательно, к вашему появлению она была жива?

— Именно так, — согласился Ванзаров. — Полицмейстер Сыровяткин был настолько испуган, что немного сгустил краски в ночном донесении.

— Какой ранимый полицейский. Плохо, что личность жертвы не установлена.

— Не совсем так. Это Надира Вольцева, балерина Императорского Мариинского театра. Сегодня должна танцевать сольную партию в «Лебедином озере».

Судя по дрогнувшим бровям, Ратаев был удивлен. Или сам собирался быть в Мариинском сегодня.

— Каким образом вы это выяснили? — спросил он.

— Случайно. Заметил ее фотографию на афише.

— Для чего же она оказалась в Павловске накануне премьеры?

— Установить пока невозможно, — ответил Ванзаров. — Этому есть веская причина.

— Не затруднит ее изложить, Родион Георгиевич?

— Она очевидна: способ убийства.

— Что вас смущает?

Вопрос не подразумевал эмоций, как дискуссия врачей над телом больного.

— Судя по тому, что было обнаружено в храме Аполлона, это ритуальное убийство. Вернее: мистическое, которое сопровождал ритуал особого рода.

— Кровавое жертвоприношение?

Ванзаров аккуратно кивнул.

— Вы это серьезно или желаете произвести впечатление? — спросил Ратаев.

Обмануть такого человека не стоило и пытаться.

— Во всяком случае, в это заставляют нас поверить, — сказал Ванзаров.

— Это разумное замечание.

— В любом случае тут может быть замешана одна персона…

— Здесь вы можете называть любые имена.

Ванзаров назвал. Судя по затянувшемуся молчанию, заведующий Особым отделом был в курсе балетных предпочтений названного лица.

— Кто еще знает об этом? — наконец спросил он.

— Это только мое логическое заключение. С учетом того, где это лицо сейчас находится.

— Как вы будете использовать эту информацию?

— Она не попадет ни в один протокол.

Ратаев впился в Ванзарова взглядом, как клещами. Но тут сила нашла на силу. Чиновник сыска не отвел глаза.

— Родион Георгиевич, я искренне верю, что вам удастся распутать это дело до конца. Для этого у вас есть умения и талант, — сказал Ратаев. — Но вот вопрос: как вы собираетесь воспользоваться плодами своей победы?

— Мое дело найти факты и передать их вам, — ответил Ванзаров.

— Благодарю за честность, — сказал Ратаев, вставая и подавая руку. — Держите меня в курсе ежедневно. В случае необходимости — телефонируйте, мой номер вам известен. Любая помощь, какая будет нужна, будет предоставлена вам незамедлительно…

Ванзаров поклонился и вышел. Когда дверь за ним плотно затворилась, в кабинете, как будто ниоткуда, появился все тот же господин в черном.

— Держать под постоянным наблюдением, — сказал Ратаев, разглядывая столешницу. — Слишком умен и хитер, ломает из себя простачка. Себе на уме. Не упускать его ни на секунду. Все проверять. Недопустимо, чтобы важные сведения мне приходилось узнавать от него. Это безобразие, ротмистр. Задействовать всех наших людей в Павловске. Вызывайте на подмогу московский летучий отряд[4]. Вижу, их помощь понадобится.

Господин в черном привык исполнять приказания молча. Он растаял, как и появился: беззвучной тенью.

19. На сон грядущий

В полицейском доме города Павловска царило умиротворение, какое случается в любом казенном учреждении в провинции, когда высокое начальство убралось с глаз долой, пожурив и пригрозив, но, в сущности, сурово не наказав, а на грешки милостиво закрыв глаз. Теперь все пойдет, как прежде, неторопливо и по-семейному. Городовые, уморенные долгим днем, развалились на лавках в приемной части, оставив улицы под охраной наступившего вечера. Да и что может случиться. После такого в Павловске лет десять ничего не произойдет. Во что каждый из них искренне верил.

Сыровяткин, уставший куда больше подчиненных, что и должно быть, все-таки груз ответственности и прочее, окончательно выпустил вожжи, предоставив участку делать что вздумается, удалился в свой кабинет, расстегнул мундир и вынул из книжного шкафа графинчик с прозрачной жидкостью. Пить в горе и в радости в одиночку полицмейстер не умел. Компанию ему составил пристав Толстоногов. Закуска была скромная: соленые огурчики, холодная говядина, пирожки, оставшаяся с обеда половина пирога с кроликом, парочка паштетов и моченые яблоки. В такой час не до изысков.

Полицейские выпили без тоста по рюмке, затем по второй, а там и третья успела, после чего Сыровяткин окончательно убедился, что нервам его нанесен столь существенный удар, что водка не берет ни в какую. Эту неприятность он исправил еще двумя рюмками подряд, после чего ощутил некоторую легкость в голове и на сердце, а пристав совсем развалился на стуле.

— Вот скажи мне, Владимир Андреевич, что за напасть такая на нас? — спросил Сыровяткин с тяжким вздохом.

— Так ведь оно понятно, Константин Семенович, вольности во всем виноваты, брожение мозгов, народ страх потерял, дурят от скуки, забыли вот про это… — и пристав назидательно покачал кулаком.

— Да я не о том! — Сыровяткин скривился, как будто яблоко попалось кислое. — Как тебе гость столичный?

Толстоногов со значением покачал головой.

— Фрукт еще тот, — сказал он, разливая не так чтобы метко по рюмкам. — Справился у своего приятеля в столице, говорит: исключительного упрямства. И подхода к нему не найдешь. Хуже другое…

— Что такое? — насторожился Сыровяткин, поставив уже поднятую рюмку.

— Говорят, у него там… — Толстоногов осторожно указал пальцем в потолок, — высокие покровители имеются. Делай, что хочешь. Все грехи заранее отпущены. Так-то вот… Не сковырнешь.

Сыровяткин молча закинул рюмку в рот и отмахнулся от предложенного огурчика:

— Только этого не хватало.

— Опасный субъект, с ним ухо востро. А еще говорят, однажды такое сотворил, что…

О чем болтают полицейские сплетники, Сыровяткину узнать не довелось. В приемной части раздался грохот, будто десятки кованых сапог одновременно пришли в движение, роняя лавки и стулья, после чего возникла напряженная тишина, какая всегда бывает перед грозой или землетрясением. Сыровяткин только успел обменяться с приставом тревожным взглядом, как дверь в кабинет без стука открылась. И на пороге появился тот, о котором, как убедился Сыровяткин, только помянешь — а он тут как тут.

— Добрый вечер, господа, не помешал?

Полицмейстер резко встал, застегивая предательские пуговицы, которые не хотели попадать в прорези.

— Никак нет, господин Ванзаров, рад вас видеть…

Приставу повезло куда меньше. Толстоногов потерял равновесие и чуть не шлепнулся об пол. Хорошо гость успел поддержать его за локоть. Волна позора окатила Сыровяткина от макушки до пяток. Надо же, так не вовремя, и такой конфуз.

— Прошу простить, — пробормотал он.

— Какие пустяки, — сказал Ванзаров, все еще придерживая Толстоногова, который никак не мог обрести твердость ног. — При резком вставании кровь приливает к голове и наводит полный хаос в мозгах. Если они, конечно, имеются.

Сыровяткин подхватил Толстоногова, который порывался отдать честь, но никак не мог попасть ладонью к виску, а тыкал ею в лоб, и поспешно вывел вон. Он вернулся не то чтобы кристально трезвым, но готовым к любым ударам судьбы. Такое уж выпало ему испытание за все годы тихой и беспорочной службы.

— Пристав… Сегодня… Толстоногов… Весь на нервах… Целый день на ногах… — пытался объясниться Сыровяткин.

Его лепетание было остановлено резким жестом.

— Константин Семенович, это ваши подчиненные, и вам виднее, кто из них и сколько способен выпить, не закусывая, — сказал Ванзаров. — У каждого свой потолок.

— А у вас какой? — спросил Сыровяткин, с ужасом понимая, что с языка сорвалась непростительная грубость. По всему видать: конец его приблизился еще на шаг.

Страшный гость ничем не выразил возмущения. Только дернул роскошный ус и еле заметно улыбнулся.

— Это секрет Департамента полиции, — ответил он. — По знакомству вам скажу: до рекорда господина Лебедева мне чрезвычайно далеко.

— Благодарю вас, — только и мог ответить Сыровяткин, испытывая и облегчение, и признательность. За понимание сложностей полицейской жизни. — Не побрезгуйте, Родион Георгиевич?

Полицмейстер гостеприимно приглашал к столу.

Искушение было слишком сильным, чтобы с ним бороться. Ванзаров не побрезговал, а налил в рюмку пристава, отдал ею салют в честь хозяина кабинета, красивым и плавным движением отправил в рот, смахнул невидимые капельки с усов и вкусно закусил холодной говядиной, взяв нарезку пальцами, по-простому, без манер. Чем сильно и глубоко расположил к себе Сыровяткина.

— У меня к вам дело, как вы уже догадались, — сказал Ванзаров, жуя говядину, беря еще и прицеливаясь к пирогу.

— Дачи проверили, как вы указали… Все заперты, посторонних не было.

— Чудесно. Но это еще не все…

— Что угодно, Родион Георгиевич.

— Принесите дело барышни Агнии Вольцевой. Полагаю, она находится под полицейским надзором?

Вопрос был столь неожиданным, что Сыровяткин был сбит с толку.

— Кого? — переспросил он и, не дожидаясь ответа, исправил оплошность: — Я хотел спросить: откуда вам известно? Нет, простите, не то… Зачем она вам?

— Принесите надзорное дело, — мягко приказали ему.

Сыровяткин не стал интересоваться, есть ли у господина Ванзарова право видеть подобные секретные документы. И так все понятно. Как же не быть. Чем и доказал, что психологика не только наука теоретическая, но и практически приносящая пользу. На самом деле совать нос в дела политического надзора сыскная полиция и близко не имела права. Запрашивать его у Ратаева Ванзарову раньше времени не хотелось. По ряду соображений.

Полицмейстер отпер массивный немецкий сейф и вынул довольно тонкую папку. Ванзаров развязал тесемки и раскрыл ее. С фотографии, лежащей поверх бумаг, смотрела строгая барышня с правильными, чуть восточными чертами лица. Волосы ее были убраны в строгую прическу, взгляд открытый и сильный. Если так можно сказать о взгляде. Она не была красавицей, но в ней было нечто притягательное, что трудно объяснить в сухом полицейском описании, но которое ощущается сразу. На сестру-балерину она была похожа скорее общим выражением лица.

Ванзаров перевернул фотографию и занялся бумагами.

Справка о надзорном лице сообщала, что госпожа Вольцева, Агния Валерьяновна, 1875 года рождения, из семьи зажиточных купцов, находится под надзором полиции с 1899 года после участия в студенческих беспорядках. Вольцева примыкала к группе социал-революционеров, которая планировала убийства государственных чиновников и жандармов. В 1900 году была арестована, помещена в тюремное заключение, после чего осуждена на два года поселений. Под надзор павловской полиции Вольцева перешла в том же году. То есть вместо поселения в Сибирь ее отправили сюда. Мягкость приговора и его исполнения вызывала вопросы. Отчеты о надзираемой показывали, что госпожа Вольцева одумалась и больше не занималась играми в революцию. За два года не было зафиксировано ни одного подозрительного контакта в Павловске. Поведение ее было столь примерным, что последний отчет оказался датированным осенью прошлого года.

Ванзаров полистал скудные странички.

— Вольцева вообще из города не выезжала?

Сыровяткин издал кряхтящие звуки некоторого смущения.

— Это ж не домашний арест, обычный надзор…

Иными словами, Вольцева ездила в столицу. Только надзор за ней павловской полиции заканчивался на вокзале. А дальше, как полагал полицмейстер, ее должны были принимать филеры в столице. Все бы ничего, да только политическая полиция в Петербурге считала, что это как раз и есть долг павловской полиции. Если барышня отдана им под надзор. В результате Вольцева могла делать в столице, что ей вздумается. Если, конечно, случайно не попадала в поле зрения агентов Ратаева. Скорее всего, не попадала. Иначе с полицмейстера строго бы спросили.

Дело можно было возвращать. Ванзаров еще раз посмотрел на фотографию, чтобы заметить, быть может, что-то еще, что ускользнуло от первого взгляда.

— Мало информации о ее родственниках, — сказал он, протягивая папку.

— Почтенные родители, — ответил Сыровяткин, пряча дело в сейф. — Дочь их опозорила, что тут скажешь.

— Ее семья в Павловске не проживает.

— Так точно… Госпожа Вольцева поселилась два года назад в новеньком доме. Как сыр в масле живет.

— Иными словами, вы хотите сказать, Константин Семенович, что родители купили ей домик в вашем городе, предоставили скромный доход и пожелали забыть о ней навсегда?

Сыровяткин только развел руками: точнее не скажешь. Прав Толстоногов: умный и пронырливый господин.

— Почему они так поступили? — спросил Ванзаров.

— Кто же его знает, дело семейное, всякое бывает.

— Сестра ее часто навещала?

— Никогда не замечали.

— Балет любите?

— Какой балет? — не понял Сыровяткин.

— Императорский.

— Нет, увольте. Да и когда мне по балетам разъезжать…

— Это многое объясняет, — сказал Ванзаров, безжалостно приканчивая говядину.

Полицмейстеру аж язык жгло, как хотелось спросить: «Что же объясняет? Какую тайну ты раскрыл у меня на глазах, а я и не приметил?» Но не решился.

Ванзаров спросил, где проживает госпожа Вольцева. Сыровяткин подвел к карте городка, висевшей у него в кабинете, и пальцем провел по маршруту от полицейского участка до нужного адреса. Он еще предложил свои услуги или парочку городовых, но от любой помощи Ванзаров отказался. Зато приказал, хоть в вежливой форме, вернуть городовых на посты и следить в оба. Особенно за парком и больницей.

Полицмейстер обещал все исполнить в точности.

20. Нежданные встречи

Чудный теплый вечер, светлое небо подступающих белых ночей, покой и тишина. Не найти лучшего часа, чтобы пройтись по 4-й Оранской улице. По чести сказать, осматривать на ней было нечего. Дома одинаковые, как близнецы. Сразу виден современный подход: оборотистый господин купил у города участок и натыкал одинаковых домиков с верандами. Никакого изыска и воображения. Одна прибыль на уме. Никакой заботы о городской красоте.

Соображения эти мало беспокоили усатого господина непримечательного вида, который шел неторопливо и осматривал каждый дом. Так должен поступать неопытный дачник, опоздавший с выбором. Он еще надеется, что за несколько дней до сезона сможет найти что-нибудь путное по разумной цене.

Каждому жителю Павловска известен этот наивный тип отца семейства. Никак не мог собраться, а когда собрался, уже все разобрано. Так ведь еще, непутевый, забрел на улицу, где дачи не сдаются. Откуда ему знать такие тонкости. Вот пусть теперь помучается. Обитатели 4-й Оранской улицы, по причине чудесной погоды проводившие вечер на веранде и в саду, с сожалением провожали коренастую фигуру.

Господину и дела не было до чужих мнений. Он шел и знай себе посматривал. А его взгляду было что примечать.

Так, около одного дома худощавый господин в сорочке и жилетке жестким и визгливым голосом считал вслух, хлопая по голенищу сапога хлыстом. Под его счет совершала гимнастические упражнения девочка не старше двенадцати лет в легком трико с голыми руками. Она посинела от холода, но за каждое неправильное движение получала короткий удар хлыста. Девочка морщилась, но не смела остановиться, закусывала губу, продолжая взмахивать руками и приседать. Прохожий не вызвал у господина с хлыстом никакого интереса. Впрочем, как и у владельца соседнего дома, который большим ножом остругивал ветки и складывал их аккуратной стопкой. Зато дама цветущих лет с модной прической и платьем, сидевшая за чайным столиком, проводила его долгим взглядом. Пока ее не отвлек молодой человек, который принес на подносе рюмку коньяку.

Наконец прохожий остановился около дома в дальнем конце улицы. На веранде, закутавшись в шаль, сидела барышня. Дом чем-то глянулся ему. Он снял шляпу и, пользуясь отсутствием калитки, поднялся на ступеньку.

— Дача не сдается, — сказали ему громко.

Господин кивнул в знак согласия и вошел на веранду.

— Я же сказала вам…

— Прошу меня простить, госпожа Вольцева?

В полутьме веранды барышня казалась совершенно непохожей на свой снимок двухлетней давности. Женское лицо любит сумрак. Небольшие изъяны скрадываются, достоинства кажутся совершенными, а фантазия усиливает эффект. Быть может потому, что женщина и есть сумрак?

— Кто вы такой? — последовал резкий неласковый вопрос.

— Ванзаров, сыскная полиция, — господин постарался особо подчеркнуть слово «сыскная».

— Что вам надо?

— С вашего позволения, я бы хотел задать несколько вопросов о вашей сестре, Надире Валерьяновне. Это не допрос, протокола не будет. Считайте сугубо частным разговором.

Агния не шевельнулась.

— Спрашивайте, раз пришли.

— Я бы просил разрешения пройти в дом. Время тихое, слышно далеко. Нежелательно, чтобы детали нашего разговора стали известны соседям.

Барышню не пришлось уговаривать. Она молча встала, поправив на плечах шаль, и вошла в дом, оставив дверь открытой. Полицию здесь явно не жаловали.

Незадернутые шторы пропускали в комнату вечерний свет. Агния не зажгла лампу, села за стол посреди гостиной, закинув ногу на ногу, и не предложила гостю стул. Ванзаров осмотрелся. Вещей и мебели было ровно столько, чтобы удовлетворить самые скромные потребности. Обстановка у барышни была спартанская.

— Зря хитрили, сказали бы, что хотите осмотр сделать. Только все пустое. Оружия или типографии у меня нет. Я мирный обыватель. Вам это известно.

Она говорила с вызовом, не скрывая неприязни.

— Госпожа Вольцева, я чиновник сыскной полиции, — сказал Ванзаров, стараясь не отводить взгляда от глазок, что сияли в темноте магическим светом, от которого иголочками царапало душу. Что было совсем не ко времени. Хорошо, что в глазках этих ничего, кроме ненависти, нельзя было разглядеть. Хотя как сказать: порой ненависть бывает куда притягательнее. — Мне дела нет до вашего революционного прошлого…

Агния плотнее закуталась в шаль, забросив ее концы себе за спину и сжавшись, точно встревоженная птица.

— Тогда зачем вы здесь?

— Позвольте вопросы задавать мне. Когда вы последний раз видели вашу сестру?

— Она приехала вчера, утренним поездом.

— И до сих пор ее нет?

Агния поежилась.

— Что тут такого?

— Разве вас не беспокоит, что вашей сестры нет почти двое суток?

— Она взрослый человек, сама распоряжается собой. Вероятно, уехала в столицу.

— У вас приняты такие отношения с сестрой?

— У нас нет никаких отношений, — сказала Агния наконец, опустив глаза, словно признавая поражение в дуэли взглядов. — Мы не виделись, кажется, два или три года.

— Зачем же она приехала?

Не отвечая, Агния подошла к серванту и вернулась с бумажкой, сложенной вдвое. Телеграмма была отправлена позавчера. В ней была всего одна строчка, читаемая даже в темноте:

«Должна срочно приехать ТЧК Прошу встретить».

Дата и печать Павловской телеграфной конторы были на месте. Ванзаров вернул послание.

— Не указан поезд, каким ваша сестра должна приехать, — заметил он.

— Я не прислуга бегать по вокзалу, если ей так захотелось, — ответила Агния. — Прекрасно добралась на извозчике.

— Какое же дело было у Надиры Валерьяновны?

— Понятия не имею, — резко ответила Агния.

Ее глазки пытались взять реванш. Ванзаров не дал им ни единого шанса.

— Простите, я отказываюсь понимать.

— Надира примчалась в нервном возбуждении, в каком пребывает обычно. Заявила, что ей нужно подождать у меня в доме, чтобы ее никто не видел, она же восходящая звезда балета… — последовал смешок. — А вечером она должна встретиться с одним человеком. От этой встречи будет зависеть ее судьба…

— Можете назвать этого человека? — спросил Ванзаров.

— Не знаю и знать не хочу. Пусть сама разбирается со своими любовниками… Господин полицейский, это все?

— К сожалению, нет… — Ванзаров выдержал паузу, на какую был способен под осадой глазок из тьмы. — Сегодня ночью ваша сестра была убита.

Ванзаров знал, что подобные известия люди встречают довольно схоже, особенно барышни. Вот только Агния сделала то, чего трудно было ожидать: она кивнула и улыбнулась. Иного выражения горя не последовало.

— Мне очень жаль, — сказала она, словно речь шла о чужом человеке, некролог о котором напечатан в газете.

— Вас это не удивляет? — спросил Ванзаров, старательно отгоняя выводы, которые так и лезли сами собой в голову.

— Если бы вы знали мою жизнь… Я хотела сказать: наши отношения с Надирой, вы бы так не удивились.

— Она предала вас ради карьеры в балете?

Вот теперь в темных глазках проскользнул не только вызов.

— Откуда вам это известно?

— Это только психо… Только логика, не более того.

— При чем тут логика?

— В полиции мне показали ваше надзорное дело. Да, я видел его. Карьера вашей сестры и ваш переезд на поселение в Павловск совпали. Наверняка это было решение семьи: одна сестра должна расплатиться за свои глупости, пожертвовав ради карьеры другой. Простите, что сделал вам больно…

Агния прикрыла глаза ладонью.

— Мне нельзя сделать больно… Но благодарю вас.

— За что?

— Вы честный человек, не такой, как… они. Я вижу это…

Она встала, сделав движение, словно хотела подойти к Ванзарову, но развернулась и обошла стол, укрывшись за ним, как за преградой.

— Надо опознать тело? — спросила она.

— К сожалению, это необходимо.

— Понимаю… Когда?

— Вас вызовут, Агния Валерьяновна.

— Не называйте меня по отчеству, я ненавижу его.

— С удовольствием… Агния.

— Я не знаю, как вас зовут.

Ванзаров просил, чтобы к нему тоже обращались по имени.

— Родион, — повторила Агния как-то так особенно, что Ванзаров готов был слушать свое имя бесконечно. — Красиво…

— Кто мог убить вашу сестру? — все-таки совладав с собой, спросил он.

— Думаю, для полицейского это очевидно.

— Я бы не мучил вас расспросами.

— Это совсем не муки. Ее убил тот, к кому она шла на свидание.

— Зачем?

— Вероятно, чтобы избавиться от капризной, надоедливой, дорогостоящей бездарной дуры и любовницы…

Трудно дать более точную рецензию восходящей звезде императорского балета. В чем-то Ванзаров был с ней согласен. Только характер балерины и отсутствие таланта никак не объясняли причину ее смерти. И торчащие из тела ветки.

— Во что она была одета?

— Платье светлое… Я не разбираюсь в моде. Накидка дорожная до самого пола с капюшоном. Все боялась, что ее узнают…

— Благодарю. Постараюсь не вызывать вас в участок, — сказал Ванзаров. — Если позволите, загляну к вам.

— Приходите… — ответила Агния. — Приходите, когда захотите. Вы не такой…

Ванзаров заставил себя поклониться и уйти.

…Улица окончательно опустела. Окна в соседних дачах зажглись вечерним светом. Ванзаров шел в одиночестве. Навстречу попалась дама в глубоком трауре, по виду богомолка. Не взглянув на незнакомца, она торопливо поднялась на веранду и исчезла в темном доме. Ванзаров посмотрел на часы: последний поезд ушел без него.

Придется обогащать извозчика.

21. Под крыльями ночи

Тем же вечером.

Аполлон Григорьевич не знал, как отступать перед трудностями. И потому трудности сдавались ему. В своей лаборатории он мог работать сутками, пока не находил решение. Чем больше накапливал он криминалистического опыта, тем реже встречались в лабораторном гроссбухе пустые строчки и вопросительные знаки. Вернее сказать, они не встречались никогда. До этого вечера. Великий криминалист настолько был поглощен битвой с неизвестностью, что не обратил внимания на явление позднего гостя. Зная привычки друга, Ванзаров не стал кашлять или требовать к себе внимания. Напротив, выбрал высокую табуретку о трех ногах и разместился на ней, тихонько ожидая, когда к нему обратятся.

И это, наконец, произошло.

Потушив спиртовую горелку, которая усердно коптила что-то на лабораторном стеклышке, Лебедев сбросил резиновые перчатки и повернулся к Ванзарову, скрестив руки на груди. Вид его не предвещал ничего хорошего.

— Вы чего тут делаете? — строго спросил он.

— Поставил эксперимент, — мирно ответил Ванзаров.

— Да? Эксперимент? И какого рода?

— Важный для практики сыска: сколько возьмет извозчик от Павловска до Департамента полиции.

— Ну-ну, веселитесь, — Лебедев мрачно оглядел кабинет. — Нашли время.

— Десять рублей! Хотел двадцать, но сторговались…

— Напишите доклад на имя Зволянского, может, орден дадут.

— Орден мне ни к чему, мне бы узнать, что же вы нашли в мертво-живой девице, — сказал Ванзаров.

Ответом ему стало мрачное молчание.

— Благодарю, Аполлон Григорьевич, более чем красноречиво…

Невинная плошка полетела в стену и брызнула фонтаном осколков. Что говорило о высшей степени раздражения гения.

— Да не в том дело! — прорычал Лебедев. — Все, что было у нее в крови и мышечной ткани, я определил без труда, вот полюбуйтесь… — Ванзарову кинули блокнот, махнувший, как крыльями, исписанными в столбик страницами. — Видите хоть одно незнакомое вещество?

— Насколько хватает моих скромных познаний в химии…

— Вот именно… Дайте сюда… — Лебедев грубо вырвал блокнот из рук друга. — Две дюжины простейших веществ, в любой аптеке продаются, никаких изысков, никаких алкалоидов и тому подобного. А в результате?

— Вы не знаете, что за вещество было введено, — не сдержался Ванзаров и пожалел.

Лебедев выразился столь крепко и громогласно, что будь поблизости хоть рота барышень, все они, как одна, полегли бы в обмороке. К счастью, это был последний натиск урагана. Аполлон Григорьевич погрузился в мрачную печаль и принялся раскуривать омерзительно пахнущую сигарку.

— Хитрость в том, что, зная состав и надеясь, что ни одно вещество не упущено, ни одно не разложилось бесследно, я за всю жизнь не успею перебрать все возможные варианты и все пропорции.

— Кто же мог намешать такой компот?

— Большой мастер своего дела.

— Ну, этому горю я смогу помочь, — сказал Ванзаров, на всякий случай отодвигаясь подальше. Мало ли какая реакция может последовать.

— Это как же? — мрачно спросил Лебедев.

— Нам с вами не так важен состав вещества, как последствия его применения.

— Они известны: изрезанная девица прожила дольше, чем можно вообразить.

— Как вещество было введено?

— Наверняка — уколами. Это видно в сравнении наличия компонентов в крови и кишечнике.

— Но следов от уколов вы не нашли.

Аполлон Григорьевич в печали пожевал кончик сигарки.

— Как вы это объясните, умник? — спросил он.

— В места уколов были вставлены ветки, — ответил Ванзаров.

— Глупости… Точнее, не глупости, это я вполне допускаю. Но зачем так прятать следы от иглы? Кому это надо?

— Убийца и не думал столь замысловато прятать следы уколов.

— А что же?

— Его задача была проще и очевидней: дырявить живого человека и вставлять в отверстия ветки. При этом жертва оставалась жива и ничего не чувствовала. Даже была счастлива по-своему. Танцевала…

— Какое-то извращенное безумие, настоящий грех, — сказал Аполлон Григорьевич, не отличавшийся примерным поведением.

— Скорее точный и аккуратный расчет, — ответил Ванзаров.

— Почему?

— Давайте пройдемся по цепочке событий.

— Ну, давайте, коллега, — согласился Лебедев. — Давно не видал фокусы психологики, даже соскучился.

— Благодарю вас, — Ванзаров поклонился. — Итак, рано утром в Павловск приезжает балерина Императорского театра, восходящая звезда, Надира Вольцева…

— Откуда знаете? Как личность установили? По икрам, как я сказал?

— Именно ваша догадка помогла, — сказал Ванзаров, чтобы немного поддержать друга. — Она останавливается у сестры и не хочет, чтобы ее заметили. Поэтому надевает дорожный плащ-накидку с капюшоном. До вечера отсиживается в доме сестры, после чего идет на встречу.

— С кем?

— Известно, что в Павловске находится ее покровитель, так сказать…

— Кто таков?

Ванзаров не поленился подойти и шепнуть на ухо. Некоторые имена в Департаменте полиции лучше произносить исключительно осторожно. Имя произвело нужное впечатление, Лебедев присвистнул.

— Ох уж эти балерины. Нет, однозначно голосую за актрисок частных театров! Ну, и что же?

— Дальше психологика…

— Не стесняйтесь, — разрешили Ванзарову.

— Вольцева идет на встречу, идет не боясь. В каком-то месте, нам пока неизвестном, она добровольно снимает одежду.

— Это верно, — согласился Лебедев. — На одежде, которую мне передали, пуговицы не сорваны, ткань цела. Ну, а физического насилия над телом не было. Могу подписаться.

— Она позволяет сделать себе уколы. После чего наблюдает, как ее бесчувственное тело дырявят и в него вставляют ветки, вырезают на груди знак. Вам ничего не кажется в этом странным?

— Могу предположить, что вещество оказывает еще и действие на мозги. Причем не только жертвы.

— На мои мозги действует другое вещество, — сказал Ванзаров. — Повторю вопрос, который задавал вам в Павловске: зачем ее отпустили?

Аполлон Григорьевич ответил не сразу.

— Я раздумывал над этим, — наконец сказал он. — Действительно, странное поведение для убийцы. Не припомню другого такого случая.

— Благодарю.

— Вы же говорили, что предполагаете исполнение какого-то ритуала?

— Предполагал, пока не осмотрел храм Аполлона.

— И что вас смутило?

— Что должно быть высшей точкой игры в мистику или нечто подобное?

— Никогда подобным не увлекался…

— Это очевидно: девушку должны были прикончить. Принести в жертву. А потом избавиться от тела.

— Вы жестокий человек, Ванзаров.

— Не я, только психологика…

— Страшная вещь, — без шутки заметил Лебедев.

— Вместо того чтобы полоснуть ножом по горлу…

— Такая беспощадность?

— Опять-таки логика: для того, кто может вставлять в живого человека ветки, перерезать горло — сущий пустяк.

— Ну, допустим…

— Мог убийца быть уверен, что Вольцева не придет в себя и не назовет его?

— Если только рассчитывать на болевой шок…

— Время его наступления можно высчитать точно?

— Сомневаюсь…

— Тогда убийца чрезвычайно рискует, отпуская барышню. И снова все то же простой вопрос: зачем?

— Узнаю ваши простые вопросы, — сказал Лебедев.

— Это вопрос ключевой, это вопрос, ответ на который указывает на убийцу. И причину, почему убийца не боится разоблачения.

— А он все же боится?

— Иначе для нас не была бы устроена игра в мистический ритуал, — сказал Ванзаров. — За эту игру убийцу надо благодарить.

— Это почему же?

— Есть о чем докладывать Ратаеву.

Аполлон Григорьевич не нашелся, что сказать, только погрозил пальцем.

— Ох, жулик… Ох… Ну, ладно… И что из это следует?

— Аполлон Григорьевич, вы точно не упустили какой-нибудь крохотной детали при осмотре тела?

В любой другой ситуации подобная вольность, повторенная за день дважды, вызвала бы бурю, какой еще не видывали стены Департамента. Повторить такое великому Лебедеву… Но бури не случилась. Криминалист покорно вздохнул.

— Как прикажете, завтра покопаюсь еще… Друг мой, как вам возвращение в сыск? Не жалеете? Опять эти трупы, кошмары, грязь…

— Скажу только вам, Аполлон Григорьевич: как же я скучал по этим кошмарам.

Ответ Лебедеву понравился. Был он настолько честным, насколько вообще можно ожидать откровение от обычно непроницаемого друга.

— Раз так, отметим возвращение блудного сыщика? С актрисками! Живыми и веселыми. У меня как раз парочка в «Аквариуме» дожидается таких молодцов, как мы с вами!

Поблагодарив, Ванзаров отказался: смертельно хочет спать, устал до изнеможения, и вообще ему с утра пораньше надо бежать в Императорскую библиотеку. Чем привел Аполлона Григорьевича в немое изумление.

…Он вышел на свежий ветерок, веявший по набережной реки Фонтанки, и пошел пешком. Денег на извозчика все равно не осталось. В темноте виднелась афишная тумба. Ванзаров не поленился разглядеть новости театрального мира. Афиша сегодняшнего спектакля была заклеена полосой, сообщавшей о замене солистки в балетном спектакле. Олимп не терпит пустоты. Сегодня взошла другая звезда. Как это ни печально. Сами собой, без спроса, из полумрака перед взором Ванзарова возникли те самые глазки, что смотрели на него. Смотрели упрямо и нагло, словно проверяя: на сколько хватит чиновника для особых поручений.

Ванзаров подумал, что заснуть ему будет трудно.

Глава (оказалась совсем без №)

Проницательный читатель имеет счастливую возможность прямо сейчас узнать имя убийцы, если ему лень пробираться дальше. Что имеет положительную сторону: можно сделать приятную гадость знакомым.

Поступаем следующим образом:

1. Расшифровываем простенький шифр: ERIODHWERI. JQWORG

2. Записываем имя убийцы сюда:

УБИЙЦА — ЭТО…………………………………………………………………

3. Отрываем данную страницу.

4. Незаметно вставляем в книжечку читающего знакомого.

5. Наблюдаем всю гамму эмоций, когда в середине книжки все открылось.

Приятных гадостей!

Ну, а мы, пожалуй, продолжим.

22. Гори, гори ясно

Счастье в одиночку не ходит. Мало того, что жители Павловска были избавлены от разбоев и прочих преступлений, так ведь и пожары в городке случались исключительно редко. Пожарная команда при павловской полиции была набрана из мужчин спокойных, но вида героического. Таких, что не стыдно в оркестр посадить. Оркестр пожарных был гордостью городка и показывал столичным дачникам, что и в провинции не чужды достойных развлечений. Музыканты, блестя не столько умением, сколько начищенными шлемами, развлекали публику как могли. Это и было основным их занятием.

Если где загорался сарай или полыхал склад, пожарная команда бросалась его тушить с таким жаром, что у огня не было никаких шансов. Пожарные ездили на большой телеге, запряженной тройкой, на которой размещалась гигантская дубовая бочка с помпой. Помпу качала пара пожарных, двое других поливали из шланга, а еще четверо боролись с огнем ломом и лопатой. Командовал павловскими огнеборцами брандмейстер Булаковский.

Петр Парфенович был мужчина видный. Форма сидела на нем как влитая. Все-таки брандмейстер — лицо пожарной команды. Не имеет он права быть толстым увальнем, каким изображают брандмейстеров в либеральных карикатурах. Булаковский не только тщательно следил за блеском форменных пуговиц, но требовал неукоснительного соблюдения порядка от подчиненных. Можно сказать, что его стараниями городок, в общем, мог спать спокойно, не боясь сгореть дотла.

Этим вечером Булаковский лично проверил дежуривших в ночь по пожарной части, дав, как всегда, наказ посматривать и послушивать, где что творится. Некоторая смутная тревога копошилась в душе брандмейстера. Он видел, что друг его и начальник Сыровяткин весь день носится как угорелый, вся полиция на ногах с раннего утра, а в чем дело — непонятно, Сыровяткин молчит. Уж так и эдак пытался Булаковский разузнать причину скрытой тревоги. На него только махали, шипели и просили не лезть, куда не следует. Что, в общем, было обидно. Все-таки приятели, сколько заседаний Комитета во славу народной трезвости осилили, да и прочие случаи не вычеркнешь. А тут — такое отношение.

Булаковский понял, что дело выходит нешуточное, а раз так, надо держать ухо востро. Он решил прогуляться для очистки совести. Неторопливо идя по пустым улицам, Булаковский, к некоторому удивлению, не повстречал ни одного городового, которые обязаны были заступить на ночное дежурство. Что могло помешать постовым выполнять свои прямые обязанности, его воображения не хватало. Брандмейстер прекрасно знал, что покладистость Сыровяткина только кажущаяся. Своих подчиненных полицмейстер держит в мягком, но кулаке. Чтоб городовой не вышел на ночной пост — такое и помыслить невозможно. Однако что ни говори, а городовых не было. Булаковский нарочно дал кружок и обошел центральные улицы. Опять — никого. Объяснением такому чуду могло быть одно: приказ Сыровяткина. Что толкнуло полицмейстера на должностное преступление, было выше понимания брандмейстера и заодно подлило масло в огонек тревоги. Булаковский намерился провести тщательный обход города.

Ничто не нарушало тишины засыпающего Павловска. Брандмейстер неторопливо обходил улицы, везде царило умиротворение. Он уже начал подумывать, что беспокойство излишне, когда ноги вынесли его к градской больнице. Вернее, к улочке, которая выходила на больничный двор. Булаковский и сам бы не смог объяснить, что заставило его вглядываться в темень. Ему показалось, что у больничного флигеля происходит неясное движение. Что было довольно странно в такой час. Брандмейстер счел за лучшее подождать, не выдавая своего присутствия. И правда, в ночной тишине раздались тихие звуки, как будто кто-то спотыкался в темноте о дворовый мусор.

Булаковский сощурился, чтобы лучше разглядеть происходящее. Как вдруг вспыхнул огонек, как от серной спички. Огонек исчез, а вместо него взвились язычки пламени крохотного факела. Дальше случилось невероятное: факел взметнулся вверх и полетел. Раздался звон разбитого стекла, пламя исчезло. Где-то внутри флигеля раздался хлопок, настала тишина. Булаковский не верил, что это происходит наяву, а не во сне.

За больничным оконцем, выкрашенным белой краской, заплясали первые всполохи пожара. Булаковский не заметил, куда исчез тот, кто бросил факел. Брандмейстеру было не до того. Он думал только об одном: как быстрее, короткой дорогой, добежать до пожарной части, поднять всех по тревоге и потушить зачинавшийся пожар. В эту ночь Булаковский бежал так быстро, как никогда не бегал в жизни.

Путеводитель

Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска

За год 190 — (оборвано)

Рекомендованная к осмотру дачная архитектура. Нужное подчеркнуть и посетить. Господа, посетившие более пяти дач и составившие их высокохудожественное описание, могут послать в Редакцию и получить шанс выиграть ценный приз за свое любопытство.

Дача Гриндаля

Дача Ольсен

Дача фон дер Палена

Дача Трута

Дача Шуберта

Дача Зеленого

Дача Кабат

Дача Бозе

Дача Брюлона

Дача Расторгуева

Дача Благого

Дача Хоменко

Дача Окунева

Дача Кригера

Дача Клаузена

Дача Белозерова

Дача генерала Чекмарева

Дача Асмуса

Дача Рихмейстера

Дача Крейтона

Дача Самарской-Быховец

Дача Шпигеля

Дача Киняевой

Дача Файницкого

Дача Заборницкой

Дача Брейтштрехера

Дача Витмера

Дача Порохова

Дача Панаева

23. Сны беспокойные

27 апреля все того же года, Петербург.

Солнце полицейского надзора никогда не заходит над столицей империи. Обычный полицейский участок не спит никогда. Скажем, окончены присутственные часы, чиновники и чины участка расходятся по домам, участковый пристав, хозяин и власть вверенных ему кварталов, отдает последние распоряжения на предстоящую ночь и отбывает на свою квартиру, которая находится поблизости или в этом же полицейском доме, пить чай и преклонять голову пред властью жены. В участке же остаются те, кому не положено покидать его. Городовые, не занятые по службе, справляют мелкие бытовые делишки в общей комнате полицейской роты. Сослуживцы их, выходящие на дежурство, расходятся по своим постам до восьми утра. Те, кому нынче повезло находиться в ночном резерве, мирно дремлют на лавках. Как и дежурный чиновник по участку. В поздний час он уже сложил голову на локотки и посапывает на раскрытом журнале приводов и задержаний.

Похожая картина встретила Ванзарова во втором Казанском участке. Да и чего ожидать, когда уже без четверти полночь. Стараясь не шуметь и никого не будить, он на цыпочках подошел к конторке и тихонько пошевелил чиновника. Спросонья тот резко поднял голову, но Ванзаров приложил палец к губам: никакой тревоги, все спокойно, и шепотом попросил ключи от Управления. Чиновник сладко зевнул, порылся в ящике и протянул связку на массивном кольце. В эти тихие годы сыскная полиция еще могла себе позволить не держать в постоянной готовности дежурный отряд: происшествия сперва должен был расследовать пристав участка, а уж потом призывать на помощь сыск.

По темной лестнице Ванзаров поднялся на верхний этаж, открыл заедавший замок и оказался в присутственной части. Электрический свет освещал тускло, но и его было достаточно, чтобы убедиться: за время его отсутствия здесь мало что поменялось. Все те же столы с папками и чернильными приборами, шкафы со справочниками, стол для писем, срочных телеграмм и сообщений.

Ванзаров вдохнул особый, чуть кисловатый запах присутственного места и понял, что скучал по этому гадкому запашку безмерно. Он обернулся, ища местечко, где мог бы пристроиться. И обнаружил, что коллеги проявили редкий такт: на его старом столе, затиснутом в угол около окна, столешница была образцово вычищена, ни одной пылинки или бумажки. На самом видном месте красовалась записка в четвертушку казенного листа: «Дорогой Родион Георгиевич! С возвращением! Казенная мебель находится в вашем полном распоряжении. Жду вас у себя. Чулицкий». Ванзаров устроился на своем месте и погладил зеленое сукно, потертое и дырявое, но такое родное. Как будто действительно вернулся домой.

Скинув пальто и сюртук, он подошел к книжным шкафам. В управлении имелась обширная библиотека разнообразных справочников. Надо сказать, что в столице была какая-то необъяснимая страсть издавать справочники по любому поводу и без повода. Особенно много было справочников касательно государственной службы. Что было чрезвычайно удобно. Ванзаров набрал стопку до подбородка и кое-как донес. Тома шлепнулись о столешницу с глухим звуком.

При элементарном умении сравнивать справочники могли рассказать о любом чиновнике столицы, да-да, практически всю его биографию. Не надо бегать по департаментам, собирая справки. В ежегодниках министерств отмечались все награждения, женитьбы, продвижения по службе, взыскания, выходы на пенсию и отставки. Все, что нужно, чтобы хорошенько узнать о человеке. И сделать выводы. Ванзаров хотел узнать самые общие факты биографии господина Труппа.

Он пролистал справочник служащих Императорской публичной библиотеки, затем справочник Императорского библиотечного общества, не поверив самому себе, залез в списки чиновников дворцового ведомства, Министерства народного просвещения, списки награжденных и получивших новый чин и даже проверил списки выпускников Университета. На всякий случай проверил справочник Министерства финансов по жалованьям чиновников. Везде, где бы он ни искал, результат получался один и тот же: господина Труппа попросту не было. Не было его даже в списке жителей главного городского справочника «Весь Петербург за 1901 год». Оставалось дождаться утра и проверить его по паспортному столу. В любом случае картина складывалась неожиданная.

Ванзаров откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он стал вспомнить, как и когда замечал в библиотеке этого человека. Трупп всегда держался тихо и незаметно, роясь в библиотечных карточках или у стеллажей открытого доступа. Вел себя уверенно и спокойно, обменивался замечаниями с библиографом. Заносил стопки книг за конторку дежурному библиотекарю, держался непринужденно, как свой. Трупп редко попадал в поле зрения, воспоминания о нем были отрывочны и однообразны. Ванзаров старался отыскать в памяти какие-то мелочи, которые не привлекли его внимания тогда. Вот Трупп листает массивный том словаря. Вот Трупп засунул нос в ящик картотеки. Вот Трупп обернулся и посмотрел на него. Ванзаров хотел отвернуться, но шея его окаменела.

Трупп тогда улыбнулся и пошел прямиком к нему. Ванзаров пробовал шевельнуться, но что-то как будто прижало его. Трупп оказался рядом, нагнулся и погрозил пальцем. Ванзаров хотел нанести ему удар в челюсть, так близко и удобно она находилась, но в руку его что-то вцепилось. Трупп улыбнулся ему с укоризной, как нашкодившему малышу. Он полез в карман сюртука и вынул длинную, как копье, сосульку. С той же улыбкой Трупп повернул ладонь Ванзарова и мягко вонзил сосульку. Лед вошел в тело, как в масло. Трупп не спеша вводил копья льда в его плечи, голову, живот. Ванзаров не чувствовал холода, бился, как пойманный волк, но все было бесполезно. Трупп кивнул ему, словно они были заодно, и показал сосульку, сверкавшую серебром. Ванзаров догадался, что эта, последняя, войдет ему в сердце. Он замотал головой, но голова застыла.

«Так надо, — не разжимая губ, сказал Трупп. — Мы же оба знаем, что ничего нельзя изменить».

Ванзаров собрал все силу в мышцах и рванулся из капкана.

Трупп улыбался ему с сожалением.

— Ой! — закричал кто-то над ухом.

Ванзаров прижимал к столешнице чью-то руку в мертвом захвате.

— Отпустите, больно!

Чиновник сыска Кунцевич, некрупный, но жилистый, распластался, как будто тянулся достать что-то, но так и не дотянулся.

— Пощады! Ай!

Ванзаров ослабил пальцы. Растирая вывихнутую руку, Кунцевич согнулся и постанывал.

— Благодарю, Родион Георгиевич, с возвращением… — кое-как пробормотал он.

— Что случилось? — У Ванзарова перед глазами еще кружили остатки дремоты, он слепо оглядывался и моргал. Вокруг стояли незыблемые стены приемной сыска.

— Зашел вас разбудить. Спасибо, что хоть руку не сломали.

— Простите, Мечислав Николаевич, так глупо…

— Ну, у вас и реакция, как у змея. — Мышцы Кунцевича еще жаловались, но он уже улыбался. — Только за плечо ведь тронул…

— Мне очень стыдно.

— Да уж, буду знать и другим скажу: не будите спящего Ванзарова…

— Сгорю со стыда. Который час?

— Восемь. Из Павловска телефонировали, просят вас срочно прибыть.

Вскочив, Ванзаров второпях никак не мог попасть в рукав сюртука.

— Кого убили?

— Не могу знать, просили вас быть, как разыщут. Я заглянул, а вы тут как тут, спите. Ну, я и…

Суетливые сборы вдруг оборвались, Ванзаров принялся обыскивать свои карманы.

— Мечислав Николаевич, мне крайне неудобно, но не могли бы одолжить рублей пять, на дорогу…

— Внизу ждет полицейская пролетка, участок расщедрился, — сказал Кунцевич, протягивая больной рукой красную ассигнацию. — Презент, так сказать, к вашему возвращению.

Если бы не спешка, Ванзаров совсем сгорел бы от стыда. А так — всего лишь спасся бегством, не забыв крикнуть, чтобы вызвали Лебедева.

24. На пепелище

Весенний воздух был отравлен вонью залитых головешек. Вода обильно покрывала двор, последние дымки еще стелились. Но запах стоял плотно. Сыровяткин смотрел на все происходящее и не верил своим глазам.

Обгоревший флигель с большим пятном пепла, как следом пролетевшего дракона, пожарная бочка среди огромной лужи, пожарные, довольные и веселые, отдыхающие от трудов, редкие больные, изгнанные на улицу и завернутые в одеяла, напоминающие личинки бабочек. Все, вместе взятое, под ярко-голубым небом, залитое праздничным солнцем, казалось полицмейстеру дурным сном, от которого он не может проснуться. Еще Константина Семеновича раздражал его друг брандмейстер, который лез с мудрыми замечаниями и громогласно сообщал, что, если бы не его бдительность, от больницы остались бы одни головешки.

Но впереди Сыровяткина ждала куда худшая пытка. Вестник ее приближался во весь опор.

Не дожидаясь, когда пролетка остановится, Ванзаров спрыгнул на ходу и подбежал.

— Кто? — последовал требовательный вопрос вместо приветствия.

Сыровяткин печально приставил ладонь к фуражке.

— Рад видеть, Родион Георгиевич, — в голосе полицмейстера не нашлось и нотки радости.

— Я спросил: кто новая жертва?

— Как видите… — ему указали на пострадавшее здание. — Наша бедная больница, только в прошлом году покрасили.

— Сыровяткин, или проспитесь, или отвечайте на вопросы: что случилось?

— Пожар, как видите…

Как нельзя кстати, объявился Булаковский. Ему нужен был свежий зритель, еще не знавший о его подвиге. Ванзаров показался брандмейстеру как раз подходящей кандидатурой.

— Только вообразите себе — натуральный поджог! — начал он торжественно и величаво. — Делаю, как полагается, ночной обход и вдруг вижу…

— Петр Парфенович, не могли бы вы… — начал Сыровяткин, желая отправить пожарного гореть в аду. Но ему не дали. Ванзаров изъявил желание выслушать свидетеля.

Булаковскому только это было и надо. Распушив перья, он стал подробно излагать, как среди ночи увидел фигуру, которая бросила в окно горящий факел, и…

— Бросавшего опознать сможете? — оборвал доклад Ванзаров.

От такой чести Булаковский решительно отказался: вот еще глупости, как в темноте можно кого-то узнать.

— Это был мужчина или женщина?

Вопрос оказался столь дурацким, что брандмейстер и ответить сразу не мог, запутался в междометиях и все-таки пришел к выводу, что это был мужчина.

— Рост? Приметы?

Ничего подобного Булаковский сообщить не мог.

— Что за предмет был брошен в окно?

И на это ничего определенного пожарный ответить не мог. С мстительным удовольствием Сыровяткин наблюдал, как блестящая спесь слетела с его друга, уступив место растерянности.

— Позвольте, а вы вообще кто такой? — наконец недовольный Булаковский бросил вызов Ванзарову. Узнав, кто перед ним, брандмейстер одернул пожарный китель, оправил ремень и, встав по стойке смирно, доложил, что готов дать любые показания. Только они уже не требовались. Потеряв всякий интерес, Ванзаров обратился к Сыровяткину:

— Константин Семенович, тело жертвы, надеюсь, не трогали?

— А зачем его трогать? — удивился полицмейстер. — Лежит себе, где оставили. Только водой залили.

— Хотите сказать, что подожгли морг с тем самым телом? — Ванзаров не стал вслух называть фамилию балерины.

— Так точно, мало над ней измывались, так еще и сжечь хотели.

Ванзаров не скрывал разочарования и укоризны:

— Я же просил держать язык за зубами…

— Брандмейстер! — в полном раздражении рявкнул Сыровяткин. — Прошу вас и вашу команду убраться вон. Вы уже все сделали, что могли. Гореть больше нечему.

Герой пожара, оскорбленный обращением друга, отдал честь и молча удалился. Спина его будто показывала, как незаслуженно и несправедливо он обижен, да еще публично. Но Сыровяткина такие мелочи уже не трогали.

— Простите, господин Ванзаров, голова кругом, — сказал он. — Новых жертв, к счастью, удалось избежать. Санитар Шадрин мог задохнуться, спал в своем углу, но его спасли. Кроме кашля, никаких увечий. Если зря побеспокоил, не казните за это.

— Вызвали правильно. Я просил поставить пост у больницы. Почему не исполнили?

— Так ведь… — Сыровяткин запнулся. — Засаду поставил…

Глупость имеет такое свойство, что даже психологика порой дает осечку.

— Что, простите, поставили? — не удержался Ванзаров.

— Западню… — последовал тяжкий полицейский вздох. — Теперь вижу, что сглупил. После вашего визита, думаю, нельзя сидеть сложа руки, надо что-то делать, все-таки мы полиция, хоть провинциальная, не чета вам. Но ведь тоже что-то умеем…

— И вы решили расставить всех городовых вокруг храма Аполлона?

— Так точно…

— Чтобы поймать на месте преступления убийцу, который будет мучить новую барышню…

Сыровяткину нечего было ответить. Прозорливость столичного сыщика удручала.

— Рад, что избавили меня от тяжкого груза, — сказал Ванзаров.

— Какого груза? — удивился Сыровяткин.

— Объяснять, какую глупость вы отчебучили. Сейчас куда важнее другое: кому вы рассказали о моем визите к барышне Вольцевой? Приставу обмолвились? Антонову? Кому?

Теперь дело шло о чести полицейского, сколько бы мелких пятнышек на ней ни имелось.

— Господин Ванзаров… — дрогнул голосом Сыровяткин и напрягся струной. — Я, может быть, умом не вышел, но оскорблять меня не позволю. Я… Да я… Да как вы могли…

— Прекратите истерику, полицмейстер. Сейчас не лучшее время обиды тешить. Не говорили — тем лучше. Поясните: почему ваш героический брандмейстер не бросился сам тушить, если увидел поджог?

Кое-как смяв в себе обиду, Сыровяткин кивнул.

— Спросил его об этом, конечно.

— Так отвечайте же!

— Говорит: не имею права лично тушить. Обязан командовать отрядом пожарных в случае возгорания. Строго в соответствии с инструкцией…

— Иногда инструкции следует не исполнять, — сказал Ванзаров, обернувшись на шум от подъехавшей пролетки, а более на знакомый запах сигарки, который проникал сквозь вонь пожарища. — Я займусь господином Лебедевым. Ваша задача, забыв о сне и еде…

— Поднять всех городовых на ноги…

— Думать и соображать, Константин Семенович. Это самое главное для полицмейстера. Особенно в таком опасном городе, как Павловск. И еще: не предпринимать без моего ведома ничего. Считайте это приказом.

Ванзаров торопливо зашагал к пролетке.

Не пожалев начищенных ботинок, Лебедев ступил прямо в пожарную лужу. Он с интересом осматривал хаос, который всегда несет с собой пожар, помахал кашляющему Шадрину, обошел вниманием Затонского, занятого больными, и презрительно скривился на Дубягского, который опять добрался до склянки со спиртом.

— О, друг мой, вы уже здесь! — сигарка салютом взлетела над головой криминалиста. — Верная примета: где Ванзаров — там хороший труп!

— И я рад вас видеть, Аполлон Григорьевич…

Лебедев повел носом.

— Предположу, что новый труп будет с дымком…

— Нет никакого нового трупа.

Криминалист хотел уже выразить глубокое возмущение, но, заметив выражение лица Ванзарова, придержал язык. И поманил друга в сторонку.

— Это что значит? — спросил он, понизив голос. — Я правильно понимаю, что…

— Правильно понимаете.

— То есть вы хотите сказать…

— Не хочу, но вынужден: да, кто-то пытался сжечь труп.

— Но это же бессмысленно!

— Трудно не согласиться, — сказал Ванзаров. — Бессмысленно со всех точек зрения.

— Значит, я действительно упустил при осмотре нечто важное, — сказал Лебедев, выбрасывая сигарку в лужу. — Ай, как плохо…

— Благодарю, Аполлон Григорьевич, за понимание.

На него только рукой махнули.

— Что уж тут… Оба хороши… Но позвольте, если по вашей психологике преступник не боялся отпустить жертву, зачем ему тело сжигать?

— Ваш вопрос разворачивает логику совсем в другую сторону.

— Это в какую же?

— В полную пустоту, — ответил Ванзаров.

Такие заявления от своего друга Лебедеву слышать не приходилось. Быть может, отставка пагубно действует на мозги сыскного гения…

— Совсем не осталось идей? — осторожно спросил он.

— Идеи есть, но каждая из них равно невероятна.

— Почему же?

— Потому, что я не имею явной или логичной цели. То есть все эти идеи упираются в пустоту.

Что оставалось делать? Только одобрительно похлопать друга по плечу. Что Аполлон Григорьевич и проделал, не жалея сил.

— Так я пойду, в барышне покопаюсь, — сказал Лебедев, помахивая саквояжем.

— Поищите орудие поджога, — попросил Ванзаров. — Если доблестные пожарные не смыли все водой.

— Об этом не беспокойтесь…

— Придержите у себя.

— Само собой. А вы куда собрались?

— Надо вернуться в Петербург.

— Бежите с места преступления? Сдались? Психологика пошла ко дну?

— Не дождетесь, Аполлон Григорьевич, — ответил Ванзаров. — Надо поискать кое-что в пустоте.

Лебедев, к некоторому удовлетворению, отметил, что друг его почти не изменился: все так же выкидывает фокусы, которые трудно понять, а объяснить еще труднее.

25. Плоды просвещения

Алфавитный каталог Императорской библиотеки разросся на всю длину коридора. Ровные ряды ящиков для карточек были похожи на мундир, застегнутый на все пуговицы: строгий и неприступный. Допускал он в свои тайны только тех, кого одолевала страсть особого рода. Как любая страсть, она поглощает целиком. Только отдав себя ей безраздельно, можно открыть несметные сокровища, которые хранил в себе каталог. Только одаренные страстью к знанию, ради которой приносились в жертву и весна, и развлечения, и порой личное счастье, могли рассчитывать на его благосклонность. Шелест карточек библиографических описаний книг змеиным языком звал за собой. Многие уходили на его зов. Узнать их, избранных, можно было сразу. Взгляд сосредоточен на ящике, пальцы ловко перебирают желтоватые картонки. Кажется, эти люди не замечают вокруг себя ничего. Не требуется психологика, чтобы опознать подобного чудака. Не заметить такого оригинала невозможно.

Один из подобных господ согнулся над ящиком картотеки, помещенным на выдвижную столешницу. Проходящий посетитель случайно задел его, хлопнула дверь в хранилище, заморгала лампочка эклектической люстры — он ничего не замечал. Вниманием его безраздельно владели карточки.

Скрываться не было нужды. К тому же ковровая дорожка скрадывала звук шагов. Ванзаров подошел близко, как только мог, и поступил совершенно бесцеремонно — в самое ухо занятого человека гаркнул: «Трупп!» Эффект неожиданности сработал. Господин дернулся, как будто в него ткнули электрический провод под напряжением, взмахнул руками и скинул ящик. Грохот разлетелся по тихому коридору. Трупп схватился за голову. Вовсе не от испуга: перевернувшись, ящик выкинул на ковер карточки пологим холмиком.

— Что я наделал! — в ужасе пробормотал Трупп. — Все погибло, они смешались.

Чувствуя за собой некоторую часть вины, Ванзаров поступил чрезвычайно просто: нагнулся, тщательно прихватил с обоих концов россыпь знаний, одним движением собрал их в единый брикет, а другим — вернул в ящик. После чего водрузил ящик на столешницу. Целым и невредимым. Для пользования будущих крепостных науки.

— Да вы волшебник! — проговорил Трупп в счастливом изумлении.

— Волшебство — это туза с десяткой дюжину раз выкинуть на чужой колоде, — усмехнулся Ванзаров.

Трупп поймал его ладонь и принялся трясти с чрезмерным азартом.

— Вы… вы… вы спасли меня… От позора!

— В таком случае вы мой должник.

Трупп излучал тихое счастье:

— Какое чудо, что вы оказались в эту минуту!

— Вот это совсем не чудо. Простите, как вас…

— Иоганн Самуилович… Но если… — Трупп остановился. — Но если вы… Вы нашли меня потому…

Ванзаров решительно оборвал предположение, не менее решительно засадил ящик в пустующее гнездо и предложил отойти в более спокойное место, чем отдел каталогов.

На первом этаже спокойным он счел подоконник сводчатого окна, которое выходило во двор. Труппу было предложено усаживаться рядом, от чего тот вежливо отказался.

— Я жду, — сказал Ванзаров, сложив руки на коленях так спокойно, чтобы можно было стремительно их применить. В крайнем случае.

Вопрос вызвал искренний интерес Труппа.

— Чего же вы ждете от меня? — добродушно спросил он.

— Что может ждать чиновник сыскной полиции, вернувшийся на службу.

— Не могу предположить!

— Признания, Иоганн Самуилович, полного и окончательного. От его глубины и искренности будет зависеть, дойдет ли дело до протокола или ограничимся дружеской беседой.

— В чем же мне следует признаться, господин Ванзаров?

— Во-первых, зачем вы затеяли глупейший розыгрыш и кто вас надоумил его устроить. От вашего ответа будет зависеть второй вопрос.

— Розыгрыш? — повторил Трупп. — Простите, о каком розыгрыше вы говорите?

Психологика учит, что каждому человеку дан, в большей или меньшей степени, дар говорить правдиво. Этот дар, как с ним ни борись, все равно проявится. В движении глаз, в невольном кашле, в перебирании пальцев и во многом другом. Ванзаров изучил примерно тридцать признаков того, что его хотят обмануть или утаить правду. Обладавший высшим умением скрывать свои истинные намерения, ас картежных шулеров столицы вор по кличке Изюм, и тот выдавал себя честным немигающим взглядом. О чем Изюм не догадывался, а Ванзаров знал. Психотип господина Труппа в этом смысле был прост, как лесной орех. Нервный, скованный, слишком образованный человек выдает себя с головой, если хочет что-то скрыть. Или обмануть. Выдает сразу и целиком. Сложность состояла в том, что Ванзаров не смог уловить малейшего признака того, что Трупп что-то скрывает. Или это великий мастер обмана, или…

— Не стоит играть со мной, господин Трупп, — строго сказал Ванзаров. — Для чего вам понадобился я и для чего вы морочили мне голову? Кто вас попросил?

Трупп удовлетворенно покачал головой.

— Я начинаю понимать… — проговорил он. — Случилось то, что и должно было случиться…

— Что же это такое?

— Какое-то происшествие. Преступление, которое заставило вас поверить в мои слова.

— Преступления происходят каждый день.

— Но вы нашли меня…

Нельзя допустить, чтобы допрашиваемый вел разговор. Видно, полгода без практики затупили допросный инструмент Ванзарова. Следовало переходить к решительным мерам.

— По чести говоря, меня интересует только одно, — сказал Ванзаров и выдержал нужную паузу. — Зачем вы меня предупредили?

— Простите, но это совершенно не так, — ответил Трупп. — Я всего лишь сообщил, что вас ожидает нечто… неизбежное.

— Это неизбежное вам было известно заранее.

— Предположение, не более того. Всего лишь две строчки над чистым листом с вашей фамилий и датой двадцать пятое апреля сего года. Содержание предыдущих листов неумолимо указывало…

Ванзаров перебил его:

— Откуда вы узнали о том, что произошло?

— Слово чести, — Трупп положил руку на сердце. — Для меня полная загадка, о чем вы говорите.

Сложность заключалась в том, что при всем желании Труппу нечего было предъявить. Ну, обманул, ну, соврал. Всегда можно объяснить шуткой или розыгрышем. Оставалась одна ниточка.

— Мы навели справки: вы не библиограф, не библиотекарь, — сказал Ванзаров, готовясь уловить сигналы того, что его сейчас будут обманывать.

— Никогда не называл себя библиографом, — последовал ответ. — С чего вы взяли?

Надо было признать, что поспешный и ошибочный вывод иногда случается.

— О вас вообще мало что известно, — сказал Ванзаров.

— Что обо мне знать? — развел руками Трупп. — Все время провожу здесь.

— Кто же вы такой?

— Читатель, — ответил Трупп, глядя Ванзарову прямо в глаза. И добавил: — У меня скромная рента, хватает на кусок хлеба с чаем, а большего мне и не надо. Меня интересуют только книги. И ничего более, господин Ванзаров… Если вы пришли за моей помощью, может быть, расскажете, что случилось?

— Книга, про которую мне сообщили, при вас?

— Это не книга, это обрывок…

— Пусть так. Обрывок у вас?

— Вы ясно дали понять, что вам он не интересен.

— Неужели сожгли?

— Что за глупость! — Трупп скривился от бестактности. — Сдал обратно на хранение.

— Насколько помню, вы что-то говорили о папке, в которой нашли листы.

Трупп потупился, как провинившийся школяр.

— Простите, тут немного упростил ситуацию. На самом деле обрывок я нашел вложенным в первое немецкое издание по медиевистике.

И за эту шалость в участок не потащишь и в арестантскую не посадишь.

— Тогда извольте пересказать, что вы там прочитали… — сказал Ванзаров, невольно отступая, что с ним случалось нечасто.

— Я успел перевести только первый случай! — заторопился Трупп. — С остальными должно быть проще, там не готический шрифт, я только взглянул…

— Помню, что вы читаете на старонемецком. Ожидаю с нетерпением.

— В городе Пфальце стали находить молодых девушек, над которыми совершались ужасные издевательства…

— Какие именно? — бессердечно спросил Ванзаров.

— К ним… К их телам… — Трупп никак не мог решиться.

— Их протыкали ветками?

— Значительно хуже: отрубали руку или ногу и пришивали члены животных, лапы волков и собак. Тела находили обнаженными. Это ужасно… Простите.

— Много их было?

Трупп держал у рта платочек, будто боролся с приступом дурноты.

— Кажется, пять или шесть…

— Чиновник городского магистрата Дитрих Ванзариус…

— Вы совершенно правы, это его имя…

— …нашел убийцу. Кто им оказался? Неужели чернокнижник доктор Фауст?

Трупп глубоко и медленно вздохнул.

— Я не говорил, что убийца был найден…

Настал черед выразить недоумение Ванзарову.

— О чем же тогда написана повесть?

— Не повесть, я бы назвал ее исторической заметкой.

— Пусть так. О чем же она?

— Загадка, тайна, если хотите, осталась. Убийца не был найден. Толпа разорвала какого-то беднягу-чужестранца. Но толпа всегда требует крови.

— После самосуда убийства в Пфальце прекратились?

— На этом текст обрывается.

— Все же чиновник магистрата смог изобличить истинного преступника?

— Об этом мне ничего не известно…

Ванзаров поднялся с подоконника.

— Чрезвычайно любопытно.

— Вы полагаете? — удивился Трупп. — Но ведь это чудовищно…

— Жить вообще страшно, — сказал Ванзаров. — Прошу заказать обрывок на выдачу и завтра предъявить мне…

— Буду рад вам помочь…

Трупп еще разливался в любезностях, но Ванзаров невежливо повернулся к нему спиной. Он как раз приметил скромного на вид господина, который стоял за перилами лестницы. Слышать их разговор на таком отдалении было затруднительно. На что Ванзаров очень надеялся.

— Неизбежное случится…

Ванзаров резко обернулся. Трупп церемонно поклонился ему.

— Что вы сказали?

— Прошу простить?

— Вы что-то сказали, — повторил Ванзаров.

— Мой кашель, — ответил Трупп, старательно покашливая в платок. — Вам, вероятно, послышалось.

— Вероятно, — согласился Ванзаров. — Вам запрещено покидать столицу до особого разрешения полиции…

Он направился к большим стеклянным дверям библиотеки. Ненаучно и нелогично он чувствовал затылком чей-то взгляд. Только неизвестно, чей именно.

26. Из вырванного отрывка

Апреля, двадцать девятого, года одна тысяча семьсот третьего… Офицер Карл Ванзархофф.

Докладывая Вашему превосходительству об имевших место быть преступлениях, невозможных для человеческого разума, и особо для порядка, соблюдаемого в курфюршестве Саксонском, о которых Ваше превосходительство уже поставлено в известность своевременными рапортами, имею особо подчеркнуть следующее. Сама возможность происхождения того, чему стали невольными свидетелями ваши верноподданные граждане, еще раз наглядно свидетельствует о недостаточности и слабости полицейской власти. До сих пор никто из Ваших подданных не может ручаться, что целиком и полностью защищен от дальнейших подобных нарушений не только закона, но всех писаных и неписаных законов человеческого общества. А потому считаю своим долгом обратить особое внимание Вашего превосходительства на обстоятельства, кои могли выпасть из представленных докладов, не по злонамеренности, но из ложно понятого охранения Вашего спокойствия.

Означенные происшествия начались с того, что кожевенник Людвиг Йодль запоздно возвращался с супругой из гостей. Путь их лежал через переулок, не имеющий своего освещения. Добрый Йодль в темноте споткнулся и, если бы не верная рука супруги, непременно расшиб бы нос. Однако, когда он собирался хорошенько пнуть предмет, ставший причиной его конфуза, оказалось, что…

27. Беззаботная прогулка

Выйдя из Императорской библиотеки, Ванзаров направился к Невскому проспекту, не оглядываясь и не вертя головой, что было бы простительно испуганному новичку, но недопустимо для чиновника сыска, который неплохо осведомлен о методах филерского наблюдения. Потому он обычно и не пытается их переиграть, а действует от обратного: делает вид, что не замечает слежки, и ведет себя естественно. В нужный момент это принесет результат. Филеры, убежденные в своей невидимости, будут не так тщательно следить за каждым движением объекта — и вдруг обнаружат, что он исчез, буквально растворился у них на глазах. Фокус не так чтобы трудный. Всего лишь быстрое движение в сторону от зоны наблюдения.

Он перешел на солнечную сторону проспекта. Час был не обеденный, многочисленные государственные чиновники и служащие частных контор еще не оставили служебных мест, но меньше от этого народу не становилось. Невский во всякий час полон гуляющими. Особенно когда долгожданное солнышко пригревает промерзшие дома, тротуары и души горожан. Публика на Невском разноликая и разношерстная: от мастеровых до аристократов. Среди них мелькают барышни, которые сбросили зимние шубки, нарядившись в светлые весенние платья. Они, как солнечные зайчики, расцвечивают серую толпу искрами радости. Какой мужчина не обернется им вслед, не сдвинет залихватски шляпу, присвистнув восхищенно, выражая восторг красоте, когда она того заслуживает. Впрочем, не все взгляды принадлежали барышням.

Каждому жителю столицы были известно, что кусок Невского от Аничкова моста до Знаменской площади был негласным местом променада особого рода джентльменов, которых женская красота не интересовала вовсе. Господа эти, именуемые «тетками», прогуливались не столько чтоб себя показать или воздухом подышать. В толпе они высматривали юных солдатиков, студентов или молодых людей без особого чина, готовых заработать без особых усилий. Об этой традиции знали все, включая полицию, но относились к ней как забавной достопримечательности, безобидной шалости. И правда, господа «тетки» вели себя исключительно мирно, не создавая скандала, лишь долгими взглядами задавая юношам простой и понятный вопрос. Несколько оценивающих взглядов и улыбок Ванзаров намеренно не заметил. Роскошные усы умели притягивать не только дам. Чрезвычайно неторопливо он шел в сторону Знаменской площади, надеясь, что время подходящее.

Тот, кого Ванзаров высматривал, ожиданий не обманул. Он был замечен еще издалека. Хотя господин в модном легком пальто мило беседовал с каким-то юношей богемного вида, это не помешало Ванзарову встать как раз у него на пути. Он первым вежливо приподнял шляпу.

— Господин Лисовский, рад вас видеть!

Встреча для названного господина стала легкой неожиданностью. Нельзя сказать, что он испугался. Чего бояться знаменитому балетному критику. Влиятельных друзей у него в избытке. Однако чиновник полиции даже в скромной одежде все же остается чиновником полиции. Тем более когда здоровается первым. Лисовский ответил дружеской улыбкой и шепнул что-то спутнику, отпуская его. Критик прекрасно помнил, что господин этот обладает хорошими манерами, не то что прочие полицейские, и вообще когда-то повел себя порядочно, как настоящий джентльмен. Так что нельзя быть невежливым с ним.

— Боже мой, Родион Георгиевич! Вот уж не думал вас встретить! Как приятно! — и он протянул тонкую холеную ладонь, которая ничего тяжелее пера не привыкла держать.

Ванзаров пожал ее бережно, как фарфоровую.

— Случайная встреча всегда самая приятная! — ответил он любезно. — Раз уж так мы столкнулись нос к носу, позвольте помучить вас и порасспрашивать о театральных новостях.

Лисовский был далеко не глуп и помнил, что господин полицейский, несмотря на простоватый вид, умеет хитрить не хуже отъявленного лиса, но вопрос казался исключительно безобидным.

— Какие же новости вас интересуют? Их так много, — сказал он.

— Ну вот, к примеру: что вчера случилось в Мариинском?

— А что там случилось? — удивился Лисовский. — Я был в театре, обычный спектакль.

— Ну как же, а разве скандал с примой…

— С примой? — опять переспросил Лисовский, не понимая, куда клонит полицейский.

— Конечно, насколько я слышал, госпожа Вольцева была объявлена в афише, но по какой-то причине ее заменили!

— Ах, это… — в интонации критика прозвучала вся брезгливость, на какую он был способен. — Какая она прима, что вы… Таких прим полные кулисы.

— Какая жалость, она мне нравилась, — сказал Ванзаров, старательно нагоняя печаль. — А что с ней случилось?

— Что и должно было! Неделю назад на репетиции по собственному упрямству она получила травму стопы. Николай Густавович[5] сказал, что снимает ее с премьеры. Она заупрямилась, дала слово, что к спектаклю будет готова. Ну, вот и результат: не смогла выйти на сцену. И поделом ей!

— За что же такая строгость к милой и невинной барышне?

— Милой? Невинной? — Лисовский был искренно возмущен. — Только вам скажу: дрянь отменная. Гадина, мерзавка и редкая сволочь! Да-да, не удивляйтесь слышать от меня такое. Я бы и больше сказал, да совестно… Способностей — ноль, только на связях пробивалась. Но связи связями, а если нет таланта, ничего не поможет.

— Вы мне просто глаза открыли, — сокрушенно сказал Ванзаров. — Как обманчива сцена. Разбили вдребезги мой кумир.

— Мне очень жаль, что нанес вам такой удар, но поверьте, Родион Георгиевич, выкиньте ее из сердца. Вольцева не заслуживает и сцену подметать.

— Да что же за преступления она совершила? Не могу поверить!

— Ну, вот вам, пожалуйста. Эта дрянь решила, что педагог Душинцев слишком к ней строг, видите ли, требует от нее слишком многого. Так она устроила интригу — и талантливого человека заставили уйти в отставку! Можете себе представить? Педагог, который вырастил плеяду балерин!

— Надеюсь, он не того… — Ванзаров выразительно провел пальцем по шее.

На него отчаянно замахали ладошками.

— Что вы! Бедняга уехал в Павловск и живет там, никого не желая видеть.

— Какой ужас! Когда это случилось?

— Года два назад, кажется…

— Только подумайте!

— И это еще что! — Лисовский оглянулся и приблизился к уху Ванзарова, обдав сильным цветочным запахом. — Она отбила у одной приятной дамы некое лицо, которое я не могу назвать вслух…

— Неужели? — поразился Ванзаров. — Значит, в чем-то талант есть. Только не говорите мне, кто это лицо, и знать не хочу!

— Разумеется! — Лисовский был благодарен за такую щепетильность, хотя ему так и хотелось выболтать все. — Бедная дама, которая осталась без покровителя!

— Тоже из балета?

— Нет, кажется, из оперной труппы, некая Мамаева…

— И эта бедняжка бросила сцену и тоже скрылась в Павловске?

— Не говорите! Такая трагедия! И все из-за какой-то мелкой пиявки! — Лисовский искренне переживал за разбитое сердце любовницы влиятельного лица.

Ванзаров казался опечаленным.

— Вы рассказали действительно любопытные новости… Благодарю вас.

Критик расцвел. А пах он и без того чудесно.

— Ну что вы, Родион Георгиевич, какие пустяки! Обращайтесь всегда, когда будет угодно.

— Возможно, обращусь, — пообещал Ванзаров, раскланиваясь и мгновенно исчезая в толпе, не хуже призрака балета.

Только теперь Лисовский подумал, что случайная встреча, быть может, была не такой уж случайной. Что-то этому хитрецу от него было надо. Только вот что? Не сплетни же о мелкой танцовщице?

Филер, который рассеянно следил за болтающими господами, вдруг обнаружил, что объект наблюдения исчез. Исчез совсем. Буквально секунда — и нету. Растаял. Филер бросился на поиски. Но старания его ни к чему не привели.

Объект был потерян окончательно.

28. Доводы рассудка

Леонид Александрович Ратаев только успел закончить с утренними сводками и докладами, когда дежурный секретарь доложил, что к нему просится на доклад чиновник сыскной полиции Ванзаров. Появление этого господина в планы Ратаева не входило. Но, с другой стороны, срочность появления требовала выяснить причину. По всякой ерунде не явится, умен и не желает выслужиться. Странно было, что филеры не предупредили о том, что Ванзаров направляется к нему.

Ратаев быстро убрал особо важный доклад, чтобы острый глаз случайно его не приметил, и разрешил впустить.

Ванзаров вошел излишне стремительно для вежливого чиновника, вид его указывал на бег или быстрый шаг: пальто распахнуто, галстук сдвинут.

— Прошу простить неурочный визит, — сказал Ванзаров, пряча шляпу за спиной. — Обстоятельства вынуждают.

Ратаев сказал, что всегда рад его видеть, вышел из-за стола, предложил садиться, где будет угодно. Ванзаров продолжил стоять.

— Я только что из Павловска, — сказал он.

— Что случилось, Родион Георгиевич?

Вопрос для Ратаева был неприятен: наблюдение не сообщало о новых происшествиях. Что было крайне дурным знаком: его люди запаздывали или не справлялись.

— В больнице, где находится тело Вольцевой, сегодня ночью случился пожар.

— Кто погиб? — спросил Ратаев сдержанно.

— К счастью, новых жертв нет.

— Безусловно, печально, но почему вас так это обеспокоило? Вольцевой от пожара хуже не будет. От такого никто не застрахован, провинция, разгильдяйство…

— Это был намеренный поджог, — сказал Ванзаров. — Кто-то бросил факел в окно мертвецкой.

— Бросавшего задержали?

— Все происходило глубокой ночью. Его видел брандмейстер, который побежал поднимать по тревоге пожарную команду.

— Опознать не смог?

Ванзаров кивнул.

— Родион Георгиевич, а что вас так встревожило-то? — спросил Ратаев, понимая, что выглядит он довольно беспомощно.

— Только логика поступков, — последовал ответ. — Если убийца отпустил Вольцеву, то рассчитывал, что она ничего и никому не расскажет. Так и произошло. Но затем понадобилось уничтожать труп…

— И в чем тут логика?

— Такое мог совершить или человек неопытный, который не знает, как трудно огню уничтожить мертвое человеческое тело. Или тот, кому срочно надо было скрыть улики, которые мы с Лебедевым прозевали. Этот кто-то уверен, что рано или поздно мы их найдем. И немного поспешил. Вмешалась чистая случайность и бдительность брандмейстера. Второй вариант мне кажется предпочтительным, потому что осмысленным. А если так, я вынужден отказаться от проведения дальнейшего следствия.

Мало кто мог позволить так говорить с Ратаевым. Как ни странно, дерзость и бесстрашие были качествами, которые Леонид Александрович особо ценил в подчиненных потому, что встречал их крайне редко.

Сейчас же ему был брошен вызов.

Чтобы собраться с мыслями, Ратаев встал и неторопливо прогулялся по кабинету, повернувшись к наглецу спиной. Наконец он поборол клокотавшее бешенство.

— Господин Ванзаров, — сказал он исключительно спокойно, — ваша прямота делает вам честь. Однако хочу предупредить: подобную выходку я прощу вам первый и последний раз. Из уважения к вашему таланту. Любой другой на вашем месте уже катился бы по парадной лестнице и в двадцать четыре часа был вышиблен коленом под зад из столицы. Вас этим не напугаешь. А потому отвечу вам как равному. Если бы я по какой-то причине устроил это убийство, втравил вас, чтобы сделать козлом отпущения, а потом, испугавшись вашего умения, решил замести следы, то даю вам слово: даже мои не самые умные сотрудники не совершили бы подобную глупость. Тело исчезло бы бесследно. Вы бы носом перерыли весь Павловск, но ничего не нашли. Устраивает моя прямота?

Ванзаров сдержанно поклонился.

— Благодарю, — сказал он. — Ваш аргумент убедителен. Тогда остается второй вариант.

— Какой?

— Известное вам лицо, пребывающее в Большом дворце Павловска, не имеет медицинского образования. Он мог не знать, что огонь…

— И думать не сметь, — сквозь зубы проговорил Ратаев. Что вышло совсем уж схоже с шипением удава, которому нужен лишь бросок, чтобы удушить жертву в объятиях.

— Слушаюсь, — ответил Ванзаров как ни в чем не бывало.

— Я могу быть чем-то еще полезен вам, Родион Георгиевич?

— Можете, — последовал бесцеремонный ответ. — Прошу вашего дозволения ознакомиться с надзорным делом Вольцевой Агнии Валерьяновны.

Беспримерная наглость иногда бывает убедительна. Ратаев улыбнулся и позвонил в колокольчик. Явившему секретарю было приказано доставить личное дело барышни Вольцевой. Ванзаров, как всегда сдержанно, выразил благодарность.

— Жду с докладом завтра в девять.

— Слушаюсь, — ответил Ванзаров.

И отправился в приемную листать секретную папку.

А Ратаев подумал, что вне зависимости от исхода дела, пожалуй, стоит заполучить в Особый отдел этого господина, ни в грош не ставящего начальство. Такие люди ох как нужны для борьбы со страшным зверем: химерой революции. Только согласится ли?

На этот счет Леонид Александрович испытывал некоторые сомнения.

29. В гнезде родном

Чиновники сыскной полиции, как и все смертные, страдали недугом любопытства. Правда, в чуть более острой форме, чем у прочих полицейских коллег. Что и понятно: по роду службы им то и дело приходится совать нос в чужие дела. Нынешнее событие раздражало любопытство, как запах жареного мяса — голодного путника. Все понимали, что происходит нечто необычное, но что именно — не знал даже начальник сыска Михаил Фролович Чулицкий, человек мягкий, склонный к фантазиям и литературным опытам.

Коллеги давно привыкли, что Ванзарову и раньше позволялось несколько больше других. Но все же есть предел. Чтобы чиновник вернулся из отставки буквально в одно мгновение и за прошедшие сутки даже не явился представиться своему начальнику — это совсем через край. Не то чтобы в сыске блюли неписаные чиновничьи правила, но и откровенные вольности не позволялись.

Со слов Кунцевича было известно, что Ванзаров ночь проспал в приемном отделении, а поутру был вызван в Павловск, да еще и денег одолжил. Зачем вызвали, решительно неизвестно: никаких происшествий в мелком городке по сводкам не проходило. А вчера прибежал городовой, передал ключи и потребовал опечатать квартиру какой-то балерины. Странно, что Михаил Фролович смотрел на все эти фокусы с печальной покорностью. Будто смирился с неизбежным. В головах чиновников немедленно созрела догадка: уж не готовят ли Ванзарова на место начальника? Так он чином еще не вышел. Впрочем, вслух подобные мысли никто не высказывал. Но понимающие взгляды так и сверкали. Скрытые намеки будоражили воображение, но вопрос оставался: чем же таким секретным занят Ванзаров последние сутки? Этого не знал и сам Чулицкий.

Что происходит в головах коллег, Ванзаров представлял без помощи психологики. Появившись в Управлении, он поздоровался с каждым, долго тряс руки и говорил, как соскучился, а вдобавок выражал глубочайшую благодарность, что приготовили его рабочий стол. Отдав долг вежливости, он попросил вызвать старшего филера Курочкина, а сам заглянул в кабинет начальника сыска.

Михаил Фролович встретил его сердечно. Человек он был простой, добродушный и немного фаталист: карьера его неизбежно приближалась к почетной отставке, а мешать преемнику или строить против него козни считал занятием глупейшим. Тем более что мастерство Ванзарова он ценил высоко.

Чулицкий предложил садиться. Но времени для душевного разговора у Ванзарова не было.

— Должен перед вами извиниться, Михаил Фролович, — сразу начал он.

— Да за что же, Родион Георгиевич?

— Еще третьего дня у меня и в мыслях не было, что вернусь на службу. Все произошло внезапно и без всякого участия с моей стороны.

— Понимаю, у нас такое бывает, когда сильно припрет…

— А еще прошу прощения, что невольно вынужден держать вас в неведении о проводимом расследовании. Это не моя прихоть.

— Не стоит беспокоиться о таких пустяках, дорогой мой, — Чулицкий выражал искреннее благодушие. — Игры высших сфер меня мало трогают. Всегда держался от них подальше. Зная вашу порядочность, которую отставка не испортила, уверен в этом, понимаю, что вы такой же невольник, как и все мы. Имею честь сообщить, что вам назначено содержание по высшему разряду: тысяча восемьсот рублей в год. У меня у самого две двести… Квартиру новую, если пожелаете, найдем. И вот вам символ возвращения в родные стены…

Чулицкий протянул зеленую книжечку Министерства внутренних дел. Ванзаров принял ее с некоторым трепетом, которого от себя не ожидал.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Не благодарите. У меня корыстный интерес: чем скорее вы покончите с этой ерундой, тем скорее возьметесь за наши дела. У нас, как всегда, полные короба!

— Постараюсь, как смогу…

— Лучше скажите, чем можем помочь. Если наша скромная помощь вам сгодится.

— Совсем немного: установите за квартирой балерины Вольцевой круглосуточное наблюдение. До окончания розыска.

— Будет сделано.

— Чрезвычайно важно: никому не позволяйте проникнуть в эту квартиру. Какими бы карами вам ни грозили.

Чулицкий понимающе кивнул.

— О, это не впервой… Отобьемся.

— Очень прошу вас сразу дать мне знать, если кто-то захочет проникнуть в нее или просто будет наводить справки, по какой причине полиция эту квартиру опечатала. С домовладельцем сами знаете, как поступить.

Ванзаров получил заверения, что все, зависящее от сыскной полиции, будет сделано. И что он может рассчитывать на своих коллег, как на себя.

— Бегите, бегите, дорогой мой, — сказал Чулицкий, вставая и подавая ему руку. — Вижу, как вам не терпится. Время у вас дорого, а со мной, стариком, еще наболтаетесь потом…

Когда дверь за ним закрылась, Михаил Фролович с грустью подумал, что настоящий сыщик и должен быть таким: молодым хищником, идущим по кровавому следу. У него таких сил и, главное, желания не осталось. Время берет свое, все правильно. Будет на кого оставить сыск…

Спустившись в участок, Ванзаров не заметил высокую худощавую фигуру, примостившуюся на лавке. Что было не удивительно: старший филер отряда филеров Департамента полиции Афанасий Курочкин обладал уникальной способностью. При немалом росте он каким-то невероятным образом умудрялся быть буквально невидимым. Как это ему удавалось, оставалось загадкой. Сам Афанасий объяснил это «методикой слепого поля»: дескать, стоит только попасть в сектор, который глаз физически не видит, как исчезаешь из поля зрения. На словах было все просто, но проделывать этот фокус умел только Афанасий. Наверняка набрался приемов колдовства от своей деревенской бабки.

Курочкин возник перед Ванзаровым, как обычно, из пустоты и выразил радость по случаю его возвращения, а также заявил, что готов немедленно браться за любое дело.

— Необходимо провести один объект, — сказал Ванзаров. — Тщательно и аккуратно, как всегда.

Курочкин и бровью не повел: дескать, и говорить не о чем!

— Объект уже ведут ваши коллеги из политической полиции.

И это не стало неожиданностью: довольно часто интересы сыска и хранителей устоев пересекались.

— Кто таков? — спросил Курочкин, вытаскивая филерский блокнот и карандаш.

— Некий господин Трупп, Иоганн Самуилович… — Ванзаров четко и кратко описал внешность объекта. — Большую часть дня проводит в Императорской библиотеке. Сведений о нем практически нет. Обязательно сделайте запрос в паспортный стол. Надо установить, где проживает, а также возможные контакты. Опросите дворника и соседей, может быть, что-то расскажут. Ни в коем случае он не должен заметить наблюдение.

Записав все, Курочкин спрятал блокнот.

— Не сомневайтесь, Родион Георгиевич, займусь лично. Никуда не денется, — сказал он и еле заметно улыбнулся: — Рад, что вернулись.

Ванзарову осталось только поймать извозчика и согласиться на двадцать пять копеек до Царскосельского вокзала. Сегодня шиковать было не на что. Жалованье и подъемные чиновник для особых поручений мог ожидать не ранее, чем через две недели.

30. Загадки и отгадки

Провинциальная жизнь приучает к размеренному распорядку. За годы безмятежности организм полицмейстера привык в одно и то же время получать сытный завтрак, полуденный чай, первый полдник, второй полдник, большой обед и что-нибудь легко-молочное на сон грядущий. Заседания Комитета попечительства о народной трезвости и прочие праздники числились сверх программы.

По местным меркам Сыровяткина нельзя было считать выдающимся гастрономом. Горожане коротали времечко, то и дело закусывая или перекусывая. Что и понятно: движение челюстей, как ничто, разгоняет скуку. Последние сутки заведенный режим питания смели, как крошки со стола. Сыровяткин от волнений потерял чувство голода и питался кое-как. Организм терпел, сколько мог, и наконец возмутился. Скрутил так, что несчастный Константин Семенович оставил пепелище, оставил городовых, даже оставил самого Лебедева в мертвецкой и бросился в полицейский дом.

Надо сказать, что проживал Сыровяткин в том же здании, в казенной квартире, на втором этаже, как и большинство полицейских чинов империи. Чтобы всегда быть при службе, так сказать. Супруга его, Ангелина Матвеевна, в должный час заносила в кабинет мужа то, что старательно приготовила для него вместе с кухаркой. Час такой как раз настал. Сыровяткин почти бежал, подгоняемый голодом. Перед глазами у него маячил завтрак — поднос, заставленный тарелками с холодными закусками, перечислять которые не имеет смысла, чтобы не возбуждать у читателей лишний аппетит. Заботливая жена баловала его добротной домашней кухней. Константин Семенович уже представлял, как вопьется зубами в холодное мясо и теплый хлеб. Видение было столь сильно, что ему пришлось сглотнуть ком слюны.

Сыровяткин распахнул дверь кабинета и остолбенел. Перед его столом расположился столичный господин, который за обе щеки уплетал его бутерброды. Рука полицмейстера сама дернулась к шашке, чтобы проучить наглеца. Но Сыровяткин совладал с чувствами. Ему дружелюбно помахали надкусанным бутербродом.

— А я вас тут дожидаюсь!

Сыровяткин нашел в себе силы улыбнуться и пожелать приятного аппетита.

— Мне тут славная и добрая женщина еду принесла, заставила угощаться, а я не завтракал. Не возражаете, что самовольно разделил вашу трапезу?

Долг вежливости требовал сказать, что Сыровяткин этому чрезвычайно рад, а сам вообще не голоден, хотя желудок был совсем другого мнения: мстительно впился в кишки.

Аппетит у незваного гостя был чудовищный. Ангелина Матвеевна готовила с большим запасом, но сейчас от всего изобилия остались жалкие объедки. Сыровяткин с болью смотрел на сиротливые ломтики хлеба и ветчины. Ему предложили присоединиться к трапезе, но Сыровяткин гордо отказался.

— Ну, раз есть не хотите, — сказал Ванзаров, запихивая в пасть остатки бутерброда и стряхивая крошки с усов, — тогда хочу предложить вам скромную игру интеллекта.

— Как вам будет угодно, — сухо ответил Сыровяткин, прощаясь с погибшим завтраком.

— Не ради забавы, а чтобы проверить выводы психологики.

— Так точно…

— Для этого нам потребуется карта вашего прекрасного города.

— Извольте…

Искать не пришлось. Карта висела на стене с тех пор, как ее напечатали и повесили, чтобы закрыть неприличную трещину в стене.

Ванзаров подошел и ткнул пальцем в точку, расположенную в левой верхней части.

— Здесь дом барышни Вольцевой… — дальше палец провел прямую линию по рисунку. — Это 4-я Оранская улица.

— Совершенно верно, — ответил Сыровяткин, косясь на поднос. Его занимала только одна мысль: «Это же надо столько съесть за один присест!»

— Теперь ваш черед, Константин Семенович.

Сыровяткин испугался, что упустил что-то важное. Все поднос проклятый не отпускает.

— Да-да, что я должен делать?

— Буду называть фамилии, а вы показывайте, где находятся их дачи.

— Конечно… Простите, а в чем тут игра?

— Делаю ставку, — сказал Ванзаров, подмигивая. — Они все соседи.

Предположение показалось Сыровяткину не так чтобы фантастическим. В их городке и так почти все соседи.

— Как вам будет угодно…

— Фамилия первая: господин Душинцев…

Полицмейстер знал, где проживает этот почтенный горожанин.

— Госпожа Мамаева…

И эту милую даму, чрезвычайно приятную, с модным гардеробом, Сыровяткин знал. Он показал, где расположен ее дом.

— Чудесно, — сказал Ванзаров, забирая с тарелки последний бутерброд.

— И что это доказывает? — раздраженно спросил Сыровяткин.

— Объясняет… — Ванзаров жевал так смачно, что у полицмейстера свело челюсть, — почему жертва надела плащ с таким капюшоном.

— Простите, не понимаю…

— В хорошую погоду у вас принято сиживать в саду. Она не хотела, чтоб ее заметили соседи.

— Соседи кого? — спросил Сыровяткин, думая не о логике, а о бутербродах, погибших безвозвратно.

— Соседи ее сестры Агнии…

Ванзаров ждал, что полицмейстер, наконец, сейчас начнет соображать. Сыровяткин заметил это и победил себя.

— То есть вы хотите сказать…

— Да, Константин Семенович, хочу. Хочу попросить прощения, что бессовестно уничтожил ваш завтрак. За мной долг: большой обед. Но после того, как найдем убийцу. Передайте вашей супруге, что готовит она изумительно…

Как часто бывает, одно сильное чувство обратилось другим: Сыровяткину стало стыдно. Он вел себя глупейшим образом, недостойно чина и звания.

— Пустяки, Родион Георгиевич, — пробормотал он.

— Раз уж мы нашли двух соседей, надо узнать остальных… Кто живет здесь? — Ванзаров показал на дом чуть правее дачи Вольцевой.

— Господин Руковской, — ответил Сыровяткин.

— Чем знаменит?

— Ничем, мирный обыватель, кажется, любитель театров…

— В этом доме… — Ванзаров указал на следующую дачу, — живет странный господин, который измывается над девочкой лет двенадцати…

Сыровяткин смутился, как будто дело касалось его родственника.

— Ну что вы, это господин Гейнц, Людвиг Янович, учитель французского в отставке. Он занимается физической закалкой Зои… Это его приемная дочь… Честный и уважаемый горожанин.

— А дом с ним по соседству? В нем живет дама, которая носит полный траур.

— Вдова доктора Горжевского, Инна Леонидовна. После смерти мужа живет молитвенной жизнью, частенько бывает на его могиле…

— Остался один неизвестный, — сказал Ванзаров.

— Дом доктора Затонского, из нашей больницы, вы его видели, — ответил Сыровяткин, показав дом на карте.

Ванзаров кивнул.

— Чудесный человек… У вас такой город красивый, а на этой улице все дома на одно лицо.

— Все жадность и коммерческая хватка, будь она неладна. Ловкий господин землицу прикупил, домишки дешевые поставил, барыш хороший наварил. У нас вот такой подарок остался. Не люблю я этих капиталистов…

— Что ж, Константин Семенович, капитализм не наша печаль. Бутерброды ваши кончились, дачи кончились, теперь остается самое трудное.

Предостережение вернуло организму Сыровяткина утраченную бодрость. Он невольно собрался, готовясь к худшему.

— Как прикажете…

— Во-первых, отправляйтесь к барышне Вольцевой…

— Переодеться в цивильное?

— Наоборот, при всем форменном параде. Можете для солидности городового прихватить. Будет мало — берите оркестр пожарной части. Просите ее прибыть в больницу на опознание сегодня…

— Будет исполнено. Что-то еще?

— А еще… — сказал Ванзаров, немного задумавшись. — А еще, есть ли у вас хотя бы один толковый малый, желательно молодой, который может выполнить деликатную миссию?

Вопрос поставил Сыровяткина в тупик. Это было совсем не то, к чему он готовился. К счастью, ответ был не так труден.

— Найдется, — ответил полицмейстер, невольно переходя на шепот. — А что ему предстоит делать?

— Совершить мелкое преступление, — ответил Ванзаров и заговорщицки подмигнул.

Полицмейстер поначалу не понял: это шутка или проверка? Вскоре ему все объяснили.

31. Родственные души

Жители города Павловска еще не привыкли к ароматам знаменитой сигарки. За что винить их нельзя. Жуткую вонь не выдерживали даже столичные извозчики, а они-то запахов не чувствовали с рождения. Ощутив наползающее облачко, городовые морщились и отворачивались, больные, до сих пор оставшиеся в больничном дворе, умоляли прекратить их мучения, как угодно, хоть дав яду на всех. Только доктору Дубягскому было все равно. Потому что ему уже было все равно.

Владелец убийственной сигарки, как всегда, не обращал внимания на последствия курения. Отчасти потому, что Лебедев пребывал в странном и непривычном для него меланхолическом настроении. Он стоял около двери, ведущей в мертвецкую, разглядывал синеву небес и запускал в них струи табачного дыма. Кожаный фартук, надетый на сорочку, делал его похожим на нерукотворный памятник криминалистике.

Из мертвецкой вышел Шадрин и, робея, подошел к Лебедеву. Ему молча протянули кожаный портсигар, из которого высовывались хищные черные головки. Санитар не знал, что удостоился высшей любезности от великого криминалиста, на которую могут рассчитывать смертные. А потому вежливо отказался.

— Зря, отлично прочищает мозги, — сказал Лебедев, не повторяя царскую милость дважды. — И удовольствие заодно.

— Получил истинное удовольствие, наблюдая, как вы трудились, Аполлон Григорьевич, — ответил Шадрин. — Нашим до вас далеко.

Лесть никогда не вызывала протеста Лебедева.

— Откуда вы меня знаете? — для проверки спросил он.

— Да как же возможно! — изумился санитар. — Мы хоть в провинции, но газеты почитываем. Имя ваше гремит по всей России и, полагаю, по всему миру…

Столь мудрое замечание было встречено печальным вздохом.

— Слава — это пустое. Дело надо делать, а не гнаться за лавровыми венками.

— Ох, как верно сказано…

— А вы толковый малый, Шадрин. Надо было учиться, поступать на медицинский факультет…

Санитар окончательно засмущался.

— Что вы, куда мне. Уже поздно, да и средств нет. Я уж на своем месте как-нибудь.

Доктор Затонский, заприметив Шадрина, подошел с решительным видом.

— Вы что тут прохлаждаетесь? — заявил он. — Нашли время лясы точить…

Настроение доктора оставляло желать лучшего. Да и какое оно могло быть, когда главный врач уплыл в страну видений, а его подчиненный откровенно бездельничает. Затонский намеревался устроить приличную трепку санитару, но наткнулся на неожиданную преграду. Выпустив облако дыма, Лебедев отправил Затонского по некоторому адресу, назвать который не представляется возможным. А вдобавок отвесил несколько не менее сочных эпитетов.

Затонский опешил.

— Что вы сказали? — спросил он, как будто не веря собственным ушам.

— Что слышал… — и Лебедев добавил цветасто, как умел. — Этот малый помогает полицейскому расследованию. И будет помогать столько, сколько я решу. А ты, милый, пойди-ка вон и выпей чего-нибудь успокоительного…

Великого криминалиста смерили презрительным взглядом. Самообладание доктора было отменным.

— Я просто так не оставлю подобное хамство, — сказал он. — Обещаю приложить все усилия, чтобы вы были наказаны. Ваше начальство будет поставлено в известность о вашем поведении…

— Смотри не лопни, — сказал Лебедев, пыхнув ему в лицо дымом. — Повторю: пошел вон…

Зажмурившись и подавив кашель, Затонский выдержал испытание.

— Вы пожалеете о том, что себе позволили.

Он повернулся и пошел к больным, жавшимся друг к дружке серой стайкой.

Шадрин тихо охнул.

— Ну все, конец мне, — сказал он.

За что был награжден дружеским похлопыванием по плечу, от которого маленько согнулся набок.

— Не бойся, санитар, — сказал Лебедев. — Ничего он тебе не сделает. А коли рискнет, я его в бараний рог скручу. Знаем мы подобный тип: спеси много, а коснись его легонько — лопнет мыльным пузырем.

И Аполлон Григорьевич помахал кулаком, которым собирался коснуться легонько.

— Поверь, санитар, — продолжил он. — Мне значительно хуже, чем тебе…

Шадрин не мог поверить, что великий человек может страдать.

— Да как же такое возможно?

— Попал я с этим трупом в переделку. Теперь надо выпутываться.

— Не может быть! Что вы, светило криминалистики…

— И на солнце есть пятна, — философски ответил Лебедев.

— Да как же помочь-то вашему горю?

— Как тут поможешь? Никак…

— Может, обойдется?

— Нет, санитар, не обойдется… Он с меня теперь три шкуры спустит.

Шадрин невольно окинул взглядом величественную фигуру. «Пожалуй, что с такого три шкуры и выйдет. Если фартук кожаный учесть», — невольно говорил его восхищенный взгляд.

— Аполлон Григорьевич, — с чувством сказал он. — Если могу чем-то помочь, рассчитывайте на меня…

Как ни готовился санитар, Лебедев опять потрепал по плечу. Шадрин еле устоял.

— Добрая душа. За свои ошибки буду отвечать сам. А если тебя этот прыщ попробует обидеть, только скажи, душу из него вытрясу.

— Благодарю вас, господин Лебедев, — улыбаясь и кривясь от боли, проговорил Шадрин.

— Пошли, закончим наше безнадежное дело…

Криминалист втоптал сигарку в землю и отправился в мертвецкую.

Кажется, Шадрин не был так уверен в его высоком покровительстве. Он высматривал, чем занят Затонский, надеясь оправдаться и оказать помощь, но в его сторону даже не взглянули. Доктор сам отводил больных в корпус. Разрываясь между двух огней, санитар выбрал то, что было ближе.

Тем более из мертвецкой его позвали.

32. Поклонник муз

Ресторан при Павловском вокзале, главное место дачных обедов и торжественных банкетов, готовился к открытию сезона. Официанты натирали пол, мыли окна и выглаживали на столах сырые скатерти угольным утюжками — чтобы сидели, как влитые. Их хлопоты мало беспокоили господина в добротном пиджаке, вышедшем из моды лет пять назад, зато с необычной бутоньеркой в виде палицы, обвитой виноградной лозой. В бутоньерке была вставлена алая гвоздика. Господин неторопливо поглощал яичницу, которую ему приготовили при закрытой кухне.

В ресторан вошел еще посетитель. Официант подбежал к нему, стал извиняться, что у них закрыто. Ему что-то сказали такое, от чего официант отступил. Новый гость оглядел зал и направился в ту часть, где еще не свирепствовала уборка. Он еще выбирал стол, за которым было удобно, как вдруг заметил одинокого господина. На лице его отразился восторг открытия, а кончики роскошных усов немедленно полезли вверх. Невзирая на приличия, он подошел к завтракающему, скромно прижал шляпу к груди своей и наклонился к сидящему.

— Прошу простить за мою грубость, — сказал он исключительно приятным и вежливым тоном. — Не имею ли я великую честь видеть самого господина Душинцева?

Названный господин окинул незнакомца взглядом, нашел его вполне милым и довольно воспитанным, вытер салфеткой губы и, наконец, дружелюбно улыбнулся.

— Так и есть, так и есть! — сказал он задорно. — Простите, не припомню вас…

— О, какое счастье! — восторженно воскликнул Ванзаров, при этом подвигая себе стул. — Какое счастье! Какая честь! Сбылась моя мечта! Какой счастливый день!

— Да кто же? — спросил Душинцев, польщенный таким энтузиазмом.

— Приехал найти дачу, а нашел подлинное чудо! Кто бы мог поверить: вот так вот, запросто вижу великого Душинцева! Расскажу маменьке — не поверит! Какое везенье!

И Ванзаров в порыве чувств смял шляпу.

Редкий человек способен мыслить холодно, когда его в глаза называют «великим». Душинцев не был исключением. Отбросив глупую салфетку, он приготовился к чему-то приятному, что должно произойти, как подсказывало ему сердце.

— Вы меня знаете? — чуть жеманно спросил он.

— Как можно не знать великого балетного педагога! Вы воспитали плеяду танцовщиц! Какие имена! Какой успех! На вас держался русский балет! На вас держался Мариинский театр! Вас считают, пожалуй, самыми великим педагогом, рядом с которым поставить некого! Я и моя матушка ваши безграничные поклонники! Мы восторгаемся вашим талантом!

Душинцев, окончательно сраженный и оглушенный тирадой, не знал, что и делать. Зато новый знакомый не растерялся. Кликнул официанта и приказал подать шампанское. Бутылка была принесена удивительно скоро, как будто была наготове. Янтарный напиток хлынул в бокалы, пузырьки взлетели.

— За вас, великого педагога! — сказал Ванзаров, поднимая бокал.

Он подождал, пока Душинцев выпьет до дна. И сразу налил еще.

— За русский балет и его славу!

Такой тост невозможно было пропустить. Душинцев не пропустил. Бокал, который он поставил, по волшебству наполнился опять.

— За Терпсихору и ее верных служителей!

Душинцев вскочил, вознес руку и провозгласил:

— За великую музу!

После чего на гусарский манер залпом осушил бокал. И упал без сил на стул. Темп, взятый незнакомцем, немного утомил.

— Как зовут вас, молодой человек? — спросил Душинцев, ощущая, как в душе и теле медленно и сладко растекается мед счастья. Чувство, которое он давно позабыл.

— Чиновник Ванзаров, — последовал ответ. — Хочу найти дачу…

— О, милый мой, вы опоздали, все дачи у нас с января разобраны.

— Какая жалость. Но это ничего. Встреча с вами искупает мою неудачу. Вижу, у вас на лацкане символ дионисийцев… Какая тонкая работа, какая изящная вещица: фаллос, обвитый виноградом…

Душинцев хитро прищурился и погрозил пальцем.

— Есть нечто, о чем нельзя говорить всуе. Вы поклонник великого божества виноградного сока?

— В каком-то смысле. Вакхический культ, мистерии, тайны и прочие вакханалии сильно привлекали меня.

И Ванзаров налил еще бокал. Изрядно захмелевший Душинцев взял его, но не сразу попал локтем в стол. Наконец, найдя опору, он заявил, что хочет сказать нечто важное.

— За Диониса! — выпалил он и жадно припал к бокалу, испив его до конца. Ванзарову даже не пришлось повторять за ним.

— Знаете что, молодой человек, как вас там…

— Родион…

— Да, Гермион, я хоть дачу не сдаю, но для вас сделаю исключение: а приезжайте на лето с вашей матушкой ко мне. У меня дом скромный, но места хватит. О плате можете не беспокоиться.

Ванзаров излил поток патоки, чтобы выразить, как благодарен великому педагогу. Впрочем, нельзя и подумать, чтобы стеснить такого человека. Да и матушка никогда не согласится.

— Тогда… — Душинцев окончательно развалился на спинке стула, — …мой милый Гермион, я приглашаю вас завтра вечером ко мне. Вам, как адепту Диониса, будет любопытно.

— А что будет вечером?

— О! Это секрет… Тайна!

— Обожаю тайны, — сказал Ванзаров, доливая в бокал педагога. — Отказаться от вашего приглашения выше моих сил. Непременно буду.

Был еще поднят тост за театр вообще и за Мариинский балет в частности.

Душинцеву было так хорошо, что он не заметил, как и когда молодой человек исчез. Впрочем, в счете, который официант принес, бутылки шампанского не оказалось. В нетвердую голову Душинцева даже закралась шальная мысль: а не призрак ли это был? Не сам ли Дионис в человеческом обличье усладил своего поклонника хмельной влагой виноградной лозы?

33. Невидимые муки

Василий Ильич Антонов разрывался между страшной дилеммой: исполнить долг или ну его. С одной стороны, Управляющий не имеет права отсиживаться дома, когда в вверенном ему городке чуть не сгорела больница. Но пожар-то — не светский раут, там, чего доброго, надо распоряжения отдавать. Выслушивать на пепелище жалобы, утешать и заниматься подобными малоприятными делами. С другой стороны, отчего бы не наплевать на все? Оправдание у него имеется непоколебимое: нервное потрясение. С таким диагнозом можно хоть месяц отсиживаться, никто не посмеет укорять. Тем более — начальство. Тем более губернатор Санкт-Петербургской губернии граф Толь — человек мягкий, добрый, либеральный. Так не лучше ли отдаться заботам жены, чем общественному долгу?

Проведя в размышлениях утро, Антонов все-таки собрался с духом и потребовал у супруги свежую сорочку. Сам он казался себе идущим на казнь. Что было не так уж далеко от истины.

Докатив до больницы и сойдя с открытой коляски, Антонов глубоко и безнадежно пожалел, что пошел у себя на поводу. То, что предстало перед ним, больше походило на ад, чем на Павловск. Закопченная стена больничного корпуса, обильные лужи, больные, брошенные на произвол судьбы, брандмейстер, сажающий свою команду на пожарную телегу, городовые, топчущиеся без дела. Пьяный Дубягский, положенный на поленницу. И полное отсутствие полицмейстера, который одним своим видом обязан сдерживать хаос и бедлам. А над полем битвы — легкий аромат чего-то настолько омерзительного, что к горлу Управляющего подкатил комок. Нет, это ему за грехи, не иначе.

Только оторопь, которая сковала все его члены, удержала Василия Ильича прыгнуть в коляску и умчаться как можно дальше. За что он немедленно получил наказание. К нему торопливо подошел доктор Затонский, судя по всему, взбешенный до крайности.

— Господин Антонов… — начал он официальным тоном.

И сразу у Василия Ильича нехорошо закололо в правом боку.

— Здравствуй, Леонтий Иванович, — испробовал он увести дело на мирный лад.

— Не до церемоний, господин Управляющий. Желаю сделать официальное заявление.

— Ну, сделай, — покорно согласился Антонов.

— Сего дня мне было нанесено личное оскорбление господином из столицы.

— Как же тебя, сердешного, оскорбили?

— Он занял моего сотрудника, санитара Шадрина, на повторном вскрытии трупа заставил что-то изыскивать на полу мертвецкой.

— Ужасно, но за это в Сибирь не сослать…

— Он лично угрожал мне расправой в грубейшей форме.

— Да, Леонтий Иванович, нехорошо, — сказал Управляющий, прикидывая, как ловчее отговорить обиженного доктора строчить жалобу. На заседание Комитета, что ли, пригласить? — Кто тебя допек, небось Ванзаров этот?

— Помощник его.

— Полицейский чиновник какой-нибудь?

— Нет, криминалист, кажется, фамилия Лебедев…

Управляющему показалось, что он ослышался.

— Говоришь, Лебедев? Аполлон Григорьевич?

Затонский поморщился, выражая глубокое презрение к этой персоне.

— И чем же тебя оскорбил господин Лебедев? — спросил Антонов.

Доктор не обратил внимания, как сильно изменилась интонация его голоса, какие нотки в нем появились.

— Повторяю: он послал меня вон.

И тут Василия Ильича окончательно прорвало. Он топнул по луже и замахал руками так, будто хотел изрубить доктора в капусту.

— Ты кто такой?! Докторишка поганый! Мы тебя приютили, должность дали, а ты?! — орал Антонов, позабыв, что хотел покончить дело миром. — Ты на кого смеешь напраслину возводить?! На великого и знаменитого человека! Да ты кто такой? Вот ты кто! — Пальцы Управляющего сложились в дулю. — Пошел вон!

Антонов тяжело дышал и отчаянным жестом рванул ворот свежей сорочки.

Затонский не стал испытывать судьбу. Гордо поклонившись, гордо пошел к больнице, гордо держа спину.

— Ишь ты, — вслед ему пробормотал Управляющий. — А тебе чего? Жалобу?

Новый порыв гнева достался Шадрину. Санитар вжал голову в плечи и побежал за глубоко оскорбленным доктором.

— Распустились… Расслабились… Прошляпили… — сам себе проговорил Антонов.

Гнев погас. На душе Управляющего стало легче. Но не настолько, чтобы приняться за городские дела. Василий Ильич понял, что без срочного внеочередного созыва Комитета попечительства о народной трезвости сегодня вечером ему не справиться. Для начала он пошел будить господина Дубягского, дремлющего под весенним солнышком, аки младенец.

34. Случайная встреча

Сердце женщины, в целом представляющее неразрешимую загадку вселенной, иногда бывает предсказуемым. Так, например, весной, где бы ни жила дама, хоть в Петербурге, хоть в Павловске, хоть в Париже, ей хочется обновить гардероб, как той птичке, что чистит перышки под ярким солнышком. Страсть эта необъяснима мужскому разумению: ну и чем плохо прошлогоднее платье, ношенное от силы раза три? Доводы рассудка бессильны: к сезону нужно новое, модное. А то и три. Делать нечего, отцы и мужья, недовольно хмыкая, выворачивают кошельки и карманы, чтобы их обожаемые доченьки и супруги приоделись. Страсть к перемене нарядов охватывает женские головки одновременно, как эпидемия. Чем нагло и беззастенчиво пользуются торговцы материями.

Нечто подобное творилось в павловском Гостином дворе. В лавках толкались дамы и барышни, зорко поглядывая, кому достался лучший кусок. Как известно, лучший кусок всегда достается сопернице. Отчего случаются вспышки словесных баталий, изредка даже в кротком дамском мире переходящие в таскание за волосы или разрывание одежды.

Такое безобразие в мирном Павловске представить было, конечно, немыслимо. В худшем случае — язвительный взгляд или завистливая улыбка. А так все мирно, чинно, барышни здороваются, хвалят выбор знакомых, особенно если он уродлив, и пользуются прочими женскими уловками. Вполне безобидными. Каждой хочется блеснуть в новом сезоне, а не выглядеть провинциальной курицей.

В середине дня, когда обычно приказчики, зевая и потягиваясь, высматривают хоть какого покупателя, торговля шла бойко. Дамы толпились и закупались от души. В некоторых лавках было не протолкнуться. Счастливые обладательницы новых отрезов самых модных парижских тканей, кружев и ленточек выбирались из Гостиного с охапкой бумажных кульков, перетянутых бечевкой.

Одна из подобных покупательниц вышла на воздух, раскрасневшись, но с богатой добычей. Она держала добрых четыре пакета, столь крупных, что над ними виднелась только шляпка да сумочка, висящая у нее на локотке. За дамой следовал молодой человек лакированной наружности, не делавший попыток облегчить своей спутнице ношу. Капризным тоном он спрашивал, сколько еще будет длиться это мучение, на что получал совет не мешаться под ногами. Подобное обращение не задевало его: видимо, он заменял даме болонку.

Дама не могла видеть, что за ней тщательно наблюдают. Какой-то мужичок с густой бородой, в серой фуражке, закрывавшей глаза, черном пальтишке и нарочно запачканных яловых сапогах поглядывал за ней. На первый взгляд он казался обычным мастеровым. Но было в нем что-то, что казалось странным. На слишком мелкой фигуре пальтишко болталось, как мешок. Собравшись с духом, мужичок нехотя оторвался от угла дома, за которым прятался, и двинулся за дамой. Он все прибавлял шаг, пока не побежал в полную силу. Прицелившись, с разбегу он вцепился в сумочку и дернул изо всех сил. Ручки должны были оторваться. Но не оторвались. Мужичок по инерции дернулся вперед, но его уже тянуло обратно. Не устояв, вор повалился на спину, впрочем, не выпуская сумочку. Он так и лежал, выпучив глаза и высоко воздев руки с неудавшейся добычей.

Городовых, как назло, не оказалось. В отсутствие полиции, как это часто бывает, нашелся смельчак, который решился защитить даму и остановить преступника. Он бросился наперерез лежащему злодею. Чего, однако, не потребовалось. Вор, напуганный положением, в которое попал, походил на таракана, упавшего на спину и шевелящего конечностями. Он озирался на даму и на смельчака, словно спрашивая у них совет: «Что мне дальше делать?» Ответ последовал молниеносный.

Дама бросила наземь пакеты и нанесла в область бороды такой меткий удар носочком ботинка, что вор выпустил добычу и совершенно распластался на тротуаре. Смельчак-спаситель не был готов к такому повороту событий. Он слегка замешкался. Даму было не остановить. Работая сумочкой, она принялась молотить не хуже мельницы. Воришке осталось только прикрыться локтем. Это помогло мало. Дама вошла в такой раж, что схватила его за грудки и рывком поставила на ноги. Грабитель обмяк совершенно. Чего нельзя было сказать о даме. Она схватила его за бороду, съехавшую набок, и дернула со всей силы. Борода осталась у нее в кулачке, обнаруживая молодое и еще не бритое юношеское лицо. Этого ей оказалась мало. Ловким ударом дама сбила фуражку-московку, которая упала вместе с седым париком. Воришка оказался юношей воспитанного вида.

— Ах ты поганец! — сказала дама с удовлетворением победителя. — Что же ты делаешь? Отца позоришь?

Вся эта картина произошла столь мгновенно, что храбрый спаситель только теперь вмешался, схватил за руку юного преступника, чуть-чуть закрывая собой.

— Мадам, позвольте мне, — строго сказал он.

Разгоряченная дама замахнулась на мальчишку боевой сумкой. Тот зажмурился, втянув голову в плечи.

— Негодяй мелкий, маскарад устроил… — Тут она, наконец, обратила свое внимание на неудачного защитника. — Благодарю вас, хоть и не знаю, как зовут. Вы поступили как настоящий мужчина. Кажется, я вас где-то видела… Как вас зовут?

— Родион Георгиевич Ванзаров, — последовал ответ. — Буду счастлив узнать ваше имя…

— Ах, да, вы не местный. Мамаева Ираида Львовна…

— Чрезвычайно польщен.

Воришка, о котором, кажется, забыли, попытался улизнуть. Но его держали крепко.

— Ах ты жулик! Как ты посмел! — грозно сказал Ванзаров. — Да я тебя в полицию сейчас отведу!

— Не трудитесь, Родион. Знаете, кто это? Сынок нашего пристава Толстоногова. В пиратов, что ли, решил поиграть, мерзавец?

— Меня же поп… — тут воришка получил легкий тычок в бок, — простите меня, я больше не буду…

— Детские шалости, что поделать, — сказал Ванзаров с очаровательно-убедительной улыбкой. Она подействовала. Как всегда. Госпожа Мамаева смягчилась и даже заулыбалась в ответ не менее обворожительно.

— Так и быть, прощаю, — она отпустила локоть воришки. — Чтобы больше не смел дурью маяться. А то все отцу расскажу!

— Благодарю вас… — пробормотал злодей.

— Поворачивайся!

Он покорно оборотился. И немедля получил такой пинок ниже спины, что полетел вперед, размахивая руками, словно собирался взлететь. Удар у госпожи Мамаевой был прямо-таки армейский.

Ванзаров поднял кульки и протянул их молодому человеку-болонке, который ко всему происходящему не проявил никакого интереса. Мамаева сама приняла покупки.

— Как же мне отблагодарить своего спасителя? — сказала она, разглядывая Родиона Георгиевича таким особым женским взглядом, который проникает глубоко под одежду и под кожу мужчины. То, что она увидела, ей понравилось.

— Что вы, такой пустяк, — последовал светский ответ. — Вы справились великолепно. Наверняка занимаетесь гимнастическими упражнениями?

— Лучшая гимнастика — петь в опере, господин Ванзаров.

— Вы оперная певица? — изумление было глубоким. — Как жаль, что я не люблю оперу. Балет меня привлекает. Вчера был на «Лебедином», так представьте, случился скандал.

— Неужели? Какой же?

— Новая звезда сцены, Вольцева, ей пророчат большое будущее, не явилась на спектакль. Можете себе представить? Мне по секрету сказали, что уже готов приказ о ее увольнении из труппы! Это конец карьеры. Теперь бедняжке танцевать разве что в кафешантане…

По лицу Мамаевой прошла волна глубокого удовольствия, какое невозможно сыграть.

— Какие интересные события происходят в столице, — сказал она, еле сдерживая радость. — Да что же я? Чем же я могу вам помочь, милый Ванзаров?

— Ах, пустяки. Собирался взять себе дачу на лето, так все пропустил. Вот, приехал сегодня, так мне сказали, что уже ничего не найти…

— Какая жалость, это правда. — Мамаева немного задумалась. — Я бы с радостью предложила вам свою дачу, но…

— Ну что вы! — Ванзаров источал благородное изумление. — Об этом и помыслить невозможно. Что-нибудь придумаю. В конце концов, буду приезжать на воскресенье дышать воздухом, слушать концерты, всего-то двадцать пять верст…

— Чем вы занимаетесь? Служите?

— Так, прожигаю время… В основном бездельничаю.

— Заходите в гости. Просто так. Всегда буду рада видеть моего спасителя. Хоть сегодня вечером…

Ванзаров изысканно поклонился. Перебросив пакеты на одну руку, Мамаева протянула другую для поцелуя. Он взял в свою ладонь ее пальчики в шелковой перчатке, пахнущей знакомым ароматом, и прикоснулся губами. Поцелуй длился чуть дольше, чем требуют приличия. А Мамаева убрала руку чуть медленней, чем пристало даме при встрече с незнакомым мужчиной на улице.

В дальнем конце улицы показался городовой. Впереди, на некотором отделении от него, медленно шла Аглая, глухо закрывшись платком.

— Непременно загляну к вам, — резко сказал Ванзаров и, не затягивая прощание, пошел в другую сторону от Гостиного двора.

Он знал, что его провожает долгий и внимательный взгляд. Чего так добивался. Все сложилось удачно. Хотя и с опасной импровизацией. Ему даже расхотелось устроить взбучку Сыровяткину, который подобрал «толкового малого». Нечего сказать…

35. Трудная встреча

Затонский проявил всю заботливость, на которую был способен. Он предоставил Агнии свою руку, чтобы она смогла опереться на нее, когда вошла в мертвецкую. И не выпускал, пока Сыровяткин откидывал край простыни, закрывавшей тело, и задавал необходимые вопросы. Он держал наготове нашатырь и капли, но они не понадобились. Агния выдержала мужественно, не закрывала глаза и не упала в обморок. Доктор был рядом с ней, пока Сыровяткин лично, не доверяя больше никому, составлял протокол и давал его подписывать свидетельнице. Доктор предложил даже проводить ее до дома, но Агния отказалась, она хотела пройтись в одиночестве.

Ванзаров наблюдал издалека, не вмешиваясь. Дождался, когда Агния отошла от больницы, и быстро нагнал ее. Она взглянула на него и ничего не сказала. Молчал и Ванзаров. Они шли мимо дворцового парка. Прохожих не было, ясное солнце и чистое небо сияли радостью. Для кого-то счастливого и беззаботного.

Молчание длилось. Никто не нарушил его. Агния опустила платок на плечи, запахнувшись и скрестив руки на груди. Она смотрела прямо перед собой, шла медленно, как будто ей было безразлично, куда идти. Ванзаров не то чтобы вел хитрую психологическую игру. Ему действительно было трудно начать. Он поглядывал на ее чистый профиль и не мог применить никакую уловку. Все было слишком очевидно. Молчание оказалось красноречивее слов: кажется, они понимали все, что могли бы сказать друг другу.

— Что дальше? — спросила наконец Агния, глядя прямо перед собой.

— Я должен исполнить свой долг, — ответил Ванзаров, заставляя себя не смотреть на нее.

— Какое мне дело до вашего долга.

— Надо найти убийцу вашей сестры.

— Ей уже безразлично. И мне тоже, — добавила она.

— Есть некие обстоятельства, которые…

Агния резко остановилась и повернула к нему лицо.

— Какие еще обстоятельства?

Редко, но бывают моменты, когда психологику следовало отложить в сторону. Тут требовалось оружие куда более сильное и опасное.

— Сейчас я совершу служебное преступление и раскрою вам некоторые детали, — сказал Ванзаров.

Агния ждала, ничем не выражая своего интереса.

— На опознании вам показали только лицо Надиры, тело было закрыто простыней.

— И что с того?

— Ваша сестра была убита редким по своей жестокости способом: в ней, еще живой, резали отверстия и вставляли в них ветки. Преступнику было мало. У нее на груди вырезан полосками знак, похожий на астрологический…

— Она долго страдала? — спросила Агния.

— Надира умирала достаточно долго. Для вас это важно?

Агния не ответила, просто шла, глядя вперед. Ванзаров следовал рядом.

— Что вы хотите от меня? — наконец спросила она.

— Надира состояла в какой-нибудь мистической секте?

— Я не знаю.

— Способ убийства намекает на что-то. Что вам говорит символ: ветки, проросшие сквозь тело?

— Я не знаю…

— А знак Льва у нее на груди?

— Я не знаю! — с отчаянием крикнула Агния.

— Простите, — тихо сказал Ванзаров. — Меньше всего я желал сделать вам больно.

Она покачала головой, словно отгоняя навязчивую мысль.

— Да поймите же: я ничего не знаю о том, как она жила последние два года! Ни про знаки, ни про льва, ничего…

— Тогда не затруднит вас вспомнить, что было до этого?

Агния вдруг улыбнулась.

— Вы страшный человек, Ванзаров. С виду мягкий, милый, усатый, а на самом деле — беспощадный и жестокий. Вам нравится делать людям больно…

— Врач делает больно, чтобы вылечить, — ответил он сдержанно, что оказалось не так уж и просто. — Чем Надира обидела господина Душинцева?

— А, узнали! — она опять улыбнулась. — Это не секрет. Надира выкинула оскорбительный фортель, на который была большая мастерица. Изобразила, что он ее домогался, и устроила грандиозный скандал, несчастного уволили с треском.

— Благодарю. А госпожу Мамаеву?

— И это пронюхали… Что ж, тут все просто. Надира отбила у нее богатого любовника. Достаточно грязного белья?

Ванзаров как будто не услышал.

— Ваш сосед, некий Руковский…

— Всего лишь ее страстный поклонник. Когда она выходила из театра, поднес ей букет. Букет показался Надире недостаточно хорош, Руковский получил его себе в лицо. После чего перестал ездить на балет. Вас устраивает?

— Вполне. А господин Гейнц?

— Надира предполагала вращаться в высшем обществе, французский не знала. Людвиг Янович жил тогда в столице, давал ей уроки. Пока не получил в лицо стакан чая за то, что посмел критиковать ее произношение. Милая у меня сестренка?

— Доктор Затонский, ваш ближайший сосед…

— Ему повезло, — перебила Агния. — Они даже не были знакомы. А то бы Надира нажила еще одного врага.

— А вдова Горжевская?

— К счастью, не подозревает о ее существовании. — Агния стянула с плеч платок, сложила его, закрыв руки, как муфтой. — Родион, довольно хитрить. Зачем вам этот мусор? Он вам ничем не поможет. Найдите другой предлог, чтобы говорить со мной…

Оставалось сделать вид, что ничего не произошло. Это Ванзаров умел, как никто.

— Моя цель крайне проста, — ответил он.

Агния ждала продолжения.

— Не только найти убийцу, но и защитить вас…

— Защитить меня? — с удивлением повторила она. — От кого?

— Предположу, что вам угрожает опасность. Не меньшая, чем вашей сестре.

— Не говорите глупостей, — резко сказала Агния. — Мне ничего не угрожает. Я всего лишь мирный обыватель на даче. Обывательница…

— Кому вы рассказали о моем визите и смерти сестры?

— Никому, я не выходила из дома…

— В таком случае рекомендую соблюдать осторожность.

— Для чего?! — удивилась Агния.

— Хотя бы для того, чтобы не проснуться посреди ночного пожара, — ответил Ванзаров, глядя в ее глазки. — Это не метафора. Сегодня ночью кто-то пытался сжечь тело вашей сестры вместе с больницей. Не заметили кого-нибудь из соседей с подготовленным факелом или горючей жидкостью?

— Вы интересный человек, Родион, — она держала его своим взглядом. — Я не ошиблась, первое впечатление было правильным. Как жаль, что так…

Она осеклась. Продолжения не последовало.

— Чего вам жаль, Агния Валерьяновна? — спросил Ванзаров.

— Не называйте меня по отчеству…

— Я помню.

— Какой вы… Ничего, все уже кончилось. Ничего не вернуть…

— Не все загадки я умею разгадывать.

— Прощайте и оставьте меня…

Агния неспешно пошла прочь.

— Только одно… — крикнул Ванзаров ей вслед. — Вам запрещено покидать Павловск до особого распоряжения полиции!

На ходу Агния обернулась.

— Вы перестарались, Ванзаров. Забыли, что я под полицейским надзором.

Она повернула в сторону от парка, к улицам.

Ванзаров не стал догонять. И не умел забывать.

Вернувшись к больнице, он узнал от Сыровяткина, что Лебедев давно закончил и дожидается чиновника для особых поручений в привокзальном ресторане. Сыровяткин рискнул спросить, что ему предпринять, на что получил краткий исчерпывающий ответ.

Уже знакомый ему.

36. Скучная дорога

Аполлон Григорьевич не был похож на самого себя. Из ресторана сразу пошел на перрон, уселся на лавку вагона 3-го класса, поставив рядом походный чемоданчик, и принципиально смотрел в окно до тех пор, пока поезд не дернулся и мимо не проплыло здание Павловского вокзала. Наконец он тяжко вздохнул и уставился в дверь, ведущую в тамбур. Ванзаров знал, что делать в такие редкие минуты глубокой апатии. Великий криминалист был похож на тесто, которое должно подойти. Его следовало оставить в покое, в теплом месте и накрыть тряпочкой. Лучше всего роль тряпочки играло молчание. Ванзаров так и поступил — он молчал, демонстративно изучая окрестности за окном.

Наконец терпение Лебедева дошло до последнего предела и готово было лопнуть.

— И что это значит? — раздраженно спросил он.

— О чем вы, Аполлон Григорьевич? — невинно спросил Ванзаров.

— Думаете, со своей психоло-ложно-логикой самые умные? Думаете, старик Лебедев уже совсем из ума выжил?

— Да что вы такое…

— Насквозь вас вижу, жулик! — гаркнул Лебедев так, что редкие пассажиры стали испуганно оглядываться.

— И в мыслях не было…

— Да? А что ж не спрашиваете, как я опозорился, сел в лужу, опростоволосился, дал маху, и что там еще…

— Попал, как кур в ощип…

— Да… Что?!

— Всего лишь эпитет. Не понимаю, что вас так…

— Не понимает! — Лебедев фыркнул не хуже загнанного коня. — Все вы понимаете, друг мой… Жалеете, стесняетесь спросить напрямик. А вот не надо жалеть!

— Как вам будет угодно, — смиренно сказал Ванзаров. — Спрашиваю напрямик.

Лебедев отмахнулся от него, как от злобной весенней мухи.

— Да ладно вам, все же ясно… Насладитесь триумфом.

— Радоваться будем, когда убийцу найдем. Пока поводов для радости не наблюдаю.

— Вот именно… Знаете, что я нашел?

— Предположу, — ответил Ванзаров.

Лебедев упер руку в бок, обретя чрезвычайно грозный вид. Непривычный чиновник наверняка уже пал бы в обморок. Ванзарову же все было нипочем.

— А ну, попробуйте! — суровым шепотом потребовал криминалист.

— Предположу… — Ванзаров сделал вид, что колеблется в выборе ответа, — …что у жертвы на ступне разрыв сухожилия или, похоже, балетная травма, гематома от удара.

— Не угадал! — торжественно заявил Лебедев, испытывая видимое облегчение. — Там не травма, друг мой, там перелом.

— Не может быть.

— Может. Преступно, что я обнаружил это только при повторном осмотре, каюсь, решил, что ноги совсем ни при чем, только ступни проверил, глубже не заглядывал. А тут трогаю кости — что-то не то. Ну я снял кожный покров… А там перелом со смещением!

— Как же Вольцева могла репетировать?

— Видимо, репетиции ее добили. Была трещина, а после нагрузок образовался перелом.

— То есть она должна была сильно хромать?

Лебедев победно хмыкнул.

— Сильно! Не могу представить, чего бедняжка натерпелась.

— У нее не было ни палочки, ни трости, — сказал Ванзаров. — Или она пропала. В этом нет смысла.

— Никакого, — согласился Аполлон Григорьевич. — Если только рассчитывать, что попадется местный эскулап, который не будет докапываться до перелома. Но тут появился я и показал высокий уровень ротозейства.

— В этом нет никакого смысла, — повторил Ванзаров. — Убийство рассчитано, чтобы произвести эффект. Какая разница, что у жертвы сломана нога, если в нее воткнули пучок веток.

— Не знаю, глупость какая-то.

— Это не глупость, Аполлон Григорьевич…

— А что же, по-вашему?

— Совершенно другая цепочка причин и поступков. Выходящая за видимые рамки психологики.

— Я всегда говорил, что фокусы эти ваши — чистое надувательство!

— Нет, причины и поступки все те же, человеческие. Вопрос в том, чтобы найти для них правильную логику…

Лебедев успокоился и обрел привычный роскошно-надменный вид.

— Это ваше дело: искать.

— Да, разумеется, — ответил Ванзаров механически, блуждая по тропинкам логики, которые приводили в темноту. Все, как одна. — Чем поджог устроен?

— Примитивно, — ответил криминалист с такой брезгливой миной, словно ему нанесли личное оскорбление. — Бутыль с керосином и тряпица, привязанная к горлышку. Тряпка поджигается. При ударе о твердую поверхность бутыль разбивается, керосин проливается — и сразу возникает большое возгорание. Метод революционеров-бомбистов. Используют, когда не могут раздобыть динамит для бомбы. Если желаете убедиться, осколки бутыли у меня в саквояже.

— Революционеры-бомбисты… — повторил Ванзаров, словно пробуя слово на вкус. — Аполлон Григорьевич, я вам вопрос задам, только прошу не удивляться.

— Ну, рискните, — последовал ответ.

— Если предположить… — начал Ванзаров и запнулся, — если только предположить, что все это уже было…

— Предполагать нечего. Я, конечно, проверю по картотеке, но ничего похожего и близко не случалось. На моей памяти — точно.

— Охотно верю. Но я не о том…

— О чем же? Не понимаю.

— Нет… Простите. Глупость, устал, мало спал, вот и лезет в голову всякая чушь.

— Вот, наконец-то образумились, — сказал Лебедев, чрезвычайно довольный.

Ванзаров вскочил, словно решил выйти на ходу поезда, тряхнул головой и сел.

— Эк вас пробрало, — сочувственно заметил криминалист. — Может, отдохнем у актрисок? Они всегда мне рады.

— Будет у меня к вам просьба, Аполлон Григорьевич, неофициальная, — сказал Ванзаров, глядя на друга ясными глазами, не затуманенными блужданием в дебрях логики.

— Ну-ну, не стесняйтесь…

— Выясните, кто в столице и какие проводил или проводит медицинские эксперименты. Особенно в области применения новых лекарственных средств.

— Вот задача… — Лебедев впал в некоторую задумчивость, недолгую, надо заметить. — А впрочем, есть у меня знакомый, который в этом деле большой знаток. Когда нужны сведения?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил Ванзаров.

За окном ему вдруг почудились те самые глазки. Смотрели они тревожно и выжидающе. Словно что-то хотели от него. Знать бы, что…

37. Интриги и тайны

Даже неопытный глаз отметил бы, что заседание известного Комитета подготовлено в спешке. На столе было… Впрочем, не стоит ударяться в детали. Что успели, то и было. Состав заседающих оказался узким. Управляющий не пригласил незначительных господ. За круглым столом нашлось место Сыровяткину, Булаковскому и Дубягскому. Хотя главный врач несчастной больницы присутствовал скорее телесно, дух его обитал в чертогах миражей, выражаясь языком бульварных романов.

Началось заседание как полагается. Утерев губы, Антонов обратил свой взгляд к полицмейстеру.

— Константин Семенович, может, поясните, что у нас творится в городе?

Сыровяткин дожевал огурец и тяжко вздохнул.

— Рад бы, Василий Ильич, да не могу.

— То есть как? — спросил Антонов, решительно не готовый к такому ответу. — Мне, Управляющему городом, не положено знать, откуда у нас мертво-живые барышни разгуливают?

— Да уж, дела, — поддержал брандмейстер.

— Простите, не имею права. Строжайше приказано… — и Сыровяткин многозначительно указал пальцем в область небес.

— Это кто же такие приказы отдает, Ванзаров этот?

— Он… Только господин чиновник для особых поручений наделен такими полномочиями от таких лиц, что и произнести боюсь…

— Но как же… — не мог успокоиться Антонов.

— А вот так, — Сыровяткин нежданно для самого себя проявил решимость не быть предателем. И не мстить за съеденные бутерброды. — Вам хорошо говорить, Василий Ильич, вы по гражданскому управлению. Граф Толь всегда поймет и простит. А по моему ведомству чуть что — голову только так и снимут.

— Ну, как знаете…

— Да уж, погорели, нечего сказать, — опять вставил Булаковский.

— Да помолчите вы, Петр Парфенович! — рыкнул Антонов. — Без вас тошно… Господа, я все понимаю, клятвы и прочее, но призываю вас, как людей, неравнодушных к судьбе нашего Павловска…

Управляющий замолчал. Повисла пауза. Сыровяткин и брандмейстер переглянулись. Как видно, Антонов считал, что сказал достаточно.

— Простите, Василий Ильич, что именно нам делать? — не выдержал Сыровяткин. — У меня городовые вторые сутки не спят, сейчас на всех постах…

— А мои молодцы прямо в форме спят в пожарной сторожке, мало ли что, — поддержал брандмейстер.

— Чего же больше?!

Видя столь преступное непонимание людей, на которых рассчитывал, Антонов поманил их пальчиком. Когда крепкие мужчины через стол нагнулись к нему, он перешел на шепот заговорщика.

— А то и делать, чтобы скорее закончить эту историю! Чтобы раньше столичного хлыща дело завершить. Чтоб мы сами рапорт об успехе наверх отправили. А этому проходимцу — никакой помощи. Знаете, как это делается. Вроде все исполняется, а воз на том же месте. И прошу вас по-дружески, не давайте Ванзарову совать нос в городские дела. Мало ли чего раскопает. Уразумели?

Сыровяткину все было ясно. Он понял, что дела его хуже некуда: попал меж двух огней. Которые и брандмейстер не потушит.

Для закрепления успеха Антонов предложил давно проверенное средство. То есть настоянное на вишне умением его дорогой супруги. Он сказал тост за процветание Павловска, но в этот вечер тост прозвучал как-то фальшиво, а члены Комитета были непривычно мрачны. Как вдруг доктор Дубягский очнулся и обвел собравшихся пристальным взглядом. Члены Комитета замерли с тем, что было у каждого в руке.

— Эх, господа… — с укоризной проговорил доктор. — Жизнь есть сон. И все это одна только химера… Все мы умрем. Надежды нет… Конец…

После чего упал головой на стол и огласил почтенное собрание мощным храпом.

Путеводитель

Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска

За год 190 — (оборвано)

Выдающиеся памятники города.

Что следует отметить и осмотреть. Господа, составившие наиболее художественное описание памятника и разославшие его более чем десяти друзьям в личной корреспонденции, имеют шанс получить от Редакции главный приз: бесплатный Путеводитель на следующий год. (При наличии свидетельства почтовой конторы об отправке означенной корреспонденции.)

Памятник родителям

Храм Аполлона

Храм Венеры

Памятник Александре Павловне

Памятник императору Вильгельму

Старая Сильвия

Храм Дружбы

Памятник Императору Павлу I

Триумфальные ворота (чугунные)

Амфитеатр

Памятник Никсу

Обелиск в память основания Павловска

Памятник вел. кн. Вячеславу Константиновичу

Актеон с ланью

Памятник вел. кн. Елене Павловне

Старо-Константиновские ворота

Домик лодочника

Обелиск в память основания Павловска (у дачи Трут)

Заглохший каскад

Пиль-Башня

Павильон трех граций

Трельяж

Ново-Сильвийский мост

38. Догадки и молчание

28 апреля того же года.

Ратаев взглянул на циферблат настольных часов. Стрелки показывали девять.

— По вам время можно сверять, — сказал он доброжелательно. — Похвальное качество для службы. У нас, знаете, как бывает, вроде «слушаюсь», «так точно», а на деле полное разгильдяйство. А начинается все с опозданий на доклады под благовидными предлогами…

Ванзаров слушал начальственное поучение с почтительным вниманием. Психологика хороша тем, что, как бы ни принижал ее Лебедев, эффективна она не только для поиска преступника. В обычной жизни помогает решать мелкие бытовые задачки правильно сказанным словом и к месту выказанным почтением. Полезная вещь. И опасная, если попадет не в те руки. Впрочем, выпускать ее из своих рук Ванзаров не собирался.

Вот, например, сейчас психологика крайне пригодилась. Начальник Особого отдела, при всем своем коварстве, не составлял для нее большой загадки. Если мысленно представить грозного Леонида Александровича поджарым, диким, голодным котом с отвратительным характером, который ходит вокруг миски со сметаной, не решаясь ее украсть, все сразу встанет на свои места. Держать диких зверей на поводке Ванзаров научился отменно. А кто был крынкой сметаны, лучше умолчать.

— Да что вы церемонии разводите! — Ратаев плюхнулся в кресло, гостеприимно раскинув руки. — Вы у нас почти свой. Садитесь, где хотите! Все-таки чаю?

— Благодарю, позавтракал, — ответил Ванзаров, отодвигая стул.

— Вот и хорошо! Вам, Родион Георгиевич, нельзя морить себя голодом. Розыск розыском, но обед по расписанию. У вас организм юный, требуются силы для умственной деятельности. Преступно голодать, усердствуя по службе. Мера во всем хороша.

Ратаев сегодня был чрезвычайно мил и словоохотлив. Психологика нашептывала, что за этим скрывается большая опасность.

— Что у нас в Павловске? Жду с нетерпением, чем порадуете!

— Установлен круг лиц, которые могут быть причастны к убийству, — ответил Ванзаров.

— Это интересно. Кто такие?

— Балетный педагог Душинцев, некий господин Руковский, учитель в отставке Гейнц и мадам Мамаева.

Судя по выражению лица, имена ничего не говорили Ратаеву. Или он уже знал о них.

— Чем же наша балерина им так насолила, что они из нее шашлык сделали?

Шутить в этом кабинете мог только один человек. Ванзаров это прекрасно знал и не изменил тона.

— Каждому из мужчин Вольцева нанесла довольно серьезное оскорбление, Душинцев, к примеру, вынужден был выйти в отставку из-за ее интриги.

— Ишь, какая бойкая! — весело заметил Ратаев. — А с Мамаевой что не поделила?

— Вольцева отбила у нее любовника. Известное вам лицо, пребывающее в Павловском дворце, — сказал Ванзаров так, будто речь шла о мелком обывателе.

Ратаев и бровью не повел.

— Вы предположили, что причиной убийства был мистический ритуал. Какое они имеют к нему отношение?

— Выясню сегодня вечером, — ответил Ванзаров.

— Каким образом?

— Получил личное приглашение на дионисийскую мистерию в дачном исполнении.

Леонид Александрович не так был силен в причудах древних греков, чтобы уловить логическую связь.

— Танцы у костра какие-нибудь? — не вполне уверенно спросил он.

— Почти, — согласился Ванзаров. — Если не считать глубокого опьянения, после которого происходит вакхическое совокупление всех со всеми. И все это завершается растерзанием какой-нибудь жертвы в честь Диониса. Но это по классической традиции. Что устроят мирные жители Павловска, боюсь предположить.

Повисла пауза. Было слышно, как тикают настольные часы. А Ратаев все не мог решить: это над ним так изящно издеваются или все это сказано на полном серьезе.

Лицо чиновника для особых поручений было непроницаемо. Всем своим видом он выражал покорность и почтение. Леонид Александрович окончательно убедился, что господин этот себе на уме.

— Вы там держитесь, — сказал он заботливо. — Осторожнее. Не лезьте в пекло. Вы нам еще нужны.

Ванзаров ответил вежливым кивком.

— Что с поджогом?

— Лицо, бросившее зажигательную смесь, установить не удалось, — ответил Ванзаров. — Свидетель ничего не мог сказать. А я не стал тратить время на маловажный факт.

— Почему маловажный?

— Тот, кто бросил бутыль с керосином в окно мертвецкой, всего лишь исполнитель. Вероятно, ему заплатили за конкретную акцию.

— Значит, бутыль с керосином, — сказал Ратаев.

— Господин Лебедев считает, что это старый метод революционеров-бомбистов. Когда у них заканчиваются бомбы.

Только опытный глаз заметил бы, как изменился Ратаев. Лицо окаменело, взгляд стал сосредоточенным, жестким. Сам он еле заметно согнулся, как зверь перед прыжком.

— Родион Георгиевич, вы на что намекаете?

— Благодарю вас, — ответил Ванзаров. — На традиционном открытии дачного сезона в Павловском воксале первого мая будет дан большой концерт. Публика ломится, музыканты играют все те же вальсы, наскучившие двадцать лет назад. Все это происходит каждый год с завидной и скучной регулярностью. Что поделать, традиция. Позволю вас спросить: в этом году у высших лиц государства есть намерение почтить открытие сезона своим присутствием?

Ратаев прекрасно понял, о чем его спрашивали.

— Планы высших лиц являются государственной тайной, — ответил он. — Но вам могу сказать: никого из представителей царствующего дома на этом концерте не будет.

— А, например, господин министр внутренних дел?

— Почему вы об этом спросили?

— Министр уделов или министр конезаводства не такая интересная цель для бомбистов. Логично убить новоназначенного министра внутренних дел сразу после гибели его предшественника…

Ратаев казался раздраженным, он встал и подошел к окну.

— Я не могу вам ответить. Возможно, приедет. А возможно, и нет. У вас есть конкретные причины для беспокойства?

— К сожалению, нет, — сказал Ванзаров, встав у окна возле начальника.

— Что ж, Родион Георгиевич, вижу, что розыск движется хорошо, в правильном направлении, — Ратаев обернулся к Ванзарову, сияя дружелюбием. — Трудитесь не покладая рук, чем я доволен. Сообщу о ваших успехах господину Зволянскому. Вам больше нечего рассказать?

Иной информации для доклада не имелось. Ванзаров поклонился и вышел.

Подождав немного, Ратаев нажал кнопку вызова. В кабинет явился все тот же молчаливый господин в черном.

— У него был контакт с Агнией Вольцевой? — спросил Ратаев.

— Так точно, зафиксирована их прогулка после ее визита в больницу на опознание тела. В донесении отражено.

— Да, я читал. Что ж, очень хорошо…

— Следует что-то предпринять? — спросил черный.

— Ни в коем случае… — на лице Ратаева появилась хищная улыбка. — Все идет как нужно. В нашем деле импровизация порой бывает полезна.

Только сейчас у Леонида Александровича появилась блестящая мысль, настолько простая и изящная, что могла в отдаленном будущем привести к великим результатам. Правда, многое зависело от случайности и такой шаткой материи, как человеческие эмоции. Не надо спешить, пусть все идет как идет. Главное, не спугнуть. Вдруг выгорит.

— Продолжайте держать все под полным контролем, — сказал Ратаев.

— Слушаюсь. Позвольте вопрос, господин Ратаев…

— Что такое, ротмистр?

— Полагаете, Ванзаров знает, кто она?

39. Из вырванного отрывка

Апрель, двадцать седьмое, год одна тысяча восемьсот второй… Господин Рутгер Ванзар.

Имеющиеся сведения не дают возможности оценить картину случившегося в полном объеме, рассматривая ее, как требуется ясному уму, со всех возможных сторон. Как печально, что столица блестящей европейской империи Вена, чопорная и напыщенная, сделала вид, что ничего, собственно, и не было, а если и было, то, вероятнее всего, какая-то сущая чепуха. Столица, как дама, поднимающая юбки, чтобы перешагнуть через лужу, отвернулась, отряхнулась и поспешила к своим балам и развлечениям. Да и кому есть дело до каких-то прачек, не то что фамилий, но даже имен которых никто не знает? Столичная полиция, в свою очередь, скроила презрительную мину, предпочтя настрочить рапорты и донесения о принятых мерах и тому подобных глупостях.

И все было чудесно до того самого вечера, когда господин Паульбург решил прогуляться по весеннему парку. Чем были заняты его мысли, решительно не интересно. Куда более важный вопрос предстанет вскоре перед блестящими офицерами венской полиции: во что воткнулась тросточка господина Паульбурга, когда он нечаянно ткнул ею в дорожку, посыпанную свежим гравием…

40. Плоды трудов

Талант заменить нечем. Сколько ни старайся, ни учись, ни прикладывай усилий, все равно не перепрыгнешь того, кому дано свыше. Вот, например, в Департаменте полиции было много отличных филеров, умевших превращаться хоть в чернорабочего, хоть в светского щеголя. Но Курочкин был такой один. Неизвестно, в каком еще деле сгодился бы его талант быть незаметным. Большое счастье, что он выбрал полицию, а не преступный мир. Ловить вора, обладающего таким талантом, было бы неимоверно трудно. Как повезло полиции, так не повезло криминалу. Курочкин блистал на своем месте.

…Войдя в здание сыска, Ванзаров огляделся и спросил, не появился ли старший филер.

— Я здесь, — раздался голос сбоку.

Действительно, Курочкин мирно сидел на казенном стуле. Как его можно было не заметить буквально под носом, осталось загадкой. Талант, что и говорить.

— Ну, Афанасий Петрович! — только и сказал Ванзаров, выражая удивление. — Большой вы мастер.

Курочкин скромно потупился.

— Работа такая, — ответил он.

— Очень жду от вас результаты.

Старший филер достал блокнот наблюдений. Он докладывал подробно, следя по записям.

Господин Трупп получил филерскую кличку Щепка, что, как всегда, точно отражало характер сопровождаемого лица. Распорядок дня его был чрезвычайно прост. Он никуда не отлучался из Императорской библиотеки до самого закрытия. После чего вышел на улицу и, не заходя ни в какие лавки, отправился пешком в сторону Знаменской площади и Николаевского вокзала. Трупп дошел до района, называемого Пески, места не самого благородного. Тут располагалось множество публичных домов, снимали квартиры бланкетки[6] и беспаспортные проститутки, по возрасту и здоровью работавшие за копейки с самым отребьем. Трупп прошел в подъезд доходного дома, чуть приличнее прочих, и поднялся на последний этаж. Ночью никуда не выходил, утром отправился обратно в библиотеку.

— Дополнительные сведения имеются? — спросил Ванзаров.

— Тут есть некоторая странность, — Курочкин замялся.

— Вы же не девица, чтобы стесняться.

— Не в том дело. Странно как-то…

— Нет такой странности, которая не сдалась бы логике и сыскной полиции. Выкладывайте.

— Так в том-то и дело, что фактов нет никаких.

Ванзаров не постеснялся сказать, что решительно не понимает такого заявления опытнейшего филера.

— Как водится, стал расспрашивать дворника, — начал Курочкин. — Мужик дельный, непьющий. Но вот жильца такого вспомнить не мог. Как так? Говорит, вроде жил, да съехал. Я ему говорю: «На последнем этаже квартиру снимает». А он мне: «Ну, значит так…»

— Домовладелец?

— Само собой. Спрашиваю: «Господин Трупп у вас проживает?» А он вспомнить не может. Вроде бы деньги заплатил вперед, а живет или нет, понять не может. Я его вопросами стал донимать, так он обиделся и ушел. Дескать, нечего мне тут допрос устраивать.

— На этаж к нему поднялись?

— Как же иначе. У двери постоял, послушал, в замочную скважину поглядел.

— И что же?

— Да ничего. Тихо, темно, как будто спать лег.

— Прачки и прочее?

— Обошел соседних прачек, трактир, бакалейную лавку, булочную. Один результат: никто его толком не знает. Вроде видели, но кто это, не помнят. Фамилии пугаются.

— Какой интересный господин, — сказал Ванзаров. — Что показали в паспортном столе?

— Такой в столице не проживает, — ответил Курочкин.

— Вот как. Хоть сейчас веди в участок за нарушение паспортного порядка.

— Будем брать? — старший филер готов был хоть сейчас.

— Спешить не станем. Куда он денется.

— Тут еще такое дело… — Курочкин старательно показывал смущение, что выходило у него куда фальшивей невидимости.

— Говорите уж, Афанасий Петрович…

— Никакой слежки за ним нет. Кроме меня и моего сменщика, его никто не вел.

Это была важная и интересная новость. Ванзаров поблагодарил и добавил:

— У меня к вам будет деликатная просьба…

К таким просьбам старшему филеру было не привыкать.

— Не вполне законно, но нам крайне надо знать, что у него в квартире. И особо надо поискать оборванную книжку без обложки с готическим шрифтом, на немецком языке.

— Дело нехитрое, — последовал ответ.

Курочкин еще раз получил распоряжение не спускать с Труппа глаз, с чем и отбыл. Ванзаров хотел хоть немного посидеть за родным столом, но время поджимало. Из кабинета появился Чулицкий. Он поздоровался и протянул конверт казенного грязно-желтого цвета.

— Вчера утром курьер из театра принес, оставил дворнику, — пояснил он.

Клапан конверта был аккуратно распарен, как умеют в сыске. Нарушение тайны переписки уже никого не могло оскорбить. Ванзаров вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги. Под императорским гербом был приказ об увольнении балерины Вольцевой вчерашним числом.

— Гости в ее квартиру наведывались? — спросил он.

— Никого, — ответил Чулицкий.

— Неужели никто не сунулся?

— А что вас так удивляет, Родион Георгиевич?

— Не то чтобы удивляет… Была восходящая звезда балета, в один миг потухла и больше никому не нужна…

Чулицкий не знал, что на это ответить. Всякое бывает. И не такие звезды гасли без следа. Долгий опыт начальника сыска говорил, что в этой жизни и после нее ни в чем нельзя быть уверенным. Особенно живя в Петербурге.

Такой странный город, однако…

41. Напрасные старания

Ночью полицмейстер спал плохо. Вздрагивал от каждого шороха, ожидая гонца с дурными вестями. В том, что они будут, Константин Семенович был уверен, нюхом полицейского чуял. Но настало солнечное утро, и страхи улетучились. За ночь в городе не объявилась еще одна мертво-живая девица и не случились худшие напасти. И хоть в полицейском доме городовые спали вповалку, Сыровяткин был доволен. Все-таки не зря столько сил положили.

Он припомнил вчерашнее заседание Комитета, от которого еще болела голова. От просьбы Управляющего просто так не отмахнешься. Если ему что взбрело в голову, прицепится и не отстанет. Надо что-то сделать, чтобы показать старания. А там видно будет. Может, как-нибудь уляжется.

Сыровяткин посмотрел на карту города, который охранял изо всех сил. Улица 4-я Оранская… Что там нашел гений из столицы? Может, пойти по его следам? А вдруг и правда удача улыбнется. Время раннее, как раз все дома.

Недолго думая, Константин Семенович отправился в поход. Ни пристава, ни городового брать не стал, в крайнем случае справится один. Он плохо представлял, что должен говорить и какие задавать вопросы. Порядок проведения дознания на месте преступления из его головы выветрился за ненадобностью. В крайнем случае, для этого под рукой имелись оба пристава. Скудные остатки того, что обязан сделать полицейский, всплывавшие в его голове, были целиком бесполезны. Какие-то протокольные формальности, подписи двух лиц. И прочая канцелярская ерунда. Ничего полезного для розыска убийцы. За неимением лучшего Сыровяткин понадеялся на павловский авось. Мало чем отличимый от авося общероссийского.

В дом Горжевской он и заглядывать не стал. Зачем зря беспокоить мирную вдову. А вот к Душинцеву постучал. Хозяин вышел на крыльцо в халате, с папильотками, накрученными на усы. Оглядев одетого по всей форме Сыровяткина, да еще и с шашкой наперевес, что придавало любому полицмейстеру вид бравый, учитель танцев выразил недоумение.

— Вам чего, любезный? — без затей спросил он.

Язык любезного был связан строжайшим приказом не болтать про убийства, ибо кара за то грозила ужасная. Почему-то полицмейстер был уверен, что столичный гений узнает, если он проболтается. И мало, что со свету сживет: без пенсии оставит.

— Так, это… Как у вас, значит, тут? — спросил Сыровяткин, путаясь не только в языке, но и в ножнах шашки.

— У нас — прекрасно, — спокойно ответил Душинцев. — А у вас?

Что делать дальше, Сыровяткин не знал. Он счел, что разговор вполне сойдет за допрос подозреваемого, будет что наплести Антонову. Отдал честь и совсем уже собрался восвояси, когда с крыльца соседней дачи его поманил пальчик. Пальчик был такой, что отказать ему было нельзя.

Перебравшись через позеленевшие кусты, пристав оказался на соседней даче. Хозяйка ее, госпожа Мамаева, была не такой женщиной, что мимо нее вот так запросто пройдешь. Красота опытной, умной и волевой женщины, красота в самом пике своего цветения, еще не пошедшая на убыль, была столь притягательна, что редкий мужчина смог бы устоять. Сыровяткин был из числа тех, кто не смог бы. Хуже того: давно и страстно он на Мамаеву заглядывался. Только невозможность сладостной интриги в маленьком городке, где через минуту каждая сволочь побежит докладывать его супруге, сдерживала полицейского в рамках приличия. Но сердечко-то привязать невозможно.

Мамаева отлично видела, какую слабость испытывает под ее взглядом полицейский чин. И пользовалась своим преимуществом, как может пользоваться только женщина: медленно и беспощадно. Жестокие создания эти женщины, что и говорить.

Сыровяткин сделал некоторое движение, чтобы поцеловать ручку, но ручка не далась к поцелую. Напротив, уперлась в бок хозяйки.

— Константин Семенович, это что же такое? — проговорила Мамаева тягуче-сладостно. Отчего под портупеей Сыровяткина побежали мурашки.

— А что такое, Ираида Львовна?

— Как же это понимать, милейший?

— А что вам понимать, драгоценнейшая?

Полицмейстера легонько шлепнули ручкой в кружевной перчатке. Формально это было нанесение побоев должностному лицу и каралось сроком до года исправительных работ. Но Сыровяткин только мечтал, чтобы его подобным образом избили еще и еще.

— Не валяйте дурака, — строго приказали ему.

— Слово чести — не понимаю, Ираида Львовна, — пытался оправдаться он.

— Тогда скажу напрямик: хочу пожаловаться на вашего пристава.

— Какого? — бездумно спросил Сыровяткин, занятый созерцанием красоты.

— Толстоногова, конечно!

— А что он натворил?

— Да не он! — Мамаеву раздражала тупость полицейского, который не успевал угадать ход ее мысли. — Сынок его что учудил!

— А что он учудил?

— Константин Семенович, да соберитесь с мыслями!

— Так точно, — и Сыровяткин чуть не отдал честь. — Но объяснитесь…

— Этот оболтус нацепил бороду, дурацкий парик, одежонку мастерового и решил поиграть в грабителя! Хотел у меня ридикюль вырвать!

И Мамаева предъявила улику — ту самую сумочку, объект уличной схватки.

— Какое безобразие! — с чувством сказал Сыровяткин. — Они у меня оба получат! Я это так не оставлю! Совсем сынок Толстоногова от рук отбился! Ох, уж они у меня…

— Благодарю, милый Константин Семенович…

Ручка, что может с ног сбить, погладила Сыровяткина по щеке. Мамаева повернулась и, довольная легкой победой, пошла в дом, зная, с каким жадным вниманием полицейский следит за движением пышных форм под покровом юбки.

Придя в себя, Сыровяткин снял фуражку и вытер со лба пот. Вот до чего доводят просьбы столичных господ. И тут еще выкручиваться. Он счел, что миссия исполнена с лихвой. Идя обратно, Сыровяткин глянул на дачу Гейнца. Учитель, как обычно по утрам, устроил Зое тренировку. Девушка присела и держалась за плечо. Что сильно раздражило приемного отца. Размахнувшись, он ударил ее стеком по спине. Зоя сжалась.

— Не сметь притворяться! — строго сказал он. — Извольте встать, еще три упражнения.

Сыровяткин отвернулся, как будто ничего не видел. Семейные дрязги полиции не касаются. А воспитание детей — тем более.

Глава (№ утерян за ненадобностью при последней ревизии)

Слышно, как беспокойное сердце читателя бьется в унисон с сердцем героя.

Пока же Ванзаров готовится к тому, что случится, доктора рекомендуют для ослабления гнетущего волнения сделать три глубоких вдоха и выдоха. Или воспользоваться игрой, чрезвычайно успокаивающей нервы.

Итак.

1. Выбираем противника, который ничего не смыслит в игре.

2. Заставляем его сделать ход первым.

3. Побеждаем и оставляем с носом.

4. А побеждает тот, кто первый впишет линию из 3 крестиков.

Ну, и хватит глупостей. Пожалуй, продолжим.

42. Очевидное — невероятное

Ванзаров обошел большой читальный зал, коридор отдела каталогов, поднялся по лестнице в другой читальный зал, поискал в курительной. И даже заглянул в канцелярию. Труппа нигде не было. Филер, оставленный Курочкиным у входа, уверял, что объект Щепка не покидал здание библиотеки. Не иначе, как растворился в книжной пыли.

Чтобы не совсем зря потратить время, Ванзаров решил вернуться в читальный зал и отказаться от хранения оставленных книг. Пусть ими пользуются те, кому они действительно нужны. Судя по всему, в ближайшее время ему будет не до научных занятий. Ванзаров поблагодарил библиотекаря, подписал читательский формуляр и с тихой грустью наблюдал, как в хранилище навсегда уплывает его академическая карьера. Второй раз ему не простят подобную выходку. Значит, такова судьба.

Он повернулся к читальному залу.

— Как я рад вас видеть, господин Ванзаров.

Вероятно, Трупп обладал талантом, схожим с невидимостью Курочкина. Он стоял возле Ванзарова и держал немалую стопку книг.

— Где рукопись? — без лишних слов спросил Ванзаров.

— Обязательно покажу. Пройдемте, чтобы не мешать…

Они прошли в холл с креслами. Ванзаров протянул раскрытую ладонь.

— Прошу рукопись…

— Это не рукопись, это часть книги.

— Не важно, я жду…

— Присядьте, господин Ванзаров…

Нелепый человек с книгами, которого прямо здесь можно было арестовать и отправить в участок, не имеет права отдавать распоряжения. А чиновник сыска — их выслушивать. Против всякой логики Ванзаров покорно сел, как будто не обладал собственной волей, а какая-то сила управляла им. Трупп уложил стопку книг на колени и обратился к Ванзарову:

— Вы желаете узнать о происшествиях в Саксонии и Вене. Чтобы правильно их понять, надо задать один важный вопрос, Родион Георгиевич…

— Какой вопрос вам задать?

— Не мне, задайте его себе.

— Со своими вопросами я разберусь сам.

— Неправда. Есть вопрос, который то и дело возникал, и вы не знали на него ответ, как бы умны ни были…

Ванзаров знал, куда его подталкивают, но лезть в расставленную ловушку не спешил.

— Исключительно не понимаю, о чем речь, — сказал он.

Трупп улыбнулся, как будто имел дело с несмышленышем.

— Разве вам не приходила мысль, что все это уже было?

— Такая мысль пришла еще древним грекам.

— А вам? Разве не ощущали ее как свою, имеющую лично к вам отношение?

— Господин Трупп, эту беседу следует продолжить в полицейском участке…

— Нет, вам не это интересно, — последовал ответ.

— Неужели? — спросил Ванзаров, замечая, что не испытывает к этому странному человеку и доли неприязни. Трупп хитрил, мудрил, но не раздражал. А как будто заставлял думать.

— Зависит, насколько вы готовы откинуть логику и поверить.

— Я не умею верить, — пожал плечами Ванзаров. — Это слишком дорого обходится.

— А вы попробуйте, — сказал Трупп.

Именно сейчас Ванзаров был не прочь попробовать нечто новое.

— Во что вы предлагаете поверить? — спросил он.

— Представьте огромный механизм, где вертятся миллиарды шестеренок, сцепленных между собой, — придерживая книги локтями, Трупп соединил в замок согнутые крючками пальцы. — Они крутятся бесконечно, их зубчики вертятся непрестанно.

— В полиции это верчение особо заметно, — усмехнулся Ванзаров.

— В чем их цель?

— Господин Трупп, это знают даже гимназисты…

— Гимназисты этого не знают, — отрицательно покачал головой серьезный Трупп.

— Считайте, что я один из них, — сказал Ванзаров.

Трупп вынул карманные часы, которые прятались в кармашке жилетки.

— Вот это считается временем, — сказал он, разглядывая циферблат. — Фокус, Родион Георгиевич, заключается в том, что время — это нечто другое.

— Что же это?

— Это вращение тех самых шестеренок. Без цели и смысла, которые мы способны осознать. Время — всего лишь вечное движение, которое всегда остается на месте. Механизм часов — карикатура на время…

— При чем тут убийства из вашей рукописи, господин Трупп? — перебил его Ванзаров.

— Вы хотели сказать: «повторяющиеся».

Ванзаров ничего не ответил. Слишком много позволяет себе этот господин. Вот только арестовать его пока не поднималась рука.

— Шестеренки надо смазывать, — продолжил Трупп, — Чтобы не сломались и не остановились, а великая поломка немного повременила. Шестеренки времени смазывают кровью.

— Чем?

— Вы прекрасно услышали, Родион Георгиевич. Есть события, которые настолько не зависят от вас, что, если вы в них попали, совершенно не важно, как вы в дальнейшем себя поведете.

— Что же так?

— Они снова и снова будут возникать там, в отдаленности, в движении. Будете вы сидеть смирно или расшибетесь в лепешку, в этом нет никакой разницы.

— Раз так, зачем мне это знать? — спросил Ванзаров.

— Вам известна ваша судьба?

— У вас за пазухой припасена колода цыганских карт?

Стопка книг легла на пол, Трупп сдвинул колени и положил на них руки. Пальцы его были в сухих морщинах.

— Механизму все равно, будет пойман убийца или нет. Все равно, какое движение, если оно идет по замкнутому кругу. Механизм боится одного: остановиться. Для этого его регулярно нужно смазывать и выметать мусор.

— Пока все это выглядит довольно нелепо и вульгарно с научной точки зрения, — сказал Ванзаров. — Не вижу никакой связи лично со мной, скромным винтиком механизма Департамента полиции.

Трупп опустил глаза.

— В Саксонии офицер Карл Ванзархофф… — тихо начал он, — искал того, кто вырезал из живых девушек сердца и пересаживал им сердца козы или коровы. Он предполагал, что этим занимается некий анатом Мантоцци, итальянец. Но были представлены исчерпывающие доказательства невиновности подозреваемого. В Вене, спустя век, обычный бюргер, господин Рутгер Ванзар, по собственному почину искал зверя, который выпускал из своих жертв кровь, наполняя их жилы кровью свиней и лошадей. Ванзар делал ставку на обычного цирюльника по имени Фучек, но доказательств не нашел. Полиция потребовала, чтобы он не смел вмешиваться в ее компетенцию.

— Желаете, чтобы я прекратил розыск? — прищурился Ванзаров.

— Я не могу этого желать.

— Тогда зачем вы все это мне рассказали?

— Вам знакомы эти фамилии?

Вопрос был не из легких. В детстве ему показывали карандашный рисунок крепкого господина с бакенбардами и рассказывали, что его это прапрадедушка Ванзар, который в начале XIX века перебрался в Россию, женился на русской барышне и переменил фамилию на русский манер. Когда Родион спрашивал, отчего дедушка уехал из Австрии, ему поясняли, что была какая-то запутанная история, которую его предок хотел забыть навсегда. О прочих фамилиях он ничего не слышал, но кто эти люди, догадаться не составило труда.

— Какое это имеет отношение к вашим шестеренкам? — наконец произнес Родион Георгиевич.

— Ванзаров, все повторится. Опять появится зверь, творящий немыслимые злодеяния. Опять появится тот, кто попытается его остановить. И вы знаете, кто это будет. Слепой выбор пал на вашу семью. С этим ничего не поделать. Потому что делать ничего не надо. Это всего лишь механизм, — Трупп протянул руку, как будто пытался поймать ускользающую бабочку. — Весь этот мир, такой яркий и настоящий, всего лишь химера, что прикрывает механизм…

Ванзаров хлопнул себя по колену, чем вызвал удивленный взгляд Труппа.

— Химера… — повторил он. — Химера Ликийская, как же я забыл. Стыдно, стыдно…

— Родион Георгиевич, не льстите себе.

— Рад бы, да не умею, господин Трупп. Мне убийцу поймать надобно.

— Нет-нет, вы мните себя легендарным героем Беллерофонтом, победителем чудовища Химеры.

— Слишком много чести для чиновника полиции.

— Помните, чем кончил Беллерофонт?

— У меня нет Пегаса, и лететь на нем на Олимп я не собираюсь.

— Герой — всего лишь шестеренка, которой вертят другие шестеренки. Не мешайте тому, что случится…

— Благодарю, я вас понял, — Ванзаров встал, считая разговор оконченным.

— Нет, не поняли, — сказал Трупп, поднимая с пола книги и прижимая их к груди. — Мне жаль, что вы столь упрямы.

— Вероятно, я не столь умен, как мои предки…

— Умерьте гордыню, Ванзаров, — сказал Трупп. — Чем бы ни кончилось это дело, а оно неизбежно закончится, утешайте себя, что все случалось много раз и случится опять. Парадокс в том, что от вас ничего не зависит. Но при этом все зависит от вас. Быть может, намного больше, чем можете себе представить. Быть может, само великое вращение механизма. Хотя совсем не важно, поймаете или не поймаете кого-то.

— Мне будет значительно проще, если вы покажете рукопись.

— Часть книги, — снова повторил Трупп. — Конечно, покажу. Мне осталось перевести небольшой отрывок. Завтра отдам ее вам.

— Я умею читать по-немецки.

— Конечно, умеете. Но позвольте мне доставить вам удовольствие, доступное такому книжному червю, как я.

— Думаю, вы уже прочли все истории, — сказал Ванзаров. — Доставьте удовольствие моему любопытству: они нашли настоящих убийц?

Трупп печально улыбнулся. Он подхватил книги, пошел в читальный зал и свернул за проем открытой двери. Ванзаров не стал его задерживать.

43. Врачебная тайна

Аполлон Григорьевич провел тщательную подготовку. Потребовал, чтобы во время приема у светила медицины доктора Юнгера позволили говорить только ему самому. А Ванзаров пусть ведет себя не как чиновник полиции, а очень скромно. И лучше ему вообще рта не открывать. Ванзаров обещал вести себя как барышня, выпущенная из Смольного института благородных девиц.

Звезда медицины согласился принять в своем кабинете на Литейном проспекте. Доктор Юнгер оказался довольно милым и мягким в общении человеком, рост которого позволял обнять Лебедева, как равного.

— Ах, Аполлон Григорьевич, каким бы чудесным врачом вы стали, если бы не соблазнились государственной службой, — сказал он, указывая гостям на широкие уютные кресла и располагаясь напротив них.

— Да что уж теперь, — скромно отвечал великий криминалист.

— Чем же я могу помочь уважаемой полиции?

Чуткое ухо уловило бы тонкую иронию, прозвучавшую в вопросе. Лебедев, обычно прямо и решительно переходящий к делу, стал наворачивать дипломатические круги. Доктор усиленно старался понять, куда клонит его старый знакомый, но сделать это было непросто. Плести словесную паутину тоже надо уметь. В конце концов Аполлон Григорьевич запутался, смутился и обиделся. Он бросил сердитый взгляд на того, кто послушно не открывал рта. Что означало: «Сами разбирайтесь».

— Господин Юнгер, дело у нас деликатное, — начал Ванзаров с осторожного подхода, но это ничуть не смутило доктора. — Наш разговор нигде не будет зафиксирован, и в сведениях, которые мы, возможно, получим от вас, никогда не будет указан истинный источник. Даю вам слово…

— Благодарю вас, — ответил Юнгер с легкой улыбкой. — Вы уже достаточно показали хороших манер, переходите к делу.

— Это не дело, а скорее предположение. Позвольте изложить?

— Жду с нетерпением.

Аполлон Григорьевич издал звук, который означал, что великому криминалисту решительно не нравится, что здесь происходит.

— Предположение следующее, — начал Ванзаров. — Некий врач по собственному почину начал проводить эксперименты над больными, которые нельзя было проводить в открытую, а официальная медицина никогда бы их не позволила. Иных подробностей у меня нет.

Врачи быстро учатся скрывать свои чувства. Без этого нельзя лечить. Часто больному нельзя знать, что с ним происходит. Поэтому доктора — отменные лжецы. В выдержке и умении держать лицо Юнгер мог бы посоревноваться с лучшими карточными шулерами. Только мельчайшие движения мышц лица выдали, как он удивлен.

— Если бы вас не привел Аполлон Григорьевич, — начал доктор после тягостного молчания, обращаясь к Ванзарову, — и если бы я не был уверен в честности ваших слов, то никогда бы не ответил напрямик. Ваш вопрос касается не только тем врачебного мира, закрытых для посторонних, но и затрагивает жизни людей.

— Вынужден говорить об этом потому, что речь как раз идет о жизни людей, — сказал Ванзаров. — Еще живых людей. Которых нам трудно будет защитить без вашего совета.

Юнгер принял ответ благосклонно.

— Хорошо, я поведаю эту историю. Многие подробности будут опущены, — предупредил он. — Только самое общее… Года два, нет, почти три назад из одной столичной больницы стали поступать сведения, что больные умирают совсем не от тех диагнозов, которые им ставят. Поначалу решили, что с выводами ошибаются прозекторы. Но случаи участились. Тогда была собрана неофициальная врачебная комиссия, которая занялась проверкой обстоятельств неправильных, так сказать, смертей. Быстро выяснилось, что с больными проводились дополнительные манипуляции, которые не были отражены в истории болезни…

— Какого рода манипуляции? — спросил Ванзаров.

— Это врачебная тайна, — последовал резкий ответ. — Скажем так: над больными проводились опыты. Совершенно незаконные. Я бы назвал их безнравственными. Какую бы пользу для медицинской науки и пациентов они ни принесли в будущем. Никакие открытия медицины не стоят загубленной человеческой жизни. Для экспериментов есть мыши, кролики, собаки, в конце концов.

— Бедные животинки, — вставил Лебедев.

— Нет, Аполлон Григорьевич, — резко возразил Юнгер, — эти бедные животинки как раз спасают множество жизней. Они — герои. Хоть и безвестные.

— Так что же комиссия? — напомнил Ванзаров.

— По понятным причинам выводы ее не были преданы огласке.

— То есть засекречены?

— Можно назвать и так, — неохотно согласился Юнгер.

— А доктор-экспериментатор?

— Ему предложили подать в отставку. По-тихому, так сказать. Что он и сделал. По понятым причинам в медицинских кругах Петербурга он стал изгоем. Его не приняла бы ни одна больница, он не устроился бы участковым врачом, и даже патент на ведение частной практики ему бы не выдали. Ему оставалось только стать приказчиком. Печальная судьба.

— Но ведь вы не отказываете ему в таланте?

Вопрос оказался крайне неприятен, как раздавленная мышеловкой мышь.

— Талант врача заключается в том, чтобы исцелять, а не убивать.

— Какие же опыты он ставил? — спросил Ванзаров.

— Это врачебная тайна.

— Родион Георгиевич! — грозно предостерег Лебедев.

— Поставим вопрос по-другому: какой благой цели он хотел добиться?

— Скажем так… — Юнгер тщательно подбирал слова. — Он хотел значительно расширить возможности человеческого организма. Это все, что я могу вам сказать.

— Предположу, что врач этот уехал из столицы.

— Возможно.

— Например, в тихий и мирный городок Павловск…

Молчание Юнгера было лучшим ответом.

— Даже если вы каким-то невероятным образом разузнаете о нем, — наконец проговорил Юнгер, — поверьте, вам это ничем не поможет, господин Ванзаров.

— Жизни спасают не только доктора. Полиция тоже умеет помочь, если поспевает вовремя.

— К сожалению, я связан обетом молчания.

Лимит вежливости был исчерпан. Лебедев уже бросал огненные взгляды, а Юнгер демонстративно смотрел на часы. Ванзарову оставалось только выразить благодарность за столь ценную консультацию.

— Если решите спасти чью-то жизнь вопреки обету молчания, вы сможете найти меня в Управлении сыскной полиции на Офицерской улице, — сказал Ванзаров на пороге кабинета.

За что немедленно получил дружеский толчок в спину, который вынес его вон.

— Чтоб я еще раз согласился на вашу авантюру! — прорычал Лебедев, топая следом.

На свежем воздухе Литейного проспекта гнев его пошел на убыль.

— Нет, ну каков: «врачебная тайна»! — в сердцах проговорил криминалист, доставая сигарку. — И вы тоже хороши: видите, что стена. Нет, надо переть тараном.

— Мне теперь все равно, — ответил Ванзаров.

— А что так? Помирать собрались? Не надоело?

— Все было, все будет, и все предначертано. Шестеренка вертится, как ее вертят.

— Что-то вы, друг мой, совсем заработались…

Аполлон Григорьевич с истинным удовольствием выпустил облако зловоннейшего дыма. Ванзаров даже не поморщился.

— Юнгер прекрасно знает этого таинственного доктора, — сказал Ванзаров. — Если не ошибаюсь, он был в курсе этих опытов.

— Почему вы так решили?

— Потому, что он отказался о них говорить. Каждое слово выдавало бы его личный интерес.

— Главное, что угадали с Павловском, — сказал Лебедев. — Приходи и бери голыми руками. Никуда не денется.

Ванзаров согласился лишь из вежливости.

— Что, друг мой, — попытался взбодрить друга Лебедев, — обратно в тихий городок брать злодея тепленьким?

— Несомненно. Но для начала в канцелярию градоначальства.

— Это вам зачем?

— Нам, скромным чиновникам сыска, без справок — никуда. Справки — это все.

— Справки, значит, понадобились? Ну, ну, хитрите, — сказал Лебедев и подмигнул проходившей мимо даме.

44. Из праха (архивного)

Сыровяткин окончательно перестал понимать, чем занимается столичный господин. Влетел, ни здрасте вам, ни до свидания, чуть не с порога затребовал архив паспортных дел. Полицмейстер хотел порадовать: происшествий нет, все спокойно, а тому и дела нет, отмахнулся. Уселся за столом дежурного чиновника, вытащил из сюртука сложенные вдвое листы, разложил рядом с книгой регистрации жителей за 1900 год и давай что-то там выискивать. Только головой, как филин, мотает: туда-сюда. Точно на хищную птицу похож, усища, как крылья, торчат. Сыровяткин нарочно находил себе дела в приемном отделении, чтобы не выпускать из поля зрения занятия чиновника сыска.

Довольно скоро Ванзаров закрыл полицейский гроссбух и спрятал свои листики в карман. По лицу его полицмейстер не мог разобрать: раскопал что-то нужное или труды пошли прахом. Мучиться в догадках ему не пришлось. Ванзаров попросил пройти в кабинет. Такая секретность вызывала смутную тревогу. Сыровяткин ощутил, как на душе заскребли коготки неприятного предчувствия.

— Константин Семенович, теперь требуются ваши обширные знания жителей города, — сказал Ванзаров, повернувшись к нему спиной и разглядывая карту на стене.

— Как прикажете. О ком желаете получить справки?

— Два года назад в вашем городе появилась парочка новых жителей…

— Конечно, жизнь, она ведь протекает в своем резоне, — крякнул Сыровяткин.

— Начнем с первого, — Ванзаров, наконец, повернулся и сел напротив полицмейстера, будто устраивал ему допрос. — Доктор Затонский.

Сыровяткин, как ни старался, не мог сообразить, чего от него ждут.

— Родион Георгиевич, а что вы от меня ждете? — сдался он. — Леонтий Иванович отличный врач, примерный горожанин, Управляющий собирается привлечь его к работе Комитета попечения о народной трезвости, ни в чем неприличном не замечен. Исключительно порядочный человек. Резковат, конечно, но ведь через его руки сколько больных проходит, каждый со своим капризом. Тут железные нервы иметь надо.

— Чудесная характеристика, — согласился Ванзаров. — Хоть в рамочку вставляй. Только меня интересует другое: как он оказался в вашей больнице? Был ординатором в Мариинской больнице Петербурга, имел карьеру, перспективы. И вдруг уезжает в тихий городок, ни гонораров, ни практики, ничего.

— Тут ведь такое дело… — Сыровяткин замялся. — Ну, теперь уж ладно. Вы же видели главного врача нашей больницы Дубягского?

— Господин философского склада, — кивнул Ванзаров.

— В таком настроении уже несколько лет пребывает, — Сыровяткин потупился, как будто ему было стыдно. — Ну, Антонов и решил подыскать ему замену. Тут как раз в больнице вакансия открылась, старый доктор на пенсию вышел. Сделали запрос во врачебный комитет, нам предложили Затонского. Жалование поболее, чем у ординатора, сразу на докторской должности, и дом от города предоставили.

— Это на 4-й Оранской улице?

— Именно так. Затонский согласие дал, переехал. Фактически стал за главного врача больницы. Дело за малым осталось…

— Как больные, не жалуются на него?

— В строгости их держит, доктор хороший. Многим помогает.

— А смертность по больнице?

Сыровяткин не скрывал удивления.

— Цифр вот так, с ходу, не скажу, отчеты губернатору Толю ежегодно посылаем, замечаний по этой части не было.

— Ну и хорошо, что цифры в порядке, — с легкостью согласился Ванзаров.

— А еще кто вас интересует?

— Господин Горжевский…

Полицмейстер готов был себе язык откусить. Ну, зачем полез. Хотя кусай не кусай, все равно спрос будет. Теперь расхлебывай. Нет, чтобы из Антонова душу вынимали, Управляющий городом, вот пусть бы и ответ держал. Так нет, все на голову старшего полицейского валится…

За горестными размышлениями Сыровяткин забыл, что от него ждут ответа.

— Вижу, Константин Семенович, вы не можете вспомнить этого господина.

Ведь ничего такого не сказал, а звучит так, будто приговор оглашают. Полицмейстеру стало не по себе. Хотя ему-то чего бояться?

— Как же не знать, прекрасно знаю, — наконец проговорил он.

— Что можете сообщить?

— Так ведь нечего сообщать. Умер он год назад.

— Неужели? Какая досада. Какова причина смерти?

— Никакой… То есть умер себе человек.

— Прошу все подробности.

Скрытая угроза прозвучала явственно. Сыровяткин ощутил себя приговоренным, не хватало только браслеты на запястьях застегнуть. Деваться было некуда. Он изложил все, что помнил по этому малозаметному случаю.

В марте прошлого год супруга Горжевского отправилась погостить к родственникам в Нижний Новгород. На обратном пути отправила телеграмму, чтобы муж ее встретил на Павловском вокзале. На вокзал он не пришел. Супруга взяла извозчика и добралась сама. Постучала в дом, дверь оказалась закрыта. Попросила помощи взломать замок. Когда дверь открыли, из гостиной пахнуло запахом разложения. На полу лежал Горжевский. Конечно, вызвали полицию. Сыровяткин прибыл сам, осмотрел. Никаких признаков насильственной смерти не нашел. Окна закрыты, дверь заперта изнутри. На всякий случай он вызвал Дубягского, который тогда еще бывал в человеческом обличье. Доктор подтвердил, что труп лежит около недели. Вид был соответствующий: лицо объели крысы. Причина смерти — сердечный приступ.

— Кто его опознал? — спросил Ванзаров.

— Так ведь жена его тут же была, — удивился Сыровяткин. — Человек в своем доме, в своей одежде лежит…

— После этого супруга его носит глубокий траур?

— Так изменилась, не узнать. Раньше Инна Леонидовна в ярких платьях ходила, веселая была, танцевала. А после этого вся в черном, только на кладбище и в церковь. Совсем от мира отгородилась. Уже год прошел, а она все по-прежнему. Еще у нее беда случилась.

— Какая же?

— От потрясения руки у нее пошли волдырями. Затонский осматривал, поставил диагноз: нервная экзема. Помочь нельзя.

— Печально. Где Горжевского похоронили?

— У нас, на старом кладбище…

— Значит, он женился на жительнице вашего города и переехал жить к ней в дом, — сказал Ванзаров, отчего-то опять заглядываясь на карту.

— Нет, Горжевская с мужем из столицы приехала.

— Тоже дом на 4-й Оранской купили?

— Разве это преступление? — ответил Сыровяткин и решился на отчаянный шаг: — Родион Георгиевич, я понимаю, у вас своя метода, мне в нее соваться нечего, но, может, проще будет, если не ходить вокруг да около, а спросите напрямик…

Ванзаров ответил не сразу, как будто выбирал, что можно открыть.

— Хотите напрямик, Константин Семенович? — наконец сказал он. — Извольте. Вам известно, что господин Горжевский в столице был доктором?

— Впервые слышу…

— То есть он у вас здесь никакой, даже частной, медицинской практикой не занимался? Соседей не лечил, например?

— Да ну, что вы! — Сыровяткин выразил полное изумление. — Разве такое можно. У нас город маленький, но закон для всех один. Как без патента посмел бы лечить. Невозможно такое. Дозволение врачебного комитета требуется.

— Рад слышать, — сказал Ванзаров, хоть в голосе его не было радости. — Описать Горжевского сможете? Составить словесный портрет?

Сыровяткин принялся теребить кончик носа.

— Портрет… Ну, роста среднего, такой господин лет сорока, без особых примет. Кажется, с сединой. Одет был обычно опрятно.

— То есть не помните, — закончил чиновник сыска. — Что ж, тогда шашки в ножны, сапоги в стремена.

Полицмейстер не так чтобы бодро, без прыткости, поднялся, готовый исполнять, что прикажут.

— Городовых брать?

— Они нам без надобности, — ответил Ванзаров, выходя первым.

На улице, отойдя от полицейского дома, он обернулся к Сыровяткину.

— Константин Семенович, хочу сказать вам нечто, только для вашего сведения.

— Как прикажете…

— Вы служите в полиции, и вам наверняка известно, что начальство получает сведения обо всем происходящем не только из официальных рапортов. В частности, от своих источников новости получает Особый отдел полиции…

При этих словах сердце Сыровяткина ухнуло в глухую и ледяную пропасть.

— Бояться нечего, знать разумно, — продолжил Ванзаров.

— Кто? — только спросил он.

— Не знаю и, по правде сказать, знать не хочу. Вы его без труда определите сами.

— Каким образом?

— Тот, кому вы разболтали, как я уничтожил ваши бутерброды…

Судя по желвакам, какие заиграли на лице полицмейстера, в догадках нужды не было. Нельзя было спрашивать, как такая мелочь указала на мерзкую крысу, что завелась у него под боком. Сыровяткин поверил сразу и окончательно. Как иначе. В таких делах справки не требуются.

— Не переживайте, — сказал Ванзаров. — Чаще всего предают друзья. На то они и друзья.

— Благодарю вас, Родион Георгиевич, — проговорил Сыровяткин, совладав с чувствами.

— Не вздумайте показать ему, что знаете. Появится другой, о котором вам даже предположить не удастся…

— Господин Ванзаров, — со всей искренностью проговорил Сыровяткин, — можете целиком и полностью рассчитывать на мою помощь. И поддержку…

Ванзаров крепко пожал протянутую ладонь.

— Благодарю, Константин Семенович, сегодня вечером она мне понадобится… Знаете, в полиции легко быть подлецом. Труднее оставаться человеком…

Сыровяткин ничего не ответил. Но про себя подумал, что Антонов от него ничего не дождется. Одно дело от купцов подарки получать, а другое предать человека, которому руку пожал. На это полицмейстер согласиться никак не мог.

45. Из праха в прах

Крест черного гранита возвышался над постаментом. Заметен был издалека. У его подножия, где была высажена клумба, сидела женщина в глухом черном платье. Сыровяткин кивком указал на нее. Ванзаров шепотом попросил его дожидаться в полиции. Полицмейстер легонько козырнул и, пятясь, отступил по дорожке.

Ванзаров огляделся. Кладбище было старым, но ухоженным, как бывает в маленьких городках, где жизнь и вечность сосуществуют бок о бок. Щебет птичек и легкий ветерок, трепавший молодые листочки берез, будто выметали все заботы и тревоги, оставляя покой и смирение. Быть может, где-то и вертелись шестеренки, здесь же они замерли навсегда. На ближайшей могиле Ванзаров приметил свежий букет лилий, как будто положенных утром. Мысленно испросив прощения за то, что делает, он стащил цветы и воровски оглянулся. Свидетели преступления чирикали на ветках. А прочие, кто мог видеть его, были молчаливы.

Он старательно шаркал по тропинке, чтобы появление не стало неожиданностью. Это было совершенно лишнее. Вдова оглянулась и смотрела на него, пока он не подошел и не отдал вежливый поклон.

— Прошу прощения, что помешал, — сказал Ванзаров. — Вероятно, имею честь видеть госпожу Горжевскую?

Ему ответили мягким поклоном.

Вблизи лицо ее открывало некоторую странность: нельзя было уверенно сказать, сколько ей лет. Могло быть и тридцать пять, и сорок, и даже под пятьдесят. Ровная, чистая, без морщин кожа, из-за чего возраст определить было невозможно. Описать ее лицо тоже было трудно: не красавица, не уродка, правильный нос, губы средней толщины, светлые глаза, жидкие брови. Как будто ровное, ничего не выражающее пятно без признаков характера.

— Я вас не припомню, — сказала она слабым, немного простуженным голосом.

— О, я не был в числе друзей вашего покойного супруга. Можно сказать, здесь по поручению доктора Юнгера… Зная, что я бываю в Павловске, он просил положить от своего имени цветы на могилу и передать вам поклон.

— Как это мило с его стороны, — проговорила Горжевская. — Хотя мы с ним не виделись два года.

— Он рассказывал мне, как боролся за доктора Горжевского.

— Я никогда не забуду его стараний. Он так много сделал, чтоб спасти честь Генриха Ионовича, но все было напрасно. Это мелкие завистливые людишки убили его…

Ванзаров выразил глубокое понимание и, наконец, положил цветы к основанию памятника. Как часто бывает на маленьких кладбищах, кованая ограда огораживала еще пустой кусок земли. Про запас. Чтобы супруги не разлучались за той чертой.

— Считаю вашего мужа великим ученым и новатором, — сказал он после скорбного поклона кресту. — Доктор Юнгер говорил мне, что работы господина Горжевского далеко опережали свое время…

Вдова показала, что хочет подняться, Ванзаров предложил ей свою руку. Вдова оперлась и встала довольно легко. Черные перчатки, которых коснулся Ванзаров, были из добротного шелка, но совершенно глухие.

— Я не знаю вашего имени, — сказала она.

Исправляя оплошность, Ванзаров назвал себя, не забыв упомянуть, что пишет научно-популярные статьи о медицине и ее открытиях.

— Так вы репортер, — сказал вдова с оттенком небрежения.

— Ни в коем случае! — последовал протест. — Я занимаюсь этим не ради денег, а для того, чтобы передовые идеи пришли в народ.

— Это благородно. Доктор Юнгер рассказал, чем занимался мой муж?

— В общих чертах. Даже то, что я узнал, вызвало во мне огромный интерес. Эти исследования заслуживают великой награды.

— Награду мой муж получил только одну: его прогнали в шею, как собаку. Не дав больше заниматься медициной.

— Но ведь у него остались ученики?

— Генрих Ионович всегда работал один.

— А помощники? Насколько я знаю, с ним работал доктор Затонский…

Вдова отдернула руку, которой держалась за Ванзарова.

— Не упоминайте при мне этого имени! — с внезапной злобой проговорила она. — Этого негодяя, мерзавца, подонка… Из-за него мой муж потерял все…

— Простите, я не знал…

— Забудьте, Родион Георгиевич, я не должна была давать волю чувствам…

— Вам все прощено заранее. Неужели правда то, что мне рассказал доктор Юнгер: вы нашли своего мужа по приезде?

Ладонь в черной перчатке прикрыла лицо вдовы.

— Это было ужасно… Картина так и стоит у меня перед глазами… Генрих Ионович на полу, на спине, руки раскинуты, а лицо… Лицо объедено… И мерзкая крыса неторопливо отбегает от своего пиршества… — Горжевская тягостно вздохнула.

— Какой удар, — сочувственно сказал Ванзаров. — У него было больное сердце?

— Он скрывал это, просил не обращать внимания, я и подумать не могла, что все так кончится…

— Если бы вы остались в Петербурге, он позвал бы на помощь…

— Ужасный город, — вдова окончательно сбросила тягостные воспоминания. — Генрих Ионович не мог больше оставаться там. Хорошо, что у меня было немного средств, чтобы купить дом в пригороде, мы сбежали сюда. Но ему был отпущен всего лишь год… Вы так добры, Родион Георгиевич, что я могу сделать для вас?

— О, как это любезно с вашей стороны! — сказал Ванзаров, глубоко польщенный. — Теперь точно хочу написать большую статью о вашем муже. Доктор Юнгер говорил, что у вас сохранились рабочие тетради, записи. Мне было крайне важно взглянуть на них. Не прошу их передать, понимаю, как вам трудно будет с ними расстаться, исключительно полистать для ознакомления.

— Они хранятся у меня дома…

Ванзаров готов бы проводить вдову хоть на край света.

Горжевская шла неторопливо, придерживаясь за руку Ванзарова. Разговор их шел о том, как она теперь живет и как отгородилась от мира. Про соседей Горжевская не говорила ни плохого, ни хорошего, как будто посторонние мало интересовали ее. К счастью, дорога от кладбища до 4-й Оранской улицы заняла не более десяти минут по пустынным проулкам. Ванзарову не хотелось, чтобы какой-нибудь ретивый городовой отдал ему честь. Трудно было бы найти объяснение такому уважению от полиции. Не доросли еще популяризаторы науки до такого почтения.

Дверь в дом не запиралась. Горжевская распахнула ее и пригласила войти. Обстановка в гостиной была скромной, если не сказать бедной. Но порядок и аккуратность во всем были идеальные. Пол чисто выметен, на окнах свежие занавески, на буфете нет следов пыли, стол застелен выглаженной скатертью. Везде всё точно, ровно, правильно. Корешки книг в шкафу выстроены в идеальную линию.

Ванзарову предложили устроиться, где ему будет удобно.

Вдова подошла к узкому книжному шкафу орехового дерева, явно привезенному из столицы, и вынула из нижнего ящика объемную картонную коробку, какую используют в канцеляриях для хранения старых архивных дел. Как реликвию, она положила ее перед Ванзаровым.

— Здесь все, что осталось после Генриха Ионовича, все сорок восемь дневников и двадцать две рабочие тетради, — сказала Горжевская. Она отошла в кухню, вероятно, поставить самовар для гостя.

На крышке коробки четкими цифрами было выведено: «X/1896 — XII/1900». Как видно, годы научных экспериментов.

Развязав тесемки, Ванзаров раскрыл коробку.

— Инна Леонидовна, — позвал он.

Горжевская появилась в переднике и со спичками.

— Потерпите, Родион Георгиевич, чай скоро будет.

— Взгляните…

Он совершил второе кощунство за день. Поднял коробку и перевернул вверх дном. На чистую скатерть высыпалась горка сложенных газет.

Вдова выронила спички, подбежала к столу и стала перебирать газеты, как будто дневники зарылись между ними.

— Как это понимать? — обратилась она с растерянным видом, держа в руках газеты.

— Записи и дневники вашего мужа пропали…

— Но это невозможно! Я никого не принимаю!

— А когда вы обнаружили тело, много народа побывало в доме?

— Конечно, приходили полиция, Дубягский, соседи… Кого только не было…

Стоило сличить даты газет, чтобы обнаружить простой факт: все они от весны прошлого года.

— Дневники похищены? — спросила она.

— Могу выразить вам свое искреннее сочувствие…

Горжевская без сил опустилась на стул, взгляд ее блуждал по полу.

— Это последнее, что у меня осталось от Генриха Ионовича, они забрали все…

— Кто они?

— Те, кто убил его карьеру! — крикнула вдова. — Они воры и убийцы в белых халатах! Ничего не оставили…

Ванзаров оглянулся.

— Инна Леонидовна, не вижу у вас семейных фотографий. Мне бы очень пригодился для статьи портрет Генриха Ионовича.

Глаза вдовы были сухими.

— Мой супруг не любил сниматься. Считал это глупым позерством. Было несколько снимков, но все они хранились вот здесь, — и она злобно отшвырнула бесполезную коробку. — У меня ничего нет…

— Ах, как бы я хотел знать, как он выглядел!

Вдова обратила к нему глаза, полные печали.

— Он был самый прекрасный, самый добрый и ласковый человек на свете.

— Какая меткая характеристика. А что-нибудь из внешних данных?

— Среднего роста, правильное лицо… Чудесные волосы, добрые, красивые глаза. Он весь был благороден и красив. Как он был красив… — и Инна Леонидовна окончательно предалась горю.

Любителю медицинских открытий только осталось выразить свое глубокое сожаление и покинуть несчастный дом. Его просили передать поклон доктору Юнгеру.

Ванзаров обещал исполнить поручение при первой возможности.

46. Черная неблагодарность

От следов пожара осталась только копоть на стене мертвецкой. Больных давно развели по палатам, пожарные лужи впитала трава, а санитар Шадрин бегал с охапками больничного белья. Аккуратно сложенные дрова были теплыми и сухими. Чего оказалось вполне достаточно. В ожидании Ванзаров устроился на них, как кот, который греется под лучами долгожданного солнышка. Господин, за которым он послал Шадрина, нарочно не спешил. Прошло с полчаса, когда было отправлено приглашение. Тут требовалось терпение. Нельзя, чтобы сыскная полиция заявилась в палату и вытащила доктора за шкирку. Пусть лучше сам придет. Покажет характер, но придет. Деваться-то ему некуда. А времени у чиновника полиции было до самого вечера.

Терпение принесло плоды. Из больничного корпуса вышел Затонский и прямиком направился к поленнице. Он встал, демонстративно спрятав руки в карманах халата.

— Что вам угодно? — тон не оставлял сомнений: доктор не питает нежности к полиции вообще, а к чиновнику для особых поручений в особенности.

— Господин Затонский, — начал Ванзаров чрезвычайно добродушно. — Если вас не устраивает беседа на свежем воздухе без протокола и формальностей, можем поступить по-другому. Конвой городовых проведет вас по всему городу, я особо позабочусь, чтобы вас провели как можно более кривым путем. После чего в полицейском доме вы будете допрошены по всей строгости закона. Выбор за вами.

Редко кто может выбрать худшее. Затонский не относился к таким оригиналам.

— Говорите, — сказал он совсем другим тоном. — Меня пациенты ждут.

— Это вы говорите, господин Затонский.

— О чем? Вы все видели своими глазами…

— Например… — Ванзаров сделал паузу, как будто у него было из чего выбирать. — Как вы предали вашего друга и учителя на растерзание особой медицинской комиссии.

Выдержку доктор воспитал в себе на зависть опытным ворам.

— Откуда вы… — только проговорил он.

— Значит, согласны, что предали учителя.

— Он мне не друг и не учитель, — ответил Затонский. — Я был лекарский помощник, который должен всем кланяться, а Горжевский — полный доктор. Что я мог сделать?

— А что вы сделали?

— Дал показания комиссии, ответил на их вопросы. Разве я обязан принять чужую вину на себя?

— В чем была вина? Говорите мне, как отвечали комиссии.

— Я допускал Горжевского к своим пациентам. Никакого обмана не было, они сами давали согласие.

— Надежд на исцеление у них не оставалось?

— Именно так. После чего Горжевский принимался за них…

— Что именно он вводил больным?

— Вы же видели отчет комиссии?

— Господин Затонский… — Ванзаров сменил позу, поленья стали чувствоваться уж очень отчетливо. — От вашей искренности зависит ваша судьба. Без преувеличения. Вам повторить вопрос?

Любому упорству есть предел. Особенно когда давит сила неимоверная. Доктор окончательно сдался, чтобы поскорей прекратить эти мучения.

— Горжевский делал укол особым составом, — сказал он тихо. — Моя роль заключалась в том, чтобы фиксировать то, что происходило с больными. Он всех ординаторов заставлял, не подумайте, что только мне это выпало. Всех… А козлом отпущения сделали меня.

— Что было в составе?

— Я не знаю… Честное слово, господин Ванзаров, не знаю! — Затонский даже руку к сердцу прижал, так хотел, чтобы ему поверили. — Он никогда не говорил, все держал в секрете, записывал в свои блокноты, хранил их при себе, никогда не показывал. Я спросил однажды, он зло меня высмеял…

— Какой был эффект?

— Да никакого. Больным становилось лучше на несколько часов, у них поднималось настроение, а потом наступал неизбежный конец. Скорее всего, эти составы только его ускоряли.

— Чего он хотел добиться?

— У него была теория, красивая, но ошибочная: если организму дать сильный толчок, как в паровозную топку забросить слишком много угля, этот толчок позволит мобилизовать скрытые ресурсы, которые одолеют болезнь. Выходило наоборот.

— Как в случае с девушкой? — Ванзаров кивнул на мертвецкую.

— Я не знаю, чем ее накачали! — чуть не крикнул Затонский.

— Ее состояние было похоже на то, что вы видели у своих пациентов?

— Конечно, нет!

— Горжевский использовал какие-то наркотические средства?

— Не знаю и знать не хочу… Если позволите, у меня больные…

Ванзаров, как видно, не знал жалости к пациентам.

— Как вы с ним уживались в таком маленьком городе? — спросил он.

— Ужасно, — вырвалось из души доктора. — Он нарочно мучил меня. Каждый день приходил к больнице и просто смотрел. Как немой укор. Как будто я виноват…

— Ваши муки кончились с его смертью.

— Считайте, как вам будет угодно.

— У него было больное сердце?

Стало заметно, как Затонский что-то хочет сказать. И он решился.

— Знаете, раз такое дело… — начал он. — Во всем виновата его жена, страшная ведьма. Наверняка нашептывала, что он гений, которому все позволено. А когда гений пал с высот, взяла и убила.

— Полагаете, Горжевского убили?

— Что же еще!

— Но ведь заключение подписал Дубягский?

Впервые на лице Затонского показалась улыбка.

— Это же просто смешно… Вы его видели?

— Кстати, у вас случайно не осталось снимков Горжевского? Может, общая фотография врачей?

— Никогда не было.

— Описать его смогли бы?

— Кого?

— Вашего друга Горжевского.

— Он мне не друг! — Затонский вовремя сдержал удила. — Я плохо запоминаю лица. Если они не мои больные…

— И все-таки. Постарайтесь…

— Обычно выглядел. Ничего примечательного. Не косой, не кривой.

— Вскрытие кто делал после обнаружения тела?

— Вскрытия не было. Горжевская запретила, а полиция не настаивала. Я бы взрезал его с большим удовольствием.

— На похороны ходили?

— Еще чего!

Ванзаров ловко соскочил с поленницы, не обрушив ее, — как будто вырос в деревне и делал это сотни раз.

— Благодарю, господин Затонский, за ценные сведения, — сказал он, отряхивая руки от крошек коры. — Излишне напоминать, что о нашей беседе не следует говорить никому.

Доктор молча повернулся и пошел к больнице. Так соскучился по оставленным больным.

47. В тихом омуте

Сыровяткин нашел, что выполнять просьбы Ванзарова не только приятно, но интересно. Вроде фокуса: дают тебе задание, на первый взгляд бесполезное. Стоит его выполнить, как открывается не только смысл, но и польза. Все загадочное оказывается настолько простым и очевидным, что остается гадать: как сам не догадался? Когда Ванзаров попросил проверить дату похорон Горжевского, полицмейстер не стал поручать никому, сам сходил к отцу настоятелю Мариинской церкви и заглянул в книгу регистрации отпеваний.

— Давайте считать, — сказал Ванзаров, положив на столе бумажку с выпиской. — Мадам Горжевская отбыла в Нижний 30 марта, в Павловск вернулась 14 апреля…

— У нас как раз вызов зафиксирован по дежурной части, — сказал Сыровяткин.

— Дата смерти по проколу — 2 апреля.

— Как доктор определил по состоянию трупа. На глаз, конечно.

— Отпевание состоялось через три дня, 17 апреля.

— Ясно… — проговорил Ванзаров. — Вдова показала коробку, в которой хранились записные книжки Горжевского. Вместо них обнаружилась пачка газет, и все они от начала до конца марта прошлого года.

Полицмейстер задумался, чтобы было трудно, но интересно, как все новое.

— То есть вы хотите сказать… Его убили?

Ванзаров согласно кивнул.

— Я бы сделал важное уточнение: Горжевский не умер своей смертью.

— В чем разница?

— В том, что убийство готовили заранее. Цель — дневники. Вернее, их содержание. Дневники украли, а газеты подложили.

— А что в этих дневниках такого?

— Результаты многолетних опытов. Очень опасные сведения.

Сыровяткин уставился в одну точку на карте и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Газеты, говорите? Так мы быстро найдем убийцу! В почтово-телеграфной конторе на каждом экземпляре адрес подписчика пишут… — он подхватился бежать.

Ванзаров еле успел остановить его.

— Браво, Константин Семенович, вы начали мыслить, как настоящий полицейский, только спешить вам некуда.

— Но почему же?!

— Я проверил газеты: они чистые. Без пометок.

Ощутив вкус настоящей охоты, Сыровяткин сдаваться уже не хотел.

— Тогда так зайдем: проверим по названию. Допрошу киоскера на вокзале, кто у него покупает, какое издание…

— Великолепно! — без иронии сказал Ванзаров. — Выбрали самый правильный путь к истине. Только за нас уже подумали. Газеты самых разных названий, от «Листка» до «Ведомостей». Почти уверен, что куплены они в столице. Все это говорит о серьезной подготовке к преступлению. Как видно, ставки высоки.

— Что же нам делать? — спросил удрученный Сыровяткин. Какая досада: вроде поймал удачу за хвост, а в руке перышко.

— В обычном случае я бы потребовал эксгумацию… Аполлон Григорьевич из многолетних трупов умеет пользу извлечь.

— Помилосердствуйте, Родион Георгиевич…

— Но, принимая во внимание неимение времени, — продолжил Ванзаров, — отсутствие заявления от вдовы и жуткий ворох бумажной волокиты, который падет на вашу голову, мы пойдем другим путем.

Вздох облегчения указал, что с плеч полицмейстера только что упал неимоверный груз. Даже страшно подумать, что бы началось с этой эксгумацией.

— И так понятно: пропустили убийство, — сказал Ванзаров.

Сыровяткин вскочил, держась за ремень портупеи.

— Родион Георгиевич, вот как на духу… Я… Я же…

Не в меру разгоряченного полицмейстера пришлось успокаивать тем, что вины за ним никакой нет. А вот Дубягский, несомненно, проворонил. Только какой с него спрос. Что было, то было, теперь жалеть поздно.

— Какие будут приказания? — Сыровяткин так и рвался в бой.

— К вечеру все готово?

— Так точно.

— Чудесно. Тогда с чистым сердцем можете отправляться на обед, — сказал Ванзаров, ощущая, как у него свело желудок.

— Так я вас приглашаю!

— Рад бы, да не могу. Надо в аптеку заглянуть.

Полицмейстер понял, что не сможет поспеть за мыслью Ванзарова.

48. Химия и жизнь

Аптека Юлия Емельяновича Вегенера держалась только благодаря дачникам. Особенно выручали мятные леденцы, которые дамы поглощали в удивительных количествах. Провизор ждал летние месяцы как спасительное лекарство, которое позволит, наконец, свести концы с концами и не завтракать сухой булкой с вчерашним чаем, а позволить себе яичницу под свежий кофе. Не то чтобы жители городка отличались отменным здоровьем, чего так боятся врачи и аптекари. Скорее по лени или жадности они предпочитали лечиться дома проверенными средствами или по отвратительным книжкам «Сто рецептов домашних снадобий для хозяйки дома на всякий день и всякую надобность». Или какими-нибудь травами, собранными в своем же саду. Или настойками по семейным рецептам. Хуже всего, что от этих доморощенных средств жители поправлялись довольно успешно. В аптеку обращались только в крайнем случае, когда прописывалась сложная микстура или порошок.

Постоянных клиентов у аптеки было немного. Всех их провизор знал в лицо. На прощание, желая крепкого здоровья, он мысленно просил болячки подержаться еще немножечко. Хотя препараты делал исключительно честно, мел в порошок не подмешивал. Дело свое господин Вегенер бросать не собирался. Как бросить отцовское наследство? Да и нельзя город оставить совсем без лекарств. Конечно, в Гатчине и Царском Селе аптеки имеются, но ведь своя, под боком, куда лучше.

Вошедшего господина наметанный взгляд провизора зачислил в разряд «первых ласточек». Впрочем, здоровый вид и крепкое телосложение не оставляли надежд существенно пополнить кассу. Так, в лучшем случае полоскание от зубной боли. Вегенер приветствовал покупателя, спросив, чем может помочь.

— У вас ведется книга учета отпуска лекарств?

Вопрос был столь непривычный, что Вегенер даже не успел удивиться.

— Разумеется, нам положено, иначе нельзя. А в чем, собственно, дело?

— Запросы постоянных покупателей помните?

Подобное поведение было возмутительным. Кто этот господин, что позволяет себе вести себя подобным образом? Выразить возмущение или даже указать на дверь Вегенер не успел. Ему кратко и четко пояснили, почему гость аптеки спрашивает, а провизор отвечает. А не наоборот.

— Кто вас интересует? — спросил Вегенер, выражая исключительное почтение.

— Мне потребуется вся ваша память, Юлий Емельянович, — удивительно приятным образом ответили ему. При этом усы гостя очаровательно распушились.

— Все, что смогу, господин Ванзаров!

— Чудесно. Любопытно знать, кто из ваших клиентов покупает довольно много лекарств, причем самых разнообразных.

— Каких, например?

Ванзаров перечислил названия, которые запомнил из блокнота Лебедева.

— Вынужден вас огорчить, эти средства покупают крайне редко и крайне мало, — ответил Вегенер, думая, каким бы счастливым он был, если бы продавал все это. И помногу.

— Кто-то из горожан их особенно предпочитает?

— Таковых немного… — палец провизора пробегал по строчкам. — Скажем, господин Гейнц покупает с запасом… Примерно раз или два в месяц… Вот еще господин Руковский берет иногда… Желаете проверить по книге?

Его просили не утруждаться.

— Третьего дня госпожа Мамаева что-то покупала?

Ванзарову указали строчку с выданным порошком.

— Да, извольте видеть…

— О, кажется, в тот день и господин Душинцев купил средство…

— От головной боли… — с сожалением ответил Вегенер.

— А господин Затонский что приобретает?

Было заметно, что провизор пытается мучительно вспомнить, кто это такой.

— А, так ведь это, кажется, доктор из лечебницы? — наконец сообразил он. — Нет, в лицо его знаю, но в аптеке не видел никогда. Да и зачем ему?

— Вы правы, в больнице имеется все необходимое.

— Им хватает. К сожалению…

— Может быть, санитара Шадрина посылает к вам?

— Такого не припомню.

— А, скажем, господин Горжевский?

Ванзаров следил за первой реакцией. Вегенер искренно не понял, о ком его спрашивают.

— Кто, простите?

— Супруг госпожи Горжевской. Правда, умер чуть более года назад…

— Ах, это! — провизор, наконец, прозрел. — Да-да, я слышал о несчастье бедной вдовы… Кстати, она порой заходит, берет успокоительное. Желаете сверить по книге?

В этом не было необходимости.

— А сам господин Горжевский когда-нибудь заходил? — напомнил Ванзаров.

Вегенер только развел руками.

— Увы… Не имел чести его знать.

— Кажется, третьего дня к вам заходила барышня Вольцева, просила что-то облегчающее мучения…

На всякий случай провизор перелистнул страницу конторской книги, тщательно проверил редкие записи и предложил убедиться лично. Ванзаров убедился лично: в аптеку Агния не заходила.

— Благодарю вас. Вы оказали неоценимую помощь, — сказал он, жестом унимая восторги, которые рвались из Вегенера. — Прошу вас о нашей беседе и ее содержании не говорить никому. Даже если вас не будут об этом спрашивать…

Ванзаров вышел из аптеки. Воздух чистый, не пропитанный ядом лекарств, показался особенно хорошим. Краем глаза Родион Георгиевич заметил вблизи какое-то движение. Барышня в платке слишком резко повернула в обратную сторону, чтобы это осталось незамеченным. Узнать ее со спины было нетрудно. Ванзаров в два шага нагнал беглянку.

— Прошу вас, не меняйте своего намерения, — сказал он, идя рядом.

Агния не сбавила шага и не взглянула на него.

— Что вам от меня надо?

— Ходить в аптеку не запрещено полицейским надзором…

— Не хотела с вами встречаться. Вышло глупо, простите. И прошу меня не преследовать, — Агния упорно смотрела прямо перед собой. Платок почти закрывал ей лицо. Только кончик носа торчал упрямо.

— Агния Валерьяновна…

Она бросила на Ванзарова сердитый взгляд. Шпилька достигла цели.

— …позвольте один вопрос, — продолжил сыщик. — Когда приехала ваша сестра, вы не заметили, что она сильно хромает, или ходит, опираясь на трость, или жалуется на неприятные ощущения в ноге?

Агния резко остановилась и развернулась, как будто преграждая собой дорогу.

— Ванзаров, вы сказали, что хотите защитить меня?

— Готов принести клятву.

— Мне не нужны ваши клятвы. Мне нужно, чтобы вы оставили меня в покое.

— Тогда скажите: хромала Надира или нет?

В глазах ее было столько отчаяния и печали, что дрогнуло бы сердце куда более крепкое. Хуже всего, что печаль делала их прекрасными.

— Вам это так важно?

Ванзаров ничего не ответил.

— Если скажу, вы забудете обо мне?

И об этом он не мог ответить честно.

— Да, Надира хромала. Но меня это не беспокоило, — ответила она. — На этом все?

— Благодарю вас, — сказал Ванзаров, не в силах оторваться от печальных глазок. — Постараюсь не беспокоить вас без нужды. Повторю: будьте осторожны…

— Мне ничего не угрожает, — сказала Агния излишне резко, чтобы в это можно было поверить. — Это все ваши фантазии.

— К несчастью, нет…

— Почему? Почему вы так решили? Почему вы такой самоуверенный и наглый? — она вскинула руки, платок упал на плечи, кулачки ее замерли, готовые исколотить Ванзарову грудь. От чего тот вовсе бы не отказался. Аглая опомнилась и потухла. — Простите меня… — сказал она глухо, — я устала и говорю глупости.

— Прошу вас, не отказывайтесь от моей помощи…

— Что вы можете, господин полицейский?

— Найти убийцу вашей сестры.

— Мне это безразлично, — сказала она, закрывая голову платком. — Что вы еще можете мне предложить?

На этот вопрос Ванзаров еще не готов был ответить достаточно искренно.

— Все, что будет в моих силах, — сказал он.

— Не так уж и много, — Агния улыбнулась.

— Мы все шестеренки великого механизма, немыслимого и огромного, который управляет нами, нашей волей и нашими поступками… — проговорил вдруг Ванзаров.

Аглая взглянула так, как будто он сказал что-то совсем ужасное, и побежала со всех ног. Нагонять ее Ванзаров не стал. Испуг барышни имел только одно объяснение: она слышала эти слова раньше от кого-то другого.

Что-то слишком популярны стали шестеренки судьбы.

49. Всякое бывает

В конце присутственного дня в приемном отделении сыскной полиции остался только Кунцевич. Он занимался с бумагами, которые сыпались, как из дырявой тучи. Запросы и требования в сыск слали все кому не лень. От Департамента полиции до тюремного ведомства и канцелярии градоначальника. Значительную часть служебного времени чиновник сыска разгребал бумаги и производил новые, готовя справки, рассылая по участкам требования к розыску или установлению места пребывания, составлял отчеты о проверке задержанных на предмет обнаружения разыскиваемых или беглых лиц, особенно политических. И тому подобная бесконечная канитель. На десять человек Управления сыска в среднем приходилось до сорока тысяч документов в год. Каждый из них был наиважнейшим, требовавшим немедленного ответа или действий. Удивительно, что сыск еще успевал ловить воров и убийц.

В этот день бумаг было особенно много. Кунцевич старался как мог, но стопка слева не уменьшалась. Ему хотелось домой, напиться чаю и упасть на диван, вытянув ноги, — обычное и простое человеческое желание. А вместо этого он вынужден был вникать в суть запроса Владимирской тюрьмы, до которой по этапу не добрался какой-то вор по кличке Козырь, которого теперь следовало поймать в столице и вернуть обратно. Зачем Козырю пробираться в столицу, а не залечь поблизости, в Москве, где-нибудь в тихом доме с садиком в Марьиной Роще, было не ясно. Нет чтобы отправить запрос в московский сыск, так шлют сразу в столицу. А может, этот Козырь уже сидит в подвалах Апраксина рынка или ближних кабаках. Кунцевич решил, что напишет запрос во второй участок Спасской части, на которой располагался рынок, пусть проверят. Заодно пусть запрос уйдет в третий участок Казанской части, пусть и там поищут.

В приемную вошел какой-то посетитель. Не отрываясь от бумаг, Кунцевич взглянул на него. Это был господин довольно высокого роста и крепкой комплекции, в отличном английском пальто, рублей за сто, не меньше, и костюме, какой чиновник сыска не мог бы себе позволить даже на официальном приеме в Министерстве внутренних дел. Про золотое пенсне и массивный перстень и говорить нечего. От господина исходил ощутимый дух богатства и успеха. Он огляделся с таким выражением, будто попал в чумной барак. Во всяком случае, Кунцевичу так показалось.

— Что вам угодно? — строго спросил он.

— Это сыскная полиция?

Кунцевич не обладал ни силами, ни чувством юмора, чтобы шуткой ответить на столь наивный вопрос.

— Приемные часы закончены. Заявление извольте подать через свой участок.

— Мне не нужно заявления, — ответил господин, передумав снимать перчатки. — Я ищу вашего чиновника.

— По какому делу?

— Скажем так… — господин замялся. — Он просил меня сообщить ему, если я вспомню нечто важное для него…

Было заметно, особенно опытному глазу сыщика, что господин в непривычной обстановке чувствует себя неуютно. И хотел бы поскорее уйти.

— Как фамилия чиновника? — спросил Кунцевич, прикидывая, как немного отведет душу и поводит богача за нос.

— Ванзаров, Родион Георгиевич.

В любом другом случае Кунцевич проявил бы чудеса чиновной волокиты. Но только не в этом.

— Его нет в столице, — ответил он. — Можете оставить сообщение, я передам.

— А где он?

— В Павловске, — сказал Кунцевич, прикинув, что это не является разглашением секретной информации.

— В Павловске… — повторил господин раздумчиво.

— Так вы оставите сообщение для Родиона Георгиевича?

— Нет, благодарю вас, — ответил господин, надевая новую и модную шляпу. — Я, пожалуй, сам съезжу в Павловск, давно там не был.

— Как вам будет угодно, — разбираться с капризами у Кунцевича не было желания. — Кто приходил, что сообщить?

— Доктор Юнгер, — ответил господин с легким поклоном. — Надеюсь, увижу его завтра.

И он покинул приемное отделение, оставив за собой шлейф запаха дорогого одеколона.

Кунцевич с тоской подумал, что ему никогда вот так роскошно не выглядеть. Как ни старайся. Жалование чиновника сыска и пальто за сто рублей, не говоря о пенсне с перстнем, вещи несовместимые. Вздохнув, Кунцевич вернулся к запросу о поисках сбежавшего Козыря.

50. Разбитые надежды

Такого коварного удара Управляющий никак не ожидал. На срочное заседание Комитета явился только брандмейстер. Дубягский был не в состоянии оторваться от больничной кровати, на которой его оставили, укрыв одеялом. Но вот поступку Сыровяткина прощения не было. Вместо того чтобы стараться в городе найти убийцу и уже написать победное донесение начальству, полицмейстер заявил, что занят и не может присутствовать. Когда же Антонов спросил: что за дела такие срочные, оказалось, что Сыровяткин готовит городовых для какого-то сверхсекретного дела, которое устраивает этот пресловутый Ванзаров.

Антонов хотел в лицо сказать все, что думает о предателе, но решил приберечь слова на потом, когда Сыровяткин одумается и поймет, что интересы города куда важнее его личных.

Заседать на пару с Булаковским толку не было. Что может брандмейстер? Утопить Ванзарова из брандспойта? Так ведь этот, пожалуй, выплывет. Не утонет. Антонов с болью в сердце смотрел на все, что красовалось на столе. Супруга расстаралась как могла. А этот предатель Сыровяткин нашел себе дела поважнее.

Булаковский сидел с видом полностью удовлетворенного жизнью человека.

— Что, Петр Парфенович, делать будем? — спросил Управляющий.

— Да, большой вопрос, Василий Ильич. Затруднительное положение. Команда моя в постоянной готовности.

— Это замечательно. А не знаете, куда наш дражайший Константин Семенович сегодня определился?

— Никак нет, — ответил брандмейстер, подправив ус. — Он мне не докладывает.

— А вы спросили, как я велел?

— Так точно.

— И что он ответил?

— Говорит: «Не твоего ума дело». И все тут.

— Вот он какой оказался, — не сдержался Антонов. — Что ж, вот и открылось его истинное лицо.

— Да уж… Такой привереда стал.

На сем заседание можно было считать оконченным. Сдаваться Антонов не собирался, не такие беды осиливал. Выбрав бутылку, раскупорил знаменитую наливку и разлил по рюмкам.

— Что ж, Петр Парфенович, вдвоем мы с вами остались. Последние, так сказать, рыцари города Павловска, кому не равнодушна его судьба.

— Так вот оно вышло, — согласился брандмейстер, сжимая рюмку.

— Давайте, дорогой мой, чебурехнем!

— Давайте, Василий Ильич, чебурехнем!

— За Павловск и его процветание.

— Именно так.

И они чебурехнули.

51. Под сенью Диониса

Окна были темны. С улицы казалось, что дом спит. Не теряя надежды, Ванзаров постучал. Дверь открылась так быстро, будто Душинцев стоял под ней. На нем был белый балахон до пола. От лишних слов Ванзарова предостерег палец у губ и тихое «ш-ш-ш». Душинцев выглянул на улицу, как будто опасался слежки, и затворил дверь. Ванзаров оказался в полной темноте. Его тронули за локоть.

— Надевайте вот это, — прошептали ему на ухо.

Пальцы ощутили легкий предмет с двумя прорезями и резинкой. Наверняка маска.

— Надели?

Ванзаров покорно нацепил маскарадный предмет. Резинка была мала и готова была лопнуть.

— Все собрались, ждем только вас.

— Я не опоздал…

— Ш-ш-ш…

Как слепого, его повели по квартире. В смутных бликах угадывалась мебель. Они прошли гостиную, обогнув большой стол, и вышли на кухню. Тут локоть Ванзарова ощутил свободу. Душинцев шагнул вперед и открыл дверь, ведущую в сад. Белая ночь позволяла видеть достаточно.

Душинцев поманил его за собой.

Среди деревьев было устроено нечто вроде языческого алтаря. Между четырьмя колоннами, увитыми декоративными лентами, стояла фигура Диониса, размером в два локтя. Такие используют в начальных классах живописи, чтобы поставить классический рисунок. Статуя был маленькой копией той, что возвышалась в дворцовом парке. Общий вид алтаря казался дурной подделкой храма Диониса. За одним исключением. Перед статуей был установлен постамент, накрытый белой скатертью. На нем лежала будущая жертва. Ничем иным это быть не могло. Невинное животное растянули за лапы, которые держали ремни, хвост бился отчаянно, но бесполезно. Жертва жалобно мяукала. Дионису предназначался дворовый кот полосатого окраса. Зачем божеству веселья сдался уличный бродяга, знал только Душинцев, который положил рядом с котом нож, как видно, жертвенный.

Мучения людей, а в особенности животных, Ванзаров не терпел. Но прямо сейчас заявить протест и освободить кота значит выдать себя и разрушить все. Двое в белых балахонах и масках стояли рядом с алтарем, спиной к Ванзарову. Он понадеялся, что успеет спасти жертву.

— Господа, с нами новый член нашего братства: Гермион! — таинственным шепотом проговорил Душинцев.

Ванзарову поклонились, он ответил тем же.

— Начнем наше служение! — Душинцев воздел руки. — О, Дионис, прими наше покорное приношение!

Древние источники очень скудно сообщают о том, как проходили дионисийские мистерии. Достоверно лишь одно: праздновали в честь Диониса чрезвычайно буйно. Били бубны, гремели трубы, пели и плясали вакханки, вино лилось рекой, полыхали огни. Безграничный разгул ради того, чтобы участники вакханалий славили Диониса, не думая о себе и последствиях. С научной точки зрения Ванзарову было интересно, как это Душинцев провернет вакханалию в тихом и спящем городе. С точки зрения полицейского он ждал то, ради чего это затеяно.

К делу служения древнему богу Душинцев подошел с выдумкой. Свет исходил от двух массивных свечей, которые он зажег на алтаре. Что касается прочих вакхических развлечений, то Душинцев с большим пафосом прочел отрывок из «Одиссеи». На древнегреческом говорил он ужасно, путая слова и падежи. Да за одно произношение его изгнали бы с первого курса. Но для собравшихся адептов вполне сошло. Тихим завываниям жреца внимали с интересом. Во всяком случае, никто их не остановил.

От напряжения горла Душинцев закашлялся и оборвал стих о возвращении Одиссея на середине. Заметил это только Ванзаров. Прочие адепты, как видно, плохо учили в гимназии древний язык.

Прокашлявшись под мяуканье несчастного животного, жрец поднял нож перед статуей.

— О, Дионис! — воскликнул он. — Услышь наши чаяния, возьми наш гнев и направь его на голову той, что заслуживает наше мщение!

— Направь! — хором отозвались адепты.

— О, Дионис! Напои нашу месть силой!

— Напои… — недружно отозвалась парочка в балахонах.

— О, Дионис! Вложи в силу виноградной лозы молнии нашей мести и направь ее на мерзкую тварь!

— Направь… — поддержали жреца.

Ванзаров сжал в кармане полицейский свисток.

— Дионис! — взвизгнул Душинцев. — Прими нашу жертву благосклонно и направь свою месть на врагиню твою и нашу!

Все произошло слишком быстро. Трудно было представить, что этот дешевый балаган закончится чем-то более серьезным, чем завывания и клятвы. Все оказалось куда хуже. Душинцев размахнулся и нанес удар в растянутое брюшко животного. Лезвие вошло глубоко. Раздался хриплый вой, жертва дернулась в конвульсиях. Душинцев дернул рукоятку в стороны, терзая беспомощное животное, отбросил нож, засунул пальцы в разрез. Он вырвал желудок и поднял, преподнося статуе. Тонкая кишка тянулась к извивающему тельцу.

— О, Дионис! Сверши месть! — дрожащим голосом крикнул жрец.

Этого было достаточно. Ванзаров дал два тревожных свистка.

Душинцев с кишками только оглянулся, а сад уже был полон городовыми. Сыровяткин командовал на ходу. Адептов, которые пытались сбежать, держали крепко.

Ванзаров сорвал маску.

— Маскарад окончен, господа, — сказал он. — Константин Семенович, дайте свет…

Керосиновые лампы, приготовленные заранее, осветили кровавую вакханалию. Балахоны и маски были сняты. Адепты Диониса, напуганные и растерянные, предстали в обличии мирных жителей Павловска.

— Если не ошибаюсь, господин Руковский, — сказал Ванзаров, подходя к задержанным. — Служите Дионису потихоньку?

— Что вам надо? — глухо ответил любитель театров. — Это просто игра.

— Там видно будет… Госпожа Мамаева, какой приятный сюрприз, — Ванзаров поклонился вакханке.

— Я тоже рада видеть именно вас, — ответила она. Испуг прошел, ситуация забавляла ее. Она улыбнулась недавнему спасителю, кончик язычка облизнул сочные губки. — Не перестаете меня удивлять, господин Ванзаров. Женщины это любят…

— Ну, а теперь вы…

Душинцев так и стоял с кишками, с которых капала кровь.

— Кому смерть наслали?

Жрец Диониса был напуган сверх меры, не зная, как себя вести.

— Это шутка… Так, репетиция домашнего спектакля… А вы что подумали?

— За мучения несчастного животного вам полагается до трех месяцев исправительных работ, с каторжниками, ворами и убийцами, — Ванзаров говорил медленно, не отводя взгляда.

Душинцев дрогнул и выронил кровавое месиво.

— Я, право, не знаю…

Ванзаров приблизился к нему.

— Но я могу дать вам шанс избежать наказания…

В глазах балетного педагога показались слезы, он был готов на все, только бы не иметь дело с уголовным миром.

— Господин полицмейстер, прошу составить протокол на задержанных, — громко сказал Ванзаров, подхватывая балетного педагога под локоток.

— Будет сделано, господин Ванзаров!

Душинцев был отведен в тихий угол сада. Он держал окровавленные руки перед собой. Как будто они ему не принадлежали.

— Вы желали смерти Надире Вольцевой, — резким жестом Ванзаров отмел попытку возражений. — Для этого у вас были основания. Впрочем, как у вашего соседа и Мамаевой.

— Но это…

— Не будем тратить время на запирательства. У вас есть возможность встретить утреннюю зарю в тюремной камере.

Жрец окончательно сник.

— Что вы от меня хотите? — проговорил он.

— Только правду.

— Да какую же правду…

— Третьего дня вы увидели здесь Надиру Вольцеву.

— Откуда вы… — проговорил Душинцев.

— Иначе не устроили бы этот балаган. От кого она выходила?

— От сестры…

— В котором часу?

— Было уже темно, после девяти вечера.

— Как вы узнали ее?

— По походке, — ответил Душинцев. — Хоть она была в черном капюшоне, в накидке и старательно делала вид, что хромает, но педагог всегда узнает ученицу под любой маской.

— Что было дальше?

— Совершенно ничего. Она ушла, и больше я ее не видел.

— Рассказали новость Руковскому и Мамаевой по-соседски?

Душинцев тягостно вздохнул.

— Прямо не мог носить в себе… Руковский в тот же вечер побежал ее искать. Утром сказал, что не нашел. А Мамаева… Это она ритуал предложила провести.

— Почему среди адептов не было Гейнца? Не позвали?

— Людвиг Янович брезгует подобными развлечениями. Слишком сух и правилен.

— Не жалко котика? — спросил Ванзаров.

— Что, простите?

— У вас руки в невинной крови. Такую жертву Дионис не принимает, вы плохо изучали источники.

— Самому мерзко, — сказал Душинцев, отставляя от себя кровавые пальцы. — Что со мной теперь будет, господин Ванзаров?

— Отправляйтесь к полицмейстеру, дайте показания. А там видно будет…

— О, конечно…

— Похороните несчастное животное у себя в саду. Проверю лично…

Ванзаров бросил маску, которую до сих пор вертел в руках, и ушел в темноту сада.

Маски были сброшены. И маска ему больше не требовалась.

52. Неурочный час

Кажется, вот только ощутил мягкую спинку диванчика. И сразу очнулся. Вместо полицейского дома Павловска в сизой тьме виднелось могучее тело Царскосельского вокзала столицы. Время сжалось в точку. Ванзаров провалился в эту точку. Извозчик на козлах нетерпеливо бурчал и покашливал. Хотя ему-то торопиться некуда. Всяко до утра заночует у вокзала. Чтобы не пустым возвращаться. Вдруг кто из утренних пассажиров изволит прокатиться до Павловска с ветерком. Ванзаров сунул ему мелочи, сколько нашлось в кармане, и пожелал доброй ночи.

Привокзальная площадь была пустынна. Фонари более украшали, чем разгоняли мрак. Одинокая фигура городового маячила невдалеке. Ванзаров пошел мимо, приветливо помахал. Городовой узнал неурочного прохожего, заулыбался и отдал честь.

Вместо того чтобы свернуть налево к мосту, короткой дорогой к дому, Ванзаров двинулся по Загородному проспекту. От усталости не осталось и следа, заснуть нечего было и думать. Ему взбрела шальная мысль: прогуляться. Что было крайне эксцентрично. Гулять в Петербурге ночами, хоть белыми, хоть черными, мало кому пришло бы в голову. Делать в такой час на улицах нечего. Разве только крайняя нужда выгонит. Даже воровской мир предпочитает отложить промысел до утра. Только городовые вышагивают на своих постах. Фигура одинокого прохожего привлекала их внимание. Ванзарова узнавали, здоровались и предлагали помощь. Забота была приятна, но совершенно некстати. Ему нужно было уединение, чтобы разобраться с множеством логических цепочек, запутанных клубком. Но полицейский надзор не отпускал. Через квартал возникал новый городовой, которому надо было уделить внимание. Не оставалось ничего другого, как ускорить шаг и добраться до Офицерской улицы.

…Стопка бумаг наконец растаяла. Кунцевич взглянул на часы и обнаружил, что перевалило далеко за одиннадцать. Работа была сделана, но завтра из канцелярии принесут новую стопку. И так без конца. Кунцевич с тоской подумал, что жизнь чиновника сыска — сплошная скука. И нет ей конца. Он еще выбирал между тем, чтобы пойти домой, где было пусто и голодно по причине отъезда жены к родителям в Вильно, или остаться спать тут, на столе.

Дверь приемной части распахнулась столь резко, будто ее ударили ногой, и на пороге появился взъерошенный Ванзаров. Лицо его было усталым и непривычно мрачным.

— Мечислав Николаевич, вы-то что тут делаете? — спросил он, направляясь к столу.

— Отдавал долги канцелярской рутине, — ответил Кунцевич.

Ванзаров никак не отреагировал. Кунцевич догадался, что мысли Ванзарова были где-то далеко. Он принялся что-то быстро писать.

— К вам тут приходили, искали вас…

— Да-да, конечно, — не слушая, ответил Ванзаров.

— Какой-то доктор, сказал, что найдет вас в Павловске.

Ванзаров закончил, сложил записку вдвое и протянул Кунцевичу.

— Дело важное: надо разыскать фотографии бывшего доктора, служившего в Мариинской больнице, фамилия Горжевский…

— Завтра поищем, — кивнул Кунцевич.

— Мечислав Николаевич, вас утруждать совестно. Не затруднит передать нарочному, чтобы доставили Курочкину?

Кунцевич обещал организовать корреспонденцию.

— На словах передайте: выполнить как угодно, пусть землю носом роет.

— Передам, непременно… — Кунцевича аж подмывало взяться за это дело самому.

— Благодарю, — Ванзаров с хрустом размял шею.

— Как розыск, продвигается? Выглядите усталым, Родион Георгиевич.

— Побывал на дионисийской церемонии. Вакхические пляски и прочее.

— Неужели настоящие дионисии возродили? Как интересно. И как это выглядит?

— Незабываемо. Зарезали невинного кота. Беда с этими людьми искусства, жертвенного тельца найти не могут. Театральная мерзость, одним словом.

Было ужасно интересно узнать подробности, но Кунцевич не решился. Все-таки распоряжение начальника сыска никто не отменял: Ванзарову вопросы не задавать. Исполнять все, что поручит. Кунцевич пожелал спокойной ночи и отправился на первый этаж, в участок, искать полицейского курьера. Как он и предполагал, ни одного нарочного в участке не имелось. Не гнать же в такой час кого-то из спящих городовых. А потому с чистой совестью Кунцевич решил, что займется этим лично сразу поутру.

И не от служебного усердия. Если узнать, чем занимается Ванзаров, нельзя, то хоть бочком прикоснуться к его расследованию и принести пользу. Быть может, он будет единственный, кому Ванзаров намекнет на обстоятельства секретного дела. К тому же у Кунцевича теперь был веский аргумент для Чулицкого, что заниматься бумагами совсем нет возможности. Так что любопытство порой бывает чрезвычайно выгодным пороком. Для чиновника сыска.

53. Чудесная ночь

Крепкая натура брандмейстера осиливала любое затянувшее заседание Комитета. Когда другие непременные участники еле переставляли ноги, Булаковский только хмурился и крутил пожарный ус. Пересидеть его не удавалось никому. Даже Сыровяткину. Один-единственный спор закончился тем, что полицмейстер грянул оземь как сидел: одна рука сжимала бокал, другая эфес шашки. Тогда Булаковскому еще хватило духа поднять своего прямого начальника и отнести на квартиру. Впрочем, столь трудные заседания случались исключительно редко: на большой праздник или день рождения Управляющего. Сегодня было редкое исключение. Ограниченный состав участников заставил брандмейстера осилить двойную, если не тройную норму. Антонов старался не отставать.

Настроение Василия Ильича распласталось на таком глубоком дне, что поднять его мог только настоящий потоп. Чем Управляющий занялся со всем старанием. Вскоре от запасенных бутылок не осталось ни одной, каждая лежала на столе опустошенная. Рядом с ними, но чуть ниже, на полу, лежал сам Антонов. Василий Ильич добился, чего хотел: пришел в мертвое состояние. Такие усилия были чрезмерны для брандмейстера. Булаковский ощутил некоторую мягкость в ногах и легкий дым перед глазами. Что было равносильно сигналу пожарной тревоги. Поднявшись со стула, он обнаружил некоторую подвижность пола, чего раньше за полом замечено не было. Соображая достаточно, чтобы не попробовать плыть, брандмейстер подхватил Антонова под мышку. В его могучей руке Управляющий походил на коврик, который несут выбивать. Тяжести брандмейстер не ощущал.

Выйдя на улицу, он долго и мощно вдыхал свежий воздух. Тело его нашло голову на своем месте, и вместе они дружно понесли Антонова к его дому. Супруга Антонова не смогла выразить никаких других чувств, кроме нежной заботы о несчастном Василии Ильиче. Никаких других он все равно бы не понял. Брандмейстер отказался от благодарственного чая, какие чаи в полночь гонять, и нашел в себе достаточно сил, чтобы прогуляться по городу. Являться в родной дом с запашком, который Булаковский не чуял, но знал, что он есть, не хотелось. Тем более ночь стояла тихая, чудесная.

Пройдясь по главным улицам, Булаковский на всякий случай загнул в больницу, мало ли чего. Там было тихо и сонно. И он направился к пожарной части.

На смотровой вышке дежурного не было. А вот в дежурной комнатке теплился свет в окошке. Видно, собрались, негодники, за самоваром, вместо того чтобы всматриваться в ночь. Такое небрежение будет строго караться. Булаковский набрал в грудь побольше воздуха для выражения начальственного гнева и уже взялся за дверную ручку, когда шорох у ворот конюшен отвлек его. Может, конь молодой шалит. Брандмейстер всмотрелся, что там. Ему показалось, что у ворот стоит какая-то фигура или тень. Ничего хорошего от теней в такую пору ждать не приходится.

— Эй, кто там? — строжайшим тоном крикнул он.

Тень шевельнулась, но с места не двинулась. За воротами тревожно заржал конь, заметался в деннике.

Шалости у пожарной части недопустимы. Подхватив дежурный фонарь, который висел у двери, Булаковский отправился выяснить, кто там балует. Фонарь на вытянутой руке освещал брусчатку, но слепил глаза. Булаковский не видел, что перед ним. Наконец в прыгающем пятне света мелькнули доски ворот. Кони фыркали и волновались, как будто почуяли волка. Брандмейстер поднял фонарь повыше.

— Что такое? — спросил он.

Фонарь вырвал тень у тьмы. Булаковский решил, что хмель оказался сильнее и это ему все кажется. Не может такого быть, просто нельзя такому быть у пожарной части.

— Этот как же… — еще проговорил он.

Ему показалось, что тень двинулась на него.

Ворота для простоты подпирались пожарным багром. Булаковский схватил тяжелую палку с металлическим наконечником и стал отмахиваться, как от бешеной собаки.

— Не подходи! — завизжал он внезапно высоким и тонким голосом.

Под каблук что-то попало. Булаковский потерял равновесие и, махая руками, стал заваливаться на спину. Он яростно хватался за воздух, но падал и падал. Фонарь полетел в брусчатку и брызнул фонтаном искр.

— Пошла вон!

Брандмейстер в отчаянном рывке махнул багром и так сильно шмякнулся затылком, что погрузился в густые чернила. Полного пожарного забытья.

…А в полицейском доме было нечто вроде праздника. Сыровяткин приказал извозчику, попавшемуся по руку, сделать от имени полиции презент чиновнику Ванзарову, то есть доставить его в столицу в столь поздний час исключительно бесплатно. Почему город делает подарок за счет его лошаденки, извозчик не знал, но спорить с полицейской властью не посмел. Ванзаров счастливо отбыл в ночь.

Вообще, полицмейстер был чрезвычайно доволен блестяще проведенной операцией. Протоколы допросов составлены и подшиты, как полагается. Городовые показали себя соколами. Расщедрившись, Константин Семенович распорядился выдать из полицейского буфета по две чарки водки на каждого. Чем заслужил почет и уважение уставших служивых. Приказав старшему городовому, чтобы на радостях не забыли выставить посты, Сыровяткин отправился спать с редким чувством выполненного долга. Он считал, что сегодня исполнил обязанности полицейского как нельзя лучше.

Городовые тоже были в душевном расположении. Те, кому посчастливилось не стоять на посту, травили полицейские байки в тесном кружке.

Городовому Егорову захотелось выкурить папиросу. Было известно, что Сыровяткин не переносит табачный дух. Чтобы уважить доброго начальника, Егоров прихватил напарника Смёткина и вышел на крыльцо. Они затянулись сладко и глубоко, как только могут люди, отдыхающие после хорошо сделанного дела. Да и ночь стояла чудесная.

Из-за дальних кварталов долетел странный звук, похожий на бабий визг.

— Слышь, чего… — сказал Смёткин, указывая огоньком папиросы.

— Да нет, чего… — отвечал Егоров добродушно. — Сегодня уж ничего не случится. На пожарке, видать, кому-то на ногу бочка упала…

— Нет, что-то не то…

— Какое там… — успел еще сказать Егоров, когда из темноты, прямо перед ними, вынырнул пожарный. Вид он имел малость ошалевший.

— Там… Там… — только и смог проговорить огнеборец.

Путеводитель

Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска

За год 190 — (оборвано)

Что следует отметить и осмотреть в Большом парке. Рекомендуем господам путешествующим составить маршрут, который, в свою очередь, составит незабываемое впечатление о парке Большого дворца и города.

У вас нет новейшего фотографического аппарата?

Ваш слуга ленив и отказывается носить за вами короб фотоаппарата?

Вы не переносите запах фотографических пластинок?

Теперь это не беда! Вы не останетесь без видов Павловска!

Ваши родственники и друзья будут счастливы получить открытки с видами Павловска, каковые будут хранить на долгую память. Заказавшие у нас более трех комплектов открыток с видами Павловска четвертый получают совершено бесплатно. Просим обращаться в Редакцию.

Солнечные часы

Вольер Гонзаго

Летний театр

Молочный домик

Турецкая беседка

Беседка (о. Ливен)

Розовый павильон

Горки и качели

Крик

Крак

«Первое свидание»

Новое шале

Старое шале

Холодная ванна

Голландия

Большой дворец

Летний манеж

Домик лодочника

Заглохший каскад

Пиль-Башня

Павильон трех граций

Трельяж

ПРОЧИЕ ГОРОДСКИЕ ИНТЕРЕСНОСТИ

Крепость Мариенталь

Монмартр

Купальня

Воксал

Театр

Фонтан у воксала

Кегли

54. Ночные бдения

1902 год, 29 апреля, глухая ночь.

Ванзаров был дома. Он распахнул оконные створки. Ночная свежесть вошла в пыльную комнату, до уборки которой руки не доходили. Ванзаров остался в сорочке, сел под ветерок. Он ждал, что сейчас логика возьмется за дело, засучив рукава. Вместо этого в голову нахально залез методичный стук маятника. Ход часов бесцеремонный. Ванзаров никогда раньше не замечал его. Часовые колесики тикали и тикали. Как будто в голову аккуратно забивали гвоздики. Логика развела руками, заявив, что в такой обстановке отказывается служить. И была такова. Ванзаров остался один. Самое время, чтобы позвать ночную гостью. И он вызвал ее.

Она явилась. Химера Ликийская была совершенна в своем уродстве. Многие пытались одолеть ее, погибая бесславно, победил один Беллерофонт. Пегас поднял в воздух героя, чтобы тот нанес смертельный удар, стреляя из лука. Теперь Химера смотрела на Ванзарова, соблазняя и маня. Исход этой битвы, скорее всего, предрешен. У Ванзарова не было ни лука со стрелами, ни крылатого коня. На Лебедева уздечку не накинешь, и летать он не умеет. Чудовище подзывает и ждет. Оставалось ринуться с головой, надеясь на удачу. Или отступить. Иногда и героям надо отступать.

Недалеко на полке, только руку протяни, лежал альбом древнегреческого искусства с прекрасным литографиями. Ванзарову лень было вставать, чтобы найти изображение легендарной Химеры. Он и так прекрасно помнил: зверь с головой льва, телом и второй головой козы и хвостом змеи. Огнедышащие пасти, готовые пожрать и разорвать всякого. Непобедимое чудовище, вызывавшее ужас и почтение. У Химеры нет слабой стороны. Откуда ни подберись, встретят клыки льва, рога козы или яд змеи. Она неуязвима и могущественна. Ничего с этим не поделать.

Ванзаров прогонял Химеру, она не исчезала. С чудовищами всегда так: стоит позвать их, как не отцепятся. До первой зари Химера шипела и прыгала, отгоняя сон и путая мысли. В этом мучении была только одна польза: Ванзаров точно понял, с чем имеет дело. Наконец, под самое утро, логика проснулась, огляделась, что натворил в ее владениях ночной зверь, и выразила глубокое возмущение. Иногда логике надо указывать на ее место. И совершать поступки, которые не подчиняются ей.

Дождавшись, когда стрелки маятника доползут до восьми утра, Ванзаров привел себя порядок, надел чистую сорочку и выскочил из дома. Вместо того чтобы отправиться на очередной доклад к Ратаеву, он пешком дошел до Императорской библиотеки. Было еще слишком рано, парадные двери заперты. Ванзаров принялся неторопливо прогуливаться мимо низенькой решетки Екатерининского сада, поглядывая в сторону Невского проспекта. Кажется, его скромная персона никого не интересовала. Не считая городового, который поздоровался с ним.

До открытия библиотеки оставалось не более десяти минут. Он появился, откуда и должен был: со стороны проспекта. Ванзаров заметил худощавую фигуру, когда Трупп уже шел мимо окон библиотеки. Он смотрел себе под ноги и мало замечал происходящее вокруг. Издалека Ванзаров пошел навстречу мимо цветущих кустов сада. Трупп поднял глаза и приветливо помахал ему, остановился, словно выбирая, что более прилично: поспешить или дождаться, и начал неторопливо переходить пустую улицу.

Сзади послышался грохот. Со стороны Александринского театра вырвалась открытая карета, запряженная тройкой. Кучер завалился на козлы и не мог поймать выпавшие вожжи. Испуганные лошади несли, не разбирая дороги. С раздутых губ летели клочки пены, кровавые глазища выкатились из глазниц. Кони рвали удила, и не было силы, способной остановить их. Карету бросало из стороны в сторону, сидящая в ней дама упала навзничь и верещала высоким надрывным голосом, колеса подскакивали, готовые сорваться. Трупп, словно не видя, что карета несется прямо на него, шагнул вперед.

Было слишком далеко, чтобы перехватить его.

Ванзаров изо всех сил замахал руками.

— Назад!

Нет, не слышит…

— Назад!

Трупп, будто не понимая, улыбался ему.

— В сторону!

Грохот копыт накатывал все ближе.

— Сгинь! — вопил возница. — Сгинь!

Ванзаров был бессилен что-либо сделать. Не успеть, не спасти.

— Беги! — еще закричал он.

Трупп замер на середине улицы, не отводя взгляда, и только беспомощно раскинул руки. Лошади налетели, смяли, снесли его, как щепку, под копыта, под колеса, под громоздкую тяжесть кареты. Тело швыряло и било о мостовую, перемалывая мясорубкой.

Все было кончено.

Лошади кинулись дальше, на проспект, унося пыль, скрежет и крики. На брусчатке остался размазанный серый холмик. Ванзаров подбежал раньше городового, склонился над ним. Как ни странно, лицо Труппа не пострадало. Не было ни ссадин, ни крови. Он смотрел широко открытыми холодными глазами. Ванзаров коснулся шеи: пульс угасал. Дыхания почти не слышно.

— Зачем? — спросил он, не рассчитывая на ответ. — Зачем?

На лице Труппа мелькнуло движение, как будто он собирал последние силы.

— Химера…

Быть может, послышалось?

— Что… что вы сказали? — переспросил Ванзаров.

Трупп не реагировал, лежал тихий и успокоенный. Ванзаров смотрел в его лицо. И случилось странное. Ему показалось, что Трупп подмигнул. Было это рефлекторное движение век или просто почудилось, нельзя сказать с полной определенностью. Было или не было? Вот в чем вопрос…

Над затылком Ванзарова тяжело задышал городовой.

— Ваш благородие, что делать-то?

До того как набегут зеваки, оставались считаные минуты, если не секунды. Надо сделать кое-что, без чего не обойтись. Дело совершено возмутительное и незаконное, но выбора не осталось. С ловкостью уличного вора Ванзаров прошелся по карманам сюртука, жилетки и брюк. Результатом стало полноценное ничего. В карманах Труппа не нашлось даже монеток и клочка бумаги, не то что ключей или кошелька. Городовой виду не подал, стоял не шелохнувшись.

— Чего ждете? — сердито бросил ему Ванзаров. — Выполняйте свои обязанности.

— Слушаюсь…

— Поднимайте всех, бегом за каретой, далеко не могла уехать. Извозчика и пассажирку доставить в сыскную полицию.

Городовой засвистел дважды, длинным, протяжным свистом, давая сигнал общей тревоги. От соседних постов уже спешила подмога. А прохожие, только что занятые своими заботами, сбивались у раздавленного тела, как стая ворон над свежей падалью. На улице любой случай — развлечение. Городовой прикрикнул, чтобы отошли подальше. Он оглянулся, ища чиновника сыска, мало ли какие указания еще будут. Ванзарова уже и след простыл.

55. Нежданный гость

Сыровяткин и сам не догадывался, насколько счастливой была его полицейская служба. Не догадывался до этой ночи. Оказалось, судьба была с ним чрезвычайно милостива, если не сказать, заботлива, как любящая мать. За все годы службы ему не довелось проверить, насколько крепко его мужество. Час настал.

Когда его выдернули из постели посреди ночи, Сыровяткин предполагал, что ничего хорошего ждать не приходится, тем более что присланный городовой нес какую-то околесицу. Но картина, которая предстала у пожарной части, была столь чудовищна, настолько не влезала в сознание, что превзошла все, что он мог себе вообразить. И Сыровяткин испугался. Самым мелким, позорным страхом, от которого подленько затряслись колени, на ночном уличном холодке прошиб пот, а форменный ворот впился в горло. Ему захотелось закрыть глаза и бежать без оглядки. Сорвать шашку и погоны, выбросить револьвер и бежать, бежать, бежать. Чтобы только не знать и не видеть всего, во что ему предстоит окунуться.

Городовые, его бравые соколы, показали себя не храбрее цыплят. Старательно держались позади своего начальника и вовсе не рвались в бой. Среди ночной тишины полиция Павловска почти в полном составе стояла и не могла шелохнуться. Хорошо, что наблюдать за позором было некому. Обыватели мирно сопели по подушкам, а пожарные попрятались у себя и поглядывали через щелочку в оконной занавеске.

Кто-то должен был побороть оцепенение. Первым желанием Сыровяткина было бежать к телефонному аппарату и поднимать на ноги не только сыскную полицию, но кого угодно: жандармов, армию, флот. Страх душил так крепко, что не оставлял сил подумать. Каким-то чудом полицмейстер смог взять себе в руки и удержаться от гибельного для службы поступка. Помогло, как ни странно, чувство стыда перед Ванзаровым. Сыровяткин только представил, как будет лепетать оправдания перед чиновником сыска, и этого оказалось достаточно. Собрав ошметки воли, он заставил себя действовать. Как только начал отдавать команды, стало легче. Страх еще терзал, но хватка его слабела, пока не осталась легкая дрожь во всем теле. Городовые нехотя, но занялись своими обязанностями. Сыровяткин рявкнул на них, подгоняя, отчего немного отпустило. Он потребовал, чтобы не топтались без нужды, сохраняя место преступления нетронутым.

Вскоре появились куски мешковины, закрывшие то, что не предназначалось для посторонних глаз. Дежурная команда пожарных из четырех человек была доставлена в полицию, каждого Сыровяткин допросил лично, составляя тщательный протокол. И на всякий случай оставил под арестом. Около пожарной части было выставлено круговое оцепление, чтобы никто носа не сунул. Ранних прохожих спроваживали подальше. Оставалось только дождаться того, кто во всем этом разберется.

Так и не сомкнув глаз, Сыровяткин дотерпел до восьми утра и стал телефонировать в сыскную полицию. Ему сказали, что Ванзарова еще нет, но ему обязательно сообщат. Выждав, когда стрелки дошли до девяти часов, Сыровяткин телефонировал еще раз. Ему сказали, что Ванзарова нет, за ним послали домой, но дома его уже не было. Вероятно, занят неотложными делами, как только появится, ему сразу доложат.

Оставалось только ждать. Что было труднее всего. Страх, который притих, снова высунул кривую мордочку. Сыровяткин ходил по своему кабинету, как раненый зверь, и не находил себе места. Очевидная чудовищность произошедшего не умещалась в его сознании. Он только надеялся, что на этом будет поставлена жирная точка. И город их вернется к мирному бытию, как раз чтобы встретить начало сезона. Сыровяткин заставил себя вспоминать картины летней неги, которая должна была отогнать страх. Нега справлялась не особо. В глаза так и лезло незабываемое зрелище у пожарной части. Совсем отчаявшись, Сыровяткин принял рюмку водки из полицейского буфета, но даже не понял, что проглотил. Так крепко его пробрало.

Рука сама тянулась к рукоятке телефонного аппарата, но Сыровяткин сдержался, убедив себя, что телефонировать еще раз недопустимо. Еще решат, что полицмейстер Павловска испугался или в истерике. Он так и ходил, поглядывая на деревянный ящик, висевший на стене.

Время тянулось, как пытка. Без четверти десять Сыровяткину стало безразлично, что о нем подумают. Он снял с рычажка трубку амбушюра, чтобы дать вызов. Но покрутить ручку не успел. В приемное отделение вошел высокий господин, одетый дорого и со вкусом. С еле заметным презрением оглядев скромную обстановку, он остановился на полицмейстере и улыбнулся ему, как будто застал за чем-то неприличным.

— Что вам угодно? — буркнул Сыровяткин, вешая трубку и ощущая себя мальчишкой в чужом саду.

— Прошу меня простить, только что с первого поезда, — ответил господин приятно и совсем не заносчиво.

То, что он с поезда, Сыровяткин понял сразу: у него был вид как раз того, кто сошел с утреннего поезда. К тому же совершенно незнаком.

— Я ищу господина Ванзарова, — продолжил он. — Полагаю, он присутствует у вас…

— Вы кто такой? — в это утро Сыровяткин на хорошие манеры не разменивался.

— Доктор Юнгер, — господин еле заметно отдал поклон. — К вашим услугам.

В его услугах Сыровяткин не нуждался. Хотя…

— Вы криминалист? — с надеждой спросил он.

— Что вы! — ответил доктор с таким изумлением, как будто его назвали санитаром. — Я практикующий врач…

— Ах, врач… — Сыровяткин не скрывал разочарования. Врач ему ни к чему, а вот криминалист ох как бы сейчас пригодился. — И что вам надо?

— Господин Ванзаров, — напомнили ему.

— Его нет. Скоро будет. До вечера чрезвычайно занят, можете мне поверить…

— Какая жалость, — сказал доктор в раздумье. — Он мне нужен.

— Зачем?

— Ванзаров просил меня сообщить ему кое-какие сведения…

— Скажите мне, я передам.

— Благодарю вас, дело такого свойства, что могу доверить только ему…

Сыровяткин только плечами пожал: было бы предложено.

— Ожидать здесь не положено, — сказал он, снова берясь за трубку телефонного аппарата.

— Где у вас городское кладбище?

— Вам зачем?

— Хочу навестить могилу старинного друга, раз уж оказался в Павловске…

Доктору было указано направление взмахом руки и кратким описанием, как ближе пройти. Сыровяткину показалось, что доктор хотел еще что-то спросить, но воздержался. А полицмейстеру было не до того, чтобы изображать чуткость.

Гость кивнул, надел шляпу и покинул гостеприимную полицию. Сыровяткин набрался смелости, покрутил ручку и попросил барышню на коммутаторе соединить с номером в Департаменте полиции. Терять ему все равно уже было нечего.

56. Контроль и учет

Солнечное утро залило Императорскую библиотеку светом. В читальном зале было пустынно. Жаждущие знаний еще не завалили читательские столы горами книг. Библиотекарь Нестеров терпеливо слушал, но никак не мог понять, что от него хочет этот приятный господин, который не так давно брал работы по тематике Древней Греции. Нестеров не мог вспомнить его фамилию, а заглядывать в читательский формуляр показалось несколько неприличным: хороший библиотекарь должен помнить своих читателей, как мать детей. Ну, или что-то в таком духе.

— Прошу простить, о ком вы говорите? — переспросил он.

Ванзаров довольно подробно описал человека, добавив, что он бывает тут, как в присутственном месте, от открытия до закрытия, всегда берет множество книг.

Нестеров гордился, что запоминает постоянных читателей так же хорошо, как расположение книг. И отсутствием воображения не страдает. Но словесные описания, которые ему предоставили, не будили в памяти никакого конкретного лица.

— Простите, господин…

— Ванзаров, — последовала подсказка.

— О да, конечно, господин Ванзаров, — Нестеров виновато заулыбался. — Готов вас заверить, что подобного читателя я никогда не видел. Вы так ярко описываете его, как будто перед глазами фотографическая карточка. Я бы, несомненно, узнал его. Может быть, все же смогу вам чем-то помочь?

— Буду крайне признателен. Этот господин рассказал мне, что взял книгу, кажется по средневековой истории, а в ней обнаружил вырванный кусок…

На лице Нестерова отразился неподдельный ужас.

— Из нашей книги вырвали страницы?

— Не совсем так. Книга была совершенно цела. А в ней находились несколько страниц совершенно другого издания, как он меня уверял.

— Значит, какой-то вандал все-таки вырвал страницы и засунул их куда попало! — Нестеров потрогал лоб, как будто у него поднялась температура. — Печальный, если не сказать возмутительный, факт для Императорской библиотеки. Куда мы катимся? Господин Ванзаров, прошу вас, не скрывайте: из какой книги были вырваны листы?

— Именно это хотел бы узнать у вас.

— Но как… — Нестеров выражал полное непонимание.

— Этот господин рассказал, что, прочитав отрывок, назовем его так, вернул на место, то есть засунул обратно в книгу, которую взял. Остается только проверить книги, которые он выписывал.

Для настоящего библиотекаря это был вызов. Нестеров предложил подойти к стеллажу с читательскими формулярами.

— Как его фамилия? — спросил он не хуже настоящего сыщика.

— Трупп…

Нестерову показалось, что ослышался. Ванзаров повторил, добавил имя и отчество. Ящик с буквой «Т» был поставлен на выдвижную дощечку. Пальцы библиотекаря бегали по картонным складкам с ловкостью ножек балерины. Пройдясь до конца, он вернулся и куда осторожней перебрал еще раз. А потом еще.

— Вынужден признать… — начал он. — Убедитесь сами: Трумский… Трунов… Трусов… Такой фамилии среди читателей нашей библиотеки не числится. Быть может, вы что-то перепутали?

— Не могу исключить, — согласился Ванзаров.

Милосердие — общая черта библиотекарей. Нестерову чрезвычайно хотелось помочь этому славному человеку, как он про себя решил.

— О чем был этот отрывок? — участливо спросил он.

— Сам не держал его в руках. Господин Трупп пересказал только содержание.

— Быть может, я смогу найти по тематике?

— Я бы сравнил это с чудом. Это были сообщения о преступлениях, которые случались в Германии и Австрии начиная с семнадцатого века. По уверению господина Труппа, тексты напечатаны готическим шрифтом и более новыми шрифтами.

Задача оказалась куда как заковыристой. Нестеров стал прикидывать, где могло быть такое издание. Весь его опыт говорил, что в его библиотеке ничего похожего быть не может. Но лишить человека последней надежды он не мог.

— Я постараюсь поискать, быть может, найду что-то похожее в отделе редких книг. Это, случайно, не рукопись?

— Меня уверяли, что текст напечатан типографским способом.

— Как странно. Но я непременно поищу. Вы когда заглянете к нам?

— Боюсь, что нескоро, — ответил Ванзаров честно.

— Тогда как мне вам сообщить?

— Телефонируйте в сыскную полицию. Обещаю прибыть сразу.

Упоминание этого ведомства покоробило Нестерова. Он не мог скрыть своего разочарования: такой приятный читатель — и из полиции. Как это негармонично.

— Почему бы вам самого его не расспросить? — сухо спросил он.

Ванзаров улыбнулся во все очарование усов.

— Так я целиком полагаюсь на вас!

Нестеров обещал сделать что сможет. Извинившись, он сослался на большую занятость и ушел за стойку. А для себя уже решил, что палец о палец не ударит. Культурный и истинно либеральный человек ни за что не станет помогать полиции, этим сатрапам и охранителям тирании.

Впрочем, на этот счет у Ванзарова тоже не было никаких иллюзий.

57. Кто тут?

Из полицейского опыта Курочкин знал, что филеру проникать в квартиру незаконно лучше всего в то же самое время, в которое на дело отправляется опытный вор. Не под покровом ночи, когда каждый стук, шорох или случайный отблеск может выдать, а ранним утром. Солнечный свет внушает обманчивое спокойствие, соседи мало обращают внимание, кто там идет по лестнице, а дворник или спит после раннего подъема и приборки двора, или чаевничает у себя в дворницкой.

Время было подходящее. Курочкин нашел ночного напарника, который держал наблюдение за домом, очень вовремя. Объект Щепка как раз вышел из подворотни. Курочкин приказал вести его, а сам выждал немного и направился в дом. Опыт не обманул. В дальнем конце двора кухарка вешала белье, метла дворника отдыхала у стены, окна были распахнуты солнцу. До филера никому дела не было. Тем более до филера, обладавшего даром невидимости.

Поднявшись на последний этаж и никого не встретив, Курочкин первым делом поочередно приложил ухо к соседним дверям. Из одной квартиры доносились мирные хозяйские звуки, за другой было тихо. Опасаться некого. Курочкин пристроил к замку универсальный ключ, имевшийся у каждого филера (попросту карманную отмычку), и нажал. Замок поддался чрезвычайно легко, как будто держался на кончике язычка. Курочкин бесшумно приоткрыл дверь и скользнул внутрь.

В квартире пахло застоявшейся пылью. Нельзя сказать, что Курочкин удивился тому, что обнаружил. Филер вообще, а старший филер тем более, всего насмотрелся. Вид квартиры был, конечно, странный, но не его дело строить догадки и выводы. Для этого Ванзаров имеется, вот пусть и прикидывает. Курочкин решил просто сделать, что может. То есть не так уж много. Искать в ящиках стола, или копаться под матрацем, или перебирать одежду ему не пришлось. Потому что тут не было ни письменного стола, ни кровати, ни шкафа. В квартире не было даже занавесок. Как будто в ней не жили по меньшей мере с год. О чем свидетельствовал слой пыли.

Ошибиться было трудно. В такой квартире, закутке под самой крышей, не было ни кухни, ни даже места для умывания. Гостиная, она же спальня, она же рабочий кабинет. Комнатка три на три шага. Одно казалось странным: Курочкин был уверен, что объект Щепка приходил именно сюда. Что подтверждали записи в филерском блокноте, его и сменщика. Где же он тут спать ложился?

На всякий случай Курочкин проверил окно: задраено наглухо, как на зиму. На крышу не выйти, другого входа нет. Он тихонько простучал стены, на всякий случай проверяя безумную мысль о тайной двери. Под линялыми обоями ничего не пряталось. Деваться из клетушки объекту Щепке было некуда. Но и жить чрезвычайно трудно. Ни глотка воды, ни крошек от еды. Воздухом, что ли, питался?

Мучиться сомнениями Курочкин не любил. Пусть голову ломает кому положено. Он свою работу справил ладно. Филер уже собрался оставить помещение, когда раздался тихий звук вскрываемого замка. Прятаться было некуда. Бесшумно ступая, он прилип к стене с таким расчетом, чтобы створка двери послужила прикрытием. Она медленно распахнулась. Кто-то ступил на порог и остановился. Курочкин задержал дыхание, готовый ко всему. Тот, кто пришел, медлил. Курочкин глянул на пол и понял почему: в пыли отпечатались свежие следы. Его ботинок. Такая осторожность говорила о большом опыте неизвестного взломщика.

Курочкин мягко вдел пальцы в стальной кастет, который не полагался, но был у каждого филера как раз на такой случай, и изготовился к удару. Тот, кто стоял за створкой, скрипнул половицей, делая шаг вперед. Курочкин бросил себя так, чтобы нанести удар в лицо. Но рука его прошла сквозь воздух. Вместо упругой плотности чужой головы старший филер почувствовал, как теряет равновесие и получает страшный удар в свою голову. Он еще успел понять, что пропустил прямой удар в затылок, когда сознание его отключилось. Как свечку задули.

И хваленая невидимость не выручила.

58. Большой вопрос

Аполлон Григорьевич неплохо выучил повадки своего коллеги. Если Ванзаров сидел молча, уставившись в невидимую точку на полу или стене, при этом подергивал ус, его нельзя было беспокоить. И хоть он нещадно громил психологику, не упуская случая вставить шпильку, но к работе мысли Ванзарова относился если не с обожанием, то с невероятным почтением. Вел себя тише воды ниже травы, не смея мешать жерновам логики перемалывать факты и предположения.

Ранний гость как раз сидел на лабораторном табурете в таком вот состоянии мыслительной каталепсии. Лебедев наблюдал за ним, получая ни с чем не сравнимое удовольствие умного человека следить, как другой, не менее умный, в муках рожает идеи.

Наконец, Ванзаров дернул головой, что было верным знаком окончания невидимых трудов его мозговых извилин.

— Готово дело? — с надеждой спросил Лебедев, между тем наливая и подталкивая к нему чашку чая. — Психологика взяла след?

— Мне нечего докладывать Ратаеву, — ответил Ванзаров, не взглянув на чашку.

— Здесь вас никто не найдет. Отсидитесь до зимы, а там как-нибудь рассосется…

— Неоткуда взять версию, которая будет для него правдоподобной.

— Ну, соврите. Вы это умеете.

Ванзаров только кисло улыбнулся.

— Он не тот человек, с которым этот фокус пройдет. Тем более, он что-то задумал в отношении меня.

— И так ясно: хочет перетащить вас к себе.

Ванзаров отрицательно покачал головой:

— Что-то еще он придумал…

— Так спросите напрямик… — Лебедев без церемоний взялся за чашку, которая сиротливо остывала.

— Ничего нового я не узнаю. Вопрос в другом: что докладывать?

— Что же такого сложного?

— Если доложить о вчерашней кошачьей церемонии, он потребует аресты. С этим пока рано. А не сказать нельзя.

— Почему? — простодушно спросил Лебедев.

— По той самой причине, — ответил Ванзаров, давая понять, что не все можно говорить вслух даже в этом кабинете.

А в ответ получил легкомысленную отмашку. Великий криминалист был несилен в тонкостях интриг.

— Меня куда больше вещество непонятное беспокоит, — сказал он.

— Аполлон Григорьевич, труп может моргнуть?

Вопрос, как всегда, оказался слишком внезапным. Лебедев нарочно выпил лишний глоток чая.

— Веко может открыться, — осторожно ответил он.

— А вот так? — и Ванзаров старательно подмигнул.

— Такие рефлекторные реакции мне не встречались. А вам зачем?

— Врать вам не хочу, а если отвечу, как есть, вы меня отправите в сумасшедший дом.

— Я давно говорил, что вы не вполне нормальный, — обрадовался Лебедев. — А на чем свихнулись?

— Вы точно хотите это знать?

— Обещаю: смирительную рубашку применять в крайнем случае.

— Благодарю… — Ванзаров помедлил. — Тогда пеняйте на себя… Можете себе представить, что одно и то же преступление повторяется в разные века, в разных странах, но всегда повторяется?

— Кто же этот вечный убийца?

— Это не так важно. Важен другой вопрос, как оказалось.

Лебедев насторожился, зная, что в такие моменты можно ожидать чего угодно.

— Вопрос звучит так: «Зачем это происходит?» — сказал Ванзаров, глядя в окно, выходящее на Фонтанку. — А вдогонку к нему другой: «Как мои предки умудрились в это вляпаться, что расхлебывать мне?»

— Полагаю, ответы у вас имеются.

— Вы правильно полагаете.

— Можно ли простому смертному криминалисту узнать их?

— Ответ на все один: чтобы шестеренки вращались, — сказал Ванзаров, повернувшись к Лебедеву.

— О, друг мой, пора вам отдохнуть… — Лебедев откровенно покрутил пальцем у виска.

— Еще не все. Как оказывается, раскрыть это преступление или не раскрыть его, не имеет никакого значения. Шестеренки будут вращаться и дальше, хотя никто не знает, что будет, если его раскрыть. Кажется, до сих пор моим предкам это не удавалось.

— Позвольте… — только сейчас до Лебедева дошла простая мысль. — О каких предках вы говорите? Ваш батюшка служил в Министерстве финансов…

— О далеких и глубоких, Аполлон Григорьевич. От прапрадедушки и далее, в глубь веков. Сам про них впервые узнал.

— Кто были эти славные господа?

— Как меня уверяют: чиновник городского магистрата города Пфальца, саксонский офицер и обычный венский горожанин. Занимались розыском.

— Так что, выходит, вы — потомственный сыщик?

— Это было бы не так уж и плохо… Если бы не один мелкий казус: их работу придется доделывать мне.

Аполлон Григорьевич терялся в сомнениях, чего крайне не любил.

— А кто вам все это наплел?

Назвать честно источник информации и что с ним случилось значило навлечь на себя твердое подозрение в умопомешательстве.

— Нашел меня один архивариус, — ответил Ванзаров. — Что будет, если я вдруг раскрою это вечное дело?

Лебедев еще пытался понять: это розыгрыш или что-то куда более серьезное? И не мог выбрать.

— А что будет, если раскроете? — спросил он.

— Неизвестно. Это как узнать секрет фокуса. Никогда не знаешь, в чем на самом деле секрет фокуса. — Ванзаров слез с табуретки. — Поехали…

— Куда? — спросил Лебедев, несколько ошеломленный такими поворотами.

— К вашему другу доктору Юнгеру, он искал меня.

Звоночек телефонного ящика залился трезвоном. Лебедев снял трубку.

— У аппарата, — сказал он.

Из трубки доносились обрывки торопливых резких звуков, разобрать которые было невозможно. Судя по лицу криминалиста, новости были привычные: то есть плохие.

— Ждите, будем, — сказал он и повесил трубку на рычаг. — Визит к доктору отменяется, Родион Георгиевич. В Павловске Сыровяткин нашел убийцу. Конец вашим шестеренкам.

— Кого он нашел? — спросил Ванзаров.

— А вот пусть это будет для вас загадкой фокуса, — ответил Лебедев с ехидной ухмылкой. — Я-то знаю, а вы — нет. Вот и мучайтесь всю дорогу.

И он подхватил походный саквояж. Великий криминалист всегда был наготове.

К любому повороту событий.

59. Из вырванного отрывка

Апреля, двадцать шестого, года одна тысяча девятьсот второго Ванзаров Родион Георгиевич.

60. Что за чудо

И подумать не мог Сыровяткин, что так обрадуется появлению чиновника сыска. Когда Ванзаров соскочил с подножки пролетки, полицмейстер испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Как будто у него с души камень сняли и передали кому следует. Не менее обрадовался он Лебедеву и сигарке, уже испортившей незамутненный воздух Павловска. Сыровяткин искренно, как в детстве, поверил, что вот сейчас прямо у него на глаза совершится волшебство и все беды окончатся.

Он старательно отдал честь и повел гостей через ряд городовых, торопливо рассказывая, что произошло ночью, и как его разбудили, и как он, помня наставления, ни к чему не посмел прикоснуться и даже выставил оцепление. Свидетели допрошены все как один, мало того — они находятся под замком на всякий случай. Что касается убийцы, то тут все ясно, остается только подтвердить. Вероятно, первая жертва — его рук дело.

Ванзаров слушал, не перебивая. Лебедев следовал за ними, помахивая саквояжем и плохо скрывая ироничное отношение к исповеди полицмейстера.

Сыровяткин, выказывая почтение перед столичными звездами, остановился в двух шагах от рогожки, из-под которой торчали подошвы черных сапог, предоставляя господам почетное право разбираться самим.

— Извольте, — только сказал он, как официант, предлагающий изысканное блюдо.

Ванзаров приподнял покрывало.

Глаза брандмейстера глядели в небесную высь неподвижно. Выражение, застывшее на его лице, говорило о чрезвычайном изумлении, которое настигло в последние мгновения жизни. Рот был искорежен гримасой. А растопыренные пальцы как будто пытались схватить что-то, но так и не смогли. Затылок лежал в мелкой и засохшей лужице темно-бордового цвета. Невдалеке от тела валялся фонарь, давно потухший. Стеклянная дверца была разбита вдребезги.

Лебедев нагнулся к лицу жертвы, принюхался и даже не счел нужным раскрыть саквояж. Только фыркнул.

— И ради этого стоило поднимать такой шум? — заявил он.

— Настолько уверены? — спросил Ванзаров.

— Друг мой, только ради вас я, конечно, проведу вскрытие и протокол составлю, но тут же все очевидно.

— Неужели?

— А вы сами не видите? Запах изо рта, который перебивает трупный, поза тела и, наконец, булыжник, торчащий из мостовой. На острие угла как раз ошметки его мозга.

— Несчастный случай?

— Куда несчастнее. Поскользнулся, бедолага. Что в крепком подпитии не редкость. А все почему? А потому, что улицы надо ремонтировать. Отделался бы легким сотрясением мозга, — Лебедев бесцеремонно стряхнул пепел на тротуар. — Куда больше меня интригует то, что находится вон под той кучей…

Действительно, трудно было понять, что скрывает холмик из тряпок, находившийся совсем рядом, чуть дальше расстояния вытянутой руки. Сыровяткин постарался изрядно, закутано было тщательно.

— Вам право первооткрывателя, — сказал Ванзаров, обходя тело Булаковского.

Уговаривать не пришлось. Чрезвычайно аккуратно, как чистят персик, Лебедев снял одну за другой тряпки, отбрасывая их куда попало. Последней слетела самая большая холстина. Зрелище предстало во всей красе. Было оно столь чудно, если не сказать дико, что Аполлон Григорьевич, насмотревшийся всего, протяжно свистнул. Было от чего прийти в изумление натуре куда менее крепкой, чем у криминалиста. Ну, как у Сыровяткина.

На брусчатке лежала молоденькая барышня. Прямо из ее головы торчала рукоятка пожарного багра, крюк которого целиком вошел в висок. Зрелище было ужасным, но понятным человеческому сознанию. Другое отказывалось бы принимать человеческое сознание. Из одежды на барышне был только дорожный плащ-накидка, прикрывавший спину и плечи. А все тело ее покрывали широкие надрезы, как будто по ней прошелся рубанок, оставляя стружки из кожи, висевшие лохмотьями. Срезы покрывали живот, руки, ноги и даже грудь. Только у шеи был оставлен кусок, который не был обезображен. Потому что в этом месте на коже было вырезано изображение некой фигуры.

Присев на корточки, Лебедев и указал на нее.

— Это что такое?

— Астрологический знак Овна, — ответил Ванзаров. — Надеюсь, не только это вас может заинтересовать.

— Да, произведение редкого мастерства.

— Лучше, если займетесь им в больничном морге.

— Думаете, не стоит здесь багор вынимать?

— Боюсь, кое-кто из городовых хлопнется в обморок.

— Как прикажете, господин сыщик.

Лебедев взялся за плащ, чтобы накинуть на тело, но Ванзаров попросил обождать. Он развернул край накидки. На подкладке оказался вензель из переплетенных букв «А» и «В». Буквы были вышиты красной ниткой ровно и аккуратно. Как смогла бы модистка, пошившая плащ.

— Вот оно? — с надеждой спросил Лебедев.

Иногда Ванзаров пользовался правом не отвечать. Когда ответ был чрезвычайно труден. Или его не было вообще. Благо Лебедев научился прощать другу эту маленькую странность.

Зато Сыровяткин горел желанием заполучить ответы на все вопросы. Наблюдая, как эти двое осматривают тела, он проникался невольной гордостью, что вот и ему довелось помочь таким выдающимся специалистам. И свою работу сделал хорошо. Сыровяткин был настолько уверен, что сейчас его догадка получит веское подтверждение, что ни о чем другом и думать не мог.

— Ну как, убедились? — не замечая его хмурую молчаливость, нетерпеливо спросил он Ванзарова, как только тот приблизился.

— Вы отлично распорядились. Благодарю вас. Образцовое исполнение обязанностей полицейского.

— Так как же? — Сыровяткина буквально распирало. — Убедились?

— В чем я должен был убедиться, Константин Семенович?

— Так ведь какой негодяй! И как долго притворялся. В Комитете нашем заседал. А на самом деле — живодер какой-то!

— Полагаете, брандмейстер измывался над бедной балериной Вольцевой?

Ответ для Сыровяткина был очевиден.

— Кто же еще? Вон что натворил… — полицмейстер невольно указал на носилки, на которые городовые клали тело жертвы, старательно не глядя на него. — Бедная девочка, как только отцу сказать.

— А его кто прикончил? — спросил Ванзаров.

— Провидение убийцу покарало! — провозгласил Сыровяткин. — Поскользнулся — и конец. Жаль, конечно, а то бы ответил за все. Ну, ничего. Думаю, ему там… — палец полицмейстера указал в небо, — все воздастся.

— Вы правы в том, что Булаковский убил барышню. Убил невольно, испугавшись.

Направление, куда сворачивал разговор, Сыровяткину не понравилось.

— Что значит испугавшись? — строго спросил он.

— Когда ночью натыкаешься на мертво-живую девицу, как говорит ваш Антонов, нервишки могут не выдержать.

— Отказываюсь вас понимать, Родион Георгиевич, — покачал головой Сыровяткин.

— Все очевидно… Булаковский оказался во дворе пожарной части… Пожарные подтверждают, что услышали его крик?

Сыровяткин нехотя кивнул.

— Наткнулся на барышню и стал защищаться тем, что попало под руку. Это оказался багор. Но это все.

— Да почему же… — только начал полицмейстер, но его оборвали.

— Хотя бы потому, что в таком состоянии опьянения он не смог бы так… — Ванзаров замялся, — …так остругать барышню. А про Вольцеву и говорить нечего. Он совершенно ни при чем. Надо искать настоящего убийцу. У него в планах другие жертвы.

Стеклянный замок рухнул. Сыровяткин нашел себя среди груды осколков. С чем было чрезвычайно трудно согласиться. Но выбора не осталось.

— Вас утром господин какой-то спрашивал, — сказал он. — Высокий, одет модно.

Ванзаров проявил неожиданный интерес.

— Неужели доктор Юнгер приехал?

— Так представился…

— Чудесно. Оставили его ждать в полицейском доме?

— Нет, захотел на кладбище заглянуть. Сказал, на могилу к другу.

— К другу, — повторил Ванзаров. — Константин Семенович, есть срочное дело…

Нечто подобное Сыровяткин ожидал, вернее, предчувствовал полицейским сердцем. Раз его надежду растоптали, теперь предстоит крепко попотеть. Полицмейстер в этом не сомневался. Пока же ему приказали выделить двух самых толковых городовых, чтобы обегали город, нашли приезжего господина и привели сразу в полицию. Словесный портрет есть, опознать чужака проще простого. На всякий случай, если не найдут, пусть опросят дежурного по станции — мало ли, вдруг он от недостатка времени уехал в столицу, и извозчиков поспрашивать тоже не забыть.

Сыровяткин обещал исполнить в точности.

— Что теперь прикажете? — устало спросил он.

— Теперь у нас с вами не самая приятная миссия, Константин Семенович.

Полицмейстер не мог для себя решить: обладает этот человек чувствами или сделан из железа? Никаких сожалений, знай себе посматривает, как носилки в полицейскую карету грузят. Еще и Лебедеву помахал. Как будто вообще ничего не случилось. Сыровяткин подумал, что никогда ему не добиться такой твердости и спокойствия. И добиваться не надо. Куда как лучше тихая провинциальная жизнь.

Скорей бы все кончилось.

61. Недобрые гости

На стук полицмейстера открыли так резко, как будто хозяин прятался под дверью. Одет он был в крахмальную сорочку и черную жилетку, идеально сидящую. Строгий галстук стягивал горло. Гостей смерили взглядом, после которого не стоило ждать радушного приглашения. А тем более если гостей встречают с ремнем в руке. Впрочем, ремень был убран за спину. Отойти от проема хозяин не спешил.

— Что вам угодно? — спросил он, как будто вызывал к доске.

— Людвиг Янович, у нас такое дело, — начал было Сыровяткин, но его одернули.

— Господин Гейнц, где ваша дочь? — спросил Ванзаров.

Чиновника полиции повторно обдали взглядом, полным презрения.

— Кто вы такой?

— Сыскная полиция.

— Я не обращался в сыскную полицию. Я сам разберусь, — и Гейнц попытался закрыть дверь. Вовремя поставленная нога ему не позволила.

— Господин Гейнц, мы не в игры играем, поверьте, — сказал Ванзаров, чуть напирая на строптивого учителя. — Если к вам в дом пришел полицмейстер Павловска, поверьте, у нас не досужие вопросы.

Напор был столь крепок, что Гейнц отступил. Во всех смыслах. Он только хлопнул ремнем по ладони.

— Эта мерзавка сбежала, — сказал он, отводя взгляд.

— Когда? — строго спросил Ванзаров.

— Не знаю, вероятно, ночью…

— Мне нужны точные сведения.

— Хорошо… Как скажете. У нас строгий распорядок. Отбой в девять вечера. Все было как обычно. Зоя отправилась спать, закрыла дверь. У нее в комнате было тихо. Как и должно быть. Когда я пришел будить ее…

— В шесть утра?

— Да… — Гейнц немного удивился. — Откуда знаете?

— Всего лишь психологика. Продолжайте…

— Зашел в комнату, постель открыта, окно в сад распахнуто, Зои нет.

— Что она взяла из вещей?

— Все вещи на месте…

— У вашей дочери есть дорожный плащ-накидка?

— Такой вещи в ее гардеробе нет, — ответил Гейнц. — Вы поймали ее? На вокзале? Она собиралась бежать?

— Почему решили, что она захочет уехать?

— Что еще может быть в голове глупой, упрямой, ленивой девчонки? Только романтика.

Сыровяткин предостерегающе кашлянул, но этот знак остался без внимания.

— Не слишком строги к родной дочери? — спросил Ванзаров. — Я видел ваши упражнения. Они похожи больше на истязания…

Гейнц принял эти слова с гордостью.

— Да, строгость нужна подрастающему поколению. Зоя должна тренироваться. Она должна победить в состязаниях среди женских гимназий Павловска, Гатчины и Царского Села. Зоя дочь моей покойной супруги. Я воспитываю ее. Она находится в полиции?

— Пройдемте в дом, — сказал Ванзаров, легонько сдвигая Гейнца и проходя мимо него. Сыровяткин последовал за ним, стараясь тщательно разглядывать носки форменных сапог.

Обстановка в доме была еще более спартанская, чем у Агнии. Из мебели у Гейнца — только самое необходимое. Зато огромная, в две стены стеллажей, библиотека по медицине. А также множество банок с заспиртованными человеческими органами, препарированными животными и коробочки с медицинскими инструментами. В дальнем углу виднелся шкафчик со стеклянной дверцей, в котором было множество аптечных баночек, среди которых выделялась бутыль с хлороформом. На фоне крайней скудности бытовых удобств эта коллекция наглядно говорила о пристрастиях ее хозяина. И куда он тратит учительскую пенсию.

— Развлекаетесь лекарским делом? — спросил Ванзаров.

Гейнц повесил ремень на спинку стула.

— Люблю медицину и стараюсь в ней совершенствоваться, — ответил он.

— Почему же не стали врачом?

— Такова была воля моих родителей.

— Что вы приготовили для Зои?

— Она будет учительницей в женской гимназии.

— Где ее комната?

Ванзарову указали на приоткрытую дверь сбоку гостиной.

Девичья комната выглядела монашеской кельей. Железная кровать, один стул. На вешалке, которая держалась на гвозде, вбитом в стену, висело выходное платье мышиного цвета. Вероятно, единственное.

Постельное белье было смято аккуратно. Зоя легла в кровать, не раздеваясь, подождала, когда в доме затихнет, и вылезла в окно. Ванзаров выглянул: даже не надо прыгать, всего лишь перекинуть ноги. Никаких особых усилий, детский побег.

Он вернулся в гостиную. Сыровяткин старательно разглядывал книги.

— Научились делать некоторые операции?

Вопрос оказался приятен хозяину дома. Гейнц не мог скрыть гордости.

— Не только умею, но и делаю, — сказал он. — Например, исправил Зое искривление стопы. Иначе она не могла бы заниматься упражнениями.

— Практикуете на столе?

— Разумеется… Господа, мне забрать Зою из нашей полиции? Или она успела удрать в столицу?

— С кем ваша дочь дружит? — спросил Ванзаров.

— Я не разрешаю ей подобные глупости, — ответил Гейнц, чрезвычайно довольный собой.

— У вас прекрасная соседка, госпожа Вольцева…

— Пустоголовая идиотка…

— А, скажем, мадам Мамаева? Девочке важно общение со взрослой дамой.

— Ничему хорошему эта развратная дрянь Мамаева научить не может.

Сыровяткин подавил смущенный кашель, но на него никто не обратил внимания.

— А как же госпожа Горжевская? Дама образцового поведения…

— Старой дуре нечему научить Зою, — сказал Гейнц. — Если этой дуре Вольцевой хочется иметь с ней общение, то сколько угодно. Но только не моя падчерица.

— Может быть, доктор Затонский? Чем не зять для отца, любящего медицину?

— Пустой и глупый человек, — последовал ответ. — Зое рано думать о замужестве. Господа, где моя дочь?

— Константин Семенович, поясните, — сказал Ванзаров, отходя к книжным полкам и разглядывая банки препаратов. Особенно внимательно — шкафчик с лекарствами.

Полицмейстер не ожидал такого подвоха. Собравшись с силами, кое-как пробормотал о том, где находится тело девушки. Новость не вызвала бурных эмоций. Гейнц воспринял известие внешне спокойно. Он сходил в свою комнату и вернулся в черном пиджаке. И только спросил, когда можно забрать тело.

— Вас вызовут, — сказал Ванзаров, осмотрев все, что хотел. — Не смеем вас больше задерживать.

Кивком головы он указал полицмейстеру на выход.

Оказавшись на свежем воздухе, Сыровяткин стал пыхтеть и вытирать лоб, как будто после тяжкого труда.

— Ну, Родион Георгиевич, — только и сказал он.

— Что случилось, Константин Семенович?

— Завидую силе вашего духа…

Нельзя разочаровывать провинциального полицейского. Пусть думает, что хоть в столице есть люди из стали, которые не нервничают, и чужое горе для них как весенний ветерок. Так ему служить будет легче. Ванзаров пропустил комплимент мимо ушей.

— Сейчас, как никогда, требуется знание жителей вашего города, — сказал он.

— Само собой, про многих известно…

— Есть у вас в городе любитель-таксидермист?

— Это тот, кто чучела делает? — на всякий случай переспросил Сыровяткин. — Как не быть. И далеко ходить не надо.

Полицмейстер указал на дом на другой стороне 4-й Оранской улицы.

62. Милые чудачества

Хваленое гостеприимство жителей Павловска куда-то подевалось. И в этом доме визиту главы полиции города вместе с чином из Петербурга были не рады. Хотя, казалось бы: полиция в доме — счастье в доме. Счастливым господин Руковский не выглядел. Напротив, всем видом показывал, что с большим удовольствием выставил бы незваных гостей вон. Только не решался на смелый поступок.

По чести говоря, не вся полиция имела вид уверенный. Сыровяткин старательно прятал робость. И было от чего. Войти в частный дом вот так, без всякого повода и дозволения прокурора или судебного следователя, было категорически недопустимо. Потом от жалоб не отпишешься. А задержание на дионисийском ритуале еще не повод врываться к человеку в дом. Сыровяткин робел, но целиком надеялся на Ванзарова. В конце концов, на него можно спихнуть.

Казалось, Ванзарову все было безразлично. Он осматривал гостиную, в которой было множество театральных фотографий, программок и даже афиш, но ни одного чучела. Видимо, их тщательно прятали. Скорее всего, за плотным занавесом, отделявшим часть комнаты. Походив по гостиной, будто по музею, Ванзаров вернулся к хозяину дома, который мрачно следил за ним. Как видно, не мог забыть, при каких обстоятельствах познакомился с этим усатым господином.

— Что ж, господин Руковский, — сказал Ванзаров, садясь за стол и даря ослепительную улыбку. — Как посмотреть, так вы человек разносторонних вкусов. А с виду не сказать.

— Я вас не звал, чтоб об моих вкусах беседовать, — ответил Руковский.

— Можем продолжить в участке, если желаете.

От такого предложения Руковский уклонился и только спросил, чего от него хотят.

— Так вот, о ваших вкусах, — как ни в чем не бывало продолжил Ванзаров. — Дионисийские мистерии любите, театр любите, балерин и актрис почитаете. А заодно на досуге выделываете чучела из бедных животных…

— Что вам надо? — вскрикнул Руковский, чуть более нервно, чем обещал разговор.

— Мне надо, чтобы вы сказали правду, — ответил Ванзаров.

Повисла тишина. Сыровяткин с интересом наблюдал, как воля одного характера медленно и неотвратимо сгибала другой. Было это не только познавательно, но и полезно. С профессиональной точки зрения.

— Да что же вы от меня хотите-то… — с некоторой долей отчаяния проговорил Руковский.

— Ваш дом расположен так, что вам чрезвычайно удобно наблюдать за домом барышни Вольцевой, — сказал Ванзаров, поглядывая в окна. — А потому три дня назад, вечером, вы увидели то, что вызвало у вас большой интерес. Не так ли?

Руковский отвернулся и промолчал.

— Благодарю, что не стали глупо врать… Итак, вы увидели ту, чьим искусством восхищались, а потом получили букетом по лицу. Увидели ее в плаще-накидке, с закрытым лицом. Но узнали сразу. Не так ли?

Ответа не последовало. Руковский уставился на скатерть. Сыровяткин не мог не восхищаться. И почему его никогда не учли подобным штучкам в проведении допроса?.. Хотя что толку учиться: допрашивать в Павловске все равно некого. Разве на супруге опробовать…

— Вы увидели Надиру Вольцеву, которая тут не появлялась никогда, — продолжил Ванзаров. — Усидеть на месте не смогли. И бросились за ней. Что было дальше?

— Я потерял ее из виду, — тихо ответил Руковский.

— Где потеряли?

— Почти сразу… Она ковыляла, но шла очень быстро. Мои ноги не справились. Она свернула на Гумолосаровскую улицу. Когда я добрел до угла, ее уже и след простыл. Еще подумал, что показалось…

— Что дальше?

— Вернулся к себе…

— С Душинцевым новостью поделились?

— Как же иначе… Он и предложил на нее порчу навести.

— А пострадал невинный кот, — сказал Ванзаров, дернув ус. — Готов буду поверить в вашу невиновность, господин Руковский, при одном условии…

— Не мучьте уже… — с трудом сдерживая эмоции, проговорил Руковский.

— В мыслях не было. Будьте добры отодвинуть этот роскошный занавес.

Руковский колебался, но недолго. Тяжело ковыляя, подошел к незаметному шелковому шнуру, свисавшему от потолка, и стал тянуть. Занавес очень театрально отъехал в сторону. Полиции предстало необычное зрелище.

Говорят, в маленьких городах люди порой сходят с ума так изысканно, что дадут фору любому столичному сумасшедшему. В этом случае было именно так. Занавес скрывал нишу с верстаком, заваленным режущими инструментами, распялками, нитками, сушащимися шкурками, банками со стеклянными глазами и всяческим мусором. А по бокам возвышались полки, уставленные чучелами птиц и мелких зверюшек. Тут были и сойки, и зайцы, и даже козленок. Среди чучел были расставлены фотографии. На всех — только одна балерина. В разных позах и театральных костюмах. Фотографии были достойного качества, явно выкупленные с негативов в дорогих фотоателье столицы. Только среди них не было ни одной целой. Лица балерины были порваны, порезаны или проткнуты иголками. Такое может натворить только большая безнадежная страсть.

— Ну и ну! — не сдержался Сыровяткин, что было слишком опрометчиво. За что сразу получил гневный взгляд.

— Ваше увлечение делает вам честь, — сказал Ванзаров. — У меня только один вопрос: в котором часу сегодня легли спать?

— Как отпустил господин полицмейстер, долго не мог заснуть, — глухо ответил Руковский.

— В окно посматривали?

— Наверное… Не помню…

— Не замечали, к кому побежала дочка господина Гейнца?

— Вот уж зверь! — неожиданно резко сказал Руковский. — Над ребенком измывается… Нет, не видел… Хотя что-то такое мелькнуло, но внимания не обратил.

— И последнее. У вас есть художественное чутье. Не припомните, как выглядел доктор Горжевский?

— Кто-кто? — спросил Руковский.

— Покойный муж вдовы Горжевской. Сможете описать?

— Э-м, ну такой незаметный, сам по себе… Да я и не видел его почти…

— Благодарю вас…

Ванзаров так резко встал и вышел из дома, что Сыровяткин еле поспел за ним.

— Ну как, Родион Георгиевич, с пользой? — спросил он.

— Во всем есть польза. Только ее надо увидеть.

Хотелось Сыровяткину верить, что Ванзаров не тот человек, который совершает ошибки. А если и совершит, то все равно вывернется. Так что надежды терять не стоит.

— Может, все-таки брандмейстер и есть тот, кого мы ищем?

— Рад бы, Константин Семенович, — сказал Ванзаров искренно, — да не тот.

— Вот так вот окончательно?

— И даже бесповоротно… Поторопимся, господин полицмейстер. Нас ждут.

Сыровяткин вспомнил, что у него в арестантской печалится смена пожарных. В суете наверняка им поесть не дали. А то и воды не принесли. Вот бедолаги…

— Так значит, к нам в полицию?

— Нет, нас ждет место куда более интересное…

63. Тихий уголок

Сыровяткин отказался от попыток угадать, что дальше предпримет Ванзаров. Куда проще отдаться течению и плыть за большим кораблем, куда вывезет. В этот раз течение вывезло на городское кладбище. Что они здесь забыли, Сыровяткин представить не мог. Однако покорно шел за флагманом, который уверенно следовал к выбранной цели.

Ванзаров остановился у надгробия Горжевского и стал что-то рассматривать. На вкус Сыровяткина, смотреть тут было не на что. Да и какая нелегкая могла вывести их отсюда, от места вечного покоя, к убийце невинной девушки? С кандидатурой брандмейстера Сыровяткин окончательно расстаться не мог, но об этом помалкивал.

— Он был здесь, — вдруг сказал Ванзаров.

Полицмейстер подумал, что уже и мысли его читают.

— О ком вы? — осторожно спросил он.

— Доктор Юнгер действительно приходил сюда.

Неужто следы приметил? Полицмейстер покосился на землю, но ничего, кроме пробивающейся травки, не заметил.

— Это как вы узнали?

— Букет, — Ванзаров указал на цветочки, лежащие на мраморной плите.

— Может, вдова?

— Мадам Горжевская разводит тут клумбу, вот ее горшочки повсюду.

— А это чей тогда будет, с лилиями? — Сыровяткин указал на повядшие растения с левой стороны памятника.

Пояснять, откуда они взялись, Ванзаров не стал, ограничился твердым уверением, что доктору лилии не принадлежат.

— Как же вы поняли? — не унимался полицейский, столкнувшись с очередной неразрешимой загадкой.

— Ну, это же очевидно, коллега! — заявил Ванзаров так убедительно, что поверг бедного Сыровяткина в окончательное смятение. Но и желание задавать дурацкие вопросы тоже отбил.

Сыровяткин был уверен, что теперь, когда факт пребывания Юнгера установлен окончательно, делать здесь нечего. Зачем так извилины напрягать, когда доктор наверняка уже ждет в полиции и сам все расскажет. Но Ванзаров медлил. Для чего-то ему потребовалось отодвинуть большой венок, который прикрывал дату начала жизни Горжевского.

— Константин Семенович, какая цифра здесь указана?

Ну, это уже слишком! Неужто думает, что полицмейстер так глуп, что не разберет римские цифры?

— Двадцать первое, десятого месяца, года одна тысяча восемьсот пятьдесят девятого…

— Чудесно. А здесь какая? — Сыровяткину указали на дату конца.

— Тридцатое, третьего месяца, года одна тысяча девятьсот первого… — ответил он покорно.

— Благодарю вас.

— Все правильно?

— Исключительно правильно, верно и разумно. Как и должно быть.

На языке Сыровяткина упрямо вертелся вопрос: «Зачем весь этот спектакль?», но задавать его вот так, в лоб, он не решился. Чутьем полицейского понял, что делать этого не стоит. Тем более Ванзаров уже направился к выходу. Шел он быстро и молча, пребывая в «мыслительных высях духа», как про себя назвал Сыровяткин. Возможно, он был не так уж далек от истины. Хотя истина такой скользкий предмет: кажется рядом, а вот поди ж ты, поймай ее. Ускользает.

64. Загадка для ума

Если у залетного гостя нет дачного гнезда, или знакомых, или, на худой конец, дальних родственников, найти ему развлечения в Павловске не так просто. По чести говоря, гостю деваться особо некуда. Ну прогуляется по дворцовому парку, ну осмотрит Пиль-Башню и Монмартр, заглянет в Гостиный двор, пройдется по дачным улочкам туда и обратно, осмотрит знаменитый концертный зал. Нагуляв аппетит, завернет в ресторан. После чего со спокойной душой может отправляться восвояси. То есть на вокзал.

Городовые Маляхин и Трухин, получив от полицмейстера приказ отыскать приезжего господина, описание которого было дано им весьма подробное, не сомневались, что справятся без особых хлопот. Мужчина приметный, одет солидно, не иголка в стоге сена. Тем более народу на улицах пока что мало, подобная фигура приметна издалека. Наверняка будет озираться по сторонам, как полагается всем чужакам.

Они поделили город. Трухину достался парк с окрестностями, Маляхину — западная часть с улочками и дачами. Договорившись, что встретятся в полиции, городовые разошлись в разные стороны. Каждому из них понадобилось не более полутора часов, чтобы обойти условленные части. А потому, по прошествии времени, оба вернулись почти одновременно. Порученное дело они исполнили с честью. И дожидались начальство со спокойной душой.

Ванзаров вошел так стремительно, что городовые замешкались и не сразу встали при его появлении.

— Где доктор? В кабинете ожидает? — бросил он на ходу, направляясь к прикрытой двери.

Городовые переглянулись. Не понравилось им начало, что-то дальше будет. А тут еще Сыровяткин объявился и стал кроить грозные выражения лица.

Только заглянув в кабинет полицмейстера, Ванзаров вернулся обратно.

— Хорошо искали? — спросил он.

— Как приказано было, вашьбродь, все обошли, — ответил Трухин.

— На вокзале спросили?

— Так точно, лично у дежурного выяснял, — доложил Маляхин. — Говорит, приезжал такой утренним поездом, обратно не отправлялся. Да и поезд через час будет.

— В ресторане были?

— Так точно, опросил официантов, — сказал Трухин. — Пусто у них пока что.

— Парк осмотрели? — строго спросил Сыровяткин.

— Так точно, господин полицмейстер… Не упустили, коли бы объявился…

— Извозчики что?

— Сюда к нам с вокзала его Васька Перцев привез, а более господина никто не брал.

— Константин Семенович, где еще у вас можно безнадзорно бродить? — спросил Ванзаров.

Сыровяткин не мог дать никакого вразумительного ответа.

— Может, подарки покупает… — предположил он не слишком уверенно.

— Никак нет, господин полицмейстер, — сказал Маляхин. — По Гостиному двору прошел, приказчиков спросил, они бы такого нового покупателя сразу приметили.

— Не иначе испарился, как призрак, — сказал Ванзаров, подходя к ящику телефонного аппарата.

Он назвал барышне на коммутаторе номер сыскной полиции. В приемном отделении ответил Кунцевич, первым делом доложив, что его разыскивают в Павловске. Ванзаров поблагодарил и просил срочно отправить кого-нибудь по домашнему адресу доктора Юнгера. Если он там, немедленно телефонировать или хоть телеграмму прислать. Ванзаров еще напомнил про фотографии, которые должен был разыскать Курочкин. Кунцевич стал что-то объяснять ему про неожиданное происшествие, но Ванзаров слушать не стал, извинился, дал отбой.

— Что-то странное есть в вашем городе, — сказал он, глянув на Сыровяткина так, будто тот нес личную ответственность за все неполадки.

Разговор начинался не для ушей городовых. Полицмейстер как головой двинул, так их ветром сдуло.

— За что обижаете нас, Родион Георгиевич, — с укоризной сказал Сыровяткин. — Мы, конечно, не чета вам, столичным, но тоже стараемся изо всех сил…

— Насчет ваших стараний никаких сомнений, — уверил его Ванзаров. — Только что-то есть непонятное. Вижу, но не могу сформулировать. Что-то настолько очевидное, что не бросается в глаза.

Новая загадка была не под силу Сыровяткину. Город как город. Все как положено, улицы подметаются, фонари светят, обыватели смирные, красота вокруг. Никаких тайн. Чего еще надо? Разве что убийцу поймать. Если мертвый брандмейстер для этого не годится.

— Вам виднее, — только сказал он.

— Не обижайтесь, Константин Семенович, это я выпустил свои путаные мысли, чего делать не стоит. Мысли вообще при себе держать надо. Мысль опасней яда и пули. Мысль — химера, только страшнее…

Сыровяткин понял, что чиновник сыска разговаривает сам с собой, а потому его замечания не требуются.

— Так вот, — сказал Ванзаров, будто очнувшись. — Городовые ваши молодцы, постарались как могли. Только два места упустили…

— Да как же…

— Они не могли об этом знать.

— Что за секретности такие?

— Никаких секретов. Отправляйтесь в больницу, доктор Юнгер мог загоститься там. Если встретите его, пусть меня там дожидается…

— А вы куда? — спросил Сыровяткин по-простому.

Кончики усов вороненого отлива взлетели вверх.

— Загляну кое-куда.

Спорить полицмейстер не посмел. Хотя ему ужасно хотелось знать: куда это собрался столичный гений, что полиции знать не полагается?

Вот ведь загадка для ума…

65. Нарушитель спокойствия

Чем заняться одинокой женщине, жизнь которой навсегда разбита горем? Только наведением порядка. Чему мадам Горжевская посвящала, как видно, все свободное время. Дом ее не то чтобы сверкал чистотой, он и был само воплощение чистоты. Такой порядок редко встретишь. Еще труднее его поддерживать. Ванзаров испытал невольное смущение, что ботинками несет с улицы неприличную грязь. Вдова так обрадовалась его появлению, что просила не думать о таких пустяках. Его усадили за стол, предложили свежего чаю и стали расспрашивать, как продвигается статья о заслугах ее дорогого супруга.

— Собираю сведения, — ответил Ванзаров. — Буквально по крупинке. Например, так и не смог найти в столице ни одного снимка господина Горжевского.

— Как я вас понимаю, — сказала вдова, отпивая из чашечки с розочками. — Сколько раз упрашивала Генриха Ионовича сделать семейный портрет. Все без толку. Он говорил, что при виде фотографической камеры его охватывает непреодолимый испуг. Как будто линза высасывает из него душу…

— Какое странное суеверие. Он же был человек рационального склада, и вдруг такая мистика.

— Что поделать, все мы со странностями, — Горжевская печально улыбнулась. — У меня остались воспоминания, в которых я вижу его, как живого… Значит, так надо.

— Кстати, к вам доктор Юнгер заглядывал?

Вопрос оказался несколько неожиданным. Вдова поставила чашечку.

— Доктор Юнгер? — спросила она.

— Да, он сегодня собирался по делам в Павловск, хотел заглянуть на могилу Генриха Ионовича, обещал и вас повидать.

— Как это мило. Вероятно, он заходил, когда меня не было дома. Я была бы так рада повидать его. Единственный человек, который остался от нашей жизни в столице.

— Вероятно, вас не было дома, — согласился Ванзаров. — Быть может, еще заглянет. Зато мне повезло с Юнгером больше вас.

— Рада это слышать. А что так?

— Доктор отправил мне конверт, в котором, как он уверяет, находятся любопытные свидетельства о вашем муже. Как он выразился: загадочные. Меня буквально мучит любопытство, не дождусь, когда окажусь дома и вскрою конверт. Не знаете, что такое там может быть?

— Ума не приложу, — ответила вдова. — Доктор большой оригинал и выдумщик.

— Я тоже так думаю, — согласился Ванзаров. — А вот позвольте уточнить такой факт о жизни вашего супруга…

— Конечно, все, что могу.

— Стал я сверять даты его жизни и не могу понять, какая верная.

— Прошу простить, не понимаю, о чем вы, — сказала Горжевская, внимательно слушая милого гостя.

— Встречаются разночтения. Какие считать правильными?

— Разумеется, те, что выбиты на его памятнике.

— Я так и подумал. Следовательно… — Ванзаров вынул библиотечное требование, удачно завалявшееся в кармане, огрызок карандаша и написал:

21. X.1860–30.III.1901

— Не ошибся? — спросил он.

Вдова подтвердила: именно эти даты войдут в анналы истории, когда заслуги ее мужа будут, наконец, оценены по достоинству. В этом она очень рассчитывает на статью.

— Как бы я хотела вам хоть чем-то помочь, — продолжила она. — Пропажа дневников и всех записей мужа меня совершенно убила.

— Не разумнее ли обратиться в полицию?

— Что вы! Полиция! Что может полиция! Посмотреть только на рожу нашего полицмейстера!

— Что в ней такого неприятного? — спросил Ванзаров.

— Отмечена печатью глупости! — твердо заявила вдова. — Разве такой сможет найти пропавшее?

Обсуждать полицию Павловска в ее отсутствие Ванзаров счел невежливым. И быстро откланялся.

Чудесная погода, ожидавшая начала мая, чтобы показать себя во всей красе, позвала обитателей дач на веранды. Мадам Мамаева этот зов услышала. Заметив Ванзарова, она сначала нахмурилась, но тут же улыбнулась и даже призывно помахала. Быть может, в другой день и при других обстоятельствах он и ответил бы на этот призыв. Но сейчас его привлекало куда больше другое. За поворотом 4-й Оранской улицы мелькнула юбка, которую догнать не составило труда.

Отдав приветствие Мамаевой, Ванзаров погнался за юбкой. Все равно когда-то надо было начинать гоняться за юбками.

66. Сердце барышни тверже стали

Агния бросила косой взгляд и не сбавила шагу. Для барышни у нее была чересчур стремительная походка. Никакой плавности в движениях, только напор и устремленность. Как будто хочет вырваться откуда-то, спешит, спешит… Лицо сосредоточенное, напряженное, удивительное. А глаза грустные… Ванзаров воздержался от эпитетов, которые сами лезли ему в голову.

— Что вам еще? — его одарили движением бровей. — Мне запрещено покидать город, надзор полиции никто не отменял, неужели не достаточно.

— Агния Валерьяновна… — старательно проговорил Ванзаров. И получил то, на что рассчитывал. Она резко, на всем ходу остановилась и обернулась к нему.

— Вы нарочно меня дразните и злите?

— Да, — ответил он.

Правда иногда бывает самым хитрым оружием. Агния не нашлась, чем ответить на такой выпад. Она потупилась.

— Мне трудно… Нет, мне тяжело с вами разговаривать, — голос ее был тих. — Все, что могла, я рассказала. Добавить мне нечего. И видеть меня вам больше не нужно.

— Обстоятельства изменились, — ответил Ванззаров.

— Какие обстоятельства, господин полицейский?

На улице было пустынно. Ванзаров огляделся. Он был почти уверен, что чьи-то внимательные глаза наблюдают за ними. Но расслышать, что он говорит, наблюдателю было невозможно. Разве только по движениям губ понять.

— Сегодня ночью была убита Зоя Гейнц.

— Это ужасно… Но при чем здесь я?

— Ее тело было порезано во множестве мест. У нее не было одежды. Кроме плаща-накидки… На подкладке вышиты инициалы. Инициалы ваши.

— С чего вы взяли…

— Прошу вас, не пытайтесь мне врать, — сказал Ванзаров. — Этим искусством я владею немного лучше вас.

Агния была спокойна. Она смотрела ему в лицо прямо. Слишком прямо.

— Что вы хотите знать?

— Как ваш плащ оказался у Зои?

— В этом нет никакого секрета, — сказал она. — Зоя постучалась ко мне глубокой ночью, сказала, что больше не может терпеть диктатуру отчима, хочет сбежать в столицу, просит помочь. У нее нет ни гроша. Я не могла отказать бедной девочке. Хоть Гейнц запрещал ей со мной общаться, все равно иногда украдкой мы разговаривали. Она была сильная девочка. Но не знала своей силы. Отец запугал ее чрезмерно…

— Чем вы ей помогли?

— Я не стала отговаривать ее! — Агния говорила с вызовом. — Она заслуживала свободу. Хотя бы от власти отца. Я дала ей денег, сколько могла, написала записку к знакомым в столице, чтобы ее приняли. Предложила остаться до утра. Но Зоя не захотела. Она боялась, что отец найдет ее, и она уже никогда не решится. Тогда я дала ей свой плащ, чтобы она не шла до вокзала в одном платье…

— Вы отпустили ее ночью одну?

— У нас не Петербург, город мирный, девушка может без опаски гулять в любое время. Если захочет… — Агния запнулась. — Я уговаривала ее, просила… Зоя была непреклонна. Отказалась, чтобы я проводила ее, сказала, что доедет на извозчике до вокзала и дождется первого поезда.

Ванзаров поклонился ей.

— Благодарю вас, госпожа Вольцева, это все, что я хотел от вас услышать.

Он пошел прочь слишком быстро, как будто убегал. Быть может, так и было на самом деле. Психологика слишком громко кричала ему в ухо о том, чего он не хотел слышать. Во всяком случае, сейчас. Как известно, борьба с собой — это борьба самая трудная.

В ней не бывает победителя.

67. Пропавшая натура

Сыровяткин искренне не понимал, зачем весь этот сыр-бор. Что такого бесценного мог знать какой-то столичный доктор, который и в Павловске не бывал? Что за таинственные сведения у него имеются, ради которых нельзя дождаться его появления? Зачем прилагать столько усилий, чтобы найти то, что не терялось вовсе?

На все эти вопросы у полицмейстера не было ответа. Зато он не сомневался, что Юнгер деться никуда не мог. Тут уж никаких загадок. Если господин не появлялся на вокзале и не брал извозчиков, а в городе его не заметили, какой напрашивается вывод? Понятный любому жителю Павловска. Погода чудесная, весна, все цветет, отчего не прогуляться пешком до Гатчины или Царского Села? Наверняка такая мысль посетила доктора. Он, ради моциона, отправился на приятную экскурсию. Пройдет еще часа два — и вернется этот доктор на извозчике. А если ноги крепкие, так и сам дойдет.

Вывод это Сыровяткин приберегал как последний козырь. Что не помешало ему честно выполнить просьбу. Выполнить с большей тщательностью, чем требовалось. Он подробно допросил Затонского, который стал полновластным хозяином больницы по причине полной потери вменяемости Дубягским и занимался сразу всем.

Затонский не скрывал удивления, что такой важный человек может посетить их больницу. Он сказал, что видеть этого господина не желает вовсе, но если бы тот появился, прогонять бы не стал. Пусть смотрит, в каких условиях они тут лекарствуют. Если городской власти до них и дела нет. Подобного ответа Сыровяткин ожидал, но счел, что просто так отпускать доктора не стоит. И без того характер слишком ершистый. Он потребовал, чтобы его провели по палатам. Затонский начал протестовать, ссылаясь на завал в делах и нехватку времени, но ему быстро объяснили, что желания полиции — закон для докторов. Затонский вынужден был подчиниться.

Мысль эта, отчасти веселая, пришла Сыровяткину внезапно, как редкое озарение. Была она столь странна, что в обычном случае полицмейстер отогнал бы ее, как надоедливую муху. Но в нынешней ситуации надо быть настороже. Сыровяткин счел, что именно так поступил бы Ванзаров. Что придало ему уверенности. Он не верил, что найдет под казенным одеялом Юнгера, спящего на больничной кровати. Что было бы слишком фантастичным. Но проверить-то надо. Нельзя упускать никакую мелочь.

Затонский провел по всем палатам, выражаясь насчет полицейского произвола. Результатом инспекции стал испуг старушек, которые никак не ожидали явления полицейского чина. Кто-то из больных, решив, что за больницу взялось начальство, пробовал жаловаться на множество безобразий. Бунтовщиков Затонский быстро утихомирил, а Сыровяткин к проявлению народного стона отнесся равнодушно. Где у нас нет недостатков? Нечего полицию по пустякам расстраивать.

Отпустив Затонского, вполне довольный собой, Сыровяткин прогуливался на свежем воздухе внутреннего двора больницы. Ванзарова он заметил издалека. И хоть человек этот был для него загадкой не меньшей, чем смысл бытия, все-таки какие-то внешние признаки его настроений Сыровяткин угадывать научился. Ванзаров был сосредоточен, как пружина револьверного курка, нажми, и выстрелит. Лицо его, мало что выражающее, несло маску непроницаемости, взгляд блуждал. Не надо обладать особой проницательностью, чтобы догадаться: жернова мысли вертелись на полных оборотах. Шутливое обращение, которое Сыровяткин заготовил, испарилось. Он спросил, как успехи.

— Юнгер в больнице не был, — скорее утверждением, чем вопросом на вопрос ответил Ванзаров.

— Так точно, Родион Георгиевич.

— Все посмотрели?

Вот к этому Сыровяткин был готов отлично, за что не мог не гордиться собой.

— Лично осмотрел все палаты, — ответил он.

— Чудесно. В ледник морга заглядывали?

— А что ему там делать? — ответил Сыровяткин и тут же понял, что эффект от проверки смазался.

— Разумная необходимость. Господин Лебедев еще с телом работает?

— Уехал. Велел передать вам, что все сведения сообщит лично.

— Этого следовало ожидать.

— Следовало ожидать что?

— Времени мало, давайте ледник откроем, — сказал Ванзаров, одергивая ус.

Сыровяткину осталось только сходить за ключами. Затонский категорически отказался быть мальчиком на побегушках. Если больницу превратили в проходной двор, пусть сами лезут, куда пожелают. Для любых фокусов полиции он предоставил санитара, разрешив ему делать все, что будет приказано «этими господами».

Ледник находился в подвале сразу напротив двери в мертвецкую. Вниз вело несколько каменных ступенек. Шадрин открыл крепкую деревянную дверь с некоторым усилием. Из черного проема пахнуло мертвенным холодом. У Сыровяткина по спине пробежали мурашки.

— Вы со мной или здесь обождете? — спросил Ванзаров.

Полицмейстер предпочел побыть на солнышке. За последние дни он насмотрелся достаточно.

Шадрин зажег масляный фонарь и держал его высоко над головой. Ванзаров сбежал по ступенькам и, нагнувшись, зашел в чрево ледника. Сыровяткина невольно передернуло: все-таки у чиновника сыска нервы стальные. Ничего не боится. Завидное качество. Подобной крепости в себе полицмейстер не ощущал.

Ванзаров появился довольно скоро, по лицу его нельзя было понять: удалось ли ему найти там хладный труп Юнгера или нет, радует это сыщика или огорчает? Вот и настал момент пойти с козыря. Стараясь не показать виду, Сыровяткин сказал, что пропаже Юнгера может быть самое простое объяснение.

— Ушел пешком в Гатчину или Царское Село?

Козырь оказался бит, не успев лечь на стол. Сыровяткин в смущении крякнул.

— Но ведь это же очевидно…

— Очевидно, но невозможно, Константин Семенович…

— Но почему?

— По причине психологики…

— Простите, Родион Георгиевич, я искренно не понимаю.

— Хорошо, я объясню вам, — было заметно, что Ванзаров сдерживает нетерпение. — До ближайшего поезда сколько?

— Больше получаса…

Санитар запер дверь мертвецкой и поднялся наверх. В руках, измазанных йодом, он вертел связку ключей.

— Господа, я могу быть чем-то полезен вам? — спросил он.

— Аполлон Григорьевич сделал все, что хотел? — в ответ спросил Ванзаров.

— О, это великий человек! Наблюдать за его работой истинное наслаждение… — Шадрин даже зажмурился. — Сразу видно мастерство и школу.

— Но вы ему помогали?

— Ассистировал, как мог. Такая честь для меня. Но эта бедняжка, новая жертва, какой ужас, что с ней сделали: ударить девушку багром! Какая жестокость…

— А то, что ее нарезали на клочки, вас не сильно беспокоит?

Шадрин пытался что-то ответить, но запнулся.

— Я хотел сказать, что это вообще все ужасно, — кое-как выдавил он.

— Вам она знакома?

— Да, это дочка учителя Гейнца, такая славная барышня…

— Имели на нее виды?

Санитар совершенно смутился.

— Что вы… Разве я могу… Ее отец никогда бы…

— По-моему, вы ничуть не хуже прочих. Все хотел спросить: а что находится через перегородку от мертвецкой? Судя по проему стены, что-то складское?

— Именно так, — кивнул Шадрин. — Провизорский склад больницы. В мертвецкой лед держим брусками, вы видели, перегородка тонкая, в провизорской тоже холодно. Так бруски льда экономим до зимы.

— Где вы учились, господин Шадрин?

Вопрос привел санитара в некоторое смущение.

— Нигде. Так что все более своими силами…

— Как в больнице оказались?

— Спасибо доктору Затонскому, взял. Мечтаю выучиться на лекарского помощника… Или хоть фельдшера.

— Благодарю, более не задерживаю, — сказал Ванзаров, как всегда неожиданно. Он подождал, пока Шадрин отойдет подальше своей неторопливой шаркающей походкой. — Что вы о нем знаете?

Сыровяткин даже не понял, о ком его спрашивают.

— О господине Шадрине.

— Об этом? — у полицмейстера послышалось презрение. — А что о нем знать? Санитар, обслуга, живет при больнице…

— Местный или приезжий?

— Вот уж не помню таких мелочей, — ответил Сыровяткин. — Для чего он вам сдался?

— Константин Семенович, вам не кажется, что для санитара у него слишком правильно поставлена речь?

Полицмейстер не нашелся, что ответить на такой странный вопрос.

— А вот давайте у доктора спросим! — и он окликнул Затонского, который так не вовремя вышел из больницы.

Доктор подошел так, как идут на эшафот.

— Что вам угодно? — спросил он.

Ванзаров не позволил себя опередить.

— Когда взяли санитара Шадрина к себе в больницу?

— Чуть больше года назад.

— А если точнее: два года назад. Когда сами устроились?

Затонский принял свой обычный непроницаемый вид.

— И что с того?

— Попробую угадать. Шадрин не местный, вы привезли его из Петербурга, личного помощника, так сказать.

Доктор промолчал. Молчание его было выразительней слов.

— Как видно, тоже служил в Мариинской больнице? — спросил Ванзаров.

Вот теперь Затонский позволил себе улыбку.

— Ваша прозорливость, господин полицейский, на этот раз дала маху. Шадрин был пациентом Пряжки[7], его выписали, деваться ему было некуда. Я уезжал из столицы, он остался бы без присмотра. Вынужден был приютить беднягу. Дал работу. Он неплохо справляется. Мирный и добрый. Слушает и запоминает…

— Ваш родственник?

— Двоюродный племянник…

— Благодарю вас, — сказал Ванзаров. — Родственников надо беречь. Мало ли, пригодятся.

Затонский повернулся и пошел к больничному корпусу.

— Что же вы, господин полицмейстер, не следите: у вас тут два года человек без паспортного стола проживает, а вы ничего не знаете.

— Да уж… — только и мог сказать Сыровяткин. Опять привычная и такая устроенная картина его жизни дала трещину. Опять этот коварный ум открыл в обычном нечто неожиданное.

— Я обещал объяснить вам, почему пропажа Юнгера так беспокоит меня, — напомнил Ванзаров.

— Ой, как любезно с вашей стороны…

— Тогда проводите меня до вокзала.

Они пошли неторопливо.

— Все предельно просто. Если знать характер и манеру поведения доктора Юнгера, вы бы согласились: он не будет просто так гулять по городу, заглядывать в больницу или в гости. А тем более ходить пешком до Царского. У него каждая минута на вес золота. В буквальном смысле — пациенты платят. Если он приехал, чтобы найти меня, значит, сведения крайне важные. Я бы сказал, опасные. С такими сведениями человеку не до прогулок и развлечений, ему их хочется скорее передать.

— Но как же, на кладбище он ведь пошел? — возразил Сыровяткин.

— Именно потому, что сведения были связаны с Горжевским. Вероятно, он хотел посетить могилу не только для того, чтобы положить цветы.

— А для чего же еще?

— Этот вопрос открыл нам, почему он пропал. Что беспокоит меня чрезвычайно.

Сыровяткин понял, что дело может оказаться куда серьезней, чем он предполагал.

— Что нам делать, бросить всех городовых на поиски?

— Специально на это силы тратить не надо. Пусть смотрят в оба. Вдруг слепая удача кому-то выпадет…

— Так точно, — ответил Сыровяткин.

— Все-таки одно ощущение меня никак не отпускает… — сказал Ванзаров, поглядывая на домики.

— Что такое, Родион Георгиевич?

— Есть вашем городе, Константин Семенович, некая странность, которую понять не могу…

— Даже не знаю, что сказать. Укажите на нее…

— Странность вот какая: за все дни на улицах не увидел ни одного нищего-попрошайки. Вот что необъяснимо. Завтра с этим наверняка разберемся…

Сыровяткину очень хотелось ответить, что благодаря его стараниям город очищен от нищих. Но воздержался. Чего доброго, опять сядешь в лужу. Оставалось ждать, когда фокус в очередной раз раскроет ему глаза. Как это ни грустно признать.

Ванзаров пообещал приехать как можно раньше.

Чтобы взяться за разгадку всерьез.

68. Нашелся

Кунцевичу никто не приказывал задержаться на службе дольше обычного. С чистым сердцем он мог оставить записки и отправиться домой к вечернему чаю или в более интересное заведение вроде ресторана или театра. Но чиновник сыска был на месте. Ему чрезвычайно хотелось доложить лично о своих стараниях.

Терпение его было вознаграждено. Ванзаров появился около девяти вечера.

— Мечислав Николаевич, опять дежурите? За что вам такая каторга? — сказал он, устало опускаясь на стул.

— Дежурство не мое, сегодня Ильин, я вас дожидался, — ответил Кунцевич.

— Искренне благодарю.

— Курочкина найти не смог, куда-то он запропастился, поэтому сделал все сам.

— Нежданный сюрприз. Я теперь ваш должник.

— Сочтемся, Родион Георгиевич. Сначала о Юнгере. На квартире его секретарь сообщил, что доктора нет и он сильно обеспокоен. Назначенные пациенты ожидают, а Юнгер неизвестно где. В больнице, куда я отправился после, его тоже не видели.

— Новость грустная, но неизбежная, — сказал Ванзаров.

— А что с ним?

— Предполагаю, что доктору не следовало ездить за мной в Павловск. Проявил опасное нетерпение. Я бы сказал: смертельно опасное.

— Так все драматично?

— К сожалению, именно так. А что с фотографиями доктора Горжевского?

Кунцевич положил на стол большой альбом в сафьяновом переплете, а рядом с ним другой, попроще, но с буквами золотого тиснения на обложке.

— Это памятная книга врачей Мариинской больницы, — сказал он и раскрыл альбом. На первой странице располагалась общая фотография попечительского совета и старейших докторов больницы. Ванзаров внимательно рассмотрел каждое лицо.

— Его тут нет? — спросил он.

— Совершенно верно. Как мне пояснили, доктор Горжевский был не того ранга, чтобы попасть на главный снимок. Зато каждый доктор из лечебного состава удостоился отдельного фото…

Ванзаров стал нетерпеливо листать страницы. На каждой размещалось по четыре портрета. Только на одной было три и пустое окошко, под которым было выведено: «Д-р Горжевский Г. И.».

— Как видите: пусто, — подтвердил Кунцевич.

На задней обложке альбома фотограф помещал свое имя и адрес ателье. Это произведение фотографического искусства создал г-н Альтшулер Н. Н., у которого было ателье на Невском проспекте. Ванзаров ткнул в золотые буквы пальцем.

— Обижаете, Родион Георгиевич, — сказал Кунцевич. — Сразу туда отправился с альбомом под мышкой.

— Негатив бесследно пропал?

— Не так уж бесследно. Года два назад какой-то господин выкупил у фотографа одну пластинку из этого альбома. Вероятно, это и был ваш Горжевский.

Эффект, на который в глубине души рассчитывал Кунцевич, случился. И нельзя было его не отметить.

— Ваше старание вызывает полное восхищение, — искренно сказал Ванзаров. — Одним обедом в «Даноне»[8] мне уже не отделаться. У нас остается последняя надежда: студенческий альбом…

Кунцевич подвинул к нему массивную книгу. Как любой альбом, он был чрезвычайно предсказуем. Общая фотография курса, фотография педагогов, отдельные снимки каждого студента. Что удивительно: в альбоме не нашлось пустой ячейки, из который вытащили снимок. Ванзаров на всякий случай перелистал дважды.

— Хотите сказать, Мечислав Николаевич, — произнес он, еще раз перебирая страницы, — что господина Горжевского здесь нет? Я не столь прозорлив, чтобы угадать, как выглядел двадцать лет назад человек, которого никогда не видел.

— Как мне пояснил профессор, который удачно попался мне под руку, — ответил Кунцевич с некоторым торжеством, — когда делался альбом, Горжевский заболел. И потому его здесь попросту нет.

Ванзаров закрыл бесполезные фолианты.

— Теперь точно с вами не расплачусь… Не считая пяти рублей, которые вам должен… Блестящая работа, Мечислав Николаевич, что тут сказать!

Покраснев от такой похвалы, Кунцевич поблагодарил сдержанно. И, кажется, совсем готов был забыть про долг. Что уж тут мелочиться!

— А куда Курочкин делся? — вдруг спросил Ванзаров.

— Понять не могу… Как сквозь землю…

Вероятно, у старшего филера был не только талант невидимости, но и талант появляться, когда его поминали. Не успел Кунцевич закончить поговорку, как дверь в приемное отделение сыска распахнулась, и появился сам Курочкин, живой, но не очень здоровый. Шел он, крепко согнувшись, держась за правый бок, на лице его расплылся огромный синяк.

Оба чиновника проявили к нему всю заботу, на какую были способны. Филер был усажен в кресло, Кунцевич сбегал вниз, в участок за горячим чаем, не забыв прихватить из полицейского буфета рюмку и закуску, которой поделились городовые из своего пайка. А Ванзаров просто помалкивал, слушая, как Афанасий тяжко, с хрипом, дышит.

— У вас ребро сломано, — сказал он наконец. — Поехали к Лебедеву, отремонтирует вас лучше любого доктора.

— Благодарю, господин Ванзаров, — ответил филер, с трудом дыша. — Мне в лечебнице укол сделали, повязку на грудь положили, все обойдется. Живой, главное.

И, как оказалось, довольно голодный. Курочкин без лихости, как мог, выпил рюмку и смел с тарелки все, что собрал Кунцевич. Изголодался филер за день. Ванзаров терпеливо ждал. Наконец Курочкин охнул и пристроился бочком на кресле.

— Не могу даже представить, кто сумел такое с вами натворить, — сказал Ванзаров.

— Сам не ожидал… Наши московские постарались.

Чиновники сыска переглянулись: Курочкин только плечами пожал. У них не имелось никаких сведений о прибытии из Москвы летучего отряда полиции. Хотя обычно всегда сообщали. И предупреждали.

— Где же столкнулись с ними?

— Там, куда меня отправили, — сказал Курочкин и медленно, с передышками рассказал, чем закончилась его засада.

Ванзаров слушал внимательно, когда Курочкин описывал пустоту, царившую в квартире.

— Так что книжки, про которую мне говорили, там быть не могло, — закончил он.

Пожелав филеру выздоровления, Ванзаров заторопился.

— Мечислав Николаевич, не оставьте без заботы нашего раненого товарища, — сказал он.

Кунцевич обещал стать ему родной матерью в разумных пределах.

Чтобы не смущать коллег, а более всего — не называть известную фамилию, Ванзаров спустился в участок и телефонировал с их аппарата в Особый отдел. Он спросил, не слишком ли поздно, чтобы его приняли.

Его ждали в любое время.

69. На тоненького

— Только ваши старания извиняют ваше опоздание, — сказал Ратаев, подавая руку. — Как видно, много новостей? Жду с нетерпением.

Вероятно, заведующий Особым отделом уже был в курсе большинства этих новостей. Это следовало учитывать. Ванзаров не умолчал ни о чем. Он подробно рассказал о ночном происшествии, когда совершающий ночную прогулку не совсем трезвый брандмейстер повстречал барышню чудовищного вида, которая произвела на него настолько глубокое впечатление, что он прибил ее пожарным багром. Впрочем, не желая того. За что сполна поплатился жизнью, отобранной уличным булыжником. Что же касается визита доктора Юнгера и его исчезновения, Ванзаров счел это дело сугубо личным. Все-таки исповедоваться он не обязан.

Ратаев выслушал доклад, ничем не выказывая своего отношения. Он не спешил задавать вопросы. Молчание затягивалось. Тиканье настольных часов нарушало изысканную тишину.

— Родион Георгиевич… — наконец произнес Ратаев, глядя в циферблат и крепко сцепив пальцы, — не могу сказать, что изучил вас досконально, но кое-что, как мне кажется, угадывать в вашем поведении могу. Исключительно из уважения, которое питаю к вашему таланту.

За таким комплиментом могло последовать что угодно. Не следовало слишком доверять кружевам, которые плелись. Они могли оказаться слишком прочной сетью. Из которой не выбраться.

— А потому хочу спросить вас напрямик. — Ратаев поменял позу, откинувшись на спинку кресла, как будто принял важное для себя решение. — Почему вы прямо не хотите сказать мне, кого подозреваете? Я же вижу, что вы уже знаете того, кто совершает подобные злодеяния. Почему медлите? Почему не действуете?

Вопрос оказался куда труднее, чем хотелось.

— На данную минуту я не готов точно указать на убийцу, — сказал Ванзаров.

— Почему?

— Не скрою, у меня есть три наиболее вероятные кандидатуры.

— Кто они?

На прямой вопрос следовало отвечать так же прямо. Ванзаров назвал фамилии. Судя по выражению лица Ратаева, он знал, о ком идет речь. Хотя не забыл спросить, кто эти люди. Ванзаров кратко описал их.

— Что мешает вам сделать окончательный выбор? — последовал вопрос.

— Пока не вижу главного: смысла того, что происходит, — ответил Ванзаров.

— Разве обязательно должен быть смысл?

— В таком преступлении — обязательно. Просто так, ради скуки или извращенного интереса издеваться над барышнями бессмысленно. И опасно.

— Почему?

— Каждой из этих жертв убийца как бы предлагает его поймать. То есть он сильно рискует. Зачем? За этим должно быть еще нечто.

— Вы не слишком усложняете? — спросил Ратаев.

— Ничуть. Убийца полностью уверен в своей безопасности.

— Почему вы так решили?

— Потому, что он точно знает, что мы ограничены в собственных действиях. Например, не можем войти туда, где преступник режет девушек.

— Это куда же… — только начал Ратаев и оборвал себя.

Он прекрасно понял намек. Помещения Большого дворца были неприкасаемы для полиции и розыска.

— Родион Георгиевич, мы с вами об этом уже говорили, — тихо сказал он. — Есть темы, которые лучше не поднимать вовсе.

— И все-таки: я могу осмотреть помещения дворцового госпиталя?

Ратаев только покачал головой.

— В таком случае…

— Нет у вас никакого случая, — резко сказал Ратаев, но сразу смягчился: — И отказаться от дела права у вас нет, дорогой мой. Вы слишком далеко зашли, чтобы бросить все.

— Не имею привычки бросать незаконченные дела, — ответил Ванзаров, услышав все, ради чего пошел на опасную и тонкую провокацию. Но впереди было самое трудное.

— Никакой другой ответ я бы не принял, — сказал Ратаев, чрезвычайно довольный. — Это много говорит о вашем уме.

— К сожалению, мой ум не способен остановить неизбежное.

Ратаев насторожился.

— Что именно?

— Будет третья жертва. В ближайшие дни.

— Вы знаете, кто она?

— Если бы это знал, то уже арестовал бы убийцу.

— Тогда сделайте все возможное, чтобы этого не случилось.

Любой чиновник полиции должен был сейчас сказать: «Слушаюсь!» Ничего другого не оставалось. Ванзаров рискнул промолчать. И выдержать долгий тяжелый взгляд Ратаева.

— Признайтесь, вы что-то задумали? — спросил он.

— Когда это произойдет, а это произойдет обязательно, я не смогу утешать себя философской мыслью, что все это было и повторится опять.

— О чем вы, дорогой мой?

Ванзаров позволил себе небольшую паузу, прежде чем сказать то, что хотел.

— Я не могу точно указать на убийцу только по одной причине: все эти убийства — дым, мираж. Химера, если хотите. Маскировка, за которой скрывается главное. Нечто такое, что будет по-настоящему ужасно…

— Что вам известно? — в голосе Ратаева проявился металл, хорошо знакомый его подчиненным, сухой и ломкий.

— Совершенно ничего…

— Господин Ванзаров, обстоятельства таковы, что я жду от вас окончания розыска не позднее завтрашнего дня. Время вышло, нужен результат. А не миражи с химерами.

— Завтра не успею.

Наблюдая за Ванзаровым, Ратаев пытался понять: этот господин затеял свою игру или просто себе на уме? От правильного ответа зависело многое.

— Хорошо, даю вам еще один день: первого мая убийца должен быть изобличен.

Ванзаров встал и отдал официальный поклон.

— Благодарю вас. Надеюсь, министр Плеве не посетит открытие сезона в Павловске?

— Об этом никто не должен знать. Включая павловскую полицию… Чем еще могу вам помочь, Родион Георгиевич?

— Прошу вас, чтобы офицеры московского летучего отряда не слишком сильно били наших филеров. Они нам еще пригодятся.

И Ванзаров вышел из кабинета. Ратаев остался неподвижным. Неизменно, как призрак, появился господин в черном.

— Ротмистр, у вас есть уверенность, нет — есть ли гарантия, что ситуация целиком под нашим контролем? — спросил его Ратаев.

— Так точно, все донесения говорят, что…

— Да к свиньям собачьим ваши донесения! — рявкнул Ратаев. — Я спрашиваю: вы лично даете мне слово офицера?

— Так точно, — господин в черном вытянулся в струнку. — Все готово. Не извольте сомневаться в успехе.

70. На ночь глядя

Когда дверью в святая святых криминалистики нагло шваркнули, Аполлон Григорьевич бровью не повел. И не счел нужным оглянуться. В такое время такое поведение мог позволить себе только один представитель человеческого рода. Не глядя, ему было указано располагаться, где он сочтет нужным, в чайнике, если желает, отличный чай.

Гость знал, какой именно чай бывает в чайнике в такой час у Лебедева. Впрочем, сегодня напиток был кстати. Ванзаров налил на донышко чашки коричневый напиток, пахнущий дубом и карамелью. Три маленьких глоточка мягким шелком легли ему на сердце и душу. Лебедев не мог оторваться от колбы, в которой нагревалось нечто на газовой горелке.

— Сгораете от нетерпения, друг мой?

— Весь выгорел, — ответил Ванзаров. — Остался пепел и пурпур.

— Ничего-ничего, выйдем из тьмы. Не в таких переделках бывали, — Лебедев тщательно мешал стеклянной палочкой раствор.

— Может быть, великий чародей Просперо явит новое чудо криминалистики?

Аполлон Григорьевич выключил горелку, стукнул палочкой по колбе, сказал «ага!» и чиркнул в лабораторный дневник.

— Второй раз в одну лужу не садимся, — сказал он, усаживаясь напротив Ванзарова на табурете и наливая полчашки «чая». — Прежде всего, хорошенько прощупал вашу девицу.

В один глоток чашка опустела, Лебедев втянул носом воздух и взялся за сигарку. Продолжение не заставило себя ждать.

— У нее вывих на правой руке, мышца порвана. Не пойму, как барышня умудрилась. Не спортом же занималась.

— Гимнастикой, — сказал Ванзаров. — Отчим готовил к победам на женском турнире гимназий.

— Зачем же так над ребенком издеваться?

— Он считает, что воспитать надо сильную личность. Будущую учительницу женской гимназии.

Лебедев выпустил тираду, от которой уши городовых свернулись бы в трубочку. Криминалист был вовсе не против учительниц и женских гимназий. Он слишком остро чувствовал несправедливость. Особенно когда страдали беззащитные и невиновные.

— В остальном порадовать нечем, — сказал Аполлон Григорьевич, перейдя на печатный слог. — Все тот же состав, что в первой жертве. Вынужден признать: перед ним я бессилен. Нужны эксперименты.

— И жертвы, — добавил Ванзаров.

— Какие жертвы?

— Жертвы науки. Те, на ком будут испробованы разные варианты состава.

— Да за кого вы меня принимаете, коллега?!

Возмущение было немного наигранным. В самых потаенных закутках души Лебедев был не прочь поэкспериментировать. Научный интерес хуже алкоголя, затягивает безвозвратно.

— Что про надрезы скажете? — спросил Ванзаров, сворачивая с опасной тропинки.

— Не скажу, что аккуратно, грубоватые, далеко не опытной рукой.

— Аполлон Григорьевич, а какое помещение нужно, чтоб подобное сделать? Хирургическая?

Лебедев покачал головой.

— Любое помещение сгодится. Это же не операция. А вы что раздобыли?

Ванзаров предпочел бы не языком шевелить, а лечь прямо на соблазнительный диванчик. Все-таки чай слишком успокаивает.

— Я знаю, какой знак будет вырезан на третьей жертве, — сказал он.

— Предполагаете, будет новая жертва?

— Неизбежно. И мы не сможем помешать.

— Не будем о грустном, — Лебедев заглотнул новую чашку и подлил Ванзарову. — Что за знак?

— Змея.

Ответ не слишком занятный, Лебедев явно ожидал большего. Он скривился.

— При чем тут Змея?

— Психологика, — нарочно сказал Ванзаров ненавистное слово. — Первая жертва была утыкана ветками, как гривой, и на груди у нее был вырезан астрологический Лев. На второй кожа подрезана, как завитки меха, и знак Овна. Если сложить Льва с Овном, то третьим знаком должна быть Змея.

— Но такого астрологического знака нет!

— Он и не нужен. Эти три животные — Химера. Химера Ликийская. Голова льва, тело козы, хвост змея. Хоть это игра, но игра со смыслом. Нас готовят к чему-то неизбежному.

Аполлон Григорьевич был серьезен. Настолько, что смял и бросил сигарку.

— Кто это может быть? — спросил он. — Опишите его портрет, вы же мастер на такие фокусы.

— Только ради вас, — согласился Ванзаров. — Это необычный человек. Он тщательно готовится: газеты на месте дневников Горжевского, отсутствие зацепок. Умен, целеустремлен, знаком с медициной, идет к известной только ему цели. Что очень плохо.

— Почему?

— Непонимание нами его цели не позволяет его найти. Хуже другое: он не боится, что мы его найдем.

— Это как понимать?

— Отпускает жертв, зная, что они ничего не скажут… Но все равно сделал одну ошибку. Точнее, две. Точнее, три. Осталось понять, как это использовать.

— Какие ошибки, признавайтесь?

— Пока не скажу…

Голодному зверю, у которого отняли кость, надо было бросить что-то в замену.

— Зато я уже знаю, для чего был устроен пожар в мертвецкой, — сказал Ванзаров.

— Ну, сразите окончательно! — потребовал Лебедев.

— Чтобы замести следы.

Криминалист плюнул с досады. Впрочем, пол в лаборатории терпел и не такое.

— Жулик вы хитрый, — сказал Лебедев, опустошая чайник. — Не понимаю, почему я вас до сих пор терплю.

Ванзаров ощутил в теле такую лень, что бороться с ней следовало немедленно. Например, дойти пешком до дома. Нехотя он слез с табуретки.

— Все не так весело, как кажется, — сказал он.

— Это почему же?

— Аполлон Григорьевич, вам я скажу. Но держите это при себе. Кажется, меня втянули в дело, в котором мне предназначена роль жертвенной овечки…

Новость не произвела должного впечатления. Лебедев только хмыкнул.

— А я вас предупреждал! Можно подумать: в первый раз! Выкрутимся, друг мой!

— Ваш оптимизм дает силы, — сказал Ванзаров. — Игра будет по-крупному. Надо быть к ней готовым.

Не слушая предложения немедленно поехать к актрискам и там набраться сил, чиновник сыска отправился делать то, на что сейчас был способен: спать.

Путеводитель

Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска

За год 190 — (оборвано)

Что следует отметить и осмотреть непременно.

Парковые дорожки, расходясь из центра наподобие солнечных лучей, представляют собой чудеснейший вид развлечения для променада. Путешествие по ним при помощи нашего Путеводителя, с отмечанием каждой исхоженной тропинки, доставит вам неизъяснимое удовольствие, особенно если бродить тенистыми дорожками зеленого лабиринта вдвоем. Пройдитесь по всем дорожкам, и вы узнаете Павловск с новой, неожиданной стороны.

А для тех, кто захочет поделиться со своими друзьями полученными впечатлениями, Редакция готова выслать наложенным платежом пять Путеводителей, из коих вам достаточно будет заплатить только за три. Остальные вы сможете раздаривать совершенно бесплатно, сопровождая волнующими историями о пережитых впечатлениях!

Чудесный подарок, не правда ли?!

ПАРКОВЫЕ ДОРОЖКИ КРУГЛОГО ЗАЛА

Дорожка Зеленой женщины

Дорожка Молодого жениха

Дружеская дорожка

Славянская дорожка

Грибная дорожка

Старошалейная дорожка

Дорожка Красного бугра

Водопроводная дорожка

Дорожка Красного Солнца

Дорожка Богатого поля

Дорожка Красного молодца

Поперечная дорожка

71. В казематах сырых

1902 год, 30 апреля, раннее утро.

Вечный соперник и близкий сосед Гостиного двора, Апраксин двор, занимал в центре столицы изрядный кусок земли между Садовой улицей и рекой Фонтанкой. Парадной стороной Апраксин смотрел на Министерство финансов. Было что показать. Одна за другой теснились лавки с просторными витринами, в которых купечество выставляло все, что только могло интересовать столичную публику, особенно дам. Конечно, с блеском, роскошью и ценами Гостиного торговцы Апраксина тягаться не могли, но свой товар показывали с лучшей стороны. Пройдясь по крытой галерее Апраксина из конца в конец, можно было накупить все, что только душа пожелает: от бубликов и колониальных товаров до хрустальных люстр и роскошного английского сукна. Покупателя тут обхаживали как могли и торговались в его удовольствие, а себе в убыток. Как казалось покупателям. Пройтись по торговой галерее, ничего не купив, поглазев, приценившись и получив дармовой огурчик на пробу, было развлечением не менее традиционным, чем променад по Невскому проспекту.

Вот только мало кто из чистой публики догадывался, что скрывают яркие фасады Апраксина. Стоило зайти во внутренний двор, как начинался совсем другой мир: закоулки из складов и хранилищ, из которых живым можно не выбраться. Люд попадался все больше мрачный, суровый и решительный, финкой пырнет — и не заметит. А был в Апраксине мир еще более потаенный: подвалы. Говорили, что тянутся они не только под торговым двором, но и уходят невесть куда. Соваться в них совсем не следовало. Потому что там собиралась публика лихая и, прямо сказать, разбойная. Здесь скрывались беглые, воры сбывали добычу, обитали те, кому в столице находиться строго воспрещалось, — словом, вольный люд, плевавший на закон.

Полиция знала, что творится за внешним фасадом Апраксина двора, но сильно не тревожила и набеги совершала крайне редко. Мир воровской все-таки соблюдал неписаные правила и местные полицейские участки не беспокоил напрасно, отправляясь на промысел в другие части столицы. Соблюдался джентльменский уговор, нигде не записанный: вы не сильно шалите, мы вас не трогаем. Что было выгодно обеим сторонам. Вот только соваться в Апраксин сыщикам или полицейским в одиночку не стоило. Можно было пропасть без следа. Подвалов много, земля сырая, был зухер[9], и нету. Кто же его знает, куда делся. Так что заходить сюда смели только те, к кому воровской мир питал уважение.

Когда часы на городской Думе еще не пробили восемь, а лавки купеческие и не думали открываться, то есть по столичным меркам в рань неприличную, Ванзаров вошел в лабиринт Апраксина. Он не надвигал на глаза шляпу, а шел прямо и открыто. Его провожали недобрыми взглядами, шушукались, но тронуть или задеть никто не посмел. Этого господина знали прекрасно. И характер его, и как может положить броском на лопатки так, что кости зазвенят. Слава Ванзарова была и пропускным билетом, и щитом.

Он шел уверенно, зная дорогу. Обогнул несколько крепких каменных строений и оказался у приземистого одноэтажного дома, стоявшего тут с основания Апраксина двора. Массивные складские двери, к которым вело три ряда ступенек вниз, были закрыты. На бочке восседал юнец оборванного и залихватского вида, который ловко лузгал семечки. Увидев приближающегося человека, юнец забыл про семечки, одна даже осталась на губе. Он замер и следил за каждым движением подходящего.

Ванзаров остановился на достаточном расстоянии, чтобы не слишком волновать юного вора.

— Семену Пантелеймоновичу передай: с миром пришел, — сказал он.

Называть себя было бы дурным тоном. Ванзаров мог рассчитывать, что каждая шелупонь знает его в лицо. А если не знает, так быстро объяснят товарищи. Судя по расширенным зрачкам, юный уголовник прекрасно знал, кто перед ним. Потому без лишних слов он юркнул в подвальный сход. И вернулся чрезвычайно быстро.

— Просят, — сказал он, ограничившись приглашающим жестом. Лишняя любезность с полицией не одобрялась.

Пригнув голову, Ванзаров вошел туда, куда редко попадал человек не воровского мира. Невинному взгляду подвал мог показаться непримечательным складом мешков, бочек и прочего товара купеческого промысла. Что на самом деле хранилось в мешках и под ними, лучше было не знать.

За чайным столиком, притиснутым к стене из мешков, сидел скромный старичок непримечательного вида. На нем был потертый пиджачок неясного цвета, серая косоворотка и черные штаны, заправленные в сапоги. Так одеваются скромные мастеровые или мелкие лавочники. На улице мимо пройдет — не заметишь. Только в полицейском досье этот скромный человек проходил как один из главных воровских старшин столицы, обладающий властью огромной и страшной. По одному его слову человека могли лишить жизни. Кличка под стать: Тихий.

Хозяин подвала вошедшему руки не подал — это для вора, даже такого могущественного, было равносильно самоубийству. Ванзаров со своей стороны соблюдал этикет: не поклонился, не стал совать гостинец, которого не было, и не протянул ладонь. Встретились, как два матерых волка на узкой тропинке.

— Мир дому сему, — только сказал чиновник сыска.

— Благодарствуем на вашем слове, — ответил Тихий. Предложить полицейскому присесть он не мог. Полицейский об этом знал, стул просить не стал. — Отчего же такая радость нам привалила? — продолжил вор.

— За советом к вам, Семен Пантелеймонович, да и только.

— Совет дело нужное. Кто его спросит.

— Именно так.

— Значит, вернулись на службу трудную и неблагодарную, Родион Георгиевич?

— Что поделать, скучно обывателем.

— Тогда мир почет и уважение вам шлет.

Это означало, что старшина выразил уважение, выше которого ни один полицейский рассчитывать не может. Как признание заслуг, силы, честности и справедливости, до которой воровской мир имел особую чувствительность. Воры тоже соблюдали законы, только ими самими поставленные. И никакие другие. По понятиям этих законов, Ванзаров был полицейский, которого следовало уважать. Лучше иметь дело с честным, умным и неподкупным, чем с продажной мразью при чине. Некоторым приставам воровской мир приплачивал помаленьку, но уважения к ним не было и в помине.

Своеобразную награду Ванзаров принял молча. Рассыпаться в любезностях здесь не полагалось.

— Так что за совет требуется?

— Семен Пантелеймонович, вы ведь за Павловском понемногу присматриваете…

Теперь уже Тихому полагалось промолчать. Дескать, не я это сказал.

— Так вот не могу взять в разумение одну странность, — продолжил Ванзаров. — Сколько ни ходил по тем улицам, ни охотницы, ни безродницы, ни грызуна, ни ерусалимца[10] не повидал. Или глаза меня обманули.

— Глаз твой верный, Родион Георгиевич, — ответил Тихий.

— Как так? Разве ж такое возможно?

— А вот так оно вышло: нету желающих гостить там. Стрелок[11], и тот отказывается. Понять можно, я не гоню.

— Да что за чудеса такие?

— Такие, что и сказать — не поверите, Родион Георгиевич.

— Поверю, — твердо ответил Ванзаров. — Затем пришел.

— Только уж не звоните о наших бедах, и так жизнь тяжкая.

— Слово мое знаете.

— Знаем. Слово ваше крепкое. Потому сюда с уважением заходите, Родион Георгиевич…

Тихий загасил пальцами огарок, коптивший едким дымом, и тяжко вздохнул.

— Народ там пропадать стал, — сказал он. — Отправишь, как положено, ждешь день, два, три, так и не вертается. Деваться бедовым некуда, да и куда убежишь с промысла да умения. Только на каторгу, одна дорога. Ну, так один не вернулся, другой, слух пошел, бояться стали. А для такого промысла страх — дело губительное. Со страхом нельзя. Потом вовсе в отказ пошли. Как ни просил — ни в какую не хотят. Место такое гиблое.

— С год, как началось?

— Правда ваша, Родион Георгиевич.

— Много народа сгинуло?

— Порядком… С десяток, не меньше. И все бабы. У них языки длинные, не укоротишь. Болтают что ни попадя. Вот куска хлеба и лишились.

— И никто не знает, куда делись?

— Если бы узнали… Я уж так вертел и эдак, ничего не выходит. Мы уже на псковских и новгородских грешить стали, думали: вотчину под себя взять хотят. Ну, так поговорили, сердечно, по-нашему. Не знают ничего мужики, сидят смирно по своим домишкам, в нашу землю нос совать не хотят. И правильно. Каждый на своей земле жить должен.

— Благодарю, Семен Пантелеймонович, совет бесценный.

— Да какой там совет, — Тихий смахнул невидимую пыль со стола. — Вот если бы вы, Родион Георгиевич, прознали, что там творится, мы бы за благодарностью не постояли. Только бы намекнули, кто там балует.

— Это зависит не от меня, — сказал Ванзаров. — Я тоже связан обязательствами.

— Ну, как говорится, и на том спасибо…

Прощание с воровским старшиной не отняло много времени. Ванзаров как раз успел на Царскосельский вокзал, чтобы запрыгнуть в первый поезд.

72. Перепутья

На перрон вышло довольно много ранних пассажиров, среди которых прибавилось господ вспотевшего вида с баулами и чемоданами. Дачный сезон начинался в положенный срок. В ближайшие дни население Павловска вырастет многократно. Приедут дамы с кавалерами, дамы с мужьями, дамы с детьми и просто дамы. Про мужчин и говорить нечего, кто их считать будет.

Ванзаров оказался в толпе дачников, которая вынесла его на площадь перед вокзалом и, растекаясь по улицам, помогла остаться не замеченным городовым. Он не хотел, чтобы полицмейстер узнал о его приезде. Всему свой срок. Оставалось только пробраться по улицам, избегая постов, которые он примерно изучил. Когда же Ванзаров вышел к 4-й Оранской улице, то был уверен, что его персона осталась вне контроля. Во всяком случае, местной полицией. О прочих, более опытных людях, лучше не думать.

В домах по обе стороны улицы не было заметно движения. Никто из обитателей не пил утренний чай на свежем воздухе. Как будто попрятались. Занавески в доме Агнии оказались задернутыми. Издалека было трудно разобрать, дома ли она. Ванзаров еще выбирал, кому нанесет визит первым, когда его окликнули.

Мамаева в платье модного кроя, укрываясь кружевным зонтиком от мягкого солнца, была свежа, хороша и чрезвычайно привлекательна. Витающая за ее плечами фигура с постной физиономией не портила впечатление. Мамаева была ослепительна и знала это. Раннего встречного одарила презрительной улыбкой.

— Дождаться не можете? — спросила она, вертя в шелковых перчатках зонтик.

Как истинный джентльмен, Ванзаров поклонился.

— Не понимаю ваш намек, великолепная Ираида Львовна.

— Ах, какой скромник! — фыркнула она. — Да у нас уже вся улица, нет, весь город только и говорит об этом!

— Прямо загадка на загадке!

— Не стройте из себя дурака, вам это не идет, — сказала Мамаева, сверкнув глазами. Или лучик света преломился сквозь брильянтовые серьги в ее ушках. — Всем уже известно, что у вас роман с Агнией.

— Всем известно? Вот так новость. Жаль, что я ничего не знаю об этом.

Мамаева скорчила гримаску отвращения.

— Фу, как это низко, как это по-мужски. Вы, конечно, лгун и обманщик, чего ждать от полицейского, но вот так взять и бросить девушку…

— Это фантазии, рожденные бездельниками вашего городка, — сказал он.

— Нет, ну это чудесно!

— Слухам верят сразу и окончательно. Чем лживее, тем крепче верят.

— О, какой вы… Я вас недооценила. — Кончик язычка облизнул сочную губку. — Вы стервец высшего разряда… Как жаль, что такие негодяи мне нравятся…

Она отвернулась, показывая, что вот сейчас возьмет и уйдет.

— Ираида Львовна, постойте! — взмолился Ванзаров, что получилось у него чрезвычайно искренно. Дама милостиво позволила себя уговорить, явив сияющее лицо. Или солнце стало таким ослепительным.

— Ну, чего вам еще, негодный?

— Хочу предложить вам сделку.

— Сделку? Мне?! Да вы с ума сошли, — она чуть было не замахнулась зонтиком.

Ванзарова это не остановило.

— Сообщу вам нечто столь важное для вас, что может изменить вашу жизнь. Бесценный дар всего лишь в обмен за пустяковую информацию. Слухи и сплетни.

— Вы это серьезно?

— Сыскная полиция шутить не умеет.

— И что же это такое? — спросила заинтригованная дама. Как просто все-таки даму заинтриговать.

— Если скажу, вы меня обманете, — ответил Ванзаров. — А другого козыря нет.

— Ах вы, умник, — Мамаева улыбнулась, польщенная острым комплиментом. — Раскусили меня?

— Ни в коем случае! Чистая предосторожность.

— А если обманете сами?

— Даю вам слово.

Было это сказано столь просто, что не поверить ему было выше человеческих сил. А тем более — женских. Ус вороненого отлива был тому гарантией.

— Ну, так и быть… — сказала она. — Только учтите: я вас не простила за… за все.

— Не смею надеяться…

— Хватит церемоний, давайте скорее, говорите, что желаете.

— Чрезвычайно хочу знать о барышне Агнии Вольцевой и о мадам Горжевской все, чего не знает полиция, а знают только добрые соседи… Все самое гадкое, грязное и непристойное из обыденной жизни.

Мамаева и бровью не повела, невинность оскорбленную строить из себя не стала.

— Эта тихоня Агния была любовницей господина Горжевского, — сказала она с победной улыбкой. — Роман их все видели. Вам любой подтвердит. Слепа была только эта дура Горжевская. Настолько слепа, что вдовье облачение надела, а вот Агнии от дома не отказала! Только представьте: быть такой безмозглой женщиной. Горжевскую, конечно, жалко, такая трагедия, так перенервничала, что руки волдырями пошли, перчатки черные не снимает. Но ведь и она святоша только с виду. К ней мужчина ходит, любовник! Пробирается через сад, я случайно видела.

— Что за любовник? Кто такой?

— Не знаю и знать не хочу! Как это похоже на наших милых горожан: снаружи благопристойность, а за шторами мерзость творится. Гейнц свою падчерицу публично мучил — и ничего. Как же я ненавижу их, так бы и передушила собственными руками. Я честнее их всех. Ну как, понравилась тайна?

— Благодарю вас, — сказал он. — Чудесная история.

— Теперь ваш черед, выкладывайте, — потребовала Мамаева. — И не вздумайте меня провести.

— В мыслях нет… У меня для вас новость. Дама, которая отбила у вас влиятельное лицо, о котором мы не будем упоминать вслух, больше никогда не сможет быть помехой вашему счастью.

Прекрасные глаза зажглись нестерпимым интересом. Или опять солнце играет.

— Ее из театра выгнали?! Погнали со сцены?! Ритуал подействовал?!

— Она умерла… Теперь все зависит от вас.

Кружевной зонтик с треском сложился, Мамаева рванулась вперед и влепила в губы Ванзарова поцелуй. Крепкий и сочный, как перезрелый персик. Она побежала домой, не оглядываясь и не интересуясь, плетется ли за ней худосочный тип.

Вкус ее губ еще теплился. Ванзаров стер его платком.

На крыльце своего дома стояла Агния и смотрела на него, не шевелясь. Ванзаров сделал движение к ней. Большего не успел. Агния так стремительно побежала прочь, что догонять было глупо. И уже совершенно не нужно. Он еще подумал заглянуть к Горжевской, но отказался от этой затеи.

Минут через десять он уже стоял в почтово-телеграфной конторе Павловска. Начальник конторы, господин Оберг, поначалу отказывался допускать к телефонному аппарату неизвестного господина, зашедшего с улицы. Пришлось показать зеленую книжечку Департамента полиции. Оберг тут же сменил гнев на любезность.

Ванзаров назвал барышне на коммутаторе номер сыскной полиции, но телефонирование не удалось: никто не подошел. Неужели никого в приемном отделении нет? Тогда он назвал номер лаборатории Лебедева. Но и Аполлон Григорьевич пребывал вне храма криминалистики. Ничего не оставалось, как дать отбой. Ванзаров взял телеграфный бланк, написал несколько строчек и протянул Обергу, который исполнял обязанности телеграфиста. Начальник телеграфной конторы прочитал текст, бубня под нос, покачал головой, словно ошибся, и перечел. Выходила опять ерунда.

— Желаете отправить сей текст? — спросил он. — Никакой ошибки?

— Ошибки быть не может, — ответил Ванзаров. — Отправьте как можно скорее.

Оберг не мог смириться.

— Такую телеграмму в Департамент полиции?

— Обычная телеграмма. Что в ней такого?

— Ну, вам виднее…

Начальник конторы посчитал буквы, назвал цену за передачу и отправился отбивать. Ванзаров подождал, пока он отстучал на ключе, попросил вернуть бланк и взял слово чиновника, что об этом сообщении он не расскажет никому, даже супруге. Чем привел исполнительного Оберга в окончательное изумление. Не каждый день на телеграф приходили столь эксцентричные господа. Да еще из полиции. По чести говоря: никогда еще в истории павловского телеграфа не приходили.

Оставалось последнее дело, которое надо было сделать: Ванзаров пришел на могилу Горжевского. Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось. Букеты и горшочки были на месте. Тихо и мирно. Щебечут птички. Покой под ярким солнцем. Только комарье проснулось. Одного Ванзаров раздавил на щеке, от другого отмахнулся. Но все без толку. Рой так и вился, настырно жужжа.

По дорожке, засыпанной кирпичной крошкой, кто-то шел. Ванзаров оглянулся. Старичок, худощавый и согнутый, прижимал к груди скромный букетик полевых цветов. Он слепо щурился и озирался по сторонам. А когда подошел к Ванзарову, глянул, приложив ладонь козырьком.

— Прошу покорно извинить за беспокойство, — проговорил он тихим голосом. — Не знаете, где здесь могила генерала Иволгина?

Ванзаров имел полезное свойство запоминать детали. Как раз такую фамилию он приметил, проходя по кладбищу первый раз. Он повернулся, чтобы точно указать направление. И тут комарик укусил в шею. Сыщик хотел прихлопнуть вредное насекомое, замахнулся, но рука почему-то не смогла поднять ладонь.

Обнаружилось, что руки у него вовсе нет.

73. Отчего бы?

В полдень терпение Сыровяткина лопнуло мыльным пузырем. Ждать он больше не мог. Объяснение было одно: что-то такое случилось в столице, что задержало Ванзарова. Хотя что может быть важнее, чем расследовать убийства в Павловске! Полицмейстер уже выучил его манеру держать слово. Такое грубое нарушение клятвы появиться «как можно раньше», наверняка с первым поездом, казалось ему чрезвычайно странным. Если не сказать тревожным. Сыровяткин и сам не мог объяснить, отчего вдруг забеспокоился. Кажется, не близкий человек, наоборот: гоняет его почем зря. А вот вдруг как-то стало не по себе. Как будто что-то пошло совсем не так, как должно было. Как будто возникло нехорошее обстоятельство, которое сломает все, что было сделано Ванзаровым.

Сыровяткин гнал от себя дурные мысли и предчувствия, но они только разрастались, завладевая его душой. Хуже всего — непонятно, что предпринять в этой ситуации. Телефонировать в Управление сыска? Там, чего доброго, посоветуют не лезть не в свое дело. И будут правы. Обратиться к Лебедеву? Еще глупее. Великий криминалист не нянька и не пастух чиновнику сыска. Наверняка только пустые беспокойства.

Сколько ни уговаривал себя полицмейстер, сколько ни приводил разумных доводов, неразумная интуиция тихонько бубнила одно: «Ой, что-то стряслось!» И от этого зудежа, хуже комариного, некуда было деться. Наконец он не вытерпел и вышел в приемное отделение. С поста как раз вернулся городовой, что дежурил с утра у вокзала. Аккуратно расспросив, не был ли замечен Ванзаров, Сыровяткин убедился, что из постовых его никто не видел. Они б его заприметили, чиновник полиции пользовался у городовых необъяснимым авторитетом. И когда только успел? Сыровяткин даже капельку ревновал. Самую капельку.

Чтобы отвлечься от нехороших волнений, он подозвал старшего городового.

— Слушай, Никитин, ты когда последний раз нищих забирал?

Вопрос оказался непростым. Городовой задумался.

— Так ведь, это, вашбродь, что-то не попадаются… Вам же рапорты кладутся за неделю. Сами изволили видеть.

— Да что рапорты! — отмахнулся Сыровяткин, который давно уже складывал скучные бумажки в общую папку, не заглядывая. — Ты мне начистоту скажи: нищие имеются?

— Никак нет… — ответил старший городовой так, как будто лично провинился.

— А куда делись?

— Не могу знать, вашбродь…

— Извели их, что ли?

— Так ведь не особо усилия прилагались. Сами изволите знать.

— Да знаю, знаю, — Сыровяткин непонятно от чего пришел в раздражение. — Вот так взяли и испарились?

— Так точно…

— И давно нам такое счастье привалило?

— Да уж как с год, почитай…

— Ладно, свободен…

Старший городовой маленько козырнул и отошел к своим. А Сыровяткину не осталось ничего другого, как лично пойти на поиски. Может, найдется где-нибудь потерявшийся? Оставив строгие распоряжения на предмет, если Ванзаров объявится или пришлет сообщение, полицмейстер вышел в любимый город, который и ему теперь стал казаться немного странным.

…Примерно в этот же час в свой кабинет-лабораторию в Департаменте полиции вернулся Лебедев. Настроение у него было хуже некуда. Вызванный на утреннее происшествие криминалист пришел в бешенство от непроходимой глупости пристава второго участка Нарвской части, который истоптал сапогами место преступления, а потом еще удивлялся: отчего это полицейская собака быстро взяла след, но посмела на него тявкать? Аполлон Григорьевич давно понял, что в полиции соотношение идиотов и нормальных людей примерно как соотношение золота к железной руде в недрах нашей планеты. Что касается человеческих брильянтов, то он знал лишь одного. Потому и прощал ему сверх меры. Но иногда опыт не успевал осадить взрывной характер. И тогда Лебедев давал себе полную волю.

Приставу повезло, что рядом не было реки Мойки, в которую он мог угодить одним броском мощной руки Лебедева, но головомойку он получил такую, что надолго запомнит. Лебедев не стеснялся в выражениях при подчиненных пристава и довел его до такой степени пунцовости лица, что тому грозило лопнуть спелым помидором. Немного выпустив пар, Аполлон Григорьевич скатился в самый низ эмоциональной шкалы, превратившись в законченного пессимиста. Что должно было пройти после первой сигарки. Пока же он отшвырнул со стола стопку исписанных листков и уселся с глубоко мрачным видом, подперев подбородок кулаком. Лучшего натурщика для статуи «Мрачная печаль» найти невозможно.

Постучав и не получив ответа, в кабинет заглянул дежурный чиновник, чтобы подать телеграмму. Не сказав доброго слова, Лебедев разорвал запечатанный край, пробежал глазами и обронил крепкое словцо. От которого чиновник скромно потупился.

— Когда пришла?

— Получена в десять часов пять минут, — ответил чиновник. — Павловский телеграф.

— Больше ничего?

— Именно так. Более никаких сообщений не получали.

Взмахом руки Лебедев отправил вон чиновника, и так не желавшего оставаться тут лишние мгновения. Когда дверь за ним вежливо затворилась, Аполлон Григорьевич тягостно вздохнул, глубоко затянулся сигаркой и выпустил облако дыма.

— А ему все шуточки! — с обидой проговорил он.

74. Быстро и по делу

Ванзаров видел перед собой траву и землю. Травинка упиралась в ноздрю, но он этого не чувствовал.

Он стал искать части своего тела, но их не было. Как будто их не было никогда. Он даже не знал, как можно двигаться. Все видел и слышал. Был живой. Только без тела.

Мимо торопливо пробежал муравей. Из комьев земли лезли травинки. Рядом что-то двигали тяжелое. Ванзаров услышал глухой деревянный стук.

— Вам сделан подарок, — сказал чей-то голос у него над затылком.

Голос не был мужским или женским. Просто звук. Доходил из ватного далека. Ванзаров знал, что голос был рядом, но слышал как из трубы. Он не мог ответить: подбородок упирался в землю, и открывать рот Ванзаров как будто разучился.

— Расслабленность скоро пройдет.

Ванзаров верил, что это случится. Таким беспомощным он не был с самого рождения. С ним можно было делать все что угодно. Это Ванзарову очень не нравилось.

— Когда снова ощутите свои мышцы, вы узнаете, какой сюрприз вам приготовлен.

Ванзаров знал, что за сюрприз его ждет. Это будет интересный опыт, о котором стоит рассказать Лебедеву. Ему понравится. С научной точки зрения.

— Этот подарок дорого стоит.

Быть может, это слишком щедрый подарок. От такого разумно отказаться. Хотя что теперь говорить о разумности. Разум дело наживное. А вот тело терять не хочется.

— Некоторая путаность в мыслях тоже пройдет. Останется только приятное бесчувствие.

Голос был однообразен. Его не узнать. Не запомнить. Даже интонацию не повторить. Как будто выдуманный.

— Что ж, нам пора. Приятных видений.

Ванзаров хотел сказать, что ему надо задать несколько важных вопросов. Но его не стали слушать. Разве можно слушать того, кто не может говорить.

На мгновение мелькнуло изумительно голубое, чистое, вымытое, прозрачное, высокое лазоревое небо. Между Ванзаровым и небом промелькнул неясный силуэт. У него перед глазами все, что было, медленно перевернулось. Он еще слышал звуки над собой, но не мог узнать их. И наступила темнота. Полная и безграничная.

Всё.

75. В нигде и начало

Сколько прошло времени?

Времени не было. Счет его потерян. Времени не будет никогда.

Ванзаров был во тьме. И тьма объяла его. Не было ни страха, ни боли, ни страданий. Как будто он пребывал в пустоте, где нет никаких мучений, а есть только покой и бесконечность. Где-то крутились шестеренки механизма, быть может, он был одной из них или уже выпал, соскочив с плохо смазанного вала. Он не знал, спит ли, который час, темно или светло там, где его нет. Сюда не долетали звуки. Тишина была всем, что его окружает.

Ванзаров не знал, есть ли он. А если он есть, есть ли на самом деле. Не было движения, и мышцы не просили, чтобы им дали волю. Тот, кто был Ванзаровым, не помнил, как пользоваться членами. Он не знал, есть ли у него телесные члены. Принадлежат ли они ему. В пустоте не знаешь: пустота вошла в тебя или ты и есть пустота.

Он пробовал сделать движение и не понимал, двинулся или только подумал, что двинулся. Правый локоть ощутил сопротивление и куда продвинулся, но каким было то, куда он продвинулся, — мягкое или жесткое, холодное или горячее, острое или тупое — не знал ни локоть, ни Ванзаров.

Ванзаров даже не знал, есть ли у него локоть. Или пятки. Что-то там, где, он предполагал, находится низ. Или это не низ вовсе? То, что осталось у него не до конца съеденным тьмой, было мыслью. Он стал щупать себя мыслью, он держался за мысль, как жертва кораблекрушения держится за обломок мачты.

Вначале надо определить положение. Он стоит, сидит или лежит? Под спиной, на всю длину до ступней, что-то было. Надо предположить, что это низ. Ничем иным это быть не может. Вот только Ванзаров не был уверен, что все тело его лежит. Потому что у него не было тела. Оно жило само по себе, а потому мысль и сознание не могли нашарить его во тьме. Если бы можно было потрогать себя за нос, ущипнуть или почесать, то наверняка он определил бы стороны света. Хотя зачем стороны света, если никуда не двигаться. Или он уже двигается?

Быть может, это и есть конец? Быть может, так выглядит смерть, когда ты знаешь, что ты еще есть, и при этом знаешь, что тебя уже нет. Это вот та самая вечность? Та, которой пугал Достоевский — с пыльным углом и паутиной? Если он, Родион Ванзаров, умер, то как он может тогда рассуждать и спорить с собой? А разве смерть может помешать его душе говорить с собой? И разве душа остается, когда тела нет? Куда же ей, бедной, деться? Вот так и витает в пустоте. Как он сейчас. Так что да, похоже на смерть. Когда ничего нет ни вовне, ни снаружи.

Ванзаров постарался определить, дышит он или не дышит. Не было зеркальца, чтобы увидеть на стекле прозрачный туман. Не было тумана, не было ничего. Нет, он не жив и не мертв, он мертво-живой, или живо-мертвый. Хотя это не более, чем предположение, чтобы провести остаток вечности наедине с собой.

Хватит ли у него тем, чтобы говорить с собой? Будет ли он интересным собеседником, чтобы с собой спорить? Или теперь до конца тьмы будет сожалеть, что был так слеп, так самонадеян, так беспечен, что не понял сразу, кто сотворил с ним такое. И допустил, и пропустил. И теперь находится нигде. И что теперь ему так и терзать отсутствующего себя упреками и защищаться оправданиями?

Он теперь знал ответы на все вопросы. Они были просты, логичны, очевидны, как любая истина, когда она рядом, а увидеть ее нельзя по причине слепоты мысли. Но какой смысл от знания ответов, когда тебя нет или у тебя нет тела?

Так умер он или пока еще нет? Какое многообразие вариантов дает полное ничто! А если муки, которыми стращают и в которые мало кто верит на самом деле, уже наступили, и они куда хуже, чем если тебя варят в котле? В котле ты точно знаешь, что это кончится. А это как же? Когда ты сам становишься мучением, и нет никого, кого умолить прервать твое мучение. И сколько оно будет длиться, и длится ли оно вообще?

Или Ванзаров уже сошел с ума и не заметил это? В темноте трудно заметить, что ты уже не тот. Темнота так наполняет, что ничего, кроме нее, не впускаешь в себя. Как бы понять, как угадать: это смерть или только начало? Сколько там предназначено — девять суток на мытарства? Или сорок? Отсчет уже пошел или от Ванзарова требуется что-то еще? Никаких ответов. Ничего, что бы дало хоть зацепку.

Мыслить, мыслить, мыслить, думать. Только в этом спасение. Что бодрит мысль? Стихи. Нужны стихи. Трудные и длинные, чтобы канатом вытягивали наверх. И Родион начал читать «Одиссею», сколько помнил. Слова были знакомы, но смысл ускользал. Кому он читает? Темноте? Зачем ей приключения древнего грека, когда для нее что грек, что немец, что русский равны. Для тьмы они никто, раз она всё.

Но Ванзаров упорно читал дальше:

Я ж осторожным умом вымышлял и обдумывал средство,

Как бы себя и товарищей бодрых избавить от верной

Гибели…

Он услышал себя.

Он слышит себя как будто со стороны! Если бы умер, он не мог бы себя слышать! Это нелогично, неправильно. Так не бывает. Как бывает, он не знал и не мог знать, но в том был уверен. Если есть его голос, есть и его физическая жизнь. Он крикнул, насколько мог набрать силы. Голос был глухой. Как из коробки, но его. Его собственный.

Он жив. Он не умер.

И это очень плохо. Потому что, кроме голоса, который создают незначительные мышцы гортани, он не чувствует ни единой волосинкой. Что осталось от него? Все, что осталось живо и хочет жить. И будет бороться за жизнь. Только духу для борьбы нужно тело. Тела не было, и где его найти в такой темноте, оставалось большим вопросом. Вот когда психологика бесполезна. Прав был Лебедев: лженаука. Хотя без нее — никуда. Только бы добраться до тела, а там уж как-нибудь. Ванзаров стал искать тело со всем старанием и скоро нашел кончики своих пальцев.

Что было не так уж и мало.

76. Неизбежность

Вид Аполлона Григорьевича был страшен. Для полного ужаса ему не хватало золотых стрел, которыми швырялся его тезка с Олимпа.

Лебедев медленно наступал, и с каждым шагом душа Сыровяткина сжималась в мелкий пушистый комочек. Полицмейстер ясно, как прозрение, увидел, что ожидает его в ближайшие секунды. Не поможет ни шашка, ни револьвер. Городовые сунуться не посмеют. Его разорвут на клочки и каждый клочок зашвырнут подальше. Про его гибель от руки великого криминалиста в полиции будут слагать легенды, но Сыровяткин их не услышит. Пожалуй, Лебедева за его позорную смерть даже не осудят. Полицмейстеров много, а гений один. Ну, находился в состоянии аффекта, с кем не бывает. Еще супругу без пенсии оставят в назидание прочим, чтоб лучше воспитывали мужей.

Дальше отступать было некуда. Сыровяткин уперся в край собственного стола. Недурно было бы вообще залезть под него. Но ведь и оттуда вытащат. Лебедев подступил так близко, чтобы одним движением схватить за грудки и уже не выпустить, пока душу не вытрясет.

— Что… вы… с ним… сделали?

Каждое слово звучало ударом молота.

Сыровяткин облизнулся.

— Помилуйте… Ап… Ап… Грич… Господин Лебедев… Да я места себе не нахожу… Уже везде ищем… — лепетал он. — Городовых отправил…

— А это что?

В его нос уткнули телеграммный листок. Сыровяткин пытался прочесть, но буквы прыгали, а перед глазами у него стелился туман.

— Не… Не… вижу… — выдавил он.

— Вслух прочесть? Извольте…

И Лебедев выразительно зачитал короткое сообщение.

— Что это значит? А?!

— Не могу знать… Ума не приложу… Может, он в столице?

— Нет его ни в сыске, ни дома!

От громогласного воя в ушах Сыровяткина сжались барабанные перепонки.

— Все готов сделать, чтобы его найти! Слово чести!

Аполлон Григорьевич вдруг поник, опустил плечи и рухнул на стул, как будто постарел лет на сто.

— Наверняка куда-то влез… Мальчишка, — проговорил он с такой печалью, что Сыровяткин забыл пережитый страх. — Что вы можете сделать?

— Дежурный по вокзалу, кажется, видел его среди пассажиров, но точно не уверен.

— Где у вас тут можно спрятать человека?

— Да в любом подвале…

— Ванзаров не такой, чтобы его заманили в какой-то подвал, — с тихой гордостью сказал Лебедев. — Еще идеи имеются?

Пришлось признать, что идей нет никаких. Совершенно.

Лебедев все еще держал телеграмму. Положив листик на стол, он ткнул в него пальцем.

— Все ответы здесь. Ищите…

Нельзя было отказаться от бумажки с наклеенными словами.

— Ума не приложу, как… — сказал Сыровяткин, разглядывая ее.

— А вы ум как раз приложите. Вдруг получится.

Полицмейстер понял, что самое время использовать давний совет Ванзарова: думать. Ничего другого ему не оставалось…

Глава (совсем без исходящего №)

В данном месте взволнованный читатель имеет счастливую возможность излить все чувства, чем облегчит душу ввиду неминуемой трагической развязки.

Просим не стесняться! Бумага все стерпит. Пишите:

…………………………………………………………

…………………………………………………………

…………………………………………………………

…………………………………………………………

…………………………………………………………

Однако вернемся.

…И он услышал.

77. Нежданно

Где-то были голоса. Они были. Они были рядом, над ним и совсем близко. Были. Только как же до них добраться? Голоса приближались, глухие, еле ощутимые, но живые. Ванзаров узнавал их. Нельзя, чтобы они удалились. Он не справится сам. Его не хватит.

— Нет тут ничего, — услышал он.

— Искать надо все равно, — говорил другой голос. — Искать!

— Да где ж искать, вашбродь, нешто вскрывать… — отвечал тот же голос.

— Следы ищи свежие…

— Слушаюсь… Где тут найдешь?

Ванзаров никогда так не радовался звуку человеческого голоса. Где-то там ищут его и не могут найти. Неужели не замечают очевидное?!

До него доносился неясный шум, там разговаривали, кто-то кого-то ругал, кто-то оправдывался. Голоса стали слабеть. Они уходят! Бросают его. Не нашли. Думают, что его здесь нет. А он здесь, под ними.

Сжавшись комком, Ванзаров исторг из себя крик, вырывающий душу.

— Стойте! — услышал он.

— Вы тоже слышали? — спросил голос, который Ванзаров узнал бы в любой тьме.

— Может, ветер, вашбродь…

— Какой ветер, Никитин! Кричит…

— Звук с той стороны… Я уверен.

Надо им помочь. Ванзаров уже чувствовал руки. Но когда попробовал, они сразу уперлись в препятствие. Так низко, что места не хватит для сильного удара. Остается только одно. Сжав пальцы в кулаки и подкидывая их вместе, будто скатерть вытряхивал, Ванзаров стучал: один удар — два удара подряд.

— Слышали?!

— Кажись, точно стук.

— Это не стук, городовой, это сигнал SOS!

— Он здесь!

Главное, не останавливаться. Ванзаров бил и бил в заведенном ритме.

Что-то тяжелое как будто двигалось над ним, на лицо посыпались крошки, голос командовал и требовал скорее.

Ванзаров бил: один удар — два подряд. Чтобы не потеряли дорогу к нему.

Посыпался водопад мусора, за ним шуршащая масса сдвинулась, и луч света, как меч победы, разорвал тьму. Тьма пала, ей пришел конец. Ванзаров бил и бил в поверхность, которая стала податливой и дрожащей. Над ней был свет.

— Молоток бы…

— Хоть зубами рви! — закричали над ним.

— Возьмите вот это… — сказал такой родной голос.

Ванзаров бил, что было сил.

— Ну, сейчас подденем, живо пойдет…

Над головой у него что-то хрустнуло, свет полился широким потоком, и Ванзаров вложил в последний удар все силы без остатка.

— Ах, ты ж мать твою так…

От усердного давления доска подскочила и въехала городовому в подбородок. На это никто не обращал внимания. Ванзарова подняли крепкие руки. Сыровяткин схватил его в охапку и обнимал с таким жаром, как самого родного.

— Дорогой вы мой, дорогой, жив, жив, Родион Георгиевич! — приговаривал он.

Ванзаров только жмурился, как мартовский кот, и старался держать равновесие. Его принял Лебедев. Аполлон Григорьевич хмурился, чтобы скрыть чувства, которые готовы были пробиться бурным потоком.

— Ну, с днем рождения, друг мой бесценный! — обнимая Ванзарова со всей медвежьей хваткой, говорил он и, не стесняясь, расцеловал троекратно. — Сколько мне еще вас с того света вытаскивать.

— Простите, Аполлон Григорьевич, — проговорил Ванзаров, постепенно ощущая себя в пространстве. — Не учел всех возможных вариантов. Спасибо, что успели.

— Я тут ни при чем. Благодарите полицмейстера, считайте его второй матерью. Он вашу загадку разгадал!

— Какую загадку? — спросил Ванзаров, привыкая к солнечному свету и почти не жмурясь. — Я же все точно указал.

Лебедев потряс телеграммой.

— Это вы называете «точно»?

Ванзаров прочел:

«НЕ ДАМ ЗНАТЬ ДО ТРЕХ ЧАСОВ ЗПТ ИЩИТЕ В МОГИЛЕ ТЧК ВАНЗАРОВ».

Телеграфист совершил досадную оплошность: забыл указать, в какой именно могиле. Фамилия выпала где-то по пути телеграфных проводов.

— Благодарю вас, Константин Семенович, я ваш должник до конца дней… — прижав руки к груди, искренне поблагодарил Ванзаров.

Сыровяткин, не стесняясь, вытирал глаза платочком в кружевах.

— Что вы, Родион Георгиевич, я безмерно счастлив, что все так кончилось…

— Еще не кончилось, только начинается, — сказал Ванзаров. — Я теперь все знаю…

Лебедев издал презрительный смешок.

— Не велика хитрость: это вдова вас так отделала?

— Нет, Горжевская тут ни при чем. Во-первых, это был мужчина. — Ванзаров потрогал шею. — Аполлон Григорьевич, посмотрите, что там?

Ванзарова повернули к свету.

— Это вам укольчик воткнули, — ответил криминалист, трогая красную точку. — Крепко всадили. Как понимаю, никаких ощущений?

— Никаких.

Научный интерес не отступал ни при каких обстоятельствах. Лебедев вытащил из саквояжа хирургический скальпель и легонько потыкал им в плечо Ванзарову.

— А так?

— Ничего.

— А если вот так? — острие скальпеля вошло в тело.

— Ничего.

— Аполлон Григорьевич, пожалейте! — вступился Сыровяткин.

С некоторым сожалением Лебедев убрал скальпель, вытер кровь и заклеил порез пластырем. Отказавшись от его поддержки, Ванзаров попробовал устоять. И устоял.

— Господа, нам надо спешить, осталось мало времени…

Сыровяткин смущенно хмыкнул, а Лебедев заржал не хуже кавалерийской лошади.

— Друг мой, вы себя видели?

Только сейчас Ванзаров обнаружил, что выглядит точно как новорожденный: из одежды на нем не было ничего. Посреди кладбища стоял совершенно голый мужчина.

Из неловкой ситуации выход нашелся.

— Никитин, раздевайся до исподнего! — приказал Сыровяткин.

Городовой не обрадовался, но спорить было бесполезно. Стянул сапоги, штаны, кафтан, остался в одних кальсонах и сорочке. Портупею с шашкой и револьвером не отдал. И фуражку. Ванзарову помогли одеться. Теперь они с городовым могли выступить комическим дуэтом: городовой в подштанниках, но с фуражкой и городовой без фуражки, но в форме меньшей по размеру.

Лебедев не упустил возможности высказаться на этот счет цветасто и заковыристо. Так, что Сыровяткин засмущался. Ванзарову было все равно, даже сапоги на размер меньше. Он только посмотрел на небо.

— А почему так солнце высоко? — спросил он. — Который час?

Лебедев и Сыровяткин переглянулись, как заговорщики.

— А вы как полагаете?

— Должно быть, часов пять.

— Полдень, Родион Георгиевич, — сказал полицмейстер.

Ванзаров был озадачен.

— Выходит, я пролежал… часа три?

— Сейчас двенадцатый час первого мая, друг мой! — Лебедев был очень доволен произведенным эффектом. — Все проспал, как спящая красавица.

— Первое мая… — повторил Ванзаров. — Концерт в честь открытия летнего сезона когда начнется?

— В полдень, как полагается, — ответил Сыровяткин. — Публика уже собирается, сегодня в утренние поезда было не попасть. Город наш, наконец, расцвел. Все только и говорят, что сам министр внутренних дел пожалует, господин Плеве. Слух верный…

Первый шаг у Ванзарова получился как у младенца, который заново учится ходить. Неуверенный и опасливый. Трудно ступать, когда не чувствуешь ног. Ванзаров балансировал с трудом, но упрямо сделал еще шаг и еще. Выходило все лучше. Он остановился и оглянулся на неглубокую яму, обложенную досками. Если бы пошел сильный дождь, все было бы кончено.

— Константин Семенович, сюда надо людей ваших прислать и пристава Толстоногова, — сказал Ванзаров. — Под днищем, на котором я лежал, еще пустота. Уверен, что там найдете тело доктора Юнгера…

Лебедев потянул носом.

— Да, запашок знакомый… А вы куда собрались, друг мой?

— Надо успеть на концерт, пока не случилось большой беды… — с трудом проговорил длинную тираду Ванзаров. — Аполлон Григорьевич, мне нужно ваше плечо. Чтобы быстрее передвигаться.

— А мне что делать? — спросил Сыровяткин, который не хотел остаться не у дел.

— Берите трех-четырех самых толковых городовых — и бегом к концертному залу.

— Никитин, остаешься на посту, пришлю подмогу! — крикнул полицмейстер и побежал так, что Ванзаров невольно испытал зависть. Пока он мог передвигаться, как глубокий старик. Старик, обманувший смерть.

78. Большое представление

С раннего утра в Павловск началось паломничество. Утренние поезда, еще вчера полупустые, лопались от пассажиров, которые готовы были лезть и в дверь, и в окна, лишь бы влезть. Кажется, ехала вся столица. Мелкие чиновники, приказчики, отцы семейства со своими семействами, городские бездельники, офицеры, взявшие ради такого случая отпуск, купцы, фабриканты, биржевые маклеры, репортеры, студенты и даже сливки высшего общества.

Добирались как могли. В собственных каретах, на столичных извозчиках, нанятых за бешеные деньги, на попутных крестьянских телегах, на велосипедах и, конечно, на поезде. Только воздушного шара не хватало. Каждый считал своим долгом оказаться в Павловске. Ехали те, у кого были свои дачи, те, кому повезло снять ее на лето, но больше всего было тех, кто посещал Павловск от силы раз в году, именно в этот день. Пропустить открытие сезона считалось невозможным преступлением. Откуда взялась эта мода, никто не знал. Но во всех салонах и ресторанах столицы последние две недели только и было разговоров, что: «А вы едете в Павловск?» Важность приехать именно первого мая никто не оспаривал. Как будто это стало признаком хорошего тона.

Все знали, что на открытие обязательно будет кто-то из высоких гостей, рангом не меньше министра, шушукались об этом и предвкушали, как увидят живого министра. Конечно, многие лелеяли тайную надежду, что сам государь посетит праздник. Но это было бы слишком большой удачей, на которую никто не рассчитывал. Достаточно и министра.

Само открытие сезона было чрезвычайно скромным. Не было салютов, слоны не маршировали по улицам, военные оркестры не проходили маршем, и даже торжественная иллюминация не украшала городок. Все открытие состояло из концерта в музыкальном воксале, как здесь называли зал для проведения концертов, у железнодорожного вокзала как раз и расположенный. В том самом, где Штраус, чуть меньше тридцати лет назад, дирижировал вальсами. С тех пор поменялся дирижер и состав оркестра. Но концертная программа осталась из тех же вальсов, а потому была известна всем и заранее. Никакие звезды, вроде Шаляпина, не раскрашивали однообразие.

Все это повторялось из года в год и должно было надоесть до тошноты. Но столичная публика проявляла поразительное благодушие. Ни один петербургский театр не мог себе позволить давать надоевшее представление столько лет. Его бы закидали гнилой брюквой. А павловскому оркестру все сходило с рук. Мало того, первый концерт, он же открытие сезона, проходил с двойным аншлагом, на который билеты выкупались за месяц вперед, как только поступали в продажу. Объяснения подобному чуду не было, да его никто и не искал.

Управляющий городом Антонов расцвел не хуже сирени. Стараниями супруги он пришел в себя после нервных потрясений и выглядел молодцом. Кланялся дамам и господам, выбирая по виду наиболее аристократичных и светских, даже не зная, кто они, а так, на всякий случай. Как и должен поступать радушный хозяин города. Он слышал, что министр Плеве должен прибыть на открытие. И хоть официально об этом не сообщалось, но вокруг только и разговоров было, что новый глава Министерства внутренних дел почтит своим визитом открытие сезона.

Антонов не мог нарадоваться на праздничную толпу, заполнившую площадь у воксала и штурмовавшую вход в концертный зал. Пользуясь своим положением, он прошел через служебный вход, чтобы миновать давку, и вышел в зрительный зал.

Зал этот, построенный по проекту архитектора Бенуа, отдаленно напоминал готический собор с унесенным вверх потолком, просторный, большой и светлый, в котором музыка свободно неслась со сцены. Для зрителей не было постоянных кресел, их заменяли легкие венские стулья. Что и понятно: не так давно тут танцевали под музыку Штрауса в такт его дирижерской палочке.

Свободных мест почти не осталось. Публика с шумом, гомоном и смехом рассаживалась, дамы старались не помять юбки, их кавалеры толкались спинами, стараясь подать стул своей даме, шелестел ветерок светских разговоров, махали разноцветные веера, в воздухе стояло облачко из смеси духов, на сцене оркестранты настраивали струнные. Происходило все то, что делает праздник праздником. Антонов обожал всю эту суету и буквально молодел на глазах. Он замечал в зале знакомые лица, приезжих и горожан, кивал им, улыбался, всем видом показывая, как много отдал трудов, чтобы праздник случился. Он не спеша стал продвигаться ко второму ряду, где уже сидела его супруга, а его стул придерживал секретарь, который потом постоит в сторонке, не велика честь. В первом ряду, в самом центре, были оставлены лучшие места для почетного гостя.

Управляющий, кивая во все стороны, пробрался к своему стулу, изгнав секретаря. Он не садился, обозревая праздничное кипение зала. В дальнем конце, у входа, случилась небольшая потасовка. Расталкивая толпящихся у дверей, в зал ворвался городовой без фуражки и портупеи, двинулся вперед и стал осматриваться, словно хищник, который ищет себе добычу. Появление городового на праздничном концерте было столь дико, что все внимание публики было обращено к нему и особенно его расхристанному виду. Антонов был настолько сражен неслыханной дерзостью, что не сразу разглядел лицо городового. А когда пригляделся, чуть не задохнулся от возмущения. Это был тот самый столичный господин, которого Управляющий возненавидел до глубины души. Да что он себе позволяет? Да еще какой-то маскарад придумал. Куда только Сыровяткин смотрит?

И тут Антонов увидел позади фальшивого городового своего полицмейстера и высокого господина с желтым саквояжем. Сердце Управляющего сжалось от страшного предчувствия: сейчас эти мерзкие личности испортят открытие сезона. Испортят праздник, который город ждал целый год. На его репутацию ляжет несмываемое пятно. Их надо остановить и образумить во что бы то ни стало. Антонов уже ринулся, чтобы встать на пути врагов праздника, как вдруг от стульев у прохода встали два крепких господина и преградили дорогу фальшивому городовому. Антонов не слышал, что ему было сказано, но этот мерзкий тип не стал устраивать скандал и под конвоем мужественных господ отступил к дверям. Управляющий не знал, кого благодарить за такой великий поступок, но пожелал им всего самого лучшего. Нашлись честные люди, остановившие хама. Теперь можно не беспокоиться. Умиротворенный и счастливый, Антонов уселся на место и даже сказал что-то ласковое супруге, которая мучилась от тесного платья.

Крепкие господа проводили ряженого городового подальше от публики. Он не оказывал сопротивления, хотя мог бы справиться с ними. Сыровяткин с Лебедевым следовали за ними. Его провели в небольшой холл, устроенный для отдыха публики. Там было пустынно. Двое похожих мужчин стояли на входе и не пропустили полицмейстера с криминалистом.

На диванчике у окна сидел Ратаев, с невозмутимым видом попивая чай из чашки.

— Маскировка не из лучших, — сказал он, окинув взглядом Ванзарова.

— Остановите ее…

— Кого, Родион Георгиевич?

— Министр все-таки приедет?

Ратаев отставил чашку на подоконник и сложил пальцы замком.

— Лучше бы вы свое дело довели до конца. А не лезли куда не следует. Вы очень меня разочаровали, Ванзаров.

— Хотя бы уведите ее из зала…

— Все будет хорошо, поверьте мне. О, слышите… Стало тихо. Сейчас начнется.

Оркестр затих, в зале угас шум. Величавой походкой на сцену вышел конферансье в отличном смокинге. Он приветствовал публику и просил простить за небольшую задержку, ожидался высокий гость, но, к сожалению, он не сможет прибыть. А праздничный концерт начинается!

Краем глаза Антонов заметил, как из соседнего ряда поднялась барышня в глухом темном платье, совсем не по сезону. Лицо ее было бледно и как-то не празднично. Управляющий знал ее, но не мог вспомнить фамилию. Не до того ему было. Барышня пошла по проходу между кресел. За ней незаметно последовала пара мужчин с мускулатурой, заметной под сюртуками. Она сама пришла к боковому холлу, где ее остановили.

Заметив ее, Ратаев отдал приказ пропустить. Барышня медленно подошла и остановилась шагах в трех от него.

— Что вы тут делаете? — спросил он строго.

— Я пришла для того, чтобы…

Она не договорила. Перед ней встал Ванзаров, закрывая Ратаева.

— Агния, все кончено, — сказал он. — Не надо. Вас обманули. Вас использовали…

— Уйдите… Уйдите, Ванзаров, это не ваше дело. Я не хочу вашей…

— Я полицейский. Занесите меня на свой счет…

Ратаев вскочил с диванчика и сдвинулся к окну.

— Что происходит?

— У вашего агента бомба, Леонид Александрович, — сказал Ванзаров, глядя в ее удивительные глаза.

— Какая бомба? Что за чушь?! У нее ничего нет!

— В этом фокус. Бомбы нет в руках… — Ванзаров пристально посмотрел на Ратаева. — Она обещала, что выдаст заговорщиков, которые готовят покушение на министра? Она выкупила карьеру сестры тем, что обещала стать вашим осведомителем и агентом?

— Молчать! — рявкнул Ратаев. — Взять!

К Агнии бросились, схватили ее за руки. Каждую в крепком захвате держал агент.

Она улыбнулась.

— Ванзаров, зачем вы влезли…

— Еще можно помочь, — сказал он.

— Слишком поздно… — тихо проговорила Агния. — Прости меня…

— Да уберите вы его! — снова крикнул Ратаев.

Ванзарова толкнули в плечи. Он сдержался, отошел в сторону.

Барышню держали так, что она не могла даже шевельнуться. Ратаев подошел к ней и внимательно осмотрел одежду.

— Обман дорого тебе обойдется, — сказал он. — Боевая группа — твоя выдумка?

Агния не ответила.

— В таком случае проверим вашу проницательность, Ванзаров…

В руке Ратаева появились финка, которую заведующий Особым отделом носил на всякий случай и умел использовать. Одним движением он распорол платье от ворота до самого пояса. И невольно отшатнулся.

Крепкие мужчины, тренированные и сильные, отвели глаза. Зрелище трудно было вынести даже сотруднику полиции.

Тело Агнии было изувечено. Через ее груди были насквозь продеты стальные кольца, на которых закреплены взрывные пакеты гроздьями. Чтобы они прилегали плотно, другая пара колец, продетая сквозь живот, держала их снизу. Взрыватель в тонкой стеклянной трубочке находился между ними: достаточно несильно ударить по нему кулаком. Взрыв будет чудовищный. Вокруг ран запеклись сгустки крови, потеки размазались по телу. Даже если вытащить кольца, Агнию уже не спасти. Ванзаров хотел закрыть глаза, но они не закрывались.

— Мои товарищи всегда боялись физических мучений, — сказала Агния. — Они были уверены, что не выдержат пыток. Бедняжка Алларт из-за этого не смогла убить Трепова. Степа Балмашев хоть и убил Сипягина, но смалодушничал, сам отдался в руки, стал просить для себя смертный приговор… Я тоже боялась, но преодолела себя… Теперь революционеры не станут бояться мучений… Они их не почувствуют! Мне не больно, и я ничего не боюсь. Ратаев, как я мечтала убить тебя… Губернаторы, министры — это все глупость. Убивать надо опасных врагов… И я решилась… По-другому до тебя не добраться…

Ратаев вполне овладел собой.

— Держать крепко! — приказал он. — Чтобы не шелохнулась.

Он обернулся к Ванзарову.

— Родион Георгиевич, вам здесь больше делать нечего. Прошу оставить нас. И не делайте глупостей.

Ванзаров почувствовал, как в его локоть вцепились чьи-то пальцы. Ему не было больно. Но Лебедев не отпустит. Больше ничего сделать нельзя. И оставаться нельзя. Он позволил себе еще раз взглянуть на Агнию. Она медленно закрыла глаза, медленно открыла. Так она прощалась с Ванзаровым. И хоть Ванзаров ничего не чувствовал, эта пытка была хуже раскаленного железа или иголок под ногти.

Он заставил себя уйти. Уже находясь у дверей, закрытых и все равно осаждаемых публикой, он услышал тихий хлопок. Лебедев крепко толкнул Ванзарова в спину, чтобы не смел останавливаться.

— Держите себя в руках, — строго приказал он. — И чтоб ни звука.

— Негодяи…

— Тихо… Не оборачиваться.

Они вышли на площадь. Ярко светило солнце, небо горело аквамарином, дамы, не попавшие на концерт, прогуливались под зонтиками. Оркестр пожарной команды рассаживался на раскладных стульчиках.

Сыровяткин шел им навстречу. Вид у полицмейстера был не боевой и не праздничный, а совершенно потерянный.

— Родион Георгиевич, что же теперь? Как…

— Теперь, Константин Семенович, мы с вами убийцу возьмем, — ответил Ванзаров, пошел сквозь гуляющую публику и ловил ее осуждающие взгляды. И ничего не чувствовал.

79. В горниле

Городовым было приказано окружить дом по периметру. Лебедев остался в резерве. Сыровяткин наотрез отказался отпускать Ванзарова одного. Они пошли вместе.

Окна дома были плотно закрыты, занавески задернуты. Что происходит внутри, не разобрать.

Ванзаров резко втянул носом воздух.

— Ничего не чувствую… Но вроде как тянет дымом?

Полицмейстер принюхался.

— Вроде бы есть немного.

— Тогда поторопимся, — произнес Ванзаров, отметив, что нос вновь верно служит ему.

Они поднялись по ступенькам крыльца, Сыровяткин решительно постучал и потребовал открыть полиции. Из-за двери доносился какой-то едва уловимый звук. Но и только.

— Что делать?

— Заходим без спросу, — сказал Ванзаров. — У вас же двери не принято запирать, как я помню.

Сыровяткин резко распахнул дверь. Ударил вихрь. Полицмейстера сшибло с ног, он покатился по ступенькам. Ванзаров не чувствовал жара, но чисто механически прикрылся локтем. И заглянул.

Внутри дома по стенам бушевал пожар… Огонь, плотно закупоренный, ждал свежего воздуха, чтобы разойтись в полную силу. Огненные вихри закружились по потолку. Вызывать пожарную команду, занятую развлечением гостей, было бесполезно. Пока приедут, от дома останутся головешки. От распахнутой двери жарило, как от паровозной топки. Огонь выл голодным зверем. Схватилась огнем и затрещала мебель.

Полицмейстер поднялся по ступенькам, закрывая лицо.

— Опоздали! — констатировал он, стараясь перекричать шум пожара.

— Смотрите!

На полу, на середине комнаты, ничком лежало тело, спиной к двери. Черное вдовье платье было трудно не узнать.

— Бедная Горжевская! — закричал Сыровяткин и отпрянул от горячего ветра.

— Оставайтесь здесь!

Ванзаров шагнул вперед. Иногда ничего не чувствовать бывает полезно. Он только глаза закрыл. На таком жаре они лопнут, засохнут — и не заметишь. Слепой сыщик никому не нужен.

Он сделал несколько шагов к телу, чувствуя, как гнется пол, схваченный огнем. Чтобы не потерять направление, Ванзаров на мгновение открывал веки и смотрел в узкую щелочку. Не ощущая жжения, он понимал, в каком пекле находится. Организм сопротивлялся и боролся за жизнь. В мозгу билась мысль: «Назад! Спасайся!»

Оставалось пройти довольно много.

— Беги!!!

Отчаянный вопль полицмейстера долетел до него. Было в нем столько неподдельного страха, что Ванзаров не выдержал. Есть то, что выше человеческих сил. Даже если твоя кожа и нервы ничего не чувствуют. Он развернулся и бросился к выходу. Когда выскочил на крыльцо, рухнула крыша, взметнув сноп искр. Теперь пламя бушевало свободно.

Сыровяткин вытащил Ванзарова на улицу и принялся лупить по щекам.

— Прошу простить… — приговаривал он, хлопая ладонями, — у вас усы горят.

Ванзаров не чувствовал. Оказалось, что спина его, ноги и бока тоже дымятся. Полицмейстер быстро с этим справился, используя фуражку и забивая тлеющую материю руками.

Лебедев, который наблюдал за всем издалека, подошел неторопливо, поставил драгоценный саквояж в пыль и раскурил сигарку.

— Ну, друг мой, поздравляю, — сказал он, пыхнув в сторону догоравшего дома. — Сегодня вы превзошли самого себя.

— Благодарю, Аполлон Григорьевич, — произнес Ванзаров, как пыль стряхивая с себя дымки. Форма была уничтожена. Городовому придется выписывать новую.

— Я, конечно, предполагал, что психологика не доведет до добра, — продолжил Лебедев, — но чтоб достичь таких высот глупости! Это большой прогресс. Лечь в могилу, испробовать на себе действие неизвестного вещества, а потом полезть в пекло — это надо уметь.

— Да, конечно, благодарю…

— А вид? Усы сжег, весь в дырках, как кот драный. Экий вы, прожженный…

Городовые собирались вокруг. И посматривали на чиновника сыска, как будто ждали от него чуда. Ванзаров изучал голубое небо, ни на кого не обращая внимания.

Сыровяткин оглянулся на своих городовых, понимая, какими сомнениями овладели их душами. Он и сам испытывал нечто подобное.

— Родион Георгиевич, все кончено… Теперь-то куда?

Ванзаров мотнул головой, с которой посыпались пыль и пепел.

— Ловить убийцу, Константин Семенович. Не все потеряно, пока умеешь думать…

80. Наш Беллерофонт

Для извозчиков настало золотое время. Зимне-весеннее безделье кончилось, теперь успевай принимать клиентов. Обычная, вне сезона, толпа свободных пролеток у вокзала поредела значительно. Только трое «ванек» отдыхали от утренних поездок. Настроение у них было отменное, извозчики собрались в кружок, чтоб поделиться первыми впечатлениями о пассажирах. И сошлись во мнении, что столичный гость в этом году что-то больно прижимист, лишнюю копейку не вытянешь. Извечный разговор мог продолжаться до бесконечности. Но тут к извозчикам направился господин отменно странного вида в сопровождении самого господина полицмейстера, трех городовых и высокого мужчины, которого один из них утром подвозил до полиции.

— Кто взял пассажира из Павловска в столицу? — спросил господин с обожженными усами, как будто прибежавший с пожара.

Извозчики переглянулись.

— Так, это, нынче все к нам, а не от нас, — ответил старший, Матвеев.

— К вечеру назад поедуть, — поддержал его Николка.

— Чё там, в столице, делать, — согласился Петька.

— С полчаса назад господин с небольшим багажом должен был взять пролетку до столицы… Или до Гатчины.

— Не, господина не было, — сказал Матеев, на всякий случай кивнув полицмейстеру.

— Дама с чумайданом, до Царского была, — сказал Петька. — Ванька Ежов подрядился.

— Что за дама?

— Дама как дама, — сказал Николка. — Не нашенских. Расфуфыренная. Взяла, не торгуясь, за пять целковых. Повезло Ваньке.

Ванзаров первым запрыгнул в пролетку и крикнул, чтобы остальные поторопились. Настал черед Сыровяткина показать, кто в городе хозяин. Ему хватило прикрикнуть, чтобы извозчики полезли на козлы. Сам он встал на подножку пролетки с Ванзаровым и Лебедевым, городовые уместились в другую.

— Пошел! Пошел! — лихо крикнул полицмейстер.

Тяжелые пролетки тронулись и покатились все быстрей. Сыровяткин кричал на извозчиков, и вскоре лошади побежали шибче. В сторону столицы направлялись только их пролетки. Зато встречных попадалось достаточно. Опоздавшие все-таки хотели застать начало сезона, хоть формально.

В пяти верстах от Павловска Петька привстал на козлах и показал вперед.

— Вона, они, шляпка белая.

— Гони! Гони! — закричал Сыровяткин, охваченный азартом погони.

Пролетки понеслись. И вскоре обогнали ту, которая везла даму в светлом платье с высоким воротничком и в широкополой шляпе. Из вещей был приторочен один чемодан. Сыровяткин командовал, чтобы пролетки перегородили дорогу. Городовые спрыгнули на ходу и поймали за уздцы и без того вставшую лошадку.

— Не бойсь, Ванька, свои! — крикнул Николка приятелю-извозчику, напуганному погоней и штурмом.

Дама в пролетке не выказывала признаков беспокойства.

Ванзаров остановился у подножки и протянул ей руку.

— Прошу вас сойти, — сказал он.

— В чем дело? — Края шляпы закрывали лицо дамы.

— Сыскная полиция, мадам, небольшая проверка.

— Я опаздываю на поезд.

— Поезд подождет. Прошу вас предоставить паспорт.

— Что ж, — ответил дама, вставая с диванчика. — Раз так, значит, это судьба. Судьба вертит нами, как шестеренками. Не правда ли, Ванзаров?

Она сошла на землю и сдернула шляпку.

— Что, господин полицмейстер, потеряли дар речи?

Действительно, у Сыровяткина отвисла челюсть. Удивление его было глубоким, но кратким.

— В чем вы обвиняете меня, Ванзаров?

— В убийствах, — спокойно ответил он. — В убийстве Надиры Вольцевой, Зои Гейнц, доктора Юнгера и многих других, которых мы обязательно установим. Не сомневайтесь, господин Лебедев страсть как любит определять трупы, даже обгоревшие. Себя в расчет не беру, никаких обид.

— Они всего лишь расходный материал великого открытия.

— Мне безразлично открытие, вы убийца.

— О, Ванзаров, вы опоздали!

— Продолжим диспут в полиции. Поедете добровольно или надеть французские браслеты?

Сыровяткин постарался незаметно расстегнуть кобуру.

— Вы ничего не можете мне сделать. Да-да, ни вы, Ванзаров, ни вы, полицмейстер. Вы опоздали, господа… Я уже не человек, я сверхчеловек, который покорил законы природы, я Заратустра, шагающий по горным высям, я полубог, и в этом сейчас убедитесь, жалкие червяки…

Дама выхватила из-за пояса нож с длинным и узким лезвием, наподобие кортика, и с размаху всадила себе в предплечье. Лезвие вошло по рукоятку. Вытащив нож, она нанесла второй удар в левое запястье, прошив насквозь, и подняла руку с ножом, как победное знамя. С губ ее не сходила улыбка.

— Я не знаю боли! Человек стал всемогущим!

Дама вытащила нож из руки, не замечая выступившей на руке красной полоски, приставила к горлу и одним движением распорола блузку. На открытой коже была вырезана змея, извивающаяся кольцами.

— Я создала себя, я сама Химера! На колени, жалкие твари!

Полицмейстер выхватил табельный револьвер и начал стрелять. Одна за другой, шесть пуль вошли в тело, разрывая платье. Сыровяткин нажимал на курок, но ударник только щелкал, барабан был пуст. Дама немного покачивалась. Она улыбнулась и широко раскинула руки.

— Меня нельзя убить!!! Я бессмертна!!!

Сыровяткин выхватил револьвер из кобуры городового и вытянул на прицел, сколько позволил плетеный снурок.

— Ах ты, тварь! — проговорил он.

И выстрелил.

Пуля вошла точно между редких бровей. Дама удивленно свела глаза, будто не ожидала такого подвоха, рот ее дернулся, чтобы издать звук, но звука не было. Она повалилась плашмя в дорожную пыль.

Никто не шелохнулся. Даже лошади притихли.

Ванзаров обвел взглядом извозчиков, окаменевших от ужаса.

— Господа, все готовы подтвердить под присягой, что жизни господина полицмейстера угрожала опасность и он вынужден был защищаться?

Ему ответил нестройный хор согласных.

Аполлон Григорьевич опустился перед лежащим телом и потрогал пульс.

— Отсутствие чувствительности не делает прочнее лобовую кость, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Хотя с шестью пулями в теле еще никому не удавалось выжить, даже бессмертному. Конец химере.

— Будет новая, — тихо ответил Ванзаров.

— Что-то не победное у вас настроение, друг мой, — ухмыльнулся Лебедев.

— Зло всегда возвращается. Через год, через век…

— Ну, через век не наша печаль будет, — сказал Лебедев. — Пусть наши потомки разбираются.

Ванзаров подошел к Сыровяткину и крепко пожал ему руку.

— Поздравляю, Константин Семенович, прекрасный выстрел. Вы оказались проворнее всех нас.

Проворного полицмейстера трясло мелкой дрожью. Все-таки столько переживаний сразу было ему не по силам.

81. Большие перспективы

1902 год, май, спустя несколько дней.

Полицейское чутье Сергея Эрастовича говорило, что черная полоса закончена. К великому облегчению. Наконец удалось сделать большое дело, о котором можно будет доложить во всей красе. И показать, кто на самом деле борется со смутой, а кто только проедает выделенные средства. Доклад Ратаева он слушал с возрастающим удовлетворением.

Оказалось, что удалось предотвратить большую беду: покушение на господина Плеве. Особым отделом была проведена блестящая операция по выявлению бомбистов. Дело было устроено так тонко, что преступникам позволили провести всю подготовку и почти осуществить задуманное. Они были остановлены в шаге от того, чтобы взорвать государственное лицо.

Конечно, на всякий случай господина Плеве просили не ездить на открытие сезона в Павловск. Но это не отменяет отличной работы полиции. Бомбисты были ликвидированы на месте. Они не успели нанести куда худший вред: взорвать бомбу среди публики. Жертв могло быть чрезвычайно много, а общественный резонанс куда страшнее убийства очередного министра.

— Кто должен был осуществить акцию? — спросил Зволянский.

— Некая Вольцева Агния Валерьяновна, — ответил Ратаев, поглядывая в докладную папку, как будто не помнил точно фамилию.

Директор взял со стола полицейский снимок, который рассматривал неоднократно, чтобы порадоваться еще раз: какую беду удалось предотвратить. Но картинка была не из приятных: барышня с расстегнутой блузкой лежит на паркете, в тело продеты металлические кольца с бомбами. Судя по черному пятну во лбу, ее ликвидировали выстрелом в упор. Зволянский умел различать такие ранения.

— Какая фанатичность, какое мужество, какая устремленность, — сказал он не без доли уважения. — Женщина терпит такие страшные мучения ради того, чтобы убить не только себя, но и забрать с собой ни в чем не повинные жизни…

Ратаев согласился молча, не став пояснять о терпении и мучениях.

— Страшно представить, что бы было… — Зволянский запнулся, словно у него перед глазами возникло видение, — …что бы было с нашим дорогим господином Плеве, если бы она…

И опять Ратаев дипломатично промолчал. Нельзя вслух говорить, что от такого взрыва нового министра внутренних дел собирали бы по всей площади.

— Как она намеревались осуществить акцию?

— Подойти к министру с букетом цветов, — ответил Ратаев.

— Какая дерзость… Вольцева… Она не родственница той несчастной балерины?

— Ее сестра.

— Неужели?!

— Убийства барышни Надиры Вольцевой и некой Зои Гейнц были проведены для подготовки исполнительницы самого акта.

— Они так готовятся?!

— Вырабатывают твердость духа и тела, — сказал Ратаев.

— От этих смутьянов такого и жди, никаких моральных принципов, — тонко заметил Зволянский. — Рад, что наши первичные опасения не оправдались.

— Да, эти убийства были своего рода дымовая завеса, химера, чтобы отвлечь наше внимание и силы от основной цели. Преступники просчитались. Они не знали, что каждый их шаг под нашим контролем.

— Она была одна или кто-то ей помогал?

— Некий Шадрин, санитар местной лечебницы. Готовил взрывчатое вещество. Задержан и сейчас дает показания моим агентам.

— Великолепный результат, Леонид Александрович. Мои поздравления.

Ратаев сдержанно поклонился.

— А как проявил себя Ванзаров? — спросил директор.

— Не лучшим образом. Я ожидал большего. Всю финальную часть операции провели сотрудники московского летучего отряда и мои люди.

— Надо же, а ведь казался таким дельным, — с печалью заметил Зволянский.

— Впечатление бывает обманчиво.

— Что же, в таком случае рано ему становиться начальником столичного сыска.

— Совершенно с вами согласен… А вот полицмейстер Павловска Сыровяткин проявил себя с лучшей стороны. Буду ходатайствовать о награждении его за усердие.

— О, конечно! Толковых полицейских надо поощрять, — согласился Зволянский.

— Сергей Эрастович, с этим делом покончено. Оно показало, что наши новые методы себя оправдывают. Позволите изложить некоторые соображения?

Зволянский, довольный и счастливый, просил располагаться. Ратаев счел, что лучшего момента не будет, чтоб предложить идею, пришедшую ему в голову не так давно. Идея заключалась в том, чтобы внедрить в среду революционеров бесценного агента — настоящего полицейского. Причем не устраивать маскарад, а оставить его, как есть, при службе. Для внедрения использовать самую сильную причину: любовь. То есть полицейский должен влюбиться в революционерку настолько, чтобы перейти на ее сторону, войти в доверие товарищей, выполняя мелкие поручения и не мелкие, не брезгуя кровью, когда потребуется, а от него это потребуют наверняка. И все ради того, чтобы однажды накрыть их всех сразу. Или предотвратить громкую акцию, как, например, новое покушение на министра Плеве. Которое будет непременно.

Идея директору Департамента полиции понравилась чрезвычайно. Оставалось только найти подходящего полицейского. Ратаев обещал ему, что за этим дело не станет.

У него уже есть верная кандидатура.

82. Путь героя

Аполлон Григорьевич заказал большой праздничный ужин в отдельном кабинете у Палкина[12] и лично распорядился по меню. Были приглашены все одиннадцать сотрудников Управления сыска, Чулицкий, старший филер Курочкин и даже Сыровяткин. Собрание намечено было на шесть вечера. Ванзаров появился на час раньше. И тихо присел у края стола. Лебедев, зная, что он не до конца отошел от укола и мало что чувствует, распахнул свои объятия.

— Позвольте обнять новоиспеченного начальника сыскной полиции Петербурга!

— Нет никакого новоиспеченного, — ответил Ванзаров. — Выразили благодарность за успешно раскрытое дело и поздравили с новым чином.

— Но как же…

— Как обычно. Изменились обстоятельства.

Природный оптимизм пригодился Лебедеву в такой неловкий момент.

— Тогда будем праздновать завершение трудного дела и новый чин!

— Как прикажете…

Настроение Ванзарова было не праздничным. Лебедев знал, что лучший способ исцелить недуг — разговорить. На столе все было готово, официанты не мешались, в запасе с час времени до того момента, когда появятся званые гости. К этому времени виновник торжества должен сиять, а не сеять тоску. Аполлон Григорьевич подсел к нему и хитро подмигнул.

— Ну, теперь-то расскажете?

— Не лучший момент для исповеди.

— Хватит в секреты играть. Раскройте тайну Химеры…

— Никаких тайн, — ответил Ванзаров. — Все примитивно, истина всегда рядом, потому так трудно ее увидеть.

— Это я уже слышал много раз, — сказал Лебедев. — А по делу?

— Можно и по делу… Вы задавайте вопросы, мне так сейчас проще…

— Во-первых, — Аполлон Григорьевич загнул мизинец. — Зачем подожгли мертвецкую?

— Чтобы скрыть пропажу лекарственных препаратов. Провизорская расположена через тонкую стенку от мертвецкой. Если бы бутыль с керосином бросили прямо туда, это вызвало бы подозрение. А так сгорела бы мертвецкая — и провизорская заодно. Затонский рассчитал довольно умно.

— Так это Затонский сжег?

— Кто же еще…

— Так… Далее. Зачем убийца отпускал свои жертвы?

— Это вопрос скорее к вам, — ответил Ванзаров. — Сколько нашли тел в подвале под пепелищем дома?

— Больше двух десятков.

— Все старухи, нищие-попрошайки. Вероятно, автор «Химеры», как вы метко назвали его изобретение, из-за которого я до сих пор толком не могу сорочку застегнуть, устанавливал дозировки и пропорции компонентов. Для окончательного дела нужны были молодые тела. Надо было проверить, сколько длится действие «Химеры» и насколько оно эффективно. Потому что Агнии нужна была полная гарантия. Создатель «Химеры» развлекался по-своему, разукрашивая жертвы, отпуская их в ночь и зная, что они ничего не смогут рассказать. Заодно ставился нужный эксперимент над человеческим материалом. Кстати, я ошибся, предположив, что вещи в храм Аполлона были подброшены. Надира действительно прибежала туда. Достаточно было поставить ей укол, который я испытал на себе, чтобы делать с ней все что угодно: вырезать на коже знак Льва и вставлять в тело срезанные ветки. С Зоей вообще просто: далеко ходить не пришлось.

— Получается, Агния отправила на страшную смерть сестру и девочку-соседку?

— Мне нечего вам возразить, Аполлон Григорьевич. Агнию сжигала идея: убить Ратаева. Ради нее она пожертвовала всем. И сестрой, и подругой. Я не могу ни оправдывать, ни осуждать ее. Зато имею право удивляться, что мудрейшего Ратаева провели на примитивной лжи. Он поверил. И стал сооружать хитрую комбинацию, включая слухи о визите министра Плеве. Эту комбинацию могла сорвать мертво-живая балерина, утыканная ветками. Ратаев испугался, что это проделки высокородной особы, способной на многое… А ему нужно было разоблачение боевой ячейки революционеров. Только мне об этом ничего не сказали.

— Как же Агния уговаривала жертвы?

— Их не надо было уговаривать. У сестры был перелом, у Зои — разрыв мышцы. Надо было сказать, что есть чудодейственный врач, который исцелит их. И он исцелял. По-своему.

— А моего друга Юнгера за что убили? — спросил Лебедев печально.

— Если бы он нашел снимок Горжевского, то не стал бы так спешить, — ответил Ванзаров. — Вероятно, столкнулся с загадкой, которая привела его в смущение.

— Какой загадкой?

— Ответ сгорел вместе с домом. Предположу, что это было письмо Горжевской… написанное почерком ее мужа. Он вспомнил, сравнил почерки, что можно сделать без вашего опыта, и сильно удивился.

— Вот теперь самое невозможное: как вы его вычислили?

Ванзаров налил в бокал сельтерской воды и сделал большой глоток.

— Только не злитесь, Аполлон Григорьевич, но это психологика, — сказал он. — Характер доктора Горжевского: точный, правильный, добивающийся результата, аккуратный. Как хорошо смазанная машина. Он занят великим открытием, для которого нужен расходный материал. Из больницы его выгнали. Где брать жертвы в тихом маленьком городке? Прекрасная идея: приглашать нищих. Раз или два это еще сойдет с рук. Но ему надо много. У кого привод нищих в дом не вызывает вопросов? У вдовы, трагически потерявшей мужа и отказавшейся от всего мирского. Значит, она должна появиться. И Горжевский умирает. Вернее, находят труп в его одежде с обглоданным крысами лицом. Доктору Дубягскому наплевать, а доктор Затонский знает, что это не Горжевский, но не замечает, так сказать, анатомические различия.

— Почему?

— Деваться ему некуда, — ответил Ванзаров. — Он тоже замешан в экспериментах в больнице и не менее заинтересован в них. Тем более у него неограниченный доступ к провизорской: не надо покупать в аптеке вещества, вызывая подозрения.

— Затонский все знал?

— Знал, но помалкивал. И помогал понемногу. При мне, например, зафиксировал время смерти Вольцевой. Точность важна для эксперимента.

— Он мне сразу не понравился! — заявил Лебедев.

— Понимаю… Так вот. Горжевский умирает, Горжевский похоронен, а его вдова облачается в глубокий траур. Отказывается от любого общения, от нервных переживаний у нее на руках выступают болячки, которые надо скрывать под черными перчатками. Об этом наверняка рассказывает Затонский. Его слушают и передают дальше. И вот уже все знают, что у вдовы больные руки, ее жалеют. И больше не обращают внимания. Видят, что она водит к себе нищих. Никто не обращает внимания на то, что из дома нищие уже не выходят. Кого это может волновать? Кто будет следить за нищими? Работа над «Химерой» двигается. Быть вдовой удобно…

— Да уж! Не только удобно, но и больно! — не удержался Лебедев. — Что он с собой сделал!

— У него не было другого выхода: растительность на лице иначе не извести, — сказал Ванзаров. — Если адамово яблоко закрывает черный воротничок, то следы бритья выдадут. Остается только хирургическое решение проблемы. Вы же сами на вскрытии обнаружили?

— Отрезано подчистую: сам себя оскопил.

— Ради «Химеры» никакая жертва не будет большой.

Аполлон Григорьевич не утерпел и проглотил рюмку водки.

— Но как же Агния?

— Это тяжелый вопрос, — сказал Ванзаров. — Агния все знала с самого начала. Она заключила сделку с Горжевским, когда он еще не обратился в свою жену. Наверняка Агния предложила Горжевскому себя в качестве последнего испытания «Химеры». Но потребовала гарантий: она боялась боли больше всего на свете. Горжевский обещал помочь ей побороть страх. Агния получала возможность спрятать бомбу там, где ее никто искать не будет, чтобы вплотную подойти к Ратаеву. А Горжевскому было приятно оказать неоценимую помощь в его убийстве. Своеобразная месть за его унижение…

— Это все чудесно, друг мой, только как вы догадались, что под платьем вдовы скрывается сам Горжевский? Голос выдал?

— Нет, голосом он владел отменно.

— Тогда что же? Вы говорили про три ошибки убийцы…

— Именно так, — согласился Ванзаров. — Во-первых, в ее доме идеальный, медицинский порядок.

— И что такого?

— Вдова, отдалившаяся от всего мирского, проводящая дни на кладбище, вдруг тратит столько сил на борьбу с пылью. Зачем? Чтобы следов не оставлять. На всякий случай.

— А еще что? — не унимался Лебедев.

— Дневники. Не могу поверить, что любящая жена ни разу не заглянула в самое ценное, что у нее было: дневники мужа. При этом помнила точное их количество. Только это все косвенное. Главное — в другом. То, что никто не скрывал.

— Что же такое?

— Вы это видели, Аполлон Григорьевич, но тоже не обратили внимания. На памятнике Горжевского стоит дата смерти: 30 марта. А в медицинском заключении на день позже. На памятнике ошибка? Не может быть. Вдова же маниакально привержена точности и чистоте. Значит, она написала верную дату. Откуда она ее взяла? Вероятно, сама участвовала в событиях той ночи. Выходит, она убила мужа? В этом нет смысла. Какой отсюда вывод?

— Да, какой? — согласился Лебедев.

— Под обличьем вдовы находится тот, кто точно знал, что происходило 30 марта 1901 года. Потому, что сам участвовал в этих событиях. Потому, что сам убил свою жену.

— Уверены?

— Готов проставить годовое жалование, — ответил Ванзаров. — Когда вскроем могилу Горжевского, обнаружим там тело Инны Леонидовны.

— Она пошла на такую жертву? Ради любимого мужа?

— Скорее всего, Горжевский предложил супруге маскарад: он переодевается в ее одежду и уезжает, а она побудет в мужском костюме. Какие аргументы были использованы, не знаю. Только Горжевский уехал недалеко. Вернулся ночью, убил жену, положил на пол и намазал щеки салом. Чтобы крысы быстрее покончили.

— Ну, это уже из области предположений.

— Мадам Мамаева неоднократно видела, как из дома Горжевской выходит мужчина. Она решила, что вдову посещает любовник. А это был сам Горжевский. Он мог, не боясь, выходить и в мужском наряде. В городе его почти не знали. Ездил за нужными лекарствами в столицу. Кстати, уехать на две недели в платье своей жены ему тоже нужно было с простой целью.

— Какой же?

— Чтобы провести над собой операцию, результат которой вы обнаружили.

— О как! — выпалил Аполлон Григорьевич.

— Далеко Горжевский не уехал. Наверняка лежал в палате под присмотром Затонского. Главный врач Дубягский уже мало интересовался пациентами…

— А на могилу зачем каждый день ходил?

— Там же тихо и пусто. Удобно переодеваться мужчиной, уезжать по своим делам и возвращаться. Для хранения женской одежды он использовал то место, где я имел честь лежать над телом доктора Юнгера. Заранее подготовленная семейная могила, сухая, отделана досками. Остается только прикрыть полотном с дерном.

— И как только жену не пожалел?

— Он все спланировал заранее. Невеста была выбрана не случайно. Ростом и сложением они схожи. Лицо у нее некрасивое для женщины, но схожее с его. И вот представьте: столичный доктор предлагает перезрелой даме руку и сердце. Это ее последний шанс. Она готова во всем помогать. Когда его выгоняют из клиники, на все приданое она покупает новопостроенный домик в Павловске на 4-й Оранской улице. Она не знала, что ее готовят в жертву «Химере». Планировать — в характере Горжевского. Недаром соседи за год толком его не видели. А все снимки исчезли.

— Если бы не вы рассказывали — не поверил бы, — сказал Лебедев. — Что ни говорите, а доктор Горжевский сделал великое изобретение. Да, убийца, да, мерзавец и мясник, но с научной точки зрения его открытие бесценно. Жаль, вряд ли удастся найти его записи и дневники. Интереснейшее вещество эта «Химера». Много пользы могла бы принести.

— Чудовище не приносит пользы, чудовище умеет только забирать жизнь.

— Эк вы загнули.

— Зато оно заглатывает приманки, — продолжил Ванзаров. — Я сказал вдове, что Юнгер нашел нечто интересное о Горжевском и вскоре передаст мне. Она, вернее — он поверил и испугался. Я знал, что Горжевский попробует напасть, но не рассчитал, что использует укол.

— Как вы могли так поступить! — вскричал Лебедев. — Так рисковать!

— Я отправил вам телеграмму, — мирно сказал Ванзаров. — На всякий случай… Надо было мне слушать психологику. Потому что Горжевскому требовалось не только чтобы я замолчал, как доктор Юнгер.

— А что же еще?

— Ключ от моей квартиры. Для того он меня раздел до первородного состояния.

— Зачем Горжевскому ключ?!

— Чтобы пожить в моей квартире.

Аполлон Григорьевич решительно был не согласен.

— Не может быть! — заявил он.

— Это логично. Во-первых, искать вдову Горжевскую никто не будет. Если бы мы с Сыровяткиным прибыли на пожар на пять минут позже, я бы не смог заметить несхожесть фигуры той, на кого надели платье Горжевской. Сейчас выясняют, кому принадлежит тело. Наверняка это окажется бродяжка, которую Горжевскому удалось подобрать где-то за пределами Павловска и заманить к себе… Если бы случилось так, как он запланировал, все бы считали, что вдова погибла в огне. И искали бы ее убийц. Но не ее саму. А она в это время живет на частной квартире. Что просто и разумно: не надо останавливаться в гостиницах и давать к себе ниточку. А так — Горжевский становится невидимкой. У него было несколько дней, пока не нашли мое бренное тело, чтоб осмотреться и выбрать, куда двигаться дальше: в Финляндию на поезде, оттуда за границу, или сразу на пароходе еще дальше. С «Химерой» Горжевский везде нашел бы себя. Паспорт жены у него был в кармане.

— Ваши ключ и удостоверение мы нашли в его чемодане, — согласился Лебедев. — Но на ключе не написано, от какой квартиры!

— Ему бы хватило дерзости явиться в сыск и спросить адрес под видом, например, моей… невесты. Такой же аргумент сгодился бы для домовладельца. Все просто…

— Как с таким умом вас не поставили начальником сыска?! Глупость невероятная…

— Это ничего не меняет, — сказал Ванзаров. — Все вернется, и все начнется сначала. Химеру нельзя убить. Она придет снова. В другом обличье. Я знаю. Нам этого не избежать…

— Нам? Кому — нам?

Ванзаров улыбнулся.

— Вы и так вытрясли из меня все, что можно. Давайте встречать гостей, Аполлон Григорьевич. Хватит грустных мыслей…

…Вечер удался. Все поздравляли Ванзарова с новым чином и благополучным завершением дела, подробностей которого не знал никто. Сыровяткин знал, но помалкивал. Ванзаров принимал поздравления, был весел, насколько мог, слушал тосты и отвечал сам, пил и не пьянел совершенно. В отсутствии чувств был большой плюс. Он улыбался и шутил над подстриженными усами, и никто, даже Лебедев, не мог представить, о чем он думал.

Ванзаров думал о шестеренках. Об их неизбежном вращении, которое рождает чудовищ, без которых это вращение остановится. Оно рождает и тех, кто чудовище остановит. Он верил, что это удалось не только ему, но и его предкам. Он думал, что будет дальше. Как передать далекому потомку хоть что-то, чтобы он не встретил Химеру безоружным. Надо передать что-то такое, что нельзя ни сжечь, ни потереть. Бумага не годится. Нужно что-то крепче камня и бумаги. Ванзаров понял, что это такое. Он придумал, как приготовит к встрече с неизбежным того, о ком никогда не узнает.

Ванзаров попросил тишины и поднял тост за главное оружие, которое есть у каждого полицейского: мысль. Чем немного насмешил чиновников сыска. А Сыровяткин этому тосту громко аплодировал.

Но эта странность не смогла испортить вечер.

83.

2017 год, конец мая, Швейцария.

Зоя Даниловна долго капризничала и ни за что не хотела ехать. Она говорила, что ей совершенно нечего там делать, какая скука эти горы, ни одной приличной библиотеки. Вообще она не устала, и совсем не нужно на нее тратить столько денег. Но сын был настойчив и не отступал. Он показал по карте, что рядом с санаторием есть несколько старинных монастырей, а в них наверняка имеются библиотеки, в которые пускают туристов. Трудно представить, что монахи откажут известному профессору-германисту и медиевисту. Уговоры наконец подействовали. Зоя Даниловна согласилась, чтобы ее «сплавили с глаз долой».

Путешествие оказалось на удивление милым и приятным. Сын не поскупился на бизнес-класс, перелет из Москвы до Женевы не был утомительным, у выхода Зою Даниловну ожидал личный автомобиль. Водитель, как полагается, снял фуражку с золотой кокардой, распахнул дверцу и помог пожилой даме сесть, после чего погрузил багаж. Зоя Даниловна подумала, что за всю свою жизнь, вероятно, заслужила немножечко отдыха, который она, несомненно, проведет с пользой для науки.

Дорога до санатория шла по горному серпантину. Зоя Даниловна любовалась открыточными пейзажами за окном, а когда вдалеке показались башенки, она поняла, что попала в мир, о котором мечтала. Санаторий располагался в старинном замке. Номер, снятый для нее, был обставлен в викторианском стиле, из окна открывалась панорама на горную долину. Все, чтобы провести незабываемые две недели.

Зоя Даниловна отказалась от помощи горничной и сама занялась чемоданами. Она открыла платяной шкаф, похожий на домик волшебника. Изнутри пахнуло деревом и чем-то приятным, чем должно пахнуть в домах старой аристократии, уходящей корнями в глубь веков. Зоя Даниловна никогда не бывала в таких домах, но запах узнала. Внизу шкафа что-то белело. Она нагнулась и обнаружила блок книжных страниц без обложки, как будто вырванных. Вероятно, предыдущий постоялец номера забыл. Надо будет отнести на ресепшен.

Как только страницы оказались у нее в руках, Зоя Даниловна сразу определила, что это довольно редкое и старое издание. Забыв о вещах в чемоданах, она присела на край кровати и стала читать. Текст был увлекательный и необычный. Она умела читать на старонемецком, поэтому без труда поняла готический шрифт. Перевернув страницы, она обнаружила еще одну историю, относящуюся к XVIII веку, а за ней текст о событиях, происходивших в Вене в начале XIX века. Зоя Даниловна просто не могла оторваться, настолько страшно и интересно было то, что она читала.

Однако после трех историй на немецком она обнаружила текст на русском языке, относящийся к началу прошлого века. События, о которых она узнала, были столь странными, что казались мистификацией. Самая большая загадка ждала ее на последней странице. Она была пуста. Только в самом верху была напечатана фамилия и сегодняшняя дата. Зоя Даниловна так долго имела дело с книгами, что могла на глаз определить: каждая из историй действительно напечатана в типографии и набрана шрифтом, относящимся к своему времени. Как могли попасть в одну сшивку дела четырех веков, которые заканчивались пустой страницей с современным шрифтом и отпечатанной сегодняшней датой? Из какой книги вырвали этот отрывок? Кто напечатал настолько аутентично? Ответов на эти вопросы у нее не было. Зоя Даниловна решил повременить расставаться с таким раритетом. Даже если он — мастерски выполненная фальшивка.

Кое-как распихав вещи и переодевшись, она спустилась к обеду.

Просторный зал выходил окнами на горы. Официант подвел ее к столику и отодвинул стул. Господин, уже сидевший за ним, вежливо встал, как полагается при появлении дамы. Зоя Даниловна была очарована: как будто ее перенесли на век назад, где были другие нравы, другие люди, другой мир. Сосед по столу представился по-английски, назвав русскую фамилию. И закрыл потертую книжку, которую просматривал до того. Обложка была с чернильными пятнами, корешок оборван. На рисунке — старинный парк с ротондой. Зоя Даниловна смогла разобрать заглавие: «Путеводитель по Павловску для господ путешествующих»… Вероятно он был издан в начале века.

— Вы русский? — решилась спросить Зоя Даниловна после того, как представилась тоже по-английски.

— О, как приятно встретить соотечественницу в швейцарской глубинке! — ответил тот.

— Простите мою невежливость, я не вполне расслышала вашу фамилию и имя-отчество.

Незнакомец повторил: Ванзаров Родион Родионович.

— Как это странно, — сказал Зоя Даниловна, поправляя идеальную салфетку.

— Простите, что странного вы нашли?

Голос ее нового знакомого был чрезвычайно приятным, лицо располагало и казалось удивительно симпатичным, каким-то подчеркнуто несовременным. Как будто из другого мира. На вид ему было не меньше сорока, виски тронула седина. Хотя мужчины умеют скрывать возраст.

— Я ученый и не верю в совпадения, но сейчас готова поверить во что угодно.

— Вы меня заинтриговали, — ответил Родион Родионович. — Любопытство — мое слабое место. Так нечестно поступать с первым встречным в швейцарских горах.

Зоя Даниловна не смогла удержать улыбку. Шутка показалась простой и милой. И она решилась. Как раз подали первое. Обжигаясь вкуснейшим сырным супом, Зоя Даниловна рассказала о своей находке. Она думала, что Родион Родионович воспримет это как милое недоразумение или розыгрыш, а потому отчаянно стеснялась. Он повел себя иначе. Отложил ложку и принялся расспрашивать подробности. Зоя Даниловна описала и вырванный блок, и бумаги, и печатные шрифты, и по памяти назвала фамилии, которые были во всех заглавиях. Все, что интересовало ее собеседника. Она только умолчала о последней странице.

— Чрезвычайно любопытно, — сказал Родион Родионович, глядя в горную даль. — Мы, конечно, знакомы с вами менее часа, но, пожалуй, я расскажу вам кое-что. Мой прапрадед был чиновником сыскной полиции Петербурга, довольно известный сыщик.

— Родион Ванзаров? — спросила Зоя Даниловна. — Как интересно! Он же упоминается в последней истории!

— Именно так… Имя Родион передается в нашей семье старшим сыновьям. Но не только имя. Мой отец рассказывал одну семейную легенду, которую ему рассказывал его отец. Это довольно странная легенда…

— Продолжайте! Это захватывает, как детектив! — восторженно сказала Зоя Даниловна и отпила глоток воды из бокала.

— Предполагаю, что легенда как раз и пошла от моего предка, Родиона Георгиевича.

— Ну, расскажите! Обожаю старинные легенды!

— История довольно странная… — Родион Родионович опять замолчал. Он стал совсем не похож на беззаботного отдыхающего, настолько был собран и сдержан.

— Я сейчас умру от любопытства, — призналась Зоя Даниловна и сделала еще глоток.

— Эта легенда гласит, что однажды… Не хочу испытывать ваше терпение, но прежде чем начать, позвольте один вопрос.

Зоя Даниловна готова была на все.

— Нет ли в этом отрывке еще одной страницы? Пустая страница, на которой напечатана… моя фамилия и дата, сегодняшняя. Или близкая к ней…

Дама еще успела кивнуть, как взгляд ее остановился, пальцы судорожно хватали воздух. Зоя Даниловна неестественно вздрогнула, упала лицом в тарелку и повалилась на пол, увлекая за собой скатерть и все, что на ней стояло. Она лежала на боку, скрючившись, неподвижная и тихая. За столиками оборачивались. Официанты бежали на помощь. Ванзаров опустился перед ней на колени и потрогал вену на шее. Пульса не было. Зоя Даниловна умерла.

Родион Ванзаров понял, что время его пришло.

Шестеренки должны вертеться.

Материалы для дотошного ознакомления

Примечания

1

Чулицкий М. Ф. — начальник сыскной полиции Петербурга в 1902 году.

2

4-й сын его императорского величества великого князя Владимира Александровича (дяди Николая II), внук Александра II.

3

Акцент жителей герцогства Финляндского, приехавших на заработки в столицу.

4

Особый отряд полиции, набранный из самых подготовленных сотрудников, использовался в качестве прототипа полицейского спецназа, выезжал при необходимости из Москвы в разные города страны.

5

Николай Густавович Легат, в те времена помощник главного балетмейстера Императорского театра Мариуса Петипа.

6

Легальные проститутки, имеющие книжку Санитарного комитета и проходящие регулярный медицинский осмотр.

7

Известная психиатрическая лечебница, расположенная на берегу реки Пряжки.

8

В те времена самый дорогой ресторан столицы.

9

Сыщик на воровском жаргоне.

10

Воровские названия нищих по их специализациям.

11

Воровской жаргон: молодой, начинающий, нищий.

12

Один из лучших ресторанов Санкт-Петербурга, находился в центре Невского проспекта.

Content

Антон Чиж
Лабиринт Химеры

1. Из вырванного отрывка

Путеводитель Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска За год 190 — (оборвано)

2. О пользе путешествий, или Порицание домоседства

3. О падении нравов вообще, «O tempora! O mores!», так сказать

4. О пользе ночных прогулок

5. Муки достойного выбора

6. О вреде книг вообще

7. Неожиданности, или как их понимать

8. Первая встреча

9. Некоторые чудеса медицины

10. Скромность как украшение

11. Они сошлись

12. Гость всегда в радость

13. Чистое наслаждение для глаз

14. Сомнений шумный рой

15. В лесах и дубравах

16. Прикосновение к высокому

17. Многия язы́ки

18. У вершин власти

19. На сон грядущий

20. Нежданные встречи

21. Под крыльями ночи

Глава (оказалась совсем без №)

22. Гори, гори ясно

Путеводитель Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска За год 190 — (оборвано)

23. Сны беспокойные

24. На пепелище

25. Плоды просвещения

26. Из вырванного отрывка

27. Беззаботная прогулка

28. Доводы рассудка

29. В гнезде родном

30. Загадки и отгадки

31. Родственные души

32. Поклонник муз

33. Невидимые муки

34. Случайная встреча

35. Трудная встреча

36. Скучная дорога

37. Интриги и тайны

Путеводитель Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска За год 190 — (оборвано)

38. Догадки и молчание

39. Из вырванного отрывка

40. Плоды трудов

41. Напрасные старания

Глава (№ утерян за ненадобностью при последней ревизии)

42. Очевидное — невероятное

43. Врачебная тайна

44. Из праха (архивного)

45. Из праха в прах

46. Черная неблагодарность

47. В тихом омуте

48. Химия и жизнь

49. Всякое бывает

50. Разбитые надежды

51. Под сенью Диониса

52. Неурочный час

53. Чудесная ночь

Путеводитель Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска За год 190 — (оборвано)

54. Ночные бдения

55. Нежданный гость

56. Контроль и учет

57. Кто тут?

58. Большой вопрос

59. Из вырванного отрывка

60. Что за чудо

61. Недобрые гости

62. Милые чудачества

63. Тихий уголок

64. Загадка для ума

65. Нарушитель спокойствия

66. Сердце барышни тверже стали

67. Пропавшая натура

68. Нашелся

69. На тоненького

70. На ночь глядя

Путеводитель Для господ, путешествующих по местным достопримечательностям Павловска За год 190 — (оборвано)

71. В казематах сырых

72. Перепутья

73. Отчего бы?

74. Быстро и по делу

75. В нигде и начало

76. Неизбежность

Глава (совсем без исходящего №)

77. Нежданно

78. Большое представление

79. В горниле

80. Наш Беллерофонт

81. Большие перспективы

82. Путь героя

83.

Материалы для дотошного ознакомления

Примечания