Орлова Вероника

Соболева Ульяна

Арис. Ярость непокорных

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Лиат

Дверь в спальню открылась с еле уловимым ухом щелчком, босые ноги осторожно ступали по мраморному полу, раздался мерный шелест ткани. Чужое дыхание медленно приближалось в мою ванную комнату. Я закрыла глаза и опустилась обратно в горячую воду, как только носа достиг аромат знакомых духов.

— Доброе утро, Госпожа. — Эйнстрем благоговейно прикоснулся к моим мокрым волосам мягким полотенцем, промокая их и невесомыми движениями пальцев едва трогая линию лба. Улыбнулась, позволяя ему эту маленькую шалость. Не нужно открывать глаза, чтобы увидеть, какими цветами разгорается его аура в этот момент, как меняется бледно — голубой оттенок нежности в ней на более яркий — малиновый, облачаясь и вовсе в красные тона вожделения.

Мысленно потянулась к ним, касаясь невидимых ему самому потоков, плавными движениями ладоней под водой лаская их. Сейчас парень должен был всем телом ощущать прикосновения, похожие на трепыхание крыльев бабочки. Легкими ментальными движениями дотрагиваться до его лба, до скул, представляя, как неосознанно, расслабившись, приоткрыл рот, как напряглись бицепсы его рук.

Обычно подобные проявления заинтересованности мужчин меня злили и казались совершенно лишними, но Эйнстрем никогда не позволяет себе большего. И это самое важное, что я ценила в нем. А еще больше я дорожила этой фанатичной привязанностью и иногда подпитывала ее ровно на столько, чтобы слуга понял — ему дали то, чего другим получить никогда не удастся. Его подняли так высоко, куда ни один ему подобный никогда не поднимался. Он надеялся на большее и в то же время понимал, что оно ему не светит, а я не разрушала эту иллюзию. Рано или поздно мне эта преданность может пригодиться.

Нет, конечно, вызывать в мужчинах желание, доводить их до состояния безумия, потери контроля, когда они не в силах скрыть блеск похоти в своих глазах и мыслях при взгляде на женское тело, вкусно любой женщине. Без этого невозможно почувствовать себя настоящей, живой. Особенно в нашем мире, где не существует полутонов. Без того, чтобы дразнить, намотав один конец невидимой веревки им на шею, а второй крепко удерживая в ладони. И самое большое удовольствие позволить ему приблизиться настолько, чтобы он мысленно уже касался твоего тела, чтобы он в своей голове уже рисовал самые развратные картинки с твоим участием…а после беспощадно отдалиться, не выпуская веревку из рук, смакуя момент, когда он начнет задыхаться в этой петле и молча последует за тобой, согласный на любые условия.

И вот тогда наступает пресыщение. Абсолютное пресыщение этим самым мужчиной. Ведь он проиграл в этой игре. И ты безжалостно отпускаешь веревку, позволяя ему лихорадочно глотать воздух, но не давая больше к себе приблизиться. Наиболее жалкие из самцов периодически сами снова и снова протягивают веревку, склоняя голову, готовые вечность пройти с той самой петлей на шее.

Все же наличие яиц не всегда свидетельствует о том, что перед тобой мужчина. С такими становилось скучно сразу же. Скучно и неинтересно. Даже их эмоции были безвкусны. Слишком пресные, чтобы захотелось тратить на них свое время.

— Достаточно. — взмахом ладони отвела его руки от своей головы и почувствовала, как он вздрогнул. Усмехнулась. За абсолютную преданность и искренность Эйнстрему я могла простить все. Даже его предсказуемость. Иногда мне казалось, я могу прочитать его мысли без особых усилий, даром что демон. Но он был слишком верен мне и моей семье, и я давно перестала играть с ним. Еще с детства. В принципе у нас был вполне себе равноценный обмен: он был бесконечно предан мне, а я разрешала ему находиться рядом с собой, позволяла то, чего были лишены все остальные. Когда-то моя мать сказала, что стоит опасаться мужчины, безответно влюбленного в тебя. Женщина должна позволить быть рядом только тому мужчине, которого любит сама. Иначе это будет похоже на изощренную пытку, которая не могла принести ничего, кроме разочарования обоим.

Я встала из ванной, даже не взглянув на слугу, стоявшего рядом, и прошла к огромному зеркалу гардеробной. Сегодня предстояла встреча с очень важными фигурами в мире смертных. С теми, кто не мешал Арказару существовать по своим законам.

— Как считаешь, красное или зеленое?

Эйнстрем вскинул голову и тут же отвернулся, задержавшись на бесконечные секунды взглядом на моей груди.

— Зеленое.

— Думаешь? — я отступила назад, рассматривая на вытянутой руке длинное платье изумрудного цвета из легкой струящейся ткани с довольно глубоким декольте, — Что ты разузнал о сегодняшних визитерах?

Кинула платье на спинку кресла и открыла ящики, подбирая нижнее белье под монотонный голос своего помощника, периодически прерываемый резкими выдохами.

— Валерий Волков — новоиспеченный мэр соседнего города. Переполнен чувством собственного достоинства и непомерно большими амбициями. Молод, богат, вернулся из-за границы, где проживал с момента окончания школы, два года назад. Вернулся с целью сменить своего отца на посту главы.

— Преемственность поколений — это просто замечательно.

Эйнстрем хмыкнул:

— Угу. Особенно, если с его отцом, моя Госпожа, у вас никогда не возникало проблем.

— Этот? — приложила к груди бюстгальтер, — Или этот?

Парень кивнул на кружевную ткань в моей правой руке и тут же снова отвернулся.

— В общем, я с ним предварительно уже поговорил. Его условия: тридцать процентов от дохода, и беспрепятственный провоз товара через его территорию обеспечен.

— Увеличил на десять процентов. Шустрый.

— Я думаю, следует согласиться с ним и, — послышался злорадный смешок, — потребовать не просто проезда по его территории, но и поставки товара. Смертные — валюта, которая не обесценится никогда.

И он был прав. В нашем мире жалкие смертные были даже не едой — рабами, самым низшим сословием, непригодным даже для утоления голода. Их трахали и ими помыкали, заставляли делать самую грязную работу. Демоны их называли между собой шлюхами на раз. Больше их тщедушные тела попросту не выдерживали. Они либо подыхали под гнетом тяжелой работы, либо же под не особо брезгливыми, потными, голодными до секса воинами.

— В таком случае разберись с ним сам. Второй?

— Второй поначалу скрывал свое имя, но нам все же удалось его узнать — Григорий Подгорный, видный деятель искусства театра в верхнем мире. Он назначил встречу после заката солнца. Обещал, что вас обязательно заинтересует разговор с ним.

— Не тяни, Эйнстрем, чем меня может заинтересовать вампир?

— Он привез партию демонов — воинов. Пленные с эльфийских земель.

Резко развернулась к парню, вытянувшемуся в струнку.

— Ты же понимаешь, что это именно то, что я хотела услышать? Моя пропажа нашлась!

— Утверждает, что они в отличном состоянии…

— Почему же тогда они позволили пленить себя, если не избиты и полны сил? Разве хороший воин допустит позора оказаться живым в руках врага?

— Я еще не видел их, моя Госпожа. Но предполагаю, что это демоны, выросшие в плену у эльфов, ставшие солдатами остроухих не по своей воле…

— Но тем не менее сражавшиеся на стороне этих бледных ублюдков долгие годы, проливавшие кровь за их землю.

— Вы говорите о преданности и верности. Демонам не присущи подобные эмоции, моя Госпожа.

— Ложь! И ты, как никто другой, знаешь, что это ложь, которую искусно из поколения в поколения передавали верховные демоны. Но меня больше интересует, каким образом они оказались у вампира?

— Наш отряд разбил их на голову, но некоторым из воинов удалось сбежать. Правда, недалеко. Их перехватили наемники, у которых вампир и перекупил беглецов. И теперь, наслышанный о приближающихся боях, он решил предложить товар возможным игрокам. По его утверждению, моя Госпожа первой удостоилась такой чести.

Тот, кто родился и вырос в богатстве, знает, что нет ничего скучнее роскоши. Как бы кощунственно это ни казалось тем, кто вынужден прозябать свои дни в нищете и голоде. Богатство и положение налагают ничуть не меньше обязанностей, чем дают прав. Помимо основных и понятных всем, когда ты не просто вправе демонстрировать свое состояние и положение в обществе, ты просто обязан соответствовать уровню своего окружения. А это значит — облачаться только в самые дорогие наряды, надевать на себя только самые редкие украшения, заводить самых породистых животных и рабов-мужчин. Только самых мускулистых, сильных и сексуальных, способных принести тебе своими сбитыми кулаками заветную победу в бойцовском турнире, вызвать похоть и зависть у других знатных демониц. Примерно в этом и состояло предназначение женщин нашей расы изначально: ублажать своего мужа и Господина и позволять удовлетворять себя другим мужчинам в отсутствии супруга. Тайная жизнь, о которой не распространялись в высших кругах. Те времена, когда мужчины пребывали в состоянии постоянной войны и появлялись в своих дворцах изредка с очередным завоеванным флагом, а жены терпеливо дожидались их в гареме, прошли. Все больше и больше женщин начинали заниматься политикой, плели интриги, выбивая лучшие места для своих мужчин и сыновей. История Шели, некогда сумевшей возглавить армию демонов, стала легендой в летописи Мендемая и своеобразным примером для женщин, чьи амбиции распространялись дальше управления наложницами.

Сейчас Мендемай принадлежал моему отцу, и до сих пор не нашлось ни одного воина, способного бросить вызову самому Ашу. Если, конечно, не считать постоянных стычек с эльфами. Но эта борьба с Балместом, ненависть к эльфам настолько въелась под кожу каждому демону, что, подобное состояние вечной войны с ними казалось совершенно естественным.

И теперь в отсутствии постоянной угрозы демоны Мендемая предавались совершенно другим утехам. По крайней мере, те, что проживали на землях, граничащих с Арказаром, городом, ставшим официальным центром разврата и похоти всего нижнего мира. И по совместительству — моим собственным городом, подаренным мне отцом.

Когда-то мысль о том, что я буду жить отдельно от него и управлять настолько важной стратегической зоной показалась ему просто абсурдной. Нет, он не боялся. Мне вообще трудно представить своего отца, испытывающим страх. Такие, как он, просто не знают этого слова и не ощущают подобных эмоций. Ему было трудно смириться с тем, что я уеду из Огнемая, но Арказар был слишком соблазнительной и важной точкой на карте, чтобы позволить управлять им кому-то извне, а сам отец все же не мог оставить столицу. Он наведывался в гости, и в те дни Арказар, известный своей многолюдностью и городской суетой, словно вымирал. Так бывает, когда даже в самую шумную клетку с обезьянами вдруг входит лев. И мой лев заходил в этот город всегда на коне с гордо поднятой головой, скептическим взглядом исследуя окрестности. Его черные волосы развевались на ветру, а сильные руки крепко сжимали поводья. Глядя на него, я понимала свою мать, отказавшуюся от возможности вернуться в свой мир и оставшуюся рядом с ним. Единственный мужчина, которого я любила. Единственный мужчина, действительно достойный уважения и беспрекословного подчинения. От него веяло опасностью и мощью. Силой, которой были лишены все остальные, все те, кто находился рядом с ним. Они автоматически становились блеклыми пятнами, на фоне которых ярко выделялись его оранжевые глаза.

Как-то отец заговорил о том, что эльфы предложили прекратить войну и породниться двум семьям, прислали портрет племянника самого Балместа. Этот союз сулил окончание Бесконечной войны, как называли у нас отношения с эльфами, и заметное расширение территорий демонов. Взамен эльфы получали стратегически важные для себя земли, некогда отбитые нашими.

Но я даже слышать не хотела о подобном.

«— Подумай, Лиат. Я никогда не буду принуждать тебя ни к чему. Но ты умная девочка и должна понимать, насколько важен твой ответ.

— Отец, я говорила не раз, я выйду замуж только за мужчину, похожего на тебя. — сесть к нему на колени, обвивая руками шею и целуя щеки. — Ну, зачем мне муж, который будет слабее меня?

— Женщина нуждается в защите…

— Ты — моя защита. Ты самый сильный демон в Мендемае. Кто не испугается пойти против тебя и причинить мне вред? Я была в мире смертных и управляю целым городом. Я видела разных мужчин. Вокруг меня их десятки, сотни, отец. Но даже лучшие из них достойны лишь чести чистить твою обувь. Ты желаешь рядом со своей дочерью того, кто будет слабее нее самой?»

Он смеялся, прижимая мою голову к своей груди, и я могла вечность слушать, как бьется его сердце в этот момент.

Отец вырос во времена, когда любой демон внушал страх не столько своими способностями, сколько своей мощью. Я же изо дня в день видела, как холеные, избалованные мирной жизнью демоны Мендемая постепенно пресыщались праздниками с реками из чентьема, демонстрацией военной силы и соревнованиями рабов. Они искали все новые и новые развлечения, и их им должна была обеспечить именно власть в городе. Заткнуть рты недовольным фееричными зрелищами. Тогда-то и были придуманы бои между пленными. Тотализатор, позаимствованный из мира смертных. Игроки приобретали за баснословные деньги пленных воинов либо наемников и выставляли их на своеобразном ринге. Кровавое зрелище, сопровождавшееся болью и яростью бившихся насмерть мужчин, приносило очень неплохие доходы в городскую казну и непосредственно победителям. И сегодня мне предстояло выбрать очередную партию, будущих мальчиков для битья.

Встреча с Подгорным проходила в одном из театров Арказара. В театре кукол, который набирал все большую популярность среди местных жителей. Я принесла эту идею из мира смертных. Вот только если там главными актерами были деревянные куклы, то здесь — люди. Люди, сознанием которых управляли опытные кукловоды-демоны. Правда, моя задумка очень скоро была видоизменена, превратившись из обычного спектакля, поставленного по мотивам древних легенд и баллад Мендемая, в нечто другое, жестокое, ужасающее сами людей, но такое привычное и вкусное для населявших Арказар бессмертных. Словно в прострации люди произносили слова и совершали поступки, о которых не помнили, придя в себя. Изощренное удовольствие довести до сумасшествия живое существо, пусть даже раба, внезапно осознавшего, что собственными руками убил своего ребенка, свою жену или брата; или смотреть, как обезумевший отец вонзает в собственную грудь кинжал, поняв, что только что насиловал малолетнюю дочь. Кукол приобретали целыми семьями, иначе был бы утерян весь трагизм спектакля. Демоны, в подавляющем большинстве своем лишенные таких чувств, как любовь или забота о своей семье, привыкшие к вечной борьбе за выживание даже с братьями и сестрами, с удовольствием наблюдали за эмоциями людей, либо пытаясь разгадать тайну их поведения, либо же просто насыщаясь их болью.

— Госпожа действительно прекрасна, словно солнце Мендемая. — голос мужчины, опустившегося в соседнее кресло, гортанный и тихий, пронесся в воздухе, лаская мои обнаженные плечи.

— Как часто вампиру доводилось видеть солнце?

— Мое воображение рисует его таким же теплым и ослепительным, как ваша красота.

— В таком случае ваше воображение нещадно смеется над вами. Солнце Мендемая беспощаднее Дьявола.

Он усмехнулся, устраиваясь поудобнее, закидывая ногу на ногу. Его светлые волосы были распущены и спускались до плеч.

— Мне говорили, что вас трудно заинтересовать комплиментами.

Улыбнулась и повела плечом, не без удовлетворения отметив, как плотоядно вампир на него уставился.

— А мне говорили, что у вас есть нечто, действительно способное заинтересовать меня! И если мне солгали, то я предполагаю, вам обоим будет довольно нескучно провести в катакомбах следующие пару десятилетий. Предлагаю перейти непосредственно к делу. Сколькими бойцами вы располагаете?

— У меня их около десятка. Но я думаю вам особо любопытны будут семеро из них. Эльфийские воины, сбежавшие из плена после стычки с демонами. Гладиаторы, основным занятием которых было сражаться каждый день за свою жизнь и для развлечения остроухих. Каждый из них стоит, как минимум, пяти-десяти обычных демонов-воинов.

— И как же вам удалось заполучить настолько сильные экземпляры?

Вампир тихо засмеялся с каким-то чувством собственного достоинства, и я почувствовала, как зачесались клыки от желания попробовать на вкус его, сбить с него эту спесь. Мужчины низших рас зачастую ошибочно забывали о том, что даже самая маленькая демоница способна была без особых усилий осушить их до дна.

— Они сбежали после нападения отряда демонов на эльфийский лагерь. Но были оглушены наемниками. Те использовали оружие из сплава металла и хрусталя и потом, — он пожал плечами, — продали их мне. Если вы действительно надумаете приобрести их у меня, вы увидите на них цепи из аналогичного сплава. Этих ублюдков можно удержать только подобным образом. Каждый из них способен разнести с десяток себе подобных. Борьба — их образ жизни.

— Вы так усердно набиваете цену, Григорий, что я начинаю сомневаться в том, что они действительно достойны суммы, которую вы называли моему помощнику. Давайте не будем тратить мое и ваше время, и вы мне наглядно продемонстрируете, на что способны эти гладиаторы.

Он самодовольно ухмыльнулся, и я сжала кулаки, царапая ногтями ладони. Тише, Лиат, такой посредник тебе действительно не помешает. Кто знает, как часто тебе придется покупать бойцов.

Блондин не солгал. Гладиаторы действительно поражали своей силой, аурой опасности, которая, казалось, окружает каждого из них. Они заметно выделялись на фоне остальных пленных воинов, как и на фоне добровольцев, изъявивших желание участвовать в соревнованиях.

***

Медленно ступаю по раскаленным углям, глядя поверх плеча на бойцов, вытянувшихся в шеренге. Шаг за шагом, и не потому что больно, но потому что нужно показать им, кто их хозяйка. Кому принадлежат не только их жалкие жизни, но и их мысли. Преданность и страх. Вот что должны испытывать рабы к своей Госпоже. И не важно, что из чего произрастет. Прежде всего, они должны бояться. МЕНЯ. Уважение придет к ним тогда, когда они поймут, что перед ними не очередная самка, покупающая себе мускулистое, неутомимое животное с большим членом, а амбициозный игрок, не желающий проигрывать сражения на арене и готовая заплатить за это любую цену. Вплоть до того, что выкупит их всех, а в живых оставит только одного — самого подходящего на ее взгляд. Они еще этого не знают, зато знают все остальные. А эти…эти наслышаны о похотливых хозяйках, скупающих себе новые игрушки. Они никогда не вызывали во мне уважения — высокородные шлюхи, раздвигающие ноги перед ничтожествами. Перед этими безымянными отбросами, которые потом рассказывают, на кого и когда взобрались и сколько дуций за это получили. К рабу можно прикасаться лишь в трех случаях: первый — ощупывая товар, второй — плетью и третий — вырывая ему сердце за непокорность. Иногда можно позволять им вылизать подошву сапог или целовать твои следы, но никак не больше. Пока они это поймут, их станет на четверть меньше. Иногда я продавала их своим «подругам» на одну ночь или на неделю. Чаще в наказание, чем в удовольствие — удовольствий им хватало, и я заботилась, чтобы семя не било им в мозг, поставляя в казармы лучших шлюх Мендемая. Иногда они «из гостей» не возвращались — богатые извращенные демонессы по-разному утоляли свои потребности. «Продать на ночь» для многих означало увечья или смерть. Это было одно из наказаний, помимо других, которым подвергались гладиаторы за непослушание. Я была единственной женщиной, которая владела армией гладиаторов в Мендемае, и я должна была показать своим солдатам, что могу быть хуже любого надсмотрщика мужчины.

А пока что они смотрели на меня похотливыми взглядами. Возможно, многие из них будут вспоминать этот момент сегодня ночью, мастурбируя в палатке и представляя, как их допустят до хозяйского тела. Вспоминая, как стоял на коленях на обжигающей кожу земле, не смея поднять глаз, но наблюдая исподтишка за своей госпожой и надеясь на особые призы, если принесут ей победу. Они были слишком открыты для меня, чтобы я не знала, о чем эти ничтожества думают. Скоро они узнают, что я не такая, как жены их прошлых хозяев, и это знание достанется им дорого.

Я снова обвела их взглядом — два десятка сильных, обученных воинов, которые самодовольно поигрывают стальными мускулами, бросая похотливые взгляды, исходят слюной, замирая, как только я прикасаюсь к тугим мышцам накачанных рук. Самые низменные, самые грязные мужские фантазии, которые можно прочесть подобно открытой книге. Только я с детства любила книги, которые лежали закрытыми на самой высокой полке в библиотеке матери, поэтому не разворачиваясь, махнула рукой, отсеивая большую часть демонов и отправляя их на каменоломни. Рычание и отчаянно разочарованный вздох, и я еле сдерживаю раздражение, боль под ногами постепенно поднимается выше, вызывая желание поскорее закончить с осмотром, заставляя жалеть, что не позволила Эйнстрему самому провести эту процедуру.

Один из демонов вдруг поднял голову и нагло подмигнул, тут же получив ощутимый удар по спине шипованной плетью от надсмотрщика и, упав вперед на локти, взревел от неожиданной боли, попытавшись встать. Еще один взмах рукой, и несчастного увели, удерживая за поводок и толкая в спину — на корм моим церберам. Через пару минут раздались дикие вопли боли, а я пожала плечами, ослепительно улыбнувшись остальным, их лица вытянулись, и в глазах появился тот самый, правильный, блеск — удивление с легким страхом. Скоро их сменит раболепное поклонение и безмерное уважение. Они получат свой кнут и пряник в полной мере и будут готовы сдохнуть, чтобы получить последнее. В который раз осмотрела стройные ряды воинов, пока не столкнулась со взглядом холодных серых глаз, ледяными искрами пронзивших кожу. Единственный, кто стоял, не склонив голову. Пусть закованный, но словно равный мне. И теперь мне, наконец, стало интересно. А это значит, что парень практически обеспечил себе место в моей армии.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Арис. Лиат

Эйнстрем с какой — то ненавистью прикоснулся к звеньям цепи, обмотанным вокруг шеи одного из пленных. Невольно улыбнулась: несмотря на свою несомненную красоту, он заметно уступал в мощи каждому из бойцов, стоявших перед нами, что, однако не мешало ему тщательно изучать их, твердым голосом спрашивая имена.

Прислонилась к колонне, не отрывая взгляда от того самого демона. В отличие от остальных, он не отличался здоровенными, словно накачанными воздухом, мышцами. Гораздо более худой и подтянутый, он походил на опасное животное в клетке. Оно уже давно не мечется в неволе, даря обманчивую уверенность в своей покорности. Но стоит вам расслабиться, стоит только приблизиться достаточно близко, как оно совершит свой молниеносный прыжок. Такие обычно внушают неконтролируемое чувство страха даже воинам в несколько раз больше себя по комплекции. И почему-то я подумала о том, что худощавый запросто мог при желании каждого из тех, кто уже стоял передо мной на коленях, опустить еще ниже, заставить вылизывать подошвы своих сандалий. С одной стороны, это, безусловно, привлекло, вызвав интерес к его персоне. А вот с другой, захотелось показать ему, кому на самом деле принадлежит власть в этом ангаре…в этом городе.

Его тело было напряженным, налитые мускулы перекатывались под смуглой кожей. Словно уже готовится к прыжку, к нападению на любого, кто все же осмелится приблизиться. Достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы увидеть, что там, на дне серого взгляда можно найти собственную смерть, но не повиновение. Невольно замерла, позволив себе окунуться в этот вызов в каждой линии его тела.

Парень все так же стоял, не склоняя головы и сверля меня взглядом. Чувственные губы искривила насмешливая ухмылка.

Эйнстрем подошел к нему и зычно рявкнул, ударив плетью пол перед собой:

— Смотри мне в глаза ублюдок! Твое имя!

***

Я достаточно долго ждал этого момента, чтобы сейчас не наслаждаться происходящим, меня мало волновало, что там говорил этот плебей с хлыстом в руках. Даже если и ударит, то для меня это словно прикосновение перышка. Не потому что это не больно, а потому что привык к свисту стали и шипам, раздирающим кожу. Для смертника нужно что-то посильнее и пострашнее, чем хлыст. Впрочем, те кто дрались со мной плечом к плечу, не боялись уже ничего. В какой-то мере это и делает тебя неуязвимым. Это отличает простого бессмертного от воина-раба. Нам нечего терять — мы уже все давно потеряли, но нам есть за что убивать тех, кто у нас все отобрал. Ради этого мы все живем. Кто-то уже знает об этом, а кто-то еще не осознал, и я здесь именно за тем, чтобы каждый из смертников понял, ради чего ему нужно побеждать и становиться еще сильнее.

И я сам смотрел на нее и понимал, что ДА! Это дочь Аша собственной персоной. Достаточно наслушался о ней, чтобы не спутать с кем-то другим. Правда, представлял себе немного иной. И дело не в красоте. За годы моей жизни я насмотрелся на разных женщин. На все оттенки самой ослепительной красоты. И Лиат, несомненно, была одной из самых красивых женщин из всех, кого я видел, но не это заставило меня смотреть на нее, не моргая. Она источала силу. Не уверенность в ней, а именно власть и силу. Аура ярко-красного цвета — война. Девочка привыкла к ней, и даже ее кожа пропиталась запахом крови. Никакой похоти или вожделения, когда рабов выбирают скорее для постели, нежели для ринга. Именно к такому привыкли мы все, и наши победы на ринге были пропорциональны победам в постели наших господ. Проигрывать нельзя нигде, и иногда твоя судьба решается далеко не на арене, а между ног очередной высокородной шлюхи. Лиат, моя так называемая сестрица, нас оценивала, как опытный воин, а не женщина. И мне нужно, чтобы она купила меня и не в коей мере не передумала, иначе этот вонючий ублюдок вампир-перекупщик продаст меня еще кому-то, а это не входило в мои планы. Не затем я бежал от эльфов, рискуя своей жизнью и подставляя своих собратьев, чтобы сейчас проиграть.

Плебей с хлыстом щелкнул им снова в воздухе и прервал мои мысли:

— У гладиаторов нет имен. Только клички.

Ответил я, не переставая смотреть ей в глаза — очень темные, почти черные, и я мог поклясться, что вижу в них языки пламени. Тоже смотрит на меня и смотрит давно. Ей нравится то, что она видит, иначе отвела бы взгляд. Красивые глаза, очень глубокие, я попробовал погрузиться в них глубже, но меня не пустили, и взгляд вспыхнул яростью.

— Выбираешь сильного воина? Или ищешь нечто иное…Госпожа…?

Обратился именно к ней и слегка прищурился, ожидая реакции на мою наглость. И она последует, я не сомневался. Последует и удивит, потому что с ней такое себе вряд ли кто позволял. И тут я либо проиграю и сдохну прямо сейчас, либо это станет моей первой победой.

***

Его дерзость разозлила и развеселила одновременно. Он однозначно понимал, что и кому говорит. Почему-то подумалось о том, что он заранее просчитывает не только свои ходы, но и предполагаемые ходы противника. Один из моих учителей был из мира смертных, и он говорил, что самая сложная битва — не та, которая ведется на поле боя, а та, которая выстраивается за занавешенными шатрами, на столах, укрытых картами. Он заставлял меня долгие часы просиживать за игрой в шахматы.

— Не смей говорить с Госпожой, пока тебя не спросили! — Эйнстрем ударил его снова плетью, и я невольно восхитилась реакции воина. А точнее, полному ее отсутствию. Словно он настолько привык получать удары и похлеще этого, что не позволял ни одной мышце своего тела вздрогнуть, выдать боль. А, впрочем, вряд ли эльфы церемонились с пленными демонами. Парень продолжал смотреть прямо в мои глаза, прищурился в ожидании ответа, и я впервые почувствовала, что хочу, действительно, очень хочу узнать его имя. И не только потому что, назвав его, он добровольно признает свое первое поражение.

Подошла к нему и, забрав плеть у слуги, остановилась напротив хама.

— Госпожа ищет нечто большее…, — медленно очерчивая рукояткой рельефные мышцы груди, — чем просто воина, — спускаясь к животу, на стальные кубики пресса, не отрывая взгляда от его лица, — нечто большее, чем просто, — еще ниже, ощущая, как напрягся воин, как изменилось его дыхание, — наглый кусок дерьма. У меня нет времени, парень, и, если ты не хочешь, чтобы я сама дала тебе имя, назови свое. Только имей в виду, что в детстве своих кукол я называла только женскими именами. Знаешь, почему? Потому что мужчина, который не называет своего имени и рода, добровольно отдает другим возможность управлять им.

Отступила назад, внезапно ощутив угрозу, исходившую от него. Что-то слишком темное, что — то, что я не успела поймать за хвост, выскочило из глубины его взгляда, скользнуло совсем рядом и тут же исчезло, и пленный снова едва заметно расслабился.

***

Почувствовал, как вздулся рубец на спине, и усмехнулся. Боль. Привык и люблю ее ощущать. Ничто не дает настолько почувствовать себя живым, как эта сука-боль. Мы с ней давние любовники, и у нас полная взаимность: я ей даю себя иметь и имею ее в ответ, насмехаясь над тональностью и силой. Пока я еще ни разу не проиграл ей, и от этого она любит меня еще сильнее.

Я не отвел взгляд, а продолжал держать внимание Принцессы. А вот и реакция — сделала шаг навстречу и, как там, на плацу, куда выставили всех рабов, грациозно подошла ко мне вплотную. Я скользнул взглядом по упругому телу, затянутому в изумрудное платье, и подумал о том, что ей подошло бы красное. Алое, как кровь, к этой золотистой коже и темно-каштановым волосам. Взгляд задержался на груди и опустился ниже, к плоскому животу и тонкой талии, а потом и к стройным ногам. На секунду в голове вспыхнуло видение, где она обхватывает этими ногами мой торс, и тут же исчезло. Потому что она прекрасно знает, какую реакцию вызывает у мужчин, и пользуется этим, а я не хочу быть похожим на тех голодных кобелей, которые ее окружают и исходят слюной от одной мысли о том, что она прячет между ног. На самом деле там все, как и у других женщин, разве что подороже. Ухмыльнулся своим мыслям, и в этот момент демоница провела рукояткой плети по моей груди, продолжая смотреть мне в глаза. Она говорила, а ее прикосновения были достаточно ощутимыми, чтобы не отреагировать на них, но в тот же момент возбуждения не было, скорее, напряжение. Я уже давно вышел из того возраста, когда встает просто на красивую девицу, пусть и такого ранга. Кроме того, в ее глазах тоже не было возбуждения.

— Наглый кусок дерьма. У меня нет времени, парень, и, если ты не хочешь, чтобы я сама дала тебе имя, назови свое. Только имей в виду, что в детстве своих кукол я называла только женскими именами. Знаешь, почему? Потому что мужчина, который не называет своего имени и рода, добровольно отдает другим возможность управлять им.

— У меня нет рода и нет имени, я — раб с самого детства. Некоторые гладиаторы, с самыми устрашающими именами, пищали как девочки, когда им отрезали яйца. Как бы ты меня ни назвала, не имя славит воина, а воин славит свое имя.

Пока говорил, на секунду представил, как сжимаю ее горло когтями, вспарывая вену, и как расширяются ее зрачки от боли, пока я жру ее кровь и жизнь… Высокомерная сука. Я поставлю тебя на колени и довольно скоро.

— И если Госпоже так хочется, то я готов доставить ей удовольствие и носить любую кличку, — резко подался вперед, — Придумывай сама. Наслаждайся.

***

Улыбнулась в его губы, едва сдержавшись от того, чтобы не отступить назад. Ублюдок! Впервые в жизни у меня появилось это мимолетное желание. И вызвало другое — желание заставить отступить его самого. Или более того — не просто отступить, но и опуститься на колени. Ведь это моя территория, и он лишь мой раб, моя собственность, которая не должна увидеть даже толики моего замешательства. Не страха, нет. Я инстинктивно чувствовала, что должна его бояться, что он и есть воплощение страха, но пока что ощущала лишь интерес, адреналин, взорвавшийся в венах от последних слов. Так многозначительно…Не сказал ничего особенного, но тон его голоса, то, как изогнулись уголки его губ, вызвало непонятный трепет в районе желудка.

— О, ты даже не представляешь, сколько наслаждения я планировала получить от тебя.

Отступила, поворачиваясь к Эйнстрему и показывая рукой на троих воинов.

— Этих отведи в их " покои", — усмехнулась, поймав самонадеянный взгляд одного из рабов — а его, — кивнула головой в сторону хама, — верни вампиру. Мне нужны бойцы, а не клоуны. Смех — развлечение мира смертных. В Аду готовы платить только за слезы и кровь.

***

Сука! Ловкий блеф, но я оценил. Поиграем. В твою игру, в мои мы начнем играть, когда я буду полностью уверен в том, что являюсь гладиатором дочери Верховного Демона.

Клоун? Ты совершенно права — я буду развлекать тебя ровно до тех пор, пока не решу, что настала моя очередь развлекаться. Только тебе вряд ли понравится.

Она отвернулась, словно потеряв интерес, а я отчетливо произнес ей в спину то, что она от меня ждала:

— Арис. Ты можешь называть меня — Арис. Мне было бы безумно жаль, что все твои планы могут рухнуть только из-за того, что я не назвал своего имени.

Она резко обернулась, а я звякнул цепью, сбрасывая с нее стражников, как надоедливых псов.

— Планы насчет наслаждения. Не люблю разочаровывать красивых женщин….

***

Моя первая победа над ним. Щелкнула языком, мысленно проговаривая его имя в голове. Мне оно понравилось. Арис. Оно ему шло. Пять букв в бесконечность Почему-то подумала именно о ней, застыв в бездне его взгляда. В нем скрывалось столько тьмы, что вместить ее могла только бесконечность.

— Впечатлил. Еще один плюс в твою копилку. Помимо имени, конечно, — подошла к нему вплотную и повернулась к слугам, — Можешь забрать остальных Эйнстрем.

Молча смотреть ему в глаза, исследуя каждую черточку лица, мысленно касаясь пальцами крепко стиснутых челюстей и пухлых губ в неизменной ухмылке. Интересно, как их изменяет улыбка. Не кривая усмешка, полная чувства собственного превосходства, а простая, самая обыкновенная улыбка. Умеет ли он вообще улыбаться? Воин, демон, выросший в стране кровного врага. Вряд ли. И тут же злость на саму себя. Потому что впервые появились подобные мысли. Сколько их было в моей армии? Таких же бойцов. Сильных, отчаянных, готовых принести мне победу даже ценой своей жизни. И никогда не хотелось запомнить ни их лиц, ни имен. Ничего не хотелось. Потому что они были лишь моей собственностью. Безгласной, бесправной, безымянной. Отвела глаза от его лица, думая о том, что все же нет. Вот такого, как этот, с такой волей к жизни во взгляде еще не было. Проклятье! Как может настолько сильно веять свободой от того, кто вырос и пробыл в плену всю свою жизнь? Наверное, именно это и влекло к нему…нет, не влекло, пока только заинтересовало в нем.

Позади хлопнула дверь, возвещая о том, что мы остались одни, если не считать моих стражников — истуканов, стоявших за спиной бойца.

— Арис…А-ааарис, — обошла его по кругу, наматывая на ладонь звенья цепи, на секунду прикрыв глаза от ощущения холодного металла на своей коже и указательным пальцем чертя горизонтальную восьмерку на его спине.

Привстала сзади него на цыпочки, с досадой отметив, что ниже мужчины на целую голову, если не больше, и прошептала в ухо:

— Мне нравится твое имя, Аааааарис. И твоя смелость. Но пока, — слегка отступив назад, чтобы не коснуться его спины грудью, — это единственное, что мне в тебе нравится. Постарайся расширить этот список до следующего боя.

Обойти его, теперь вставая прямо перед пленным и, выпустив когти, провести рукой по груди, оставляя царапины, шумно вдыхая запах его крови. К ничтожествам можно прикасаться только так — наказывая, доставляя боль. Оттолкнула его от себя, другой рукой натянув веревку, с удовлетворением глядя, как наполняются бешенством его глаза:

— Ты — мой раб, запомни. И не позволяй себе более того, что я позволяю рабам.

***

Она тоже оценила свою победу, впрочем, мы оба изначально понимали, что именно так и будет. Вот только с одной большой разницей — я знал, кто передо мной, и вполне оценивал своего противника, а она пока видела перед собой только раба.

Повторяет мое имя, а меня воротит от того, что она так раскатывает его своим голосом, слишком нежным для такой сучки, как она. Я бы предпочел, чтобы она придумала мне кличку. Стала за моей спиной, и я напрягся от прикосновения острого ноготка к разгоряченной после палящего солнца коже. Зашептала на ухо, и я невольно почувствовал желание резко обернуться и схватить за горло, чтобы не подходила со спины, но сдержался, стараясь дышать ровнее. Провела ладошкой по моей груди, и, да, дышать стало сложнее, все же шлюх у меня не было довольно давно, а я не железный. Усмехнулся — такая же, как и все. Озабоченная богатая сучка, которая совмещает выгоду от боев с грязным развратом, трахая своих гладиаторов. Управляет ими с помощью похоти. Кнут днем и пряник по ночам в виде ее роскошного тела. Впилась ногтями в мою грудь, раздирая плоть и заставляя стиснуть челюсти от резкой боли. Вот так-то лучше, но эрекция не ослабевала, а стала сильнее…Меня возбуждало то, как она медленно разрывала мою кожу.

Натянула цепь, а я посмотрел ей в глаза и сдерживая ярость тихо сказал:

— Так как ты управляешь рабами, Госпожа? Силой или держишь их за член? Что у тебя получается лучше? Дашь возможность сравнить… эмммм… расширить список иными достоинствами?

Я понимал, что за это может последовать жестокая порка, но я так же видел этот нескрываемый интерес в ее глазах. Ей нравилось, ее удивляло, ее озадачивало. Ей перестало быть скучно…а ведь это дорогого стоит, да, сучка?

***

Улыбнуться ему в лицо, в который раз за этот недолгий разговор. Но отец всегда учил меня, что сопернику нужно показывать свои зубы, но не склоненную голову. Эти слова с грязными намеками…в Мендемае никто не позволял себе так разговаривать со мной. Ненависть, зависть, похоть или благоговение — те эмоции, к которым я привыкла. И никогда эти эмоции не были чистыми, все они были разбавлены страхом. Скорее, даже представляли собой своеобразную смесь из ужаса и других чувств.

Но этот мужчина…от него волнами исходили ненависть и похоть. Впрочем, последнее объяснялось просто: он был рабом, и один только Дьявол знает, как долго у него не было женщины.

— Нельзя управлять рабами, которыми уже управляет похоть. Я предпочитаю метод кнута и пряника. Слышал о таком, эльфийская игрушка? Сегодня твой счастливый день — день пряника. Будь хорошим мальчиком, перестань нарываться, и никогда не узнаешь, каким бывает мой кнут.

Отступила от него и направилась к двери. Повернула голову через плечо к охранникам.

— Приведите ему шлюху. Завтра бой, я хочу, чтобы он думал о том, как убить соперника, а не как его трахнуть.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Арис. Лиат

— Моя Госпожа, ваш конь уже готов.

Эйнстрем недовольно поджал губы, тем самым показывая, насколько моя идея с прогулкой сегодня кажется ему абсурдной. Закатила глаза, проходя мимо него и легонько поцарапав ногтями плечо. Он вздрогнул, напрягшись и опустив глаза, следуя за мной к своеобразной конюшне во дворе Цитадели.

— Что расскажешь о моих воинах?

— Один из них все еще валяется на своей лежанке, восстанавливаясь после встречи с…некоей Госпожой…, - он благоразумно промолчал, не называя имен и памятуя о том, что даже у мрачных стен Цитадели, оставшейся позади нас, есть уши. Пусть даже звуки наших голосов перекрывались громким фырканьем лошадей и недовольным топотом копыт.

То и дело раздавались утробные звуки, отдаленно похожие на рычание, что говорило о том, что животные устали стоять в стойлах и хотели размяться.

Склонила голову набок, останавливаясь возле стойла и многозначительно посмотрев на Эйнстрема, гордо вздернувшего подбородок вверх.

— Астарооооот, — улыбнулась, протягивая руку к могучей шее животного и поглаживая ее ладонью. Конь радостно и в то же время требовательно заржал, мотнув головой. Казалось, можно обжечься от одного только прикосновения к нему. Настоящая лава под кожей растекалась и бурлила там, куда я дотрагивалась. Пропустила между пальцами серебряную гриву, снова и снова любуясь тому, как она переливается, яркий контраст с иссиня-черной мастью животного.

— Красааааавец, Астарот. Ты ж мой красавец, да? — Конь оскалился, нетерпеливо вставая на дыбы и стуча передними копытами по деревянной поверхности.

Эйнстрем засуетился, открывая стойло, не забывая опасливо оглядываться на фыркавшего жеребца. Не смогла сдержать улыбку, мне иногда казалось, что Астарот намеренно пугает бедного парня. К слову говоря, Эйнстрем не из слабого десятка. В свое время он даже участвовал в боях и выигрывал. Но Астарота невозможно было не бояться. Как и его отец, Люцифер, он наводил ужас даже на бывалых наездников.

— Отец подарил мне его с тайной надеждой, что я соглашусь на ту кобылу, что он мне привел ранее, — конь склонил голову, касаясь мордой моих волос, и я могла поклясться, что он признается в том, как соскучился.

— Помню, моя Госпожа. Как и то, что в итоге та кобыла досталась мне. — сухо перебил друг, отходя на расстояние в негласно установленные между ними три шага. Ближе к себе Астарот не подпускал никого, кроме меня и отца.

— Она была довольна неплохая, Эйнстрем, не ворчи.

— Она была лошадью, а не бездушным убийцей, от нее именно это и требовалось.

Аш называл моего коня "Зверем", а я видела в его красоте и мощи неприкрытую силу, способную сбить с ног кого угодно. Много лет назад эта сила добровольно опустила голову, позволяя оседлать себя маленькой девочке, признавая своей хозяйкой к досаде и одновременно гордости отца.

Он отдал мне его с условием, что никто больше не сможет оседлать жеребца, и мой красавец не подпустил к себе ни одного из лучших воинов самого Аша, нападая на них и едва ли не бросаясь мощной грудью на мечи.

И сейчас я вспоминала о другой силе, такой же могущественной и манящей, но закованной и клейменной, в отличие от Астарота, так и не признавшей над собой Господина.

— Ты не рассказал мне про второго воина. Понравился ему мой подарок?

На какое-то мгновение я даже подумала, что всегда сдержанный мужчина смачно сплюнет, выругавшись. Хотя, судя по его глазам, мысленно он все-таки парой крепких слов приложил пленника. Но Эйнстрем лишь покачался на пятках вперед-назад, заложив руки за спину. Самый верный признак того, что он раздражен.

— Гладиатор пренебрег вашим даром, выставив рабыню за дверь.

Сердце почему-то замерло от понимания того, что он не спал с той шлюхой, которую приказала отправить к нему. Я была уверена, что он предпочтет снять напряжение, наверняка, скопившееся после пленения, и тут же появилось мерзкое ощущение досады на собственную радость.

— Ну, добей меня, скажи, что он еще и голодовку объявил.

— Нет, моя Госпожа. Ублюдок жрет всю поставляемую еду подчистую. — Отлично, парень понимает, что ему нужны силы для поединков, а значит, следующие мои победы не за горами, — Более того, вчерашнюю девушку он предварительно возбудил, насытился ее эмоциями и только после этого выдворил.

***

Цитадель, на долгие месяцы погрузившаяся в траурное молчание, сегодня ревела диким зверем. Его многоголосый голодный рев сотрясал мрачные стены, вызывая дрожь предвкушения у любого, кто восседал на скамьях, расположенных вокруг арены. И пусть мендемайское солнце осталось за толщей мраморных стен, продолжая убивать все живое, сжигая их дотла, здесь, в окружении холодных серых камней, жар будто расстилался по стенам языками адского пламени. Казалось, его можно увидеть в бликах, отбрасываемых стальными мечами, услышать его треск за каждым лязгом скрещиваемых орудий.

Цитадель взревела в очередной раз, и я невольно вздрогнула, глядя в самый центр круглой арены, огороженной своеобразным частоколом из костей побежденных воинов, каждое звено которого было украшено безглазым черепом.

— Хорошшшш, ублюдок. Только посмотри на него, Лиат. — Тирана склонилась к моему уху, едва не выдохнув, когда один из бойцов отпрыгнул назад и, пригнувшись, вдруг резко ударил нападавшего на него соперника мечом прямо под ребра. Огромная лысая глыба пошатнулась, шумно вздохнув, но парень не дал ему очнуться и, точным ударом ноги отбросил его на спину и, эффектно подняв правую руку, явно играя на публику, вонзил сталь прямо в сердце противника. Вздернул руки вверх в победном жесте и повернулся в мою сторону, нагло ухмыляясь. Длинными окровавленными пальцами провел по своим губам, оставляя ярко- алые следы и оскалился.

— Я ХОЧУ ЕГО — Тирана впилась пальцами в мое запястье. — Демоны Ада! ты только посмотри, какой он…Это тело…Только представь, оно, наверняка, способно обслуживать свою Госпожу в течение долгих часов.

Я поморщилась, высвобождая свою руку.

— Я куда с большим интересом представляю, как эта самая Госпожа в течение долгих месяцев будет вымаливать прощение у своего мужа только за подобные мысли.

— Я не поверю, что ты не попробовала его! ЛИАТ! Ну, давай, солги, что тебя и он не возбуждает!

Пожала плечами, скривившись от визгливого окрика. Благо, царивший вокруг многоголосый шум не позволял услышать наш разговор.

— Не возбуждает.

Глядя на то, как он проводит плечами, как стекает кровь по его предплечью, закрашивая алым огненный цветок на его коже. Он словно специально не вытирает ее, готовый скрыть свой позор собственной. Впрочем, не сказать, чтобы я испытывала какие-то муки совести. Скорее, невероятное удовольствие от понимания, что этот грациозный, сильный, безжалостный зверь принадлежит теперь мне. И не только потому что я заплатила за него кучу монет. Золото, камни, бумажки, меха — все это не более, чем вещи, неспособные удержать действительно свободные личности. Но жизнь…Теперь его жизнь напрямую зависела от моей, и любая попытка сбежать грозила ему мучительной смертью.

Ариса увели, как и другого моего бойца. Из семи в финальную часть соревнований вышли только двое. Тела остальных со временем обязательно вернутся на этот ринг, но уже в качестве забора.

Через некоторое время нам предстояло уехать в Арказар, где и пройдут основные бои за звание лучшего игрока и самого сильного бойца. Попрощалась с Тираной, пообещав ей устроить очную ставку с Офри, воином — добровольцем, оказавшимся на целую голову сильнее многих гладиаторов, участвовавших сегодня в играх. Несмотря на то, что она настаивала именно на встрече с Арисом. Но почему-то эльфийского парня отдавать ей не хотелось. Он мне…казался интересным, и до тех пор, пока не утолю свое любопытство, пока не вскрою тот ореол тайны, которым был окутан даже воздух вокруг него, он будет принадлежать только мне. Даже несмотря на то, что мы с ней говорили о принадлежности разных видов. Ее свело с ума его гибкое, быстрое тело, меня же, скорее, манило то, что скрывалось внутри.

Только спустилась в подвал, подошел разъяренный Эйнстрем, матерящийся сквозь зубы. Увидев меня, запнулся и склонился в поклоне, но сразу же взял себя в руки и вскинул голову кверху, не скрывая своего гнева.

— Госпожа, я настаиваю на наказании для этого подонка!

— Что он еще натворил?

Вопроса, о ком речь, даже не возникало.

— Выродок едва не убил Офри. За него отвалено кучу денег, предлагаю выпороть прилюдно мерзавца.

— Они оба обошлись мне достаточно дорого, Эйнстрем, чтобы ценить их драгоценные шкуры в равной мере. Я разберусь с ним. Где второй?

— Забрали к лекарям.

— Хорошо. Иди, распорядись о ванной для меня.

— Моя Госпожа, я позову охранников.

— Зачем? Теперь он сам не позволит никому причинить мне вреда. Иди, Эйнстрем, приготовь мне воду. Сражались они, а грязную кровь мертвых на себе чувствую я.

Мужчины чувствуют соперников на инстинктивном уровне. Каким-то шестым, десятым чувством. Даже если соперник только-только начал интересовать женщину. Даже если женщина и не принадлежит ни одному мужчине.

Эйнстрем скрипнул зубами, но, поклонившись, направился вверх. А я распахнула тяжелую дверь подвала, заходя внутрь. Инкуб стоял, опершись о меч, и смотрел прямо в мои глаза. Демонстративно взглянула на его плечо и улыбнулась, поймав отблеск ненависти в стальном взгляде.

— Решил отметить победу, полакомившись мясом Офри?

***

Я посмотрел, как уводят Офри, и вытер пот с кровью со лба тыльной стороной ладони.

Сам не понял, как сорвался. Ублюдок начал говорить о Балместе и нравах в его казармах, намекая, что все гладиаторы остроухого подонка педе***ты, и я очнулся уже тогда, когда приставил меч к его горлу. Я бы всадил лезвие ему в зад, а потом отрезал голову, если бы не эти плебеи-стражники, прибежавшие на шум.

Им конечно было по хрен на задницу Офри, но потерять бойца, который только что вместе со мной уложил дюжину демонов, они не могли. Слишком накладно для их хозяйки, да и за свой зад они опасались куда больше. Особенно этот молчаливый урод, который ходил за моей сестрицей по пятам, роняя слюни. Интересно, он ее трахает или она водит его за нос, как и всех остальных идиотов, которые ее окружают?

После бойни все еще гудел адреналин в висках и хотелось продолжения пиршества. Я нажрался крови демонов, и меня распирало от желания порвать еще парочку на ошметки. С того момента, как эта сука приказала выжечь на мне клеймо, я довольно плохо себя контролировал.

Когда-нибудь я срежу эту дрянь и скормлю ей, когда она будет ползать под моими ногами голодная и полумертвая. Но только после того, как насажу на кол голову ее драгоценного папочки, а мамочку запру в той самой башне, в которую Руах Эш когда-то высылал надоевших ему шлюх-любовниц. Там ей самое место. Я мог понять все, что угодно, я мог простить ей и замужество, и нарушенную клятву о престоле и любовь к младшему ребенку. Родителям многое можно простить, если понимать, что они тебя любят. Пусть паршиво, пусть как-то небрежно, но любят. Даже самки животных дерутся за своих зверенышей, не давая их в обиду. Но меня даже не искали. Я вспоминал свой плен день за днем с того самого момента, как меня выкрали. Сколько дней мы провели в вонючей повозке на рынке под носом у Мендемаевской стражи, сколько постов проехали, сколько простаивали на постоялых дворах, и никто меня не искал, никто не выслал погоню. Меня волокли в горы около года. Вот сколько времени занял перевоз выкраденных демонов в обход постов и проверок, объездными дороги и пешком через мертвые пустыни. Я помню, как плакал по ночам и звал ее. Как надеялся, что меня найдут, еще долгие годы. Как прислушивался к шуму подъезжающих повозок и топоту лошадей, жадно вглядываясь в ворота замка Балместа, цепляясь изодранными в кровь пальцами в решетки. Я не верил Ибрагиму. Он говорил, что никто за мной не придет, а я не верил. Но об этом потом…не сейчас. Не хочу, чтоб воспоминания омрачили удовольствие от яростного выражения лица моей Хозяйки — ведь я только что чуть не лишил ее ценного приобретения.

Усмехнулся, почуяв издалека. Уже доложили о драке, или решила проведать того, кто принес ей победу и золото? Конечно, доложили. Плебей побежал к ней в ту же секунду в надежде, что меня казнят или, по меньшей мере, выпорют, да так, чтоб встать не мог пару недель. Я убью его первым, едва сброшу со своих рук кандалы. Я думаю, он об этом знает — читает по моим глазам и уже опасается.

Лиат вошла в помещение, раздвинув полог, и я на секунду перестал думать. На гребаную, проклятую секунду меня вышибло из реальности, потому что умом можно понимать что угодно, но глаза, блядь, все же видят. Мужские глаза.

Она была в красном. Как и там за ареной. В самом охрененном ярко-алом платье с золотыми стразами. Прозрачном настолько, что я видел ее ноги, живот и округлые бедра. Посмотрел на треугольное лицо, в глаза и опять почувствовал, как меня затягивает в этот взгляд. Как я зависаю и перестаю думать, когда рассматриваю темную радужку с тонкими оранжевыми языками пламени на дне зрачков. Того самого пламени, в котором утопает цветок на моем плече… И оцепенение спало, я выпрямил спину, продолжая следить за ее плавной походкой пантеры и отвечая на ее вопрос после продолжительной паузы.

— Всего лишь закрыл рот зарвавшемуся ублюдку.

Смотрит на мое плечо намеренно долго и с едким триумфом. Довольна тем, что связала меня по рукам и ногам без веревок и цепей. Но не знает, насколько для меня омерзительно это клеймо. Истинное омерзение. Мог бы — я бы выгрыз его оттуда зубами.

Обошла меня со всех сторон, а я повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую. Не боится оставаться наедине со мной. Самоуверенная.

— Довольна победой?

— Довольна. Победой. Но не тобой. — Пожала плечами, подходя ко мне еще ближе, — Не стоит портить то, что принадлежит мне, инкуб.

Подошла слишком близко, и я невольно снова посмотрел на ее роскошное тело под платьем — да, я извращенец, и мне по хрен, что она моя сестра. Я бы отымел ее с особым наслаждением, прекрасно осознавая этот факт. И тем позорней и больнее было бы убийцам моего отца. Впрочем, у демонов не особо церемонились со степенью родства, очень часто глаза закрывались на узы крови ради чистоты брака.

Я посмотрел ей в глаза и слегка прищурился.

— А ты хочешь быть довольна именно мной?

Игнорируя замечание.

***

— Нааааглый. Наглость хороша только в том случае, когда скрывает что-то большее. — поймала его взгляд и прикусила губу, ощутив невольное удовлетворение от его реакции, — Тебе есть что скрывать, боец, помимо очевидных, — оглядела его снизу вверх, — плюсов?

***

Проследил за тем, как она прикусила губу, и почувствовал резкое возбуждение. Очень едкое и острое. Мгновенная ярость за реакцию, потому что знаю, кто она такая. А она не знает и играет со мной в свои обычные женские игры, которые работают со многими другими. И со мной работают, зачем лукавить с самим собой? Меня возбуждает ее запах, взгляд и чувственный изгиб губ. Возбуждает порода и аура секса, исходящая от нее. Она соблазняет осознанно. Одна из ее игр — заставить раба восхищаться и вожделеть. Но сейчас перед ней инкуб, и для меня соблазн не игра, а моя сущность.

— Ты можешь проверить сама все, — подался вперед и прошептал ей на ухо, — что, как тебе кажется, я от тебя скрываю.

***

Отшатнулась от неожиданности, ощутив так близко его запах. Слишком близко. И этот хриплый шепот, от которого мурашки поползли по коже.

— Поверь, инкуб, если я захочу, я проверю.

Провела пальцами по его руке, только по окрашенному в мои родовые цвета рисунку, отметив, насколько горячая у него кожа, словно распаленная солнцем.

— Нравится новая татуировка? — Обвела кончиками пальцев очертания цветка. Как всегда, душу наполнили гордость с щемящей нежностью. И впервые не появилось чувство отвращения при прикосновении к мужчине, к невольнику. Наоборот, какое-то злорадное удовольствие в очередной раз напомнить этому зарвавшемуся воину, кому он теперь принадлежит. До конца своей жизни.

— Герб моего отца, пленник. Самый известный и самый сильный знак, которому мечтают принадлежать тысячи и поклоняются миллионы.

***

Это была вторая победа, когда она отшатнулась. Слишком хорошо понимал, что Лиат далеко не из тех, кто способен испугаться. Что-то другое оттолкнуло ее от меня, и я готов был сжать ее тонкую шею и сильно давить, пока не пойму, что именно. Точнее, я почувствовал страх, но она не боялась в общепринятом смысле этого слова. Ее напугала моя близость.

Коснулась пальцами моей руки, и по телу прошла волна дрожи. Захотелось одернуть руку и оттолкнуть ее на хрен. Чтоб не прикасалась.

Но я даже не шелохнулся, пока тонкие пальцы обводили огненный цветок на моем плече, посылая по венам электрические разряды, и что-то в ее взгляде заставило внутри все сжаться…Смотрит с любовью на проклятый цветок и думает о том ублюдке, который лишил меня детства и матери, который сделал меня рабом. Ублюдке, который подарил ей то, что ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ!

— Думаешь это и есть предел мечтаний?

Я схватил ее за руку и дернул к себе:

— Что ты можешь знать о мечтах, если твои всегда исполняются?

Схватил за горло неожиданно и сильно сжал, приближая к ней лицо, в миллиметре от ее губ, — Знаешь, о чем мечтает раб?

Другой рукой провел по ее груди, цепляя большим пальцем сосок. Она глотает воздух, но крикнуть не может и сделать ничего не может, ведь я могу сломать ей позвонки, а потом прирезать прямо здесь, но мы оба знаем, что я этого не сделаю, — Думаешь раб мечтает о вкусной еде? О роскошной шлюхе, такой как ты, чтобы ублажала его по ночам и брала своими королевскими губами его член, мечтает ласкать ее грудь под шелками, трахать ее и вдыхать запах ее тела? Мечтает подыхать под знаменами своих Господ ради забавы? — вторя своим словам, я сжал ее сосок намеренно не сильно, а перекатывая между пальцами, дразня и лаская, — Нет, — выдохнул ей в губы слыша, как разрывается ее сердце, — Раб мечтает о свободе! И ему плевать, какого цвета то знамя, под которым он умирает! Для него — это цвет смерти!

***

Когда резко притянул к себе, выдохнула от возмущения и неожиданности. Еще никто и никогда не позволял себе такую дерзость. Те же, кто пытались сделать подобное, умирали в страшных муках, висящими на воротах Арказара, скормленные живьем стервятникам. Но сейчас…сейчас я растерянно застыла. Потому что его прикосновения…они обжигали. Нет, они сжигали дотла кожу, и мне казалось, я чувствую его нервными окончаниями. Когда даже осторожные движения отдают болью. Когда касания пальцев вспарывают плоть острее стали ножа. И странная дрожь охватывает тело. Появившаяся откуда-то снизу, пробегает, подобно разрядам молний по позвоночнику вверх, заставляя выгнуться от странного удовольствия.

Смотрю в его глаза и вижу самую настоящую ненависть, разбавленную дикой похотью. Чеканит слова, но говорит их не мне, а себе. Выросшая среди самых сильных демонов Мендемая, я вижу в его взгляде бездну, которую не видела ни у кого больше. Бездну, по краям которой языками пламени поднимается ярость и жажда мести.

И меня утягивает прямо к самому краю пропасти. Утягивает его мускусный запах и близость сильного тела, его губы, которые произносят слова, будто зачитывают какой-то приговор. Прикусить язык до крови, чтобы не застонать, когда сжал сосок, когда впился пальцами в шею. Не отрывая взгляда от медленных движений губ. Наваждение, которое спадает с последними его словами. Скатывается вниз, освобождая плечи, отпуская разум. И чистая злость на мужчину, позволившего себе большее, чем просто любоваться издали. Злость на себя, потому что передо мной стоял и не мужчина вовсе, не равный, а раб.

Вцепилась в его запястья, выпустив когти.

— В Мендемае всем плевать на мечты рабов. В Мендемае рабы существуют для того, чтобы исполнять чужие мечты.

Резким движением погрузить ладонь в его грудь, удовлетворенно зашипев, когда он от неожиданности отпустил мою шею.

— Ты существуешь до тех пор, пока мечтаю я. Под знаменем моего отца. Мой тебе совет, инкуб: никогда не забывай про это.

Вынула руку, отходя назад, стараясь унять дрожь, которая все еще не отпускала. Глядя, как ненависть из его глаз выплескивается вокруг, витает густым туманом в воздухе.

— Не ты первый, не ты последний, затаивший злобу на своих господ.

***

Такой взгляд чувствуешь сразу кожей. Инстинктивно, на уровне собственного опыта. Она дрожит от моих прикосновений и смотрит на мои губы, как завороженная…Да, девочка, я инкуб, и когда я говорю, ты начинаешь дрожать от возбуждения. Это уже моя сущность.

Вспорола мою грудную клетку, а я резко вздохнул, впуская боль. Такую привычную и ядовитую, как и ее взгляд, в котором она спрятала свое волнение. Именно смятение, позволившее на долю секунды понять, что вот так ее трогали впервые.

От последних слов я расхохотался и, прежде чем Лиат успела понять, что я сделаю, снова привлек к себе, впиваясь пальцами в длинные волосы и набрасываясь на ее губы, кусая за нижнюю, проталкивая язык поглубже. Отстранился так же неожиданно и прижал ее руку к своей окровавленной груди, к месту раны, которая уже спела затянуться.

— Запомни, я существую, только потому что я так решил. И это не имеет ничего общего с твоими мечтами…но одну из них я, пожалуй, исполню дважды.

Снова набросился на ее рот, сжимая сильно за волосы, продолжая удерживать маленькую горячую ладонь на своей груди, и снова оторвался от ее губ, тяжело дыша и чувствуя, как от этого вкуса темнеет перед глазами.

— Тебя наконец-то поцеловали…Ты ведь раньше не позволяла, верно? Одинокая маленькая принцесска, которая даже не имеет право на поцелуй, пока ее не продадут примерно так же, как и простую рабыню на благо отечеству.

И расхохотался, выпуская ее руку.

***

Мерзавец расхохотался, а уже через секунду мои губы обожгло поцелуем. От неожиданности замерла, ошарашенная, распахнув глаза, позволяя кусать губу, позволяя ему исследовать рот языком, ощущая, как сотни, тысячи иголок словно проникли под кожу, заставляя цепенеть, чувствовать, как задрожали пальцы от желания впиться в темные волосы, притянуть ближе его голову. Вдруг резко отстранился и схватил за руку, а я лишь успела подумать, что, если бы не сделал этого, я бы упала на колени. Смотрю в его глаза и понимаю, что пламя в них уже пляшет какой-то странный танец, затягивает все глубже. Его губы…влажные, слегка опухшие, растягиваются в дерзкой улыбке, и он тут же набрасывается с поцелуем, лаская и одновременно до боли кусая. И я закрываю глаза, впервые пробуя на вкус его губы, осторожно проводя по ним языком, ощущая, как сжались соски, как странной болью потянуло в низу живота.

И снова отстраняется, а мне хочется закричать, что слишком рано, что я не распробовала. А потом его слова, как ушат ледяной воды на голову…Но это именно то, что нужно, что бы отрезвить. Чтобы не забыть, что передо мной всего лишь пленник, ничтожный раб, жизнь которого только вчера обошлась мне всего лишь в несколько сотен монет. Десяткам мужчин, более сильных и достойных, не было позволено даже поцеловать мои руки, а этот мерзавец сейчас смотрел на меня с триумфальной улыбкой, словно на какую-то шлюху, равную себе. И что больше всего разозлило — он имел все основания для этого.

Омерзение к нему, к самой себе прокатилось по коже холодной волной, смывая остатки мимолетного безумия, и я вытираю губы, глядя ему в глаза.

— Скорее, осквернили…Словами…и действиями.

Обошла его и, быстро наклонившись, подняла меч с пола.

— Не позволяла, верно. Впрочем, можешь не обольщаться, что в наше время значит поцелуй раба?

Провела острием меча по его груди, царапая кожу.

— Я смотрю, ты возбудился? Ты заслужил разрядку. Но за свой проступок ты заслужил наказание. Непростая задача, не находишь?

Приблизилась к нему вплотную, чувствуя, как от этой близости снова начинает покалывать тело иглами возбуждения. Думая о том, чтобы быстрым поцелуем вернуть ему его же вкус. Не позволить остаться на своих губах. Наваждение какое-то…И тут же понимание — это не более чем его сущность инкуба. Не стоит придавать большего значения моей реакции на мерзавца.

Заставить себя отстраниться от него и быстрым шагом к двери, отвернувшись, что бы не увидеть его взгляда.

— Вскоре нам предстоит непростая дорога в Арказар, и ты будешь в моем сопровождении. Ты же хочешь жить, раб? И не позволишь никому убить свою Госпожу? А я в знак своей «признательности» за верную в дальнейшем службу вне очереди разрешу приводить тебе одну из лучших местных шлюх…но потом. Вначале расплата. Ты же умный мальчик, Арис? — остановилась, повернув к нему голову, — ты же понимаешь, что заслужил свое наказание. И ты понимаешь за что именно!

Распахнуть дверь и улыбнуться, ожидаемо увидев за ней своего помощника.

— Пятьдесят плетей, Эйнстрем. Прямо сейчас. И пусть повисит до рассвета на цепях.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Арис

Я заметил его задолго до того, как он подошел ко мне. У инкубов есть одна особенность чувствовать изменение цветовых оттенков ауры любого из живых и неживых сущностей, населяющих Мендемай. Его я чувствовал лучше всех, потому что люто ненавидел. Ненавидел так, как только умеет ненавидеть ребенок. Для меня оттенки Верховного демона были черными, как мои эмоции к нему, как смерть, которую я жаждал ему подарить. Я понимал, что мне попадет за то, что влез на военный полигон, но я никого и никогда не боялся. Это не хвастовство и бравада. Во мне напрочь отсутствовало чувство страха перед кем бы то ни было. Может быть, это изъян, дефект, но факт остается фактом. Единственное, чего я тогда боялся — это того, что моей матери причинят боль, ее слез и ее смерти. Я боялся, что нас разлучат. И лишь поэтому я был готов чистить их вонючие сапоги, намазанные свиным жиром. Когда меня впервые схватили за шиворот и швырнули в ноги одному из командиров Аша, я не отказался от работы, но, глядя в желтые глаза демона, прошипел:

— Настанет день, когда вы все будете чистить сапоги моим солдатам. Запомни мое лицо, когда-нибудь именно в моих глазах ты увидишь свою смерть.

Меня ударили рукоятью кнута по лицу, а я сплюнул кровь на песок и продолжил чистить его сапоги. Я выполнил свою работу на отлично, и мне даже дали кусок тухлого мяса, завернутого в пергамент. Церберам и то давали куски посвежее.

Я смотрел как Верховный Демон приближается ко мне пощелкивая таким же кнутом, как и у командира. Я сжал свой деревянный меч обеими руками, следя за движениями демона и готовый в любой момент впиться в его лицо клыками. Может быть, я бы уже давно, как дикий зверь, набросился на Повелителя и, скорей всего, сдох бы, но меня сдерживало лишь одно — моя мать, и то, как это чудовище поступит с ней, если я его разозлю. Наивный…тогда я и не представлял, что моей матери, в отличие от меня, будет наплевать на мою судьбу. Она уже сделала свой выбор. И ублюдок от инкуба стал помехой и напоминанием о собственной измене своему хозяину. Моя мать нашла способ выжить — избавиться от меня. Точнее, она позволила чтоб из меня сделали игрушку для остроухих тварей.

— Что делаешь здесь? Тебе не сказали, что сюда приходить нельзя?

Я не отвечал, я лишь прикидывал, что лучше сделать: впиться ему в глаза или смыться отсюда. Но это было бы слишком просто и трусливо, а я не хотел, что бы он считал меня трусом. Сын Фиена — не трус и не подлая тварь, сын Фиена — воин и никого не боится, даже смерти.

— Тренируюсь, — проворчал себе под нос и повертел мечом, повторяя действия воинов на тренировках.

Демон усмехнулся, а у меня от пронзительной ненависти к убийце моего отца по телу прошла дрожь презрения. Ничего, придет день, когда усмехаться буду я, сидя на его троне.

— Для чего? Обороняться от церберов?

— Нет, чтобы, когда вырасту, убить тебя.

Приподнял одну бровь. Не ожидал. Да. Запоминай эти слова хорошенько, ведь я все же однажды вырасту, а Арис Одиар никогда не бросает слов на ветер. Одиар — ненависть. Так меня назовут позже в плену у остроухих. Пока что я не имел фамилии, как и мой отец. Инкубы-воины не носят фамилий они завоевывают свои прозвища в бою.

— Неужели? Планируешь заколоть меня своим деревянным ножиком?

— Нет, я заколю тебя хрустальным мечом и освобожу мою маму. Я знаю, что она здесь. Ты схватил ее и не отпускаешь. Только откуда ты взялся? Ведь ты мертвый!

— Иногда мертвые снова становятся живыми. Думаешь, когда вырастешь, сможешь противостоять мне?

— Я уверен в этом. Я — воин. Мама всегда так говорила.

— Убьешь меня, а что потом?

— Буду править Мендемаем, она сказала, что я рожден для этого, и что этот город будет принадлежать мне.

Демон расхохотался. Он смеялся долго, запрокинув голову, и его хохот пульсировал у меня в ушах едкой ненавистью. Хрустел на зубах, как красный песок, и горчил во рту привкусом, который никогда не пройдет. Разве что я запью его кровью Аша.

С матерью я больше не виделся. Она уехала с НИМ, а меня оставила в казармах. Даже не попрощалась со мной. Тогда я верил, что она не могла. Тогда я любил ее до болезненного фанатизма и больше собственной жизни. Я мог ради нее сто раз умереть и вырвать себе сердце, что бы она жила и никогда больше не плакала. Она была единственной, кого я когда-либо любил, когда еще умел любить. Мне снился по ночам ее запах и ласковые руки, ее голос, напевающий мне колыбельные, ее голубые глаза, наполненные любовью ко мне и слезами. Я так тосковал по ней.

Но уже в плену, став намного старше, я начал понимать, какой лживой была ее любовь ко мне. Такой же гнилой, как и все твари в этом проклятом мире, выстроенном на костях смертных и бессмертных. Я должен был это понять, еще когда продали Шай. Я видел, как один из надсмотрщиков провел в шатер к рабам перекупщика в длинном полосатом балахоне и черным от постоянного пребывания на беспощадном солнце лицом. Тот приблизился к девочке с огненными волосами, смотрел на нее спящую какое-то время, а потом сунул мешок с золотом надсмотрщику и, зажав Шай рот своей черной ладонью, утащил ее из шатра. Больше я ее не видел никогда. Тогда я еще не понимал, куда ее увезли. Сейчас…сейчас я не завидую ее участи. Женщинам-рабыням намного тяжелее выжить в страшных условиях плена, чем мужчинам. Потому что их ждет только одно — нескончаемое сексуальное насилие, от которого они умирают пачками. Я лично видел, как вывозят трупы несчастных из-за ворот дворца и скидывают в ров.

Я плохо помню тот день, когда Огнемай сожгли дотла из-за нападения Черных эльфов. Наверное, от того, что все полыхало огнем и было непонятно, кто есть кто и с кем дерется. Для меня что эльфы, что демоны были врагами, и мне было наплевать, сколько их сдохнет. Пусть вырежут друг друга начисто. Когда чужие псы грызут друг друга, нужно лишь наблюдать со стороны и надеяться, что они понесут невосполнимые потери, что бы тебе осталось добить тех, кто останется в живых. Мне было не наплевать лишь на одно — победа эльфов означала, что я нескоро увижу мою мать. Я тогда ждал, что она вернется. Я надеялся на это и мысленно звал ее к себе. Я еще не понимал, что увижу ее через много лет и она…она меня не узнает.

«— Мамочка, забери нас отсюда, забери, мне страшно! Они тебя били, мамаааа? Давай уйдем, пожалуйста! Здесь холодно и ветер воет ночью. Они говорили, что убьют нас, если ты не придешь. Но я сказал, что придешь обязательно.

— Да, мой хороший, обязательно. Я бы не смогла не прийти за тобой. Всегда помни об этом.

— Я так люблю тебя, мамочка.

— Я тоже люблю тебя, безумно люблю тебя, Арис».

Она солгала, подло и отвратительно солгала своему собственному сыну. Она за мной не пришла, и она меня не искала. Я вспоминал эти ее слова почти каждый день. Сначала с тоской и со слезами, потом с надеждой и горечью, а потом с ненавистью и привкусом песка воспоминаний на зубах. Кто-то плачется о предательстве любовницы или шлюхи, так вот это ничто в сравнении с той болью, когда предает тот, кто должен любить тебя абсолютно и безоговорочно, тот, кого так же абсолютно и безоговорочно любишь ты. Самое светлое и святое, что есть в жизни каждого — мать. Любое предательство по сравнению с этим предательством ничто.

Мои внутренности выжгло до костей, и даже те обуглились, когда я понял, что стал сиротой при живой матери, что стал рабом, будучи сыном королевы Мендемая, что я голодаю, пока она распивает чентьем и вкушает яства с королевского стола, что я сплю на тюфяке из опилок, пока она нежится на перине рядом со своим венценосным любовником. Я — сирота, а она родила от него дочь — принцессу всего Мендемая. Правда, об этом я узнаю намного позже.

Детей в Огнемае почти не было. В этом мире дети вообще редкое сокровище. Меня увезли с первыми же обозами в сторону Тартоса. Лишь тогда я понял истинное значение слова рабство. По сравнению с тем адом, который начался для меня здесь, пребывание в Огнемае было сказкой. Все же для любовницы Верховного демона делали исключение и относились ко мне более или менее сносно. Я так и не смог назвать ее «шлюхой верховного», язык не поворачивался. И я бы убил каждого, кто ее бы так назвал, и, тем не менее, я прекрасно понимал, кто она такая и за какие заслуги жила во дворце. В рабстве взрослеют рано. Так рано, что у свободного смертного или бессмертного встали бы дыбом волосы. У бесправных нет возраста. Всем плевать, сколько тебе лет. Если ты вышел из младенчества, стоишь на своих двоих, и на тебе можно пахать или подкладывать тебя под господ, с тобой именно это и сделают. Никто тебя не пожалеет.

Первый же перекупщик, который стащил с меня одежду и осматривал как скот, сказал, что я буду либо красивой и дорогой шлюхой, либо сильным воином и от меня зависит, что именно я выберу. Тогда я плохо понимал, что значит быть красивой шлюхой, но понял через несколько дней, когда моего соседа по клетке надсмотрщики отымели прямо при мне. Он был старше лет на шесть. Подросток. Сейчас я уже не помню его имени, да и называл ли он мне его вообще. Я смотрел, как три здоровенных мужика насилуют двенадцатилетнего мальчишку, как называют его маленькой сучкой и суют в него свои толстые члены, и меня рвало на пол вонючей похлебкой, которой нас накормили с утра. Именно тогда я понял, на что способны взрослые мужчины, и что именно мог проклятый демон делать с моей матерью, удерживая у себя во дворце. О, я все еще мечтал ее освободить из рук монстра… и не понимал, что для этого я должен буду стать монстром сам. А когда я им стал, то она перестала быть для меня матерью. У монстров нет матерей.

Мальчишка не дожил до утра, когда они ушли, он разодрал свою окровавленную робу на длинные полоски и повесился на решетке. Я ему не помешал и не остановил. Тогда я уже точно знал, что, скорее, сдохну, чем позволю сделать с собой то же самое. Я смотрел, как он конвульсивно дергается в предсмертных судорогах и как течет моча по его ногам, и не позвал надсмотрщиков. Когда он замер и его взгляд остекленел, я почувствовал облегчение и какую — то извращенную радость — он им больше не достанется никогда. Он обрел свою свободу. Пусть и такой ценой.

Я просидел в клетке с трупом несколько дней, чувствуя, как он разлагается и рассыпается в прах у меня на глазах, как от жары распухает его кожа, и как мерзко жужжат вокруг него мухи, ползают по его лицу и по телу. Мне не было страшно. Я, наверное, уже тогда получил свою первую порцию персонального безумия. Ночью лежал и смотрел в темноту, а его тело раскачивалось на сквозняке, и верхняя планка решетки скрипела. Но уже тогда я понимал, что бояться надо живых. Я пел колыбельную моей матери нам обоим и смотрел на ступни его ног раскачивающиеся на ветру. Потом я буду долго видеть их перед глазами и вспоминать, что эти твари с ним делали при мне, и как он смотрел мне в глаза, когда засовывал голову в петлю. Он не мог говорить — ублюдки разорвали ему рот.

Трое суток сосед провисел со мной рядом. Ровно столько, сколько нас не кормили и не приносили чистой воды — мы лакали из мисок, прибитых к полу. Карантин перед распродажей на рынке. Рабов кормили лишь перед торгами. Не хотели за два дня переводить на них еду. Мне не дали ни крошки за то, что не позвал на помощь, когда смертный раб повесился.

— Мелкий гаденыш! Дай мне кнут, Гар!

— Не порть товар, Дао! Не трогай мальчишку! Он слишком мал. Испугался, видать. Мелкотню и так не покупают. Испортишь — вообще никто не позарится, придется кормить за наш счет еще несколько лет.

— Пусть вылижет мои сапоги, и я его пощажу. Слышь, ты, звереныш, а ну-ка на колени.

Подошел ко мне и схватил за шиворот, всматриваясь в мое лицо.

— А он смазлив. Личико как у девчонки. Интересно он везде такой красивый? Я бы пощупал.

— Мал еще. Тебе мало этого дохлого смертного? Хочешь испортить и демоненка?

— Тогда пусть вычистит мне сапоги языком. Давай, лижи!

Я харкнул ему в рожу, зная, что мразь не вытерпит и изобьет меня. Я предпочитал, чтоб меня высекли, но на колени перед этой безродной падалью я не стану.

Меня избили железным кнутом с хрустальными шипами. Так я получил свои первые шрамы. Я хорошо их запомнил. Потому что меня повесили рядом с мертвецом в такую же петлю, и, пока я дергался и задыхался, надсмотрщик хлестал меня по всему телу. Конечно, я не умер потому что, в отличие от человека, телепающегося рядом, я все же был бессмертен. С каждым ударом кнута я взрослел. Терпел, стиснув зубы, и понимал, что меняюсь. Что внутри меня что — то горит и воняет дымом. Скорей всего, жалость и остатки человечности, доставшиеся от моей когда-то смертной матери.

— Сучонок, ори! Проси пощады, засранец!

Но я лишь тихо постанывал, кусая губы до крови, но не попросил его остановиться. Я, скорей бы позволил содрать с себя кожу и мясо, чем унизиться и взмолиться.

— По лицу не бей! Следы останутся — Гарен с тебя и с меня шкуру спустит. И так не досмотрели одного.

В тот день меня не продали и не продадут. Несколько лет я проработал на шахте из-за никчемности, как считал мой первый хозяин Гарен, продавший меня низшему эльфу. Я ни на что не годился, слишком был щупл и мал. И он решил, что я могу на него поработать, таская камни в телегах, а потом и махая молотом, пока не сдохну от ядовитых испарений хрусталя, который мы добывали из недр вырубленных нами пещер. В какой — то мере это спасло меня тогда от участи моего соседа, потому что мальчишек продавали в основном на потеху. На шахте умирали даже бессмертные. Мы дышали жидким ядом. Кто послабее начинал разлагаться изнутри. А слабыми были все — нас паршиво кормили и не давали отдыхать. За любую провинность стегали кнутами. На моей спине не осталось живого места. Она была вся изрыта старыми и свежими рубцами, как и плечи, и икры, и грудь. Но в основном, удары приходились на спину, если надсмотрщикам казалось, что мы медленно работаем. Я помню, как к нам привезли партию новеньких. Один из них был бывшим гладиатором с одной рукой — ему отрубили ее по плечо в последнем бою, после которого он стал непригоден, и хозяин продал его на каменоломни, а точнее, на медленную смерть — лучше бы прикончил его на арене, но тогда нельзя было поиметь за раба еще пару золотых. Видать, было мало того, что он приносил, рискуя своей жизнью, раньше вместе с победами. Помню, как впервые почувствовал внутри это дуновение ледяного урагана ненависти к рабовладельцам. К тем, кто возомнили себя выше нас. Ярго рассказывал нам о боях и о великих гладиаторских сражениях рассказывал, что гладиаторы живут иначе и даже могут купить себе свободу. Он подарил мне надежду.

Я сбежал с шахты один. Не помню, сколько мне было тогда лет. Я перестал считать годы, когда понял, что моя мать все равно меня здесь не найдет, да и возраст не имел никакого значения — раб был рабом с пеленок и до самой смерти. И его использовали, как только можно использовать живую игрушку или вещь, пока она окончательно не развалится или не рассыплется на кусочки. Бегство в Арказар означало шанс на новую жизнь. Шанс на то, что меня могут заметить. Интуиция инкуба не подвела. Я дал себя изловить у самых ворот Арказара, и поймал меня не кто иной, как Ибрагим. Бывший управляющий Аша, изгнанный демоном и сбежавший к Эльфам. Хитрая паршивая лиса, сделавшая свои ставки на мою жизнь и свободу.

— Упрямый маленький ублюдок довольно силен. Посмотри, какие у него зубы, Шенгар, а мышцы? Война у него в крови. Это говорю тебе я, Ибрагим.

Демон усмехнулся, сверкая острыми зубами, трогая мою грудь и предлагая меня одному из самых крупных рабовладельцев эльфов. Остроухому низшему ублюдку, поставляющему товар ко двору Балместа.

— Худой и немощный. Сдохнет при первой же тренировке. А ты слишком долго продавал шлюх, что бы помнить, какими должны быть гладиаторы.

— Он демон-воин, а перекупщик, который отправил мальчишку на шахты, явно об этом не знал. Я подобрал пацана полуживого: или эльфы избавились от него, или он сам сбежал. Думаю, все же он сбежал сам. Да, шельмец?

Шенгар снова перевел взгляд на меня и схватил за подбородок, изучая цепким взглядом работорговца и владельца огромной гладиаторской школы неподалеку от Арказара. Об этом я узнаю намного позже.

— Демон, говоришь? Слишком немощный и мелкий. Звереныш.

— Демон. Инкуб. В этом возрасте способности дремлют, как ты знаешь. Для боев самое оно. Вырастишь смертоносного убийцу на потеху знатным семьям. Мендемай разрастается, слишком долго утопал в войнах. Скоро они захотят зрелищ, и этот звереныш станет одним из лучших. Попомни мое слово.

Шенгар дернул за цепь, заставляя меня подойти еще ближе к низшему и посмотреть в желтоватые глаза, похожие на мокрый песок.

— Как тебя звать?

— Никак.

Я не хотел, чтобы вонючие пасти остроухих марали мое имя. Они не должны его произносить вслух, ибо недостойны.

Едва огрызнулся, тут же получил по зубам рукоятью плети.

— Еще раз спрашиваю, как тебя звать, щенок?

— Никак, — все с той же упрямой дерзостью, сплевывая кровь на его грязные ботинки.

Удары хлыста посыпались мне на спину, голову, пока Ибрагим не перехватил руку Шенгара. Но мне было наплевать. Я уже привык к боли. Никакая боль не поставит меня на колени. Пусть даже не физически, а морально.

— Хватит. Не порть товар, Шен.

— Это не товар, а упрямая падаль, которая завоняет, если не покорится!

Пнул меня сапогом под дых и вышел из сарая. Инкуб склонился надо мной и протянул флягу с водой, но я выбил ее из рук управляющего, а тот захохотал в голос, а потом склонился и схватил меня за волосы, поднимая кверху на вытянутой руке.

— Ты — раб! Хочешь жить — умей управлять своей спесью, и когда-нибудь добьешься славы…а, может, и свободы. А хочешь сдохнуть — я устрою тебе это прямо сейчас. Выбирай!

Он блефовал, и я знал об этом. Чувствовал его ауру, как и он мою. Я был ему нужен, и он собирался меня продать Шенгару.

Я дернул головой, сбрасывая руку Ибрагима, поднял флягу, осушил до дна и вытер рот тыльной стороной ладони. Глядя ему в глаза и отчеканивая каждое слово.

— Когда-нибудь я не дам тебе даже этого выбора.

Инкуб снова расхохотался… и, дернув за цепь, заставил меня все же упасть на колени.

— До этого «когда-нибудь» надо дожить.

И в этот момент я понял, что доживу любой ценой, чтобы убить всех, кто меня обрек на эту участь, что бы освободить всех несчастных и обездоленных, чтобы получить тот самый трон, который мне обещала моя мать.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Арис. Лиат

Восемнадцатый удар.

Я вскинула голову кверху, глядя на тусклое солнце оранжевого неба, словно перевязанного сотнями тонких канатов. Лучи мендемайского солнца беспощадны и обжигающи. Они опоясывают небосвод в это время суток, создавая иллюзию своеобразной клетки, в которой находится любая живая душа.

Двадцатый удар.

Смертные, вампиры, эльфы, демоны, звери и даже птицы, не решающиеся взлететь к облакам, вспыхивающим изредка оранжево кровавыми полосами — все равны перед жестокостью светила.

На рассвете Мендемай пылает, безжалостно сжигая в своем пламени всех тех, кто оказывается недостаточно силен, чтобы продолжить идти по своей дороге, несмотря на то, что полыхает кожа и сгорают дотла кости.

Двадцать второй.

Солнце касается острым лезвием-лучом моих губ, будто рассекая их, и я опускаю взгляд на своеобразную сцену, установленную в середине площади. Представление, которое здесь дают не так часто, так как обычно подобная демонстрация силы бывает лишней. Но не с ним.

Двадцать пятый удар плетью.

Не с бывшим пленником эльфов, возомнившим себя равным своим господам. Самая страшная ошибка, которую только может допустить раб.

Двадцать шестой удар.

Он стискивает зубы, не издавая ни звука, и я думаю о том, что этот воин из тех, кто будет идти вперед, даже горя заживо.

Тридцать первый удар плетью.

Не отрывает взгляда от моего лица. А я смотрю на его желваки и крепко сжатые челюсти. Я должна испытывать к нему жалость, возможно, презрение или же удовольствие. Но я лишь продолжаю смотреть на капли пота, стекающие по его вискам, на мокрые волосы, на ладони, которые он сжимает в кулаки с каждым нанесенным ударом и тут же разжимает, прерывисто выдыхая. Так, словно ему больно даже дышать.

***

Я знал, что это будет за наказание. Обычная порка непокорных грязных тварей, к которой я привык за свою жизнь. Я не помнил, сколько таких перенес, и не помнил, сколько шрамов на моей спине. Мне было плевать. Точнее, я любил боль. Иначе вынести существование гладиатора невозможно. Нужно научиться воспринимать пытки по — другому. Каждый удар, ожог, порез — это доказательство того, что ты жив, и это напоминание о том, кто ты есть и кем не должен быть. Запомнить каждое пронизывающее ощущение вспарывающей кожу плетки, что бы потом в ушах свистело, когда я буду давить под ногами кости тех, кто поднимал или приказывал поднять на меня руку.

Я научился испытывать физическое возбуждение от боли, она меня бодрила как красный порошок, которым нас снабжали после победы или перед секс-марафоном с озабоченными суками, делавшими на нас ставки, что бы потом забрать победителя в свой шатер. Кто — то счел бы этой наградой, но не гладиатор. Мы все знали, что иногда лучше проиграть на арене, чем попасть в лапы одичавшей от скуки и упивающейся своей властью омерзительной и развратной твари.

Выжить после таких развлечений можно было, лишь научившись получать от них удовольствие. И я получал, представляя, пока меня полосовал хлыстом такой же плебей, как Эйнстрем, когда такая же хозяйка в это время остервенело сосала мой член, как сниму с этой суки кожу живьем, изрешечу мечом, делая в ней отверстия, и оттрахаю каждую из этих дыр, пока она еще будет жива. А потом залью в них кипящий хрусталь. Когда я сбежал от эльфов, это была именно такая вечеринка после боя, который я выиграл. Хозяйку вряд ли кто-то сможет опознать по телу. Точнее, по тем кускам, которые от нее оставил я. Окровавленный, измазанный и своей кровью, и кровью растерзанных нами господ, я вел за собой десятерых гладиаторов…Вел прямо в лапы вампирам-перекупщикам. Намеренно. Чтоб эта высокомерная стерва купила меня, и чтобы рано или поздно я так же изуродовал и ее труп. Впрочем, насчет нее у меня появилось и много других интересных планов.

Когда первый удар полоснул по спине, я поднял взгляд на Лиат, что бы подпитаться ее эмоциями. Любыми. Не важно, что она чувствует, сейчас для меня это означало ненависть. Запомнить и вернуть сторицей. Возможно, кто-то считает, что с женщинами не воюют. Это ошибка. Не нужно их недооценивать. С ними просто воюют иначе. Я ожидал прочесть в ее глазах триумф, но в них не было ровным счетом ничего. То ли она закрылась, заблокировала свою ауру, то ли ей это не приносило удовольствия. Тогда в чем кайф? В чем эта адски красивая змея получает свою долю удовольствия? Ведь слабости есть у всех.

А я все не сводил с нее взгляда и чувствовал нарастающее возбуждение вместе с дикой яростью и крепнущей эрекцией. Смотреть на нее и представлять, как подвешу точно так же к столбу и буду трахать, пока она извивается на цепях, истекая кровью и проклинает меня и тот день, когда увидела впервые.

Боль нарастала все сильнее. Я слышал, как лопается собственная кожа, как трещат сухожилия, как шипы царапают кости. Возбуждение вместе с адским страданием. И чем сильнее удар, тем ярче боль и жажда сорваться с цепи, что бы разложить эту венценосную шлюху прямо на красном песке, залитом моей кровью, и отыметь, пока не сдохнет подо мной. Но это было бы слишком просто для дочери Аша Руаха. Кровь за кровь, позор за позор и смерть за смерть. Перевел взгляд на ее подружку и облизал окровавленные губы, скалясь в жуткой ухмылке. Напряглась, тяжело дышит. Потекла тварь. К такому типу я привык. Таким меня продавали. Тоже хороша. Сочная, округлая.

А Лиат… Я еще не понял, кто она и какая. Снова посмотрел на сестру — отводит глаза, а на мою спину опускается еще один удар. И в этот момент она поднимает руку, останавливая палача. Передышка. Стискиваю зубы крепче. Не люблю передышки. Они меня злят. Дают расслабиться и впустить боль глубже. Особенно, когда настроился на беспрерывную агонию. Идет ко мне. А я тряхнул головой, сбрасывая капли едкого пота с глаз и глядя на эту царственную походку затуманенным взором. Сканируя ее пьяным от боли взглядом. От маленькой ступни, выше и выше по колену, к крутому бедру, к тонкой материи туники, облепившей ноги и мягко обрисовавшей треугольник, где они заканчиваются.

Боль вгрызлась в кожу. Градус адреналина понизился. Кажется, мне собираются предложить сделку. Поднял взгляд еще выше, к высокой груди под золотой материей, к выпирающим ключицам, острому подбородку, полным губам.

Член дернулся под грубой тканью штанов. Представил, как она берет мой член этим порочным ртом, пока на мою спину опускается плеть. Определенно, я бы кончил на эти губы, думая о том, как выдеру потом ее сердце, испачкаю своей спермой и отправлю ее отцу и матери в подарок.

«Твой сын воскрес, МАМА. Ты соскучилась по нему? Нет? Кого бы ты предпочла видеть мертвым? Меня или ее? Риторический вопрос».

Посмотрел на сестру и дернулся на цепях.

Чего ты хочешь, стерва? Ты ведь определенно что-то придумала. Прищурился, ощущая, как солнце начинает жарить открытые раны, и стиснул челюсти до хруста.

***

Я не знаю, почему я так решила. Почему захотела завершить эту прилюдную экзекуцию зарвавшегося раба. Впрочем, мне никогда не приносили удовольствие подобные мероприятия. Они всегда были, скорее, воспитательной мерой…если не для наказуемого, иногда не пережившего их, то для всех остальных рабов, которые на следующий после подобной демонстративной пытки день проходили строем возле висящего на столбах бездыханного тела провинившегося.

Вот и сейчас мне захотелось получить то, ради чего была устроено сегодняшнее представление. Его публичное раскаяние и признание своей вины, а не боль и реки его крови.

Подошла к нему, глядя на часто вздымающуюся грудь, на капли пота на шее, стекавшие на мускулистое тело, на напряженно поджатые губы.

— Ты с достоинством выдерживаешь свое наказание…воин, — склонила голову набок, пытаясь прочитать его эмоции по глазам. Но там, кроме презрения и ненависти, больше ничего, — И у тебя есть возможность прекратить его прямо сейчас.

Взглядом коснуться крепко сжатых в кулаки ладоней. Металлический запах крови ударил в нос, и я едва сдержалась, что бы не поморщиться и не приказать Эйнстрему отстегнуть парня от цепей.

— Если, конечно, ты признаешь свою вину и раскаешься.

***

Я рассмеялся. Тихо. Не в голос. Потому что все же не идиот, и сдохнуть пока не планировал. А она была бы вынуждена снести мне башку, унизь я ее публично. Для публичного унижения пока не пришло время. Демонстративно осмотрел ее с ног до головы и хрипло прошептал не вслух, а у нее в сознании:

"Мне не в чем раскаиваться, — аккуратные брови принцессы поползли вверх…да, детка, я — инкуб. Тебе не кажется, ты меня слышишь, — Сними с меня эти цепи, и я сделаю то же самое снова. Тебе ведь понравилось. А я обещал наслаждение. Я всегда, — тряхнул головой, что бы пот не мешал смотреть на нее, затекая в глаза, — выполняю свои обещания…Госпожа Лиааааат".

От боли подрагивал каждый мускул. Передышка погрузила прямо в пекло. Со стороны вряд ли кто мог бы понять, что я говорю с ней…глядя в ее золотисто-карие глаза и видя, как беснуется в зрачках пламя.

"Наказывай до конца. Я никогда не раскаиваюсь в своих поступках. Сожалеют только глупцы".

***

Вспышка злости. Десятки вспышек. Коротких, но сильных. И каждая резонансом под кожей, заставляя стиснуть пальцы, что бы не ударить мерзавца по щеке. Но все это после того, как услышала его голос в своей голове. Хриплый. Тихий. Самоуверенный. Отчаянно наглый поступок. Куда более дерзкий, чем даже его слова. Слова можно высечь из него если не пятьюдесятью, так сотнями ударов, можно вырезать их из памяти говорившего вместе с кусочками его же языка…Но вот так, без разрешения вторгаться в сознание своей госпожи? Медленно выдохнула, запрещая себе отхлестать подлеца по щекам — после подобного я вынуждена была бы вынести ему смертный приговор. А мне все же не хотелось лишаться такого сильного бойца. Да и мысль о том, что именно такие наглые на цепях, как правило, чаще всего оказываются не просто смелыми в битве, но и фанатично преданными, плясала на задворках сознания.

"Видимо, рабу понравилось испытывать боль, и он наивно желает продолжить этот процесс? Хорошо."

Кивнуть Эйнстрему, вскинувшему руку с плетью:

— Еще двадцать ударов.

И новый отсчет. Уже стоя вплотную перед инкубом. Не обращая внимания на капли крови, брызгами оседающие на моей коже.

"В таком случае наслаждайся по — полной, инкуб. Наслаждайся и цени щедрость своей Госпожи"

***

Я продолжал с ней говорить. Мне это было нужно. Мне нравилось слышать ее голос у себя в голове. Это было интимно. Это был, мать вашу, секс. Она этого еще не поняла, но в тот момент, когда принцесса Мендемая ответила рабу так, чтоб не услышал никто вокруг, она стала ему равной. Потому что раб не достоин даже ответа вслух. Но я ее заставил. Это был определенный риск, только Лиат все же умная, несмотря на то, что попалась в ловушку. Если бы она обрушила на меня свою ярость, то каждый бы понял, что я только что сделал. Ей бы пришлось меня убить. а она этого не хотела. Ценный воин. Ей нравилось, как я дерусь, и тщеславие затмевало разум. Победа прежде всего, а что ее принес последний конченый ублюдок, не имело никакого значения, пока ее имя орут с трибун и скандируют ее же гладиаторы.

"А разве ты сама не получаешь сейчас наслаждение? Признайся, ты бы хотела, что бы я орал от боли? Или умолял тебя пощадить меня?"

Вздрагивал от очередного удара и смотрел на ее тонкий профиль. Дьявольски красивая сука. Охренительно красивая. Настолько красивая, что ее красота могла бы быть проклятой анестезией. Стискивал зубы сильнее, только бы не застонать, потому что боль становилась невыносимой, переходила за рубеж сорока плетей, когда терпеть становится сложно и практически невозможно. Палач начал растягивать удовольствие, чтобы вымотать меня и заставить начать орать. Но я бы, скорее, откусил себе язык, чем издал хотя бы звук.

***

Взгляд зацепился за сильную руку Эйнстрема, взметнувшуюся вверх, за длинные смуглые пальцы, обхватившие рукоять плетки. Он явно наносил удар за ударом, не жалея, а больше получая удовольствие от процесса. Но проклятый ублюдок предпочитал корчиться в агонии молчания, но не произнести ни звука. А он горел в этой агонии. Я видела это по его глазам. Закрывшись, чтобы не ощутить его боль кожей, но давая себе возможность услышать голос в голове. Испытывая к самой себе злость и непонимание, почему вообще позволяю этому рабу подобное. Но мне хотелось его сломать. Хотелось заставить признать свою никчемность передо мной и мою власть над ним. И в то же время я знала, как только он сломается, я потеряю к нему любой интерес.

Снова смотреть на его лицо, залитое кровью и потом, невольно отмечая, что даже гримаса боли не портит его. Наверняка, он был любимчиком у своих прежних господ. Таких красивых рабов обычно использовали не только как воинов, но и как постельные игрушки. И не только женщины, но и мужчины. Все же ощущение власти вскрывает самые низменные качества личности. Из десятков тысяч обладающих властью не наберется и десяти, использующих ее во благо окружающим. Алчность, жестокость, извращенность. самые страшные качества, присущие тем, кто взирает сверху вниз на народ, на слуг, на рабов.

И почему-то от мысли, что это идеальное тело использовали для сексуальных утех, становилось не по себе. Ломали ли его? Скорее, нет. Скорее, он соглашался добровольно. Но такие, как Арис, навряд ли простят обидчику даже толики унижения.

"Ты слишком высокого о себе мнения, раб, если считаешь, что можешь доставить мне удовольствие…любым способом".

Отвернуться и пройти к своему месту, усаживаясь на своеобразный трон из темного камня. Достала платок и вытерла лицо, не сводя глаз с раба и закрыв от него свое сознание.

***

Я почувствовал ее разочарование. Она уже знала, что я не извинюсь. Ей стало неинтересно. Точнее, Лиат уже понимала исход экзекуции, и это было ее поражение. На коленях стою я, и все же проиграла она, притом дважды. Первый раз, когда не убила за то, что влез в ее мозги, и второй раз сейчас, когда поняла, что не хочет меня убивать. А я чувствовал всплеск похоти и ненависти. И оба чувства естественны для меня уже долгие десятки лет. Я привык к ним, как она привыкла отдавать подобные приказы. И, да, она была права — удовольствия я ей не доставил. Она не получила то, что хотела. Зато она его доставила мне. Несмотря на дичайшую, адскую боль, я испытывал наслаждение, и мой член стоял, как каменный. Я отымел маленькую принцессу ментально именно в ту секунду, когда она больше ни черта не смогла со мной сделать. Грозный воин? Жестокая стерва? Я видел и пожестче и поизвращенней. Может, все остальные и дрожат от звука ее имени, падают ниц к ее ногам, но я понял, что Лиат Руах не так страшна, как мне расписали. В чем подвох, я пока не знал…

На последних ударах прокусил щеки почти насквозь, и изо рта полилась кровь. Она видела. Смотрела мне в глаза, а я ей.

"Ты права — наслаждение получаю сейчас все же я, а не ты, и за это я готов попросить у тебя прощения".

***

Сорок восьмой.

Я должна испытывать негодование за эту наглость, до сих пор не исчезнувшую из его глаз. За вызов, которым светится темно-серый взгляд. Совсем скоро он начнет полыхать языками пламени. И я хочу эту ярость. Пятьдесят второй удар.

Посмотрела на Эйнстрема, кивнув головой и снова переводя взгляд на раба. И уже через секунду улыбнуться, когда он все же зашипел от боли. Плеть с девятью хвостами, на конце которой установлены шипованные шары. Их опускают в специальную кислоту с малой долей хрусталя, долгое время не позволяющей регенерировать коже. Такие раны останутся на его спине, как минимум, на неделю.

Пятьдесят третий удар.

И я невольно вздрагиваю от звука вонзающихся со всей силы в его плоть и кости металлических шипов. Смотреть на его лицо, на дрожащие от напряжения скулы, вздувшиеся на шее вены, которые, казалось, сейчас лопнут. Смотреть, как стекает по бокам его кровь на раскаленную солнцем землю…и чувствовать не такой ожидаемый сейчас триумф, а сжимающую грудь жалость.

Пятьдесят четвертый удар.

Позволить себе осторожно, очень медленно, коснуться его ауры и изумленно выдохнуть. Ему больно. Ему адски больно, но этот упрямец терпит эти муки, не желая показать свою слабость. Продолжая бросать мне вызов, каждый раз, когда вскидывает голову после удара плеткой.

— Лиат, ради всех демонов Ада, достаточно! Ты испортишь мальчику товарный вид.

Умоляющий шепот Тираны заставляет повернуться к ней.

— А у меня на него планы.

— В таком случае пересмотри их. У меня тоже на этого воина планы!

— Лиат Руах решила опробовать самца, наконец? Да, — она кокетливо повела плечиком, глядя на извивающееся от боли тело воина, — перед таким сложно устоять. Поделишься своими планами?

— В подробностях, моя дорогая.

Снова посмотреть на воина и сдержать улыбку, когда я физически ощутила его готовность застонать…мне показалось, что сейчас, вот сейчас я услышу его полный боли стон…но мерзавец прокусил насквозь нижнюю губу клыками, но смолчал. Мысленно напомнить себе, что нельзя восхищаться настолько заносчивыми рабами.

— В моих планах привить этому неотесанному эльфийскому ничтожеству уважение к своей новой Госпоже. Не более того.

Захотелось стереть этот неприкрытый триумф в глазах, заплывших его же кровью…И Эйнстрем чутко уловил мое настроение, вопросительно подняв брови и вскинув кверху ладонь с плеткой. Еле заметно качнуть головой, не позволяя сделать следующий удар. Каким бы дерзким ни был этот ублюдок, он с достоинством выдержал наказание, от которого любой другой упал бы на колени еще в самом начале и слезно скулил бы о пощаде.

Последний взгляд на раба, обессиленно висевшего на цепях, но до последнего продолжавшего смотреть с вызовом в мою сторону, и я поднялась со своего места и оглядела шеренгу из воинов, полукругом оцепивших место представления.

Всего несколько мгновений, чтобы пробежаться по лицам новичков и с неким сожалением увидеть на них животный ужас и смирение.

— Воины, — мельком разглядывая хорошо знакомые лица своих преданных солдат, стоявших в этом строю далеко не из-за клейма, выбитого на их плечах, — мои преданные воины…Вам всем известно, почему этот боец, принесший победу своей Госпоже, удостоился сегодня такой участи. Участи, которая ждет каждого за драку. За порчу имущества своей Госпожи. Какими бы благами вас здесь ни наделяли…какие бы почести ни возносили вам за победы…каких бы женщин вам ни подкладывали в постель за них…Никто из вас не смеет покуситься на то, что принадлежит мне. Ваши победы. Ваш триумф. Ваша преданность. Ваше здоровье. Ваша жизнь. Но сегодня вы стали свидетелями не просто наказания оступившегося раба, — указать движением руки на Ариса, которого сорвали с цепей так, что он обессиленно упал на колени, и тут же вскинул голову вверх, глядя все с той же ненавистью на меня и опираясь на явно затекшие ладони, пытаясь встать на ноги, — не просто узнали, что ожидает вас в случае предательства или неуважения, оказанного своей госпоже, но и увидели пример самой настоящей стойкости, которой только может похвастаться настоящий воин.

Повернуться к истерзанному инкубу, пошатывавшемуся и уже поднявшемуся с одного колена. Медленно хлопнуть в ладони, дождавшись, когда мои солдаты повторят за мной это движение и, не глядя больше на Ариса, направиться в здание цитадели.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Арис. Лиат

Пришел в себя не сразу, спустя несколько дней после окончания казни. Мне вкололи какую-то дрянь, от которой регенерирует кожа, но с цепей не сняли. Распяли голого в клетке на железном щите со специально вбитыми в стену кольцами для цепей. Наказанных рабов держали в подвале в сырых темницах, как диких зверей. Но сейчас я здесь был один и свежего запаха демонической крови не чуял. Значит, других узников уже либо казнили, либо их здесь давно не было. Но в это трудно поверить. У моих бывших хозяев клетки ломились от наказанных рабов, стонущих от ран и подыхающих с голоду, а иногда и гниющих заживо. Впрочем, Лиат могла быть экономной и убивать виноватых сразу же. Кровь для гладиаторов обходилась довольно дорого. Нас не прокормишь смертными. Поэтому у многих хозяев рабы-демоны умирали в жутких мучениях. Когда-то и я гнил с голоду, разлагался живьем, потому что мои клетки начали пожирать сами себя. Так устроена наша раса. Бессмертие в нашем мире весьма и весьма условно. Просто нужно знать, КАК убивать.

В первый же день, когда пришел в себя, меня облили ледяной водой, смывая засохшую кровь и ускоряя регенерацию тканей.

Все делал этот плебей Эйнстрем лично. Несомненно, по приказу своей хозяйки. Странно, но он меня ненавидел. Странно, потому что я — раб и не должен вызывать никаких эмоций, кроме презрения или снисхождения, у свободного демона. Я не знал, чем его так разозлил. Но его ненависть я чувствовал кожей, едва тот входил с ведром воды и пакетом крови в мою клетку. Я так понял, что меня поручили заботам Эйнстрема, хотя этим могли заниматься помощники.

Он швырял пакет крови мне в лицо, заставляя впиться в него зубами и, прокусив, пить, задрав голову, а потом выплевывая на пол к его ногам. Первый раз подонок решил поиграться и швырнул так, чтоб я не поймал. На второй я сам не стал ловить, и ему пришлось сунуть пакет мне в клыки.

После трапезы ублюдок обливал меня ледяной водой, а потом пристально смотрел на меня, и я видел, как сильно ему хочется вырвать мне сердце. Правда, пока еще не понимал, за что. Но это было довольно интересно и даже забавно.

— Эй, игрушка принцессы, ты неравнодушен к мужикам? Поэтому я вишу здесь голый? Или тебе приказали меня рассматривать? За член подержаться не хочешь?

— Заткнись, ничтожество. Ты слишком языкаст. Когда-нибудь твой язык пойдет на корм церберам.

— А твои яйца не пошли им на корм? Ты евнух или просто импотент? Она ведь не дает тебе, да?

Демон оскалился и выхватил плеть, но тут же медленно опустил. Потому что на лестнице послышались шаги, и лицо Эйнстрема превратилось в каменную маску. И он, и я поняли, кто спускается вниз. Не по шагам. По запаху. Он взорвался в венах плебея ярко-кровавым адреналином, и я злорадно ухмыльнулся:

— Влюбленный палач? Надсмотрщик за рабами, мечтающий трахнуть свою хозяйку? Как трогательно и обреченно.

Я усмехнулся, дергая цепями, а он оскалился, глядя на меня. Я так понял, что сдержанной эта туша была только со своей хозяйкой, а так — это еще та бешеная псина.

— Может, прикажешь меня одеть, прежде чем сюда войдет гостья? Или ей не впервой?

***

Я спускалась вниз по длинной витиеватой лестнице и медленно считала ступени, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Что угодно, только бы не думать о том, почему меня снова тянет туда. Увидеть мерзавца, который уже несколько дней томился в подвале Цитадели. Почему пару раз я находила себя бредущей вокруг темницы и, разозлившись, убегала в конюшню, чтобы, взяв Астарота, гонять на нем до самого вечера. Так, чтобы бьющий в лицо горячий ветер уносил в кроваво-красный закат все ненужные мысли.

Хотя, конечно, я придумывала себе оправдания. И то, что хотела взять своеобразный реванш за произошедшее во время его экзекуции. Пусть никто не понял, что тогда случилось…но мне было достаточно представить его самодовольную ухмылку, и изнутри поднималась злость, острое желание поставить мерзавца на место. Нет, не физической болью. И не публичным унижением. Просто показать донельзя самоуверенному засранцу, что я далеко не те самки, к которым он, наверняка, привык: глупые, поверхностные и текущие только от одного вида обнаженного мужского тела.

Еще я обманывала себя тем, что должна была проверить состояние воина, за которого заплатила немало денег и на которого возлагала так же немалые надежды.

А потом пришлось признаться себе, что я хотела понять, какого дьявола этот несносный ублюдок снился мне практически каждую ночь. Приходил в снах настолько необычных…настолько непривычных для меня, что я вскакивала на постели, возбужденная и с чувством полного разочарования, что эти сны закончились. При воспоминании о последнем, краска прильнула к щекам. Говорят, держать инкуба в плену — все равно что играть с огнем. Не знаешь, в какой момент он перестанет тебя греть и начнет сжигать заживо.

Но меня с детства учили тому, что нет ничего прекраснее огненного цветка — символа моего рода, и я знала, что смогу укротить даже это пламя, чего бы мне это ни стоило

Спустилась вниз, и дверь распахнулась прямо передо мной — Эйнстрем почувствовал мое приближение. Сдержанно улыбнулась ему и направилась к воину, прикованному цепями к стене, с голым торсом и с набедренной повязкой, явно наспех завязанной вокруг узких бедер. Завязанной настолько низко, что казалось, если приглядеться, то можно увидеть полоску темных волос.

Встряхнула головой и, повернув шею в сторону Эйнстрема, приказала помощнику удалиться, раздраженно отмечая волну недовольства, которую тот не удосужился скрыть, явно несогласный с моим нахождением здесь. Знал бы этот пленник, что за последние месяцы стал первым «гостем» нашего подвала. Последним был жестокий воин, изнасиловавший и до смерти убивший несколько смертных девочек, не достигших даже пятнадцати лет. Для него стало откровением, что мой приказ не трогать людей, был далеко не шуткой. Именно об этом он кричал, прося пощады и извиваясь на таких же цепях, пока Эйнстрем выжигал клеймо раба на его спине.

Дождавшись, когда за спиной захлопнулась дверь, подошла ближе к раскрытой двери клетки, в которой висел Арис.

— Жив и практически невредим, — медленно оглядеть его снизу вверх, стараясь не задерживаться взглядом на длинных мускулистых ногах, на плоском животе, казавшемся стальным, с кубиками пресса, заработанными годами тренировок, на груди с темными сосками и мощной шее. Спутанные пряди темных волос падают на загорелое лицо с яркими серыми глазами. Я никогда не думала, что серый цвет может быть настолько ярким. Ослепительным.

Взгляд на саркастически усмехнувшиеся полные губы, и медленно выдохнуть, отворачиваясь от него и протягивая руку к плети, лежавшей на столе рядом с клеткой.

— Но осознал ли свою вину, инкуб?

Шагнув вперед, рукоятью плети медленно провести по ключицам — одной, второй и остановиться под подбородком, поднимая его вверх, улыбнувшись всплеску его ненависти и похоти, оседающей на коже невидимыми каплями.

***

Забавно. Пришла ко мне сама, лично. Неожиданно и весьма странно. То, как ее плебей поспешил раболепно уйти из клетки, вызвало волну презрительной жалости. Иногда не нужно быть в цепях, чтобы стать рабом женщины. Достаточно ощущать цепи у себя на сердце…Мой отец поплатился за это своей жизнью. Я никогда не повторю его ошибку. Я сам люблю затягивать ошейники на венценосных шеях и смотреть, как жертвы приоткрывают свои дивные рты в недоумении и непонимании, какая дьявольская напасть обрушилась на них.

Моя последняя хозяйка была наглядным примером того, как ломается личность и как власть уходит в руки жертвы, и уже становится непонятно, кто и чей хозяин. Я обожал эту игру. И я всегда в ней выигрывал. Потому что ценой была моя жизнь и моя цель. И я играл грязно. Настолько грязно, что иногда самого тошнило от тех извращений и мерзости, в которые я окунался день за днем.

Посмотрел на Лиат исподлобья, и почему — то подумалось, что вряд ли она участвует в таких играх. Хотя я мог и ошибаться. Как всегда, выглядит так, словно только что снизошла с поднебесья в самую бездну. Сегодня в белом. В ослепительно белом платье, прикрывающем золотисто-смуглую кожу двумя кусками материи на груди и в то же время длинной юбкой в пол, создающей при ходьбе своей тяжестью приятное шуршание по каменным плитам. Одновременно и восхищает, и вызывает ненависть этим нарядом, в котором спустилась в грязную клетку к рабу, показывая свое несомненное превосходство.

Королева в пристанище нищего и голодного во всех смыслах этого слова. Она вообще понимает, как дразнит монстра в клетке, или она намеренно это делает, чтобы держать на коротком поводке за самые яйца? Наверное, это работало с другими безотказно. Что ж, кареглазая малышка, я сломаю твою систему. Слишком ты юная и неопытная, чтобы всегда и во всем выигрывать.

Осматривает с ног до головы, и я слежу за ней пристальным взглядом, пытаясь уловить ее ауру. И не могу. Закрылась от меня. Значит, есть что скрывать.

Усмехнулся, а она потянулась за плетью.

И у меня под ребрами полоснуло возрождающейся злостью. Если ударит лично, когда выберусь отсюда, отрублю ей руки. Интересно, малышка понимает, что я на это способен?

Но она лишь провела рукоятью по моей груди, глядя мне в глаза, и на дне ее черных омутов заблестел влажный лихорадочный блеск.

Голос ниже на несколько тонов и вибрирует, проникая под кожу. Медленно взглядом по ее открытому лицу.

Она невероятно красивая с обнаженной шеей и аккуратными раковинами ушей, с собранными в хвост длинными черными волосами. Скольжу взглядом по губам, по высоким скулам, по острому гордому подбородку, по грациозной шее к высокой упругой груди, едва прикрытой материей. Несколько секунд голодным взглядом пытаясь определить ее округлость и размер…словно в ответ, ее соски натягивают тонкую ткань, и у меня болезненно каменеет член. Потому что ее грудь безупречна. Я мысленно сбрасываю полоски ткани в стороны и вижу ореолы сосков… б***ь, я хочу их увидеть по-настоящему. Она нарочно надела это гребаное платье, чтобы заставить меня осатанеть от похоти и осознать свое ничтожество перед высокородной шлюхой с идеальным телом.

Вскинул голову, звякнув цепью в ошейнике, глядя ей в глаза. У нее сегодня они немного иного цвета. Золотисто-медовые с оранжевыми прожилками огня. Вблизи такие яркие и манящие, что я чувствую, как они не дают отвлечься и вынырнуть из их глубины.

— Пришла проверить, осознал ли? Рискнешь освободить от цепей? Или боишься?

***

Все же это было непередаваемое удовольствие…эта игра слов с ним. Когда каждое предложение несет в себе двойной, тройной смысл. И впервые я не знала, одержу ли я победу в этой игре или потерплю поражение. И именно эта неопределенность будоражила, заставляя дышать все глубже. Заводила похлеще любых самых пошлых намеков или же самых красивых комплиментов. Всегда презирала и первое, и второе. Как, впрочем, и откровенную наглость. Но вот этому голодранцу удавалось не просто заинтересовать, но и вызвать желание продолжить разговор. Потому что я интуитивно чувствовала — за этой дерзостью стоит нечто большее, нечто слишком темное, слишком сильное, чтобы не захотеть окунуться в этот мрак, развести его, разложить на атомы, сделав его понятным для себя.

Усмехнулась, поднимая взгляд к его глазам, и тут же едва не задохнулась, увидев в них не привычную уже и ожидаемую ярость, а такой же интерес, как и у меня…и кое-что еще. Кое-что, на что я сознательно рассчитывала, выбирая наряд. Голод. Мужской голод.

Подавила в себе желание схватиться за горло, прикрывая грудь рукой, когда он многозначительно посмотрел в вырез платья. И в то же время не закусить губу, когда под этим откровенным взглядом соски напряглись до боли.

— Скорее, не захочу, — пожала плечом, обводя плеткой его губы…такие чувственные…Сколько раз они снились мне за эти дни. Эти порочные губы. они танцевали на моей коже, прикасаясь там, где не прикасался никто и никогда…и вызывая ощущения, при воспоминании о которых становилось горячо в низу живота. Медленно выдохнуть, стараясь согнать это наваждение. Это самое настоящее наваждение, вызванное особенностями его вида. Не более того, Лиат. Просто не реагируй на это воздействие, игнорируй, покажи, в ком течет кровь верховного демона.

— Слышал ли ты, инкуб, о том, какое наказание грозит вашему виду за использование чар?

***

Дразнит. Вот теперь она меня дразнит. Как женщина. Это уже не просто игры с рабом. Я вижу, как потемнели ее зрачки и подрагивают длинные ресницы, а надменный взгляд стал, как патока, густым, вязким, словно она возбуждена. Обводит мои губы плеткой и смотрит именно на них. Пристально так. Как будто не может оторваться. Я так же посмотрел на ее губы и вспомнил, как целовал их не так давно. Во рту выделилась слюна, и свело скулы. Звякнул цепями, проверяя их на прочность. Пару болтов расшатались еще с ночи. Впрочем, бежать я не планировал, я слишком стремился сюда попасть.

Поднял взгляд снова на ее глаза и прищурился. Я не понимал, о чем она говорит.

— Использование каких чар и когда? Или ты нашла еще одну причину наказать меня, Госпожа-а-а-а? Что тебе доставляет удовольствие больше: смотреть, как меня бьют или лицезреть, как вишу перед тобой на цепях почти голый?

***

Невольно проследить за движениями его рук, за тем, как перекатываются мускулы, когда дергает на себя цепи, и тут же отвести глаза, потому что он поймал этот взгляд и снова усмехнулся. Замолчала, пытаясь собраться с мыслями, понять, почему рядом с ним теряется привычная маскировка, истончается, прокалываемая лезвиями его слов. Я привыкла так общаться с мужчинами: обдуманы каждое слово, каждый поворот шеи, каждый взгляд и движение рук. Автоматические действия, позволяющие добиться любой цели при общении с представителями мужского рода…Действия, которые этот негодяй нивелировал одним своим присутствием, заставляя забыть отработанную схему.

Снова быстро посмотреть на его губы, слегка искривленные в улыбке, опуская вниз к его ключицам плеть.

— Разве ты не знаешь, что за настолько грубые нарушения инкубов приговаривают к смертной казни. И не просто убивают, — скользя ладонью вниз, обводя его грудь, цепляя рукояткой маленький темный сосок, — а делают это, — слыша, насколько охрип собственный голос, — самыми позорными, унизительными для мужчины способами. Я вижу ненависть в твоих глазах, инкуб. — снова в его глаза, где в клубах темной ярости затаился очевидный вопрос…делает вид, что не понимает, о чем я? Испугался? Навряд ли. Этот несносный, скорее, во всеуслышание заявит, что совершил преступление, в котором на самом деле участия не принимал, чем позволит кому бы то ни было усомниться в его наглости, которую он явно путал со смелостью.

— Неужели соблазн мучить свою Госпожу во снах стоит подобной позорной участи?

***

Я понял, едва ее взгляд снова спустился к моим губам. Понял, и меня обдало голодным жаром. Все тело. От макушки до лодыжек. Волной похоти. И эта плеть в ее руках вызывает уже привычные волны возбуждения. Нет, не рефлексом, а скорее, тем, что она именно у нее в руках. Эфемерная власть надо мной. Зашипел, когда царапнула сосок рукоятью, и почувствовал, как член дернулся ей навстречу. Голос…я улавливал его тончайшие вибрации вместе с изменившимся запахом. Воздух взорвался ее ароматом возбуждения. Терпким и таким же вязким, как и ее ядовитый затуманенный взгляд. Мне стало тяжело дышать, и я шумно втянул ее аромат. Так, чтоб она это увидела и услышала, повел носом, закатывая глаза и ухмыляясь.

— Маленькая принцесса видит меня в своих снах и думает, что это мои чары…что именно ты видела? М? Насколько далеко я зашел с тобой в них?

Наклонился вперед, натягивая цепи и уже слыша, как прокручиваются на одной из них болты, ослабляя натяжение. Если сильнее дернуть, я вырву их на хрен из стены.

— Только проблема в том, что несколько суток, Госпожа, я висел на этих цепях дохлым мясом, и моя регенерация завершилась лишь пару-тройку часов назад. Ваш плебей вам расскажет, если вы, конечно, не постесняетесь у него спросить.

Подался вперед и впился глазами в ее глаза так цепко, что не давал ей даже моргнуть.

— Насколько близка Госпожа со своим надсмотрщиком…и откровенна с ним?

***

Иии…я снова отступила. Когда он резко вперед наклонился. Отступила и тут же мысленно выругалась, кляня себя за слабость. Очередную рядом с этим самоуверенным мерзавцем. Жалкие мгновения борьбы с самой собой, чтобы потом застыть от произнесенных им слов. Застыть и судорожно сглотнуть.

Ложь. Он лжет. Я знаю, что его слова не могут быть правдой. Иначе…иначе он стал первым мужчиной, кроме моего отца, которого я видела во сне. И не единожды. Да еще в настолько откровенным. Но это просто невозможно! Я никогда не прикасалась к демонам-рабам…фантазировать о подобных ему? Скорее, солнце Мендемая покроется толстой коркой льда, сквозь которую не пробьется ни один его беспощадный луч.

Ублюдок продолжает демонстративно втягивать воздух, а мне кажется, я ощущаю, как его дыхание касается моих плеч, рук, нагло ласкает мое лицо. Обволакивает его легчайшими прикосновениями, вызывая сотни мурашек.

Так же, как и его голос, бархатом опускающийся на мою кожу. Задает вопрос, удерживая мой взгляд, и я чувствую, как сковывает тело нежеланием стряхнуть с себя это воздействие. Да, он продолжает довольно нагло применять свою силу, подвешенный на цепях в клетке, не показывая и доли страха, не признавая моей власти над собой. А я…я впиваюсь своими же ногтями в ладони, стискивая руки в кулаки, чтобы сбросить эти проклятые чары. Мы оба понимаем, что стоит мне захотеть…стоит приложить хотя бы толику усилий, и он станет корчиться от дикой боли возле моих ног. Сейчас, ослабленный, истощенный он не представлял для меня опасности. Если бы не одно «но». Я по — прежнему шарила ладонями в его тьме, и единственное, чего я на самом деле хотела, это перестать натыкаться на оглушающую пустоту и найти хоть что — то. Хоть что — то, что позволит понять, насколько далеко простирается мрак его ледяного холода.

— Настолько, — шагнув к нему вплотную и так же демонстративно втягивая в себя запах его кожи вперемешку с запахом крови и пота, цепенея от осознания того, что этот коктейль не вызывает отвращения, — насколько никогда не будет близка со своим рабом.

Вести носом возле его щеки, не позволяя себе дотронуться, ощущая, как тяжелеет воздух вокруг, сжимаясь плотными тисками вокруг моего горла таким же ошейником, что сейчас стягивал его шею.

— Хотя бы потому, что надсмотрщики, в отличие от рабов, — чувствуя, как задрожал густой воздух…а, может, и не воздух совсем, а я сама, — мужчины, а не просто вещи.

Отстранившись от него на шаг, чтобы, наконец, сделать глубокий вдох, чтобы перестать чувствовать этот едкий яд, проникающий под кожу с его потемневшим, ставшим острым, словно кинжал, взглядом.

***

Пока она говорила, я не сводил взгляда с ее губ. Особенно с нижней. Такой чувственной и полной… и этот проклятый запах. Я не мог понять, почему меня от него ведет. Как будто я затянул носом сотни дорожек красной пыли, и у меня адский передоз. И как часто дышит и как расширяются ее идеально очерченные ноздри, вздрагивают веки в унисон моему дыханию рядом с ослепительно красивым лицом. Говорит что-то, а я ее не слышу, я только вдыхаю этот мускусный фейерверк, от которого яйца скручивает в узел. Я ее хочу. Примитивно и по — животному грубо. Так, как не хотел до нее ни одну шлюху и ни одну высокородную суку-хозяйку. Хочу для себя. Не для ее удовлетворения, не для того, чтобы выжить, а я по-мужски, пошло и грязно хочу взять эту женщину и кончать в нее, пачкать собой ее белизну и высокомерие.

И самое охрененное в этом то, что она не понимает, насколько чувственная ее реакция на меня. Ее ведет в ответ. Опытные любовники в таком не ошибаются. Я каждой порой чувствую отдачу. Я ее возбуждаю. Сильно. Остро. Она сама не может это контролировать. Нет, я еще не применил к ней свои чары. Ни одной.

Пока не выпустила очередную порцию яда и не взбесила меня так, что я сам не понял, как дернул цепь, и болты со звоном покатились по каменному полу. Захлестнув оборванной цепью ее шею, дернул к себе. Сильно и безжалостно. Так, что темная патока ее глаз стала черного цвета от боли и неожиданности. И следом дернул другой рукой, срывая на хрен второе кольцо из стены, не разрушая зрительного контакта с Лиат.

— Ты забыла, что твоя вещь — мужчина, и он…, — провел носом по ее щеке, втягивая запах атласной кожи, — он намного опаснее, чем недомужчины возле тебя.

Впился пальцами в хвост волос на затылке, продолжая другой рукой держать цепь на горле с такой силой, что если дернуть, то голова маленькой принцессы покатится по каменному полу. Но я этого не хотел. Да и проклятый цветок не позволит мне ее убить. Пока она не даст мне свободу, я с ней связан до самой смерти.

— Думаешь, я врывался в твои сны, Госпожа-а-а-а?

И нагло врезался в ее разум. Она не успела прикрыться, а я уже растекался внутри липкой паутиной, оплетая ярко-оранжевую ауру принцессы красными нитями своего возбуждения, дразня мысли Лиат, впрыскивая ей картинки прямиком в мозг. Яростные поцелуи в губы, так, что по острому подбородку тонкими струйками стекает кровь, мои пальцы на ее груди, сжимают и выкручивают бордовый сосок, а язык сплетается с ее языком в дикой вакханалии голодной похоти…

И тут же отступил из сознания хозяйки, видя, как участилось ее дыхание и поплыл взгляд.

— Вот, что ты увидишь, если Я войду…в тебя. Или вот это…

Еще одно вторжение, и мы оба видим ее в моих руках, с закатывающимися глазами, в то время, как мои пальцы задирают подол белоснежного платья и, скользя между ног, резко проникают в горячую влажную плоть. Так резко, что Лиат распахивает рот, который я тут же накрываю своим, удерживая цепь на ее горле, склоняюсь к самым губам.

— Чувствуешь разницу между твоими фантазиями и моими чарами?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Арис. Лиат

Я даже не успела закричать. Не успела выставить руку, чтобы перехватить эту чертову цепь, даже когда увидела, как взорвалась после моих слов в его глазах ярость. Раскололась на осколки темно-серого с огненным хрусталя, вырываясь на свободу. И уже через мгновение я инстинктивно вцепилась пальцами в звенья цепи, стараясь ослабить охват, когда он рывком дернул к себе. Сволочь! Зашипела в его лицо, перекошенное от злости…и дикой похоти, от которой, казалось, воспламенилось даже под кожей. Настолько ошеломляюще, что я могла только смотреть на него словно загнанная в угол добыча на жестокого зверя, чувствуя, как обжигает изнутри пламя его возбуждения.

И еще через секунду снова зашипеть, теперь уже от боли, когда ублюдок бесцеремонно ворвался в мое сознание…От боли, растворившейся дымом, потому что в голове вспыхнули картинки…Порочные, соблазнительные. Кадры, от которых прилила краска к щекам и стало тяжело дышать. И я не могу отвести взгляда. Мне кажется, стоит только захотеть…только приложить чуточку усилий. Но я лишь смотрю на дно его зрачка, хватая открытым ртом раскаленный воздух. Чувствуя, как скрутило от боли соски, словно он сжимал их на самом деле, как заныли они от мысли, что эти сильные смуглые пальцы творили в нашем общем сознании, как волна жара опалила низ живота, пока я смотрела на них, затаив дыхание.

А потом едва слышно застонать…и тут же разозлиться на себя за это, когда он послал вторую картинку. Его голос сквозь марево возбуждения, пульсирующего между ног…поднимается по позвоночнику, обволакивает все тело ответной реакцией.

И вкус его губ на моих, от которых растекается по спине жидким пламенем наслаждение, заставляя задрожать от прикосновения к его горячей обнаженной груди.

Но затем словно ушатом ледяной воды осознание происходящего. Отвращение к самой себе за то, что допустила подобное. За то, что позволила мерзавцу, не скрывая, откровенно упиваться своей властью надо мной. Будто ничтожная смертная, неспособная предотвратить проникновение в свой мозг.

Подавшись вперед, вонзиться клыками в его губы, задрожав от удовольствия, когда в рот брызнула кровь, терпкая, пряная, насыщенная, и, оторвавшись и демонстративно пренебрежительно вытерев тыльной стороной ладони губы, процедить сквозь зубы:

— Скорее, чувствую, насколько они одинаковы. Одинаково несущественны и неинтересны.

Стараясь не думать о том, что впервые попробовала чью-то кровь не для насыщения…что попробовала его кровь не для насыщения.

***

Злится. Возбуждена и адски злится, а меня это заводит еще сильнее, как и боль от укуса. Ядовитого только тем, что слишком мало. Засмеялся окровавленным ртом и набросился на ее губы, вздрогнув вместе с ней, когда моя кровь попала к ней на язык, и я уловил дрожь ее удовольствия. Это скрыть невозможно. Наши инстинкты и сущность не обмануть. Дичайшее наслаждение пить кровь демона. Равной тебе сущности. Меня взорвало возбуждением такой силы, что мне стало плевать, что будет потом. Я вбивался языком в ее рот, ударяясь обнажившимися клыками о ее клыки, скользя жадно ладонью по белому шелку платья, рывком отодвигая в сторону и найдя маленький твердый сосок, о котором грезил с того момента, как она вошла сюда. Зарычал ей в губы, стягивая цепь на горле Лиат еще сильнее, заставляя ее впиться в звенья, чтобы освободиться от удушья. Нет, маленькая стерва, так просто не выйдет. Сплав железа и синего хрусталя. Он оставит ожоги на ее коже надолго. Ничего…на моем теле она поставила достаточно меток. Принцесса дергается и сопротивляется, но только тратит силы зря. Я не выпущу, пока не получу свое, даже если она потом снимет с меня кожу живьем, хотя я почему — то был уверен — она этого не сделает. Вздыбленный под тряпкой член трется о ее бедро и, извиваясь, она усиливает это долбаное трение, от которого у меня искры из глаз сыплются. Опасно дразнить голодного зверя, Кареглазая. Он может сорваться с цепи в полном смысле этого слова.

Вгрызлась мне в губы в яростном сопротивлении, а я вожу языком по ее небу, по ее языку, оплетая, толкаясь в самом примитивном желании вызвать ответную реакцию, а палец гладит сосок медленно вокруг, то нажимая на вершинку, то снова обводя, пока Лиат не перестает сопротивляться, и я отрываюсь от ее губ на мгновенье, чтобы с довольной улыбкой увидеть, как она невольно потянулась за моими губами, и обрушить их на нее снова, спуская руку ниже, по животу, по стройным ногам, задирая подол все выше и выше, не переставая жадно терзать ее рот и чувствуя легкие толчки языка в ответ…и от них кожа начинает дымиться все сильнее.

"А сейчас, Кареглазая? Твой запах…он до одури интересен, Лиа-а-ат….До одури…как и твое тело. Гладкое, сочное, идеальное тело. Оно создано, чтоб его ласкали, и оно тает под моими пальцами. Ты умеешь таять, огненная девочка, таять, как лед. Противоречивая, такая обжигающе противоречивая".

Не переставая целовать, поглаживая внутреннюю сторону бедер, поднимаясь выше, слыша, как позвякивает цепь на второй руке и на ошейнике, все еще крепко вкрученном в стену. А ей нравится слышать то, что я говорю, и это уже чары…это способность моей сущности довести голосом и картинками до исступления.

Накрывая пальцами ее влажные трусики, скользя вниз и вверх по тонкому шелку и невольно продолжая тереться о ее бедро членом. Всасывая в рот то нижнюю губу, то верхнюю, то обхватывая губами ее язык и снова набрасываясь на ее рот с жадностью голодного зверя.

***

Меня закрутило. Подхватило безжалостным порывом ветра, так что перехватило дыхание, и бросило в самый эпицентр пламени. Оно задрожало, принимая меня в себя, заплясав на его губах, до боли сминавших мои. Боли настолько сладкой, что она перекрывала боль от ожогов на шее. Пламя безумствует, стелется вниз к горлу, к груди, которую демон сжимает сильно, заставляя запрокинуть голову и стиснуть зубы, чтобы не застонать…И тут же раскрыть их снова, чтобы позволить его языку погрузиться внутрь, чтобы пить самой. Пить его вкус, чтобы погасить тот жар, который беснуется под кожей. Его рычание отдается дрожью…и приводит в сознание, вызывая желание освободиться, скинуть чертовы цепи…одновременно с желанием вжиматься в это сильное тело еще ближе, продолжать неистово пить его дыхание и щедро поить своим. Невольно ахнуть, ощутив животом его возбуждение…такое твердое, подрагивающее… и тут же рвануть назад и резко податься вперед, чтобы укусить за губу, чтобы причинить боль и освободиться от этих волн жара, которыми все плотнее опутывает, сковывает безжалостно, подавляя желание оттолкнуть.

Не сдаваться. Где-то на краю сознания — это война. Он ведет войну. И сейчас вызвал меня на открытый бой…и я безнадежно проигрываю. Впиваюсь пальцами в проклятую цепь, вонзаюсь клыками в его губы, в его язык…и проигрываю. Мое тело проигрывает. Дрожа в его руках, отзываясь на каждое прикосновение пальцев и этого греховного языка. Теряя самоконтроль. Переставая сопротивляться.

Найти себя, прижимающейся к его груди, исследующей его язык, замершей в ожидании…я не знаю, чего, но в ожидании чего-то большего. Того, что обещают его пальцы, его алчный рот.

Его мысли…он не скрывает их, позволяя услышать. Словно ласкает ими, как руками, только не так яростно. И впервые в его голосе, отдающемся внутри меня, ни грамма сарказма, ни грамма ненависти…Будто он впервые настоящий…такой настоящий со мной. Контраст. Бешеный контраст с дерзкими движениями пальцев, с наглым вторжением языка. Резко выдохнуть, когда его пальцы коснулись нижнего белья и плоти под ним. Широко распахнуть глаза, чувствуя, как запульсировало там, где танцевала его ладонь…и громко застонать, когда снова впился в мой рот губами.

Вскинула руку, зарываясь в его волосы, поднимаясь на цыпочки, чтобы приникнуть сильнее к его груди, отворачиваясь от его губ, чтобы теперь уже врываться самой в его рот, повторяя за ним, ударяясь языком об его язык и сильнее впиваясь пальцами в затылок, когда перехватил контроль. Когда не стала отбирать его обратно, вжимаясь в него все сильнее, вздрагивая от звуков его рычания, ощущая, как вспыхивают искры от трения наших тел. Больно…Так сладко и одновременно больно, оказывается, ощущать кого-то настолько близко.

***

Привлек ее к себе за затылок, чувствуя, как зарывается в мои волосы, и от кончиков ее пальцев с острыми ноготками, впивающихся мне в голову, поджимаются яйца, и рычание становится более утробным, прямо ей в рот. Льнет ко мне своим безупречным телом, трется сосками острыми о голую грудь с еще не до конца затянувшимися следами от хлыста ее плебея. Гребаного сукиного сына, который, судя по ее намекам, имел гораздо больше, чем я мог предположить. И внутри взвилась какая-то странная злость. Острая и болезненно рваная ярость от мысли, что ублюдок-надсмотрщик мог прикасаться к телу моей сестры безнаказанно. Сдернул край белья в сторону и прошелся пальцами между горячих влажных складок.

"Мокрая…маленькая принцесса тает мне на пальцы горячей магмой, а внутри ты такая же горячая? О, даааа…кипяток, и такая тесная".

На всю длину вошел в нее пальцем и глухо застонал в губы, сжимая сильнее затылок, прижимаясь ноющим членом к бедру. Первый толчок, стискивает меня стенками лона, и я ловлю ее стон, зарываясь пятерней в мягкие ароматные локоны, оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову и смотреть мне в глаза, соприкасаясь подбородком с ее подбородком, в миллиметре от искусанных мною губ. Жадно считывая каждую эмоцию на ослепительно идеальном лице. И еще один толчок…Как же там тесно. Выскользнул наружу, отыскивая между трепещущих складок тугой узелок плоти и размазывая ее влагу вокруг, продолжая внимательно смотреть ей в глаза. В ее пьяные, подернутые маревом страсти, дьявольски прекрасные глаза, то распахивающиеся в удивлении, то закатывающиеся с каждым резким толчком. В них дрожит огненной дымкой мое отражение, и я снова перевожу взгляд на открывающийся в стонах и всхлипах рот, пока я двигаю пальцами все сильнее и сильнее, растирая клитор и опять погружаясь в скользкое лоно, чувствуя, как судорожно сжимает меня, как нарастает ее дрожь.

"Покажи мне, как ты горишь, Лиаааат, покажи мне…смотри мне в глаза и гори…"

И я забываю кто она, погружаясь в этот дикий голодный взгляд, как и пальцами в ее тело, дергаясь и потираясь членом о ее ногу, чувствуя приближение и собственной развязки. В моих руках самая красивая женщина из всех, что я когда-либо видел и держал в объятиях. И мне по хрен сейчас, кто она такая. Я хочу ее крики. Я хочу видеть, как она извивается в припадке наслаждения. Высокомерная госпожа в руках раба в ошейнике, прикованного к стене и все же поработившего в этот момент ее тело. И это лишь первая ступень… я хочу поработить и ее душу.

***

Я смотрела на его напряженное лицо, на крепко сжатые челюсти, на оранжевый огонь, поглотивший даже зрачки, и чувствовала, как меня сжигает точно такой же. Я слышала его голос…точнее, его мысли, где-то глубоко внутри себя, но не могла отозваться. Ни одного слова в ответ. Ни одной связной мысли. Только рваные стоны…только закушенная до крови губа…только ощущение пламени на каждом миллиметре кожи. Вздрагивая от резких толчков, широко открытым ртом глотая воздух, до крови впиваться в его предплечье когтями.

Всхлипнуть, когда выскользнул наружу, и удовлетворенно выдохнуть, ощутив, как его влажные пальцы продолжают ожесточенно ласкать между ног.

Дрожь….она поднимается снизу вверх, цепляя живот, заставляя сжиматься соски, от нее перехватывает в горле и становится трудно дышать. И я тянусь к его рту, чтобы сделать очередной вдох со вкусом этих губ. Уткнувшись головой в его шею, слыша, как хаотично бьется его сердце, как бешено и рвано поднимается и опускается его грудь, не суметь сдержать очередного всхлипа. Цепляться за его руки, подаваясь бедрами навстречу его пальцам, чувствуя, как пламя изнутри рвется наружу, слыша его оглушительный треск…чувствуя, как лижут огненные щупальца кости. Еще и еще. Взвиваясь в адском танце. Обвивая мое тело, сковывая руки, дрожащие ноги…Адское пекло. И взрыв. Мощный. Оглушительный. Ослепительный. Впиться в его плечо зубами, чтобы не закричать, расщепляясь на атомы дичайшего наслаждения. Со слезами на глазах вонзаться в его плечи когтями, ощущая, как колотит от бешеного удовольствия тело.

Прижимаясь к нему, чтобы не показать те самые слезы на глазах, и понимая, что слишком слабая сейчас, слишком открытая для него во всех смыслах, чтобы суметь скрыть их.

***

Бешеный взрыв. Огненные языки пламени взметнулись на дне ее зрачков, прежде чем она запрокинула голову, извиваясь в моих руках и начиная ритмично сокращаться вокруг моего пальца, и у меня по телу пот градом потек, закипая на воспаленной коже, разодранной ее коготками. Уткнулась лицом мне в шею, а я видеть хочу. Глаза ее, губы. За волосы резко к себе и застонал от того, как блестят слезы и дрожат на ресницах. Ошеломленная оргазмом маленькая демоница. Не было у нее никого…и оргазма тоже никогда не было. А если и был, то точно в гордом одиночестве. И меня это адски завело. До исступления.

Сильнее прижимаюсь к ее ноге, стискивая дрожащее тело жадными руками, вдираясь языком в приоткрытый рот Лиат снова. Толчками пальцев собирая ее сокращения и так же потираясь каменной плотью о ее бедро. Вниз и вверх. Представляя, как беру ее, как вхожу в это бронзовое тело под гортанный крик и слезы. Зажал пальцами ее затылок еще сильнее, не давая отстраниться, двигаясь быстрее и быстрее, со свистом выдыхая горящий воздух, не вынимая пальцев из ее тела, глядя застывшим взглядом на острый сосок, бесстыдно и маняще выпирающий рядом со сдернутой в сторону белой материей. Наклонился и обхватил его губами, всасывая в себя, пока самого не взорвало с такой силой, что я зарычал оглушительно громко, снова обрушиваясь на ее рот, чтобы вдохнула этот рев наслаждения, дергаясь в конвульсиях бешеного по своей силе оргазма, выплескиваясь семенем на ее белоснежное платье, гремя цепями и раздирая горло железом ошейника, сильно прижимая ее к себе. Пока не затихли огненные кольца наслаждения, я терзал ее губы. А потом сдернул цепь с ее горла окончательно, жадно целуя отметины и синяки, и отпрянул, глядя в полупьяные глаза своей хозяйки, вытаскивая из нее блестящие пальцы. Облизал, продолжая смотреть.

— Явь всегда намного слаще фантазий, Госпожа-а-а-а…и я все же доставил тебе наслаждение. Тебе — свободной Высшей. Я — висящий на цепи твой раб.

«А в следующий раз я тебя отымею, и ты сама меня об этом попросишь».

***

Отпрянула от него, резко отворачиваясь, чтобы сделать глубокий вдох, чтобы унять дрожь, которая теперь поднималась изнутри, к горлу. К горлу, которое он целовал так…по-особенному. Так, будто сожалея о тех ожогах, что остались, и я ощущала их…И это было гораздо чувственнее, гораздо эротичнее всего остального. Это заставило в тот момент замереть и смотреть на стену темницы за его спиной, ощущая, как заколотило от наслаждения чувствовать его губы на своей шее…после всего. Разве можно ощущать иллюзию? Не смотреть, а касаться ее пальцами, кожей? Задыхаться от того, как осторожно и в то же время алчно касается она сама?

И едва не рассмеяться горько над своей же глупостью, когда она рассыпалась на осколки черного хрусталя прямо под ноги. Осколки его слов, окрашенные тоном его самоуверенного превосходства, чисто мужского превосходства. Медленно выдохнув, повернуться к нему лицом, поправляя платье на груди, проворачивая складки ткани в больших серебряных кольцах, удерживающих его на плечах, стараясь не коснуться того места, которое он испачкал своим семенем. Не покраснеть, вспомнив, как всего мгновение назад лихорадочно прижимала его к себе ладонями, испытывая странное чувство триумфа, пока он выплескивался на мое бедро.

Подняла голову к его лицу, отмечая про себя, что с него кто-то словно стер все следы того бешеного возбуждения и напряжения, что были лишь минуту назад, вернув такую привычную уже усмешку на его губы.

— Доставил, — поднимая руки и поправляя волосы, с которых он безжалостно сорвал заколку, распуская, — как может доставить любой мужчина любой женщине.

Отвернувшись от него, громко позвать Эйнстрема, закидывая волосы вперед, прикрывая ими следы ожогов. Друг, наверняка, почувствует запах секса, плотным покрывалом осевший на стенах его камеры…но сейчас меня это совершенно не заботило. Повернулась к двери, дождавшись, когда Эйнстрем войдет внутрь и, пройдя несколько шагов, резко остановится, широко распахнутыми глазами глядя в мою сторону. Плевать. В его преданности я была уверена на сто процентов. Как и он в том, что ничего, кроме дружбы, я к нему не чувствовала. Эйнстрем перевел взгляд на Ариса, стоявшего сзади меня, и его губы поджались, а во взгляде растекся жидкий азот.

«Как может доставить мне любой другой мужчина, раб, висящий на цепи».

Вместо прощания. Беззвучно, зная, что инкуб, и только он, обязательно услышит.

***

— Ты не можешь отказать мне в этой маленькой просьбе!

Тирана разъяренной кошкой кружила передо мной, недовольно посматривая на бокал с чентьемом в моих руках.

— В конце концов, не так-то часто я что-то прошу у тебя! Всего на одну ночь. Дьявол, Лиат, я заплачу любые деньги.

— Я с готовностью заплачу тебе вдвое больше, если ты перестанешь надоедать мне этим предложением.

Я отпила из бокала, стараясь не скривиться. Слишком крепкий. Но именно то, что мне нужно сейчас. Что-то настолько крепкое, что позволит думать отстраненно, что позволит не сорвать зло на демонице, недовольно сложившей руки на своей высокой груди. Зажмурилась, чтобы прогнать непрошеную картинку, вспыхнувшую в голове. На ней Тирана с откинутой назад головой и закатывающимися глазами, прижимает к обнаженной груди черноволосого мужчину, исступленно посасывающего ярко-алый сосок.

Распахнуть глаза, чтобы не успеть увидеть лицо обернувшегося мужчины. Того, кого она хотела у меня «одолжить». Умоляла снова отдать в ее личное пользование. А мне хотелось впиться в ее прекрасное лицо ногтями за то, что смела просить об этом. О нем.

— Лиат!

— Тирана?

— Я обещаю, что ЭТОГО парня верну тебе в целости и сохранности.

— Я сказала нет.

Взмахнуть рукой, заставляя ее захлопнуть идеально очерченный рот и стиснуть зубы. И очередной непрошенной мыслью: как бы он отнесся к подобному? Ему понравилось бы быть использованным таким способом? Быть использованным ею? Такой красивой и уверенной в том, чего хочет? И внутри тихим голосом — нет. Слишком гордый, чтобы получать удовольствие от подобного унижения. Почему-то не сомневалась, Арис бы с радостью отымел эту демоницу, и не только ее, но только по собственной инициативе.

— Ты собираешься отправить его на каменоломню, но не хочешь отдать его в услужение мне даже на ночь, Лиат? Что такого особенного в этом рабе?

— Абсолютно ничего, дорогая. Я собираюсь наказать непослушного раба, а не поощрить за плохое поведение ночью с тобой. И на этом разговор окончен.

Снова пригубить огненного напитка, удовлетворенно закрывая глаза и слушая, как захлопывается дверь моей спальни, ощущая, как опаляет горечь чентьема внутренности. То, что нужно, чтобы не ощущать чувство вины за то, что я собиралась сделать. Да, я собиралась отправить его на каменоломню. Куда угодно, но подальше от себя. Подальше от чувства омерзения к самой себе. Отвращения за то, что позволила ему понять, какой властью надо мной он может обладать. Не к нему. К себе. За то, что на следующее утро снова спустилась в темницу…и смогла остановиться только возле двери и не войти. Не позволить ему унизить себя еще больше. Да, я освобожу его от боев и заставлю исчезнуть из поля своего зрения…и из своих мыслей.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Лиат

— У моей девочки такие красивые волосы, — мама проводит гребнем по моим волосам, а я закрываю глаза, откидывая назад голову и растворяясь в ощущениях ее нежных прикосновений.

— Это у тебя красивые, мам. А у меня…обычные.

Ее мягкий смех вызывает ответную улыбку. Она наклоняется и целует меня в макушку, отстраняясь и снова принимаясь за работу.

— Знаешь, мам, а я ведь лет до четырнадцати верила, что мои волосы со временем поменяют цвет. Я загадывала это желание накануне каждого дня рождения, а на утро так боялась подойти к зеркалу и разочароваться. Поэтому я просто лежала в своей постели, стиснув руки в кулаки, и ждала, пока ты и отец зайдете меня поцеловать. И по отсутствию изумления на ваших лицах с тоской понимала, что мое желание не исполнилось.

— Хм…, — я даже представила, как она сейчас нахмурилась, — а с каким лицом мы заходили в твою комнату, Лиат.

Пожимаю плечами, вспоминая.

— Не знаю. Возможно, с восхищением? Мне казалось, это был какой-то восторг. Только я никогда не могла понять, почему. Чему вы так восхищались?

— Тому, что с каждым днем наша девочка становилась взрослее. Красивее. Мы испытываем это чувство каждый раз после долгой разлуки, Лиат. Просто ты уже не замечаешь его, девочка моя.

Мама пригибается, обнимая меня теплом своих рук, и я расслабляюсь, замолчав. Мы можем сидеть вот так долго. Иногда кажется, что часами. Такие редкие сейчас встречи. А раньше это было нашим ритуалом — мама обязательно расчесывала меня перед сном, и мы подолгу разговаривали. Или же напряженно молчали, если отец в это время был в очередном походе. Но не изменяли своей традиции никогда.

— Я скучала, маааам, — как же хорошо иметь возможность сказать ей это вот так просто. Сказать и почувствовать, как сжала меня своими ладонями. Поворачиваю голову к ней, любуясь нежностью, плещущейся в ее глазах, — мне так не хватает тебя и папы.

Она кивает головой, соглашаясь, молча говоря о том, что ей тоже не хватает наших долгих разговоров, наших поездок на лошадях…просто нас. Вместе и каждый день.

Все же по-настоящему понимаешь, насколько много значат родители, когда теряешь возможность видеться с ними постоянно. Странная штука разлука: любовь к мужчине является испытанием для нее, она сжимается, с каждым днем становясь все меньше, все легче, все эфемернее. Даже если поначалу ты сопротивляешься этому эффекту. Но со временем начинаешь привыкать находиться без него. Сначала несколько часов, потом целый день, недели и, наконец, понимаешь, что теперь он в твоей жизни становится лишним.

С родителями…с родителями механизм работает в обратном порядке. Ты наслаждаешься своеобразной свободой первые часы, переходящие в такие же беззаботные дни, но уже через неделю-две ты понимаешь, что давишься этой свободой, максимум через месяц тебя от нее тошнит и кажется, что, если прямо сейчас ты не услышишь голос отца или матери, ты сломаешься. Через несколько месяцев ты уже сломан. Без их успокаивающих прикосновений, без всепрощающих поцелуев ты чувствуешь себя неполным. Нет, даже пустым, ненастоящим. Тебе нужна своеобразная подзарядка. На день, на два, на неделю. Наполнить пустоту внутри себя их абсолютной и безусловной любовью, отдав им ту волну собственной, которая бурлила в тебе все это время.

И сейчас я обнимала мать, вдыхая запах ее волос, молча благодаря за то, что приехала. Словно почувствовала, что нужна мне. Нужен кто-то настоящий, любящий…свой в этой клетке пафоса, лжи и жестокости. Кто-то, с кем можно быть собой, не думая о том, что посчитают слабой.

Мама приехала всего на день, она направлялась в Огнемай, но сделала большой крюк, чтобы увидеться со мной. Уже вечером она уедет.

— Все равно это несправедливо, что даже у Астарота серебряные волосы, а у меня черные.

Снова тихий смех, и влажное прикосновение губ к моей щеке. Мама отстраняется, вздернув бровь и придирчиво рассматривая мое лицо.

— Когда я носила тебя, я молила Господа, чтобы ты была похожа на своего отца, Лиат. Между нами говоря, я полюбила его именно из-за этих шикарных волос.

Я закатила глаза.

— Ну да, конечно.

Вдруг она усмехнулась, прикрывая ладонью губы.

— Что?

— Представила Аша с белыми волосами. Только подумай, грозный правитель Мендемая Аш — блондин.

Зажмурилась, вызывая образ отца в голове, и тут же прыснула со смеху.

— Фуууу…это не демон, это эльф какой-то.

— Ему бы остроконечные уши…

— И похудеть килограмм на сто…

Мы одновременно захохотали.

— Ужас…Это же преступление против власти Лиат! Как ты смеешь издеваться над великим правителем?!

— Хуже, дорогая правительница — над собственным отцом.

В дверь робко постучались, и после моего ответа в спальню, ступая маленькими шажками, вошла невысокая худая девочка. Она склонила голову в поклоне, приветствуя свою королеву, и, дрожащими руками поставив поднос с фруктами и напитками на столик, вышла из комнаты.

Мама обернулась ко мне, удивленно приподняв бровь.

— Почему твоя прислуга боится тебя, дочь?

Я подмигнула ей, усаживаясь на стул с высокой спинкой и взяв со стола бокал с соком.

— Это не страх, мам. Это уважение и благоговение перед самой великой женщиной в Мендемае, — протянула ей сок, — перед тобой.

Теперь уже закатывает глаза мама, вызывая мою усмешку.

Пока она отпивала из бокала, я смотрела на изящную тонкую руку с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Руку, принесшую смерть десяткам, сотням воинов. И одинаково умевшую дарить любовь. Сколько раз я видела, как зарываются эти пальцы в густые, черные, словно ночь, волосы моего отца. Спрятавшись в кустах в саду, разбитом во дворе нашего замка, я слушала мелодичный смех матери, сидевшей на коленях своего мужа у которого ниже колен вместо ног сплав хрусталя и титана, и любовавшейся его лицом с таким светом в глазах, словно он был для нее всем.

Неожиданно перед глазами другие волосы…более короткие…и такое реальное ощущение их мягкости под своими руками. И по позвоночнику мелким ознобом такая привычная при мыслях о НЁМ злость. Чеееерт…

— Кстати об эльфах…

— Разве об эльфах бывает кстати, мам?

Мама поджимает губы, зная, какую реакцию я дам, более того, я знаю, что она поддерживает меня в ней. Но не может позволить себе не сказать следующего.

— Балмест снова связывался с твоим отцом. И он продолжает настаивать на объединении наших семей.

— Точнее, моем с его племянником, так?

— Так.

Я встала и подошла к окну, глядя на тонкую полоску горизонта, за который медленно опускалось солнце.

— До сих пор ты ни разу не сказала своего мнения об этом, мама.

Она молчит, и я догадываюсь, о чем она думает. В большинстве случаев я все равно поступала так, как считала нужным. Именно поэтому мама и называла меня истинной дочерью Аша Абигора. Не за внешность, а за его характер. Впрочем, меня называли так все. Кто-то со злостью, так, будто это было недостатком. Кто-то со страхом. Кто-то с плохо скрываемой завистью. Она же — всегда с любовью и гордостью. Ну если не считать того дня, когда я решила переехать в Арказар и взять управление им в свои руки.

Тогда впервые я увидела, как ссорятся мои родители. Странно, мне всегда казалось, что против будет именно папа. Как мужчина, выросший в абсолютно патриархальном мире, в котором отношение к женщинам навряд ли было лучше, чем к лошадям. Как отец, маниакально оберегавший своего ребенка. Как правитель, не привыкший к отказу…

Но я слышала, стоя на носочках за дверью родительской спальни, их разговор и впервые поняла, что нет ничего сильнее материнского страха потерять своего ребенка. Страха отпустить его туда, где ты не сможешь оградить его от беды. Любой. Особенно если она уже знала горечь этой потери. И я слышала, как звенел этот страх в голосе Шели, как переливался он нотками дрожи, когда она говорила своему мужу, что не позволит никому отнять у нее еще одного ребенка. Что если он не сможет гарантировать моей безопасности, она встанет на пути Астарота, и мне придется либо задавить ее, либо спуститься с проклятого коня и вернуться домой.

И я уступила тогда. Отец назначил временного управляющего городом на долгие двенадцать месяцев. Пока мать сама не вошла в мою комнату, шелестя подолом длинного нежно-голубого платья в пол, и, сев на кровать, не сказала, что некоторых птиц нельзя держать в неволе. Сначала у них пропадает желание петь, затем голос, желание есть, и, в конце концов, вкус к самой жизни. Она сказала, что устала смотреть на призрак меня самой и, взяв слово приезжать домой минимум раз в месяц, благословила мой отъезд.

Мама продолжает молчать, и я оборачиваюсь к ней, чувствуя, как снова изнутри поднимается нежность.

— Этот союз…он может прекратить многолетнюю войну. Может стать жирной точкой в кровопролитии, забирающем жизни у лучших представителей нашей расы.

Я закрываю глаза, слушая ее голос. Конечно, она права. Нельзя находиться у власти и при этом быть эгоистичной тварью. Ошибаются те, кто думает иначе.

— Он может стать основой не просто дружбы между нашими видами, но и возможностью создания мощного в будущем государства. Во главу которого когда-нибудь встанет твое дитя.

Мама медленно встала и подошла ко мне, склонив голову набок и окидывая ласковым взглядом.

— Но я скажу тебе, что ты не должна соглашаться на этот союз ни за что. Ни за какие блага, сулимые эльфами. Ни за мираж безоблачного будущего, маячащий перед глазами.

Она притягивает меня к себе.

Больше книг на сайте — Knigolub.net

— Все это не стоит счастья моей дочери. А ты никогда не будешь счастлива с мужчиной, которого не любишь. С мужчиной, при мысли о котором не ощущаешь тысячи мурашек, пробегающих по коже, о котором видишь сны, из коих не хочется возвращаться в реальность. Моя девочка…ты можешь встретиться с эльфом, чтобы проверить: вдруг именно он окажется тем самым…твоим. Но я запрещаю тебе…как твоя мать и как любимая и в то же время любящая женщина, запрещаю тебе идти против своего сердца. Ради чего бы то ни было.

Я уткнулась в ее шею, чтобы не возразить, чтобы не сказать, что мурашки…они не всегда появляются от мыслей о любимом. Они живут в своей реальности, появляясь только как реакция на одного…не самого достойного. Что иногда сны ничего не значат. Не могут значит, ведь так? Только не сны о НЁМ, так похожие на кошмары. Потому что я всегда просыпалась «ДО». Просыпалась и посылала мысленные проклятия этому…этому засранцу, из-за которого мои ночи стали непрекращающейся вереницей сражений с самой собой, со своим телом и воображением. Оно, проклятое, вообще бросило белый флаг к ногам этого наглеца, продолжая изводить такими картинами, что сбивалось с ритма сердца и пересыхало в горле.

***

Я сходила с ума. Просыпалась рано утром, шла в конюшню, садилась на Астарота. Двухчасовая прогулка по выжженным солнцем полям. Возвращение в Цитадель. Я посещала запланированные встречи, наблюдала за ходом начавшихся боев, проверяла строительство дополнительного корпуса больницы.

Я рассматривала жалобы и выносила решения по спорам, встречалась с подругами и поставщиками товаров. Изо дня в день. Неслась по размеренному ритму своей обычной жизни…и продолжала сходить с ума.

Потому что меня тянуло его увидеть. Этого треклятого инкуба, не смирившегося с тем, что я выслала его на каменоломню, и продолжавшего красть мои ночи. Хотя нет, я была уверена, что ублюдку было явно не до меня. Особенно когда увидела своими глазами, ДО КОГО ему было дело.

Да, я следила за ним. Переодевшись в более простую одежду, чтобы не привлекать ненужного внимания, я спускалась в карьер под любыми предлогами, чтобы снова увидеть этого мерзавца. Хотя бы издали. Чувствовала, как ко мне на цыпочках подбирается самое настоящее безумие, особенно при воспоминании о нашей последней встрече, и все равно потакала потребности убедиться своими глазами, что не истощал, не ослабел…не сломался. Смотрела и понимала — такого невозможно сломать. Никакими работами. Такие, как он, в любой, самой сложной ситуации становятся только сильнее, приобретают мощь, но не слабость, опыт, но не сожаления.

Смотрела и с отвращением к самой себе понимала — мне не нужны ни его извинения, ни его покорность. Мне казалось, если он все же склонит голову, я почувствую себя не победителем, а проигравшей. Впрочем, таковой я ощущала себя уже сейчас. Исподтишка наблюдая, как прижал к себе стройную рабыню с пышными рыжими волосами и смачно поцеловал. В груди что-то оборвалось и стало тяжело дышать. Словно завороженная, смотрю, как сжимает пальцами ее пышную грудь, и чувствую едкое желание вонзить в нее кинжал, спрятанный под резинкой чулок. Вонзить и смотреть, как истекает кровью эта дрянь, впившаяся в его губы своими.

Какую по счету невинную служанку за эту неделю ты хочешь убить, Лиат? Третью? Четвертую? Впервые ты почувствовала это низменное желание к той блондинке с короткой стрижкой, сидевшей на его коленях во время перерыва на обед. Она призывно ерзала на нем, и Арис, отставив тарелку в сторону, встал и потянул девицу куда-то за низкие серые хибары, в которых они обитали.

Тогда я вернулась в свою комнату и долго стояла перед зеркалом, играя с волосами, представляя их другого цвета, другой длины. А потом волной злости понимание, что это неправильно. Это ненормально — желать убить незнакомую женщину, только потому что она покусилась…не на твое. Инкуб принадлежал мне как раб, как воин…но не как мужчина.

И я старалась загрузить свой день максимальным количеством дел, чтобы мыслям об Арисе попросту некуда было втиснуться. Старалась и не могла. Потому что неожиданно обнаруживала себя снова в каменоломне, жадно наблюдающей за тем, как работает именно этот демон. Как вздуваются вены на его сильных руках, как напрягаются и расслабляются мускулы, как скатываются капли пота по обнаженной спине. Я знала, какая она твердая, когда я впиваюсь в нее ногтями. Смотрела на влажные темные волосы с завитками на затылке и вспоминала, каково это — пропускать их сквозь пальцы, стискивать, со всей силы прижимаясь к нему.

Однажды он заметил меня. Резко повернулся и посмотрел прямо в мои глаза. Его собственные вспыхнули уже знакомым огнем, и я вздрогнула, почувствовав, как напряглось в ответ на него мое тело. Целую вечность ласкать взглядом высокие скулы, представлять, какие на ощупь эти длинные черные ресницы, закрученные кверху. Полные губы растягивает медленная широкая улыбка, и демон складывает руки на груди, не обращая внимания на надсмотрщика, окрикнувшего его, и глядя с откровенным вызовом. А я…я отворачиваюсь, стараясь обратить все свое внимание на начальника каменоломни, игнорируя болезненно занывшие соски и острое желание сделать шаг к нему. К Арису.

***

Эйнстрем вошел в мою комнату и молча протянул сверток, обвязанный позолоченной лентой.

— Послание от эльфов, моя Госпожа.

— Сами доставили?

Эйнстрем отрицательно покачал головой, и я подавила желание выругаться, хотя давно должна была привыкнуть. Трусливые ублюдки предпочитали отправлять послания с пленными демонами, которым отрезали язык ножом из голубого хрусталя, чтобы те не могли сказать лишнего. Опытный целитель остроухих вливал расплавленный хрусталь в кровь такого гонца, заранее вычислив, какую дозу тому вколоть, чтобы хватило на дорогу туда и обратно. За противоядием, которое имели только эти твари.

— Это требование ответа на их предложение о свадьбе.

Мой друг заметно напрягся и вскинул кверху подбородок.

— Согласишься?

— Я отказала им два раза, Эйнстрем. Почему ты думаешь, что я соглашусь в третий?

— Ответишь сама или мне написать им?

— Я сама. Это быстро. Можешь идти. Эйнстрем…

— Да, Госпожа?

— Все же хотя бы напоите бедолагу.

— Чентьем не снимет его боль.

— Возможно, он ее хотя бы притупит.

Молчаливый кивок, и мужчина покидает мою комнату.

***

Колокол пробил три раза, когда солнце, нехотя поднимавшееся за далекими горами, будто покрылось темными пятнами, расползавшимися по его поверхности, подобно маленьким насекомым, неспешно сбивавшимися в одну большую кучу.

Его лучи тщетно пытались пробиться сквозь черноту, практически закрывшую огромный тусклый диск, задрожавший на острых каменных пиках.

И только когда солнце, сделав последний отчаянный рывок, устремилось к оранжевому небосклону, дозорный, стоявший под самой крышей цитадели, забил тревогу, лихорадочно звоня в колокол.

— Эльфы! Дьявол их раздери в клочья! Эльфы!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Шели

Раскаленный песок Мендемая зашипел, когда на него упала первая капля ледяного дождя. Небо впервые за несколько месяцев затянуло низкими рваными грозовыми тучами темно-серого цвета, и казалось, что оно вот-вот рухнет на красную землю Ада и вдавит ее своей мощью до самых подземных огненных рек.

Шели смотрела на облака и мяла тонкую голубую шелковую тесемку, то наматывая ее на ладонь, то пропуская между пальцами. Когда-то она завязывала ее на длинных волосах своего младшего сына. На молодую женщину в очередной раз навалилась невыносимая тоска, от которой хотелось выть и кричать в это небо, взывая к Богам, чьи имена уже забыла, или к высшим силам, чтобы прекратили терзать ее душу и вернули ей хотя бы этого ребенка. Она искала его все двадцать лет, год за годом, месяц за месяцем. То посылала гонцов с письмами, то мчалась сама во все отвратительные и злачные места Мендемая, если оттуда приходили известия о похожем на него демоне-рабе. Шели долгие годы отслеживала весь живой товар, который приходил в Арказар изнутри Мендемая, в надежде найти Ариса. И с каждым годом ее уверенность в том, что он жив, то давала трещину, то крепла вновь.

Если нет доказательств его смерти, значит, она должна искать дальше. Да, они когда-то боролись с рабством, но искоренить это зло было невозможно, так как Мендемай сам по себе — истинное зло. Рассадник мерзостей и нечистот. Никто не может ожидать добра в мире, где солнце сжигает все живое, а холод замораживает даже воздух и слезы. Все, что она смогла сделать за это время — молить своего мужа облегчить участь несчастных. На большее он не согласился, даже когда она валялась у него в ногах и, заливаясь слезами, шептала, что среди этих рабов может оказаться ее сын. Аш оставался непреклонен: Мендемай — не мир смертных. Здесь не будет бунтов и восстаний — он не допустит. Здесь свои законы, и низшие касты всегда будут подчиняться высшим, не только потому что они беднее или родились не в той семье — они слабее. Они обязаны соблюдать иерархию, иначе начнется хаос. Равноправие — это не про Ад, а Шели просто наивная девочка если надеялась на иное.

— Пойми, ты ничего не изменишь. Они выйдут из-под контроля, они начнут нарушать законы. Они сами начнут ввозить сюда рабов и продавать их у нас под носом, убивать их или жрать живьем. Это низшие существа, и их нужно контролировать. Забудь о гуманизме, никто из нас на него не способен в принципе. Рабы выросли в жестокости, они впитали ее с молоком своих матерей и кормилиц. Они не знают, что такое жить по-другому. Не знают и не умеют. И каждый, кто поднимет мятеж, однажды поймет, что это всего лишь смена власти, но никак не обычаев и законов Мендемая. Каждому, кто сядет на огненный трон, придется продолжить дело своего предшественника и сдохнуть, если не получится его удержать под задницей. Слабаки не смогут править адом.

— Милосердие разве является слабостью?

Шели искала ответ в его горящих огнем глазах и не видела там ничего, кроме оранжевых молний. Много лет назад она бы даже не смогла произнести при нем это слово, но все менялось, и он менялся ради нее. Она это видела…

— Не только. Еще и глупостью. Однажды помилованные низшие мрази придут, чтобы убить тебя, именно потому что ты проявила слабость и оставила их в живых.

— Я тоже низшая. Я ниже их всех — я была смертной.

— Ты — моя женщина, и я дал тебе свободу, и я отвечаю за твои поступки и контролирую все твои действия.

— Контролируешь? Ты меня контролируешь?

Яркие огненные смерчи в глазах Верховного демона медленно погасли.

— Нет…я тебя уже давно не контролирую, потому что доверяю тебе. Потому что ты моя плоть и мое сердце. — он говорил без малейшей эмоции на невозмутимо-прекрасном лице, — Но я не позволю разрушить тот хрупкий мир, который воцарился в Мендемае в последние годы.

— Это не мир, когда одни давят других, только потому что у них больше дуций и золота. Не мир. Не этого я добивалась, когда поднимала за собой армии и с твоим именем на устах шла их освобождать. Чтобы потом они стали хозяевами других несчастных? Чтобы все вернулось на круги своя? Неужели все было бессмысленно, Аш?

Она сама не поняла, что в ее глазах дрожат слезы, пока он не привлек ее к себе и не провел пальцами по мокрым длинным ресницам.

— Когда-то…когда я нашел тебя в той реке, я дал себе слово, что, если ты жива, я больше никогда не позволю, чтобы ты страдала, не позволю ни одной слезе появиться на твоих глазах по моей вине. — пальцы демона гладили ее ресницы очень медленно, заставляя веки трепетать, а чувственные губы молодой женщины подрагивать, — Я покажу тебе, что значит дать свободу рабам. Покажу, что значит потерять контроль над ними и позволить творить, что они хотят… с одним условием.

Она перехватила руки мужа за запястья, глядя ему в глаза и ожидая того самого подвоха…он должен был последовать после его согласия непременно. Иначе это был бы не самый жестокий и жуткий правитель Мендемая. Аш возьмет взамен гораздо больше, чем дал, даже если проиграет. Она должна была еще раньше понять, что он никогда не выйдет на поле боя, если не уверен в победе…и это касается и ее тоже.

— Но, если они хотя бы прошепчут слово «мятеж» или нарушат хотя бы один закон, я сниму с них кожу живьем, порежу на ровные квадраты и прикажу сшить из нее знамя, которое будет развеваться над их городом веками.

В этот момент ее глаза широко распахнулись, а он освободил свои руки и сам сжал ее запястья, дернув к себе и заставляя смотреть на себя пронзительным взглядом, который когда-то внушал ей самый искренний ужас, потому что демон удерживал ее взгляд насильно, как и лишал возможности моргнуть, заставляя глаза пересыхать и слезиться.

— Согласна? — отпуская взгляд и поглаживая большими пальцами ладони Шели.

Она кивнула, искренне надеясь, что поступает правильно… и ошиблась. Они освободили демонов низшей расы и, дав им по тысяче дуций, отпустили на все четыре стороны. Уже через неделю начались убийства высших и грабежи, а еще через неделю освобожденные собрали целый отряд отморозков из беглых и таких же отпущенных на волю и напали на деревню, где перегрызли всех: и детей, и стариков, и женщин, как смертных, так и бессмертных, оставив после себя обглоданные кости и землю, пропитанную кровью до самых недр.

Их казнили при ней…точнее, она смотрела на казнь из окна своей спальни пока ее муж стоял позади нее и удерживал за тонкую шею, поглаживая другой рукой по распущенным серебристым волосам. Она чувствовала жар его дыхания на своем затылке, зная, как он наслаждается в эту минуту. Зная, как трепещут крылья идеально очерченного носа и подернут поволокой огненный взгляд. Наслаждается адской агонией идиотов, обрекших себя на жуткую смерть, и своей победой на самой Шели. Когда экзекуция окончилась, и рабов вздернули на кресты вдоль дороги, ведущей в Огнемай, Аш повернул Шели к себе и рванул корсаж ее платья вниз, обнажая молочно-белое тело и требуя свой выигрыш немедленно…Его возбудила казнь, и Шели прекрасно знала об этом. Никто и ничто не изменило сущность демона, даже она…даже его сумасшедшая любовь к ней.

Позже Шели извивалась на нем, обхватив бедра демона коленями, откинувшись назад, опираясь ладонями на титановые протезы, кусая губы от боли, когда его когти оставляли тонкие полосы на ее груди, животе и ключицах…Он брал ее больно. Без ласк и поцелуев. Насаживая на себя беспощадными ударами и едва сдерживая дикое желание сильнее нажать когтями на нежную кожу…Шели всегда сводило с ума осознание, насколько Аш себя сдерживает с ней в постели, чтобы не поранить и не нанести ей увечья и даже чтобы подарить ей наслаждение…Но не сегодня. Сегодня перед глазами женщины стояли тела несчастных рабов, подвешенных на крестах. Они корчились в жутких мучениях без кожного покрова и их кровь капала на песок, а церберы толпились внизу и слизывали ее, поскуливая и подпрыгивая, чтобы впиться клыками в их ноги.

— Смотри на меня, — зарычал Аш, наклоняя ее к себе, накрывая ладонями ее грудь и сжимая соски, пытаясь возбудить в ней ответное желание и злясь на нее за отсутствие в его вакханалии страсти, но она вырвалась из его объятий, слезая с постели, чтобы уже через секунду быть опрокинутой на пол, на живот, и почувствовать, как он берет ее сзади одним мощным рывком, сильно кусая за затылок и рыча ей на ухо, вдавливая ее голову в медвежьи шкуры:

— Я сделал то, что ты хотела…сделал — на каждом толчке все громче и громче, пока его рев не начал оглушать ее настолько, что начали болеть барабанные перепонки, — СДЕЛАЛ! ТО! ЧТО! ТЫ! ХОТЕЛА! ВЫСТАВИЛ! СЕБЯ! ИДИОТОМ! ПОТОМУ! ЧТО! ТЫ! ТАК! ХОТЕЛА!

После каждого слова безжалостный толчок, и его ладонь зажимает ей рот, чтобы она не кричала. Он злился и не хотел ее криков. Он хотел ее боли. И она…она смиренно ему ее дала. Он ее наказывал, а она принимала это наказание, потому что он был прав. Шели погубила и рабов, и высших демонов в своем наивном милосердии, никому не нужном в этом мире, даже тем, кого хотела спасти.

В эту ночь она впервые, с того самого первого раза, не испытала с ним ничего, кроме ужасной муки и разочарования. Нет, не в нем. Шели знала, кто он такой, и что ждать сострадания от самого страшного существа в этом мире не просто наивно, а даже опасно. Она разочаровалась во всем Мендемае в целом и поняла, что ничего здесь не изменить, и ее война была напрасной. Ничего, кроме мести братьям Аша, она не добилась. Ей никогда не перевернуть сознания этих разношерстных в своей дикой жестокости тварей. Говорят, рыба гниет с головы, но это не всегда так, иногда она воняет с хвоста и, отрубая этот хвост, точно знаешь, что вырастет еще два, и голова должна, стиснув зубы, рубить их, даже истекая кровью. Так говорил Аш и он оказался прав. А она…она не только погубила самих рабов, она погубила и тех, кого они убили, получив свободу и деньги на проживание от самого правителя Мендемая.

Больше Шели не вмешивалась в жизнь рабов, не лезла ни в одно политическое решение мужа и даже не присутствовала на военных советах. Она занялась всецело воспитанием Лиат. Единственного ребенка, которого у нее не отняли, единственную радость в ее жизни, помимо любви к мужу-тирану. Она так напоминала ей самого Аша своей пылкостью, импульсивностью и непримиримостью. Хотя иногда Шели чувствовала, как заходится ее сердце от радости, если замечала в маленьком демоненке жалость и сострадание. Эйнстрема — сына высшего демона, посмевшего плести интриги против Аша, привезли в Огнемай после того, как казнили всю его семью. Мальчишку должны были оскопить и отдать в бордель для услады господ, предварительно ободрав плетьми его кожу на спине и поставив клеймо принадлежности Руахам — огненный цветок. Лиат не позволила. Она забрала раба себе, дала свободу и отпустила. Как сейчас в ушах Шели звучал звонкий голосок юной дочери, когда она говорила с отцом:

— Дети не виновны в грехах своих родителей.

— Слово грех — лишнее в твоем лексиконе, Лиат. Есть слово «предательство», оно понятно на любых языках, и если его отец — жалкий шакал, то и сын вряд ли ушел далеко. Предательство передается по наследству. Оно живет в крови. Врага нужно уничтожать с корнями и семенами.

— Ты никогда не задумывался о том, что иногда лучше окружать себя не мертвецами, а должниками? Когда-нибудь придет время, и ты заставишь их вернуть долг тебе. А что ты возьмешь с мертвых?

— А ты никогда не задумывалась, что должники любят уничтожать своих кредиторов?

— Долг долгу рознь. Я подарю ему жизнь, и когда-нибудь он за это пощадит мою. Убить его я успею всегда. Я принцесса Мендемая и дочь самого сильного демона в этом мире. Я могу позволить себе такую роскошь, как милосердие.

— Упрямая. Всегда есть что ответить.

Но взгляд смягчился, и он привлек дочь к себе, зарываясь пальцами в ее длинные волнистые волосы, а у Шели защемило сердце — такой жуткий хищник, такой жестокий и непримиримый деспот настолько безумно любит свою дочь, что от нежности его прикосновений к ней у Шели на коже выступают мурашки, и она понимает, что готова забыть и простить ему что угодно…что угодно, кроме исчезновения Ариса.

Спустя некоторое время мальчишка Эйнстрем принес Лиат присягу верности и добровольно принял от нее клеймо, чтобы служить ей до самой смерти. И таких потом стало очень много в свите принцессы Мендемая. Вот почему армия маленькой демоницы считалась одной из самых сильных. Она состояла из добровольцев, готовых за нее сдохнуть в любую секунду.

— Ты не пойдешь на юг. Эльфы снова вышли на тропу войны. Я не стану рисковать тобой.

— Пойду, отец. Южная Цитадель нуждается в правителе. Я назначу хранителя и поеду в Арказар за новой партией рабов.

— Если что-то произойдет, я не смогу тебе помочь.

Лиат рассмеялась, а Шели снова подумала о том, как сильно она похожа на Аша… Такие же ровные белые зубы и заразительный смех. Те же вихри огня в глазах, черных, как Мендемайская ночь. Аш говорил, что у Руаха Эша были такие же, что она похожа на своего деда.

— Мои воины самые сильные, папа. Они восстанут даже против тебя, если потребуется.

— Что ж воины, готовые умереть за тебя — это прекрасно.

Лиат ударила отца по груди кулачками:

— То есть ты даже не допускаешь мысли, что мои воины могут одолеть твоих?

— Нуууу, я бы мог дать им немножко выиграть ради тебя.

— Какой ты…плохой.

— Но ты все равно меня любишь.

Лиат обхватила маленькими ладонями лицо отца.

— Ты для меня самый лучший мужчина на свете. Я тебя не просто люблю, я тебя обожаю. Если я когда-нибудь выйду замуж, этот мужчина будет твоей копией…

— А если не будет?

— Я вечно буду твоей маленькой девочкой.

— Ты будешь моей маленькой девочкой всегда. И это не имеет отношение ни к твоему замужеству, ни к чему-либо еще.

— Конечно, буду. Даже не сомневайся в этом. Я никогда не променяю тебя на кого-то…никогда не предам тебя.

— Знаю, дочка, знаю. В твоей крови не живет предательство. Ты — Руах. Мы не умеем нарушать клятвы.

Шели тихо смеялась, видя выражение глупейшей радости на лице самого страшного демона, когда Лиат целовала его в щеки и гладила по лицу. Только дочери могут плести из своих отцов веревки из колючей проволоки и еще украшать их цветами. Женщина даже не сомневалась, что Аш позволит всей армии дочери выиграть, лишь бы она улыбалась и хлопала в ладоши от восторга.

Но именно в такие минуты Шели вспоминала своих детей. Она мечтала, что когда-нибудь сможет увидеть их снова…Не на короткие мгновения, а хотя бы на несколько дней. Та встреча с дочерью и сыном…она видела ее во снах и мечтала о ней наяву каждую секунду, когда не мечтала найти Ариса. Она тогда не поверила сама себе, когда Веда принесла известие о просьбе из мира смертных. Просьбе от женщины, назвавшейся Марианной Мокану и приложившей к письму свое фото с маленькой родинкой на щеке, но матери было достаточно увидеть цвет ее глаз. Как же Шели было страшно, что Аш не разрешит… что запретит нарушать законы о соприкосновении миров, но он…он смял большими лист бумаги, и тот сгорел у него прямо в ладони.

— Передай моей дочери, Веда, что она может рассчитывать на мою помощь.

Это была самая короткая встреча из всех, что случались в жизни Шели, и самая длинная в то же время. На границе, где Мендемай соприкасается с Асфентусом, своеобразным коридором в мир смертных, через Арказар. Они встретились на нейтральной полосе, которая представляла собой кусок вымерзшей или выгоревшей земли без единого растения с плотной завесой из тумана, через который Шели не видела даже свои пальцы, если вытянуть руки.

От волнения ей казалось, что она умирает и Аш держал ее за запястье. Ладонь верховного демона вспотела и дрожала. Первая встреча за столько лет…

А для их дочери с сыном прошло намного больше времени. На земле часы отмеряют свой бег намного быстрее. И наконец-то из тумана выступила хрупкая молодая женщина с тремя детьми. Двое из них шли рядом с ней, а третьего, совсем крошечного младенца, она держала на руках.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Шели

Женщина была настолько похожа на саму Шели, что той невольно показалось, что она смотрится в зеркало. Только у отражения черные волосы, как у Аша, и невозможного цвета глаза. И перед глазами самой Шели мелькают картинки, как держит крошечную девочку на руках, как прячется с ней от воинов Асмодея, как она плачет в своей кроватке… и как Аш впервые берет ее на руки. Своего первенца. Свою маленькую девочку. Так он ее называл, глядя на ее лицо и трогая большим пальцем ладошку. Слезы застыли где-то в горле и дрожат на ресницах, искажая лицо дочери, как будто Шели смотрит на нее сквозь хрусталь потерянных лет и отчаяния из-за понимания, насколько далеки они, насколько чужие, и как много всего она потеряла из их жизни, взросления.

— Моя девочка…такая большая…такая красивая. — шепот вырывается клубами пара изо рта, и мурашки бегут по воспаленной коже.

И в фиалковых озерах напротив отражаются слезы Шели. Они чистые, как хрусталь. Катятся по бледным щекам с сильно очерченными скулами. И нет времени спросить, почему в глазах Марианны столько тоски и отчаяния, почему ее кожа прозрачна, как пергамент. Остается только пожирать ее взглядом и молиться про себя, чтобы когда-нибудь увидеть снова. Молиться, чтобы в жизни ее большой девочки был кто-то, кто утешит и пожалеет. Кто-то, кто будет ее любить так же беззаветно и абсолютно. Марианна переводит взгляд на Аша, который словно онемел и застыл на месте. Шели никогда раньше не видела, как плачут демоны. По грубым и обветренным щекам ее мужа катились слезы, которые выжигали кожу до костей, но он даже не моргнул и не вздрогнул, а сама королева Ада ощутила, как его боль нарастает в своей концентрации внутри, и он не дает ее впитать, с раздражением отшвыривая от себя любую попытку Шели смягчить удар от этой встречи. Протянул руку к лицу дочери и провел по шелковистой щеке тыльной стороной ладони. Костяшками вдоль скулы к подбородку.

— Как же ты похожа на свою мать.

Дочь накрыла его руку своей и вытерла кончиками пальцев ядовитые слезы. Они ее не обожгли. Или обожгли, но и она не почувствовала. Очень легкие и нежные прикосновения, так не похожие на порывистость Лиат, и так похожие на саму Шели. Ее малышка с фиолетовыми глазами — первый плод их лютой и жестокой любви. Красива, как сама жизнь и как сама любовь. Ослепительно. Невыносимо красива. И даже Аш жмурится, глядя на нее и проводя руками по ее волосам. Шели чувствует силу его страданий на расстоянии, она катится, и по ее телу волнами щемящего восторга и дикой тоски от понимания, насколько это скоротечно и невозможно — их новая встреча с детьми. Кусок счастья, вырванный у беспощадной необратимости, на которую их обрекла сама Шели, надеясь на лучшее. И пусть Аш никогда больше не упрекнул ее в этом, она чувствовала свою вину.

— Я знала, что ты именно такой…такой сильный и такой страшно прекрасный…, - прошептала очень тихо Марианна, и ее голос будет еще долго отдаваться эхом в ушах Шели, — И ты…ты такая красивая …мама. Я представляла тебя другой. А теперь точно знаю, что другой ты быть не могла.

«Ма-ма». Маленькая Марианна в ее снах произносила это слово каждый раз, как бежала к Шели, протянув тоненькие ручки. А потом из плотной завесы показался их сын, и Шели разрыдалась, не смогла сдержаться. Она бросилась к нему в объятия, ощупывая его лицо, сжимая сильные плечи Габриэля. Чувствуя, как от боли разрывается все внутри — ее сын. Ее маленький мальчик, которого она оторвала от груди и отдала… отдала на целую жизнь, отдала на целую вечность.

Ее малыш. Такой взрослый и такой чужой. Хлебнувший столько горя…

Она не знала, что у них спросить, не знала, что сказать. Только шептала, беспрерывно шептала «простите», шептала, трогая их лица и задыхаясь.

— Простите меня… я не могла иначе… не могла.

Шептала и плакала, а они говорили, что знают. Знают, что не могла. Аш стоял молча, пожирая их горящим взглядом и отсчитывая про себя секунды, которые остались до конца встречи.

— Ты счастлива, Марианна, ты счастлива, моя девочка?

Спрашивала Шели сжимая ее тонкую руку и боясь даже думать о времени.

— Да. Я счастлива. Очень счастлива.

Тень отчаянной грусти в фиалковых глазах, и волной страдания зашлось сердце самой Шели — у нее нет времени даже выслушать. Нет счастья в глазах дочери. В них одна боль. Она пришла сюда не просто так. Она ей лжет… и проклятое время не даст узнать правду. Да и имеет ли право мать, которая не растила и едва объявилась в жизни дочери, задавать такие вопросы.

— Нам нужно спрятать детей. Здесь. В Арказаре. Спрятать так, чтобы их не нашли Нейтралы. У нас идет война. Они в опасности, и нам больше негде найти пристанище. Мне некого просить…помогите мне спасти моих детей. Я в отчаянии.

Протянула Шели самую крошечную девочку, и мать с трепетом взяла у дочери младенца, прижала к груди, чувствуя, как колотится сердце о ребра быстрее и быстрее в хаотичной пляске, в безумной щемящей и мучительной тоске.

— Я заберу вас…очень скоро заберу, — шептала дочь, целуя каждого из детей, привлекая к себе и хаотично гладя по головам и по щекам, — вас здесь не обидят. Вам ничего не угрожает. Вы мне верите?

А Шели вспоминала, как точно так же целовала своих малышей. Отдавая их Мелиссе. Как проклинала себя за то, что сделала это, и оплакивала их смерть, сходя с ума от горя.

Они даже не попрощались…исчезли в тумане, когда Аш дал согласие преступить закон и спрятать от Нейтралов своих собственных внуков.

И Шели присела на корточки перед маленьким мальчиком, которого держала за руку белокурая девочка… Ей не верилось, что это — дети ее детей. Не верилось…потому что внутри все жгло странной щемящей тоской, словно это ее дети. Словно не прошло так много лет с их расставания. Ее девочка и ее мальчик, оплаканные столько раз, вернулись к ней. Камилла и Ярослав. Они пробыли в Арказаре несколько дней, а по меркам их времени — долгие месяцы. Все это время Шели не отходила от них, качая самую крошечную малышку на руках и жадно слушая старших. Они рассказывали ей о ее дочери и о сыне. Рассказывали о старшем брате и о своем отце — Князе Братства вампиров. Они словно переносили ее в их собственную жизнь. Особенно Камилла. Взрослая девушка с такими же сиреневыми глазами, как и у ее матери. Она показывала Шели картинки… видеокадрами, и та не знала, какой еще силой обладают эти дети, имеющие способность перемещать в свои воспоминания, заставляя проживать их вместе с ними.

— Как зовут вашу сестру?

— Мама не дала ей имя…у нас война, и когда отец вернется с войны — он сам назовет ее. Пока что она Василек.

— Даааа, маленький василек. У нее глаза, как у нашего отца — такие же синие.

Шели почти не помнила, как они выглядят, эти небесно-голубые цветы, которые когда-то собирала в букеты и плела из них венки. Она запрещала себе. Чтобы не вспоминать свою маму и брата… чтобы не сойти с ума от тоски по ним и от дикого желания их увидеть.

Камилла не уставала повторять, что надолго они здесь не останутся, и ее отец придет за ними. Обязательно придет, потому что он самый сильный на свете. Шели смеялась, заплетая серебристые локоны девочки в косы. То же самое говорила и Лиат о своем отце. Аш приехал всего лишь один раз, забрал маленького Ярослава с собой на охоту и вернул следующим утром со словами:

— Мой внук — настоящий демон — он управляет самыми страшными ползучими тварями пустыни. Горе тому, кто заставит этого мальчика разозлиться.

— Я управляю скорпионами, — гордо сказал малыш, протягивая ладонь по которой ползали две ядовитых твари с жалами и, нырнув под манжету, спрятались в одежде ребенка словно растворившись под тканью.

***

Их забрали спустя три дня. Туман разверзся длинным тоннелем перед мужчиной во всем черном, увидев которого Аш сжал свой меч и резко выпрямил спину. О встрече с Вершителем ему доложили молчаливые посланники Нейтралитета — немые почтальоны, передающие письма от своих господ, написанные на их собственном теле чернилами, которые растворяются на коже, оставляя глубокие и уродливые шрамы. И когда там больше не останется места, посланники будут прислуживать войску Высших в казармах до бесконечности.

Шели нахмурилась, понимая, что ее муж ощутил опасность, исходящую от того, кто пришел за детьми — Нейтрала. Их боялись везде, и даже в Мендемае знали, что пришествие воинов Нейтралитета не сулит ничего хорошего. Впрочем, Нейтралы не входили в ворота Арказара, им запрещал закон. Но могли, если получили бы приказ от Высших, и тогда демонам пришлось бы воевать с самыми сильными тварями во Вселенной смертных и бессмертных. Тварями, которых создали те, чьи имена не произносят, и те, кого никто и никогда не видел. Тварями, которые могли наказать даже Верховного демона за нарушение закона — Аш преступил грань и позволил мирам смешаться, дав пристанище детям вампиров. За такое его могла ждать ужасная кара…и Аш был готов принять бой. Он вообще смутно понимал, что здесь происходит, и разве его дочь не сказала, что война в мире смертных идет именно с нейтралами?

— Папаааааа, — закричала Камилла, и Шели выдохнула, когда девочка бросилась к Нейтралу, и тот подхватил ее на руки, прижимая к себе, а потом посмотрел на Аша белыми глазами с темно-синей точкой зрачка и ярким ободком вокруг выцветшей радужки, от которых у самой Шели пробежал мороз ужаса по коже:

— Опусти меч, Демон. Я пришел за дочерями и сыном.

Малышка на руках Шели расплакалась, и Нейтрал резко обернулся в ее сторону, молниеносно оказавшись рядом, он забрал дочь из рук женщины и прижал к себе. Не так, как обычно берут на руки младенцев, а поднимая высоко на свое плечо, давая крошке склонить на него головку и уткнуться личиком в его сильную шею. Малышка мгновенно успокоилась, а длинные и нервные пальцы Вершителя поглаживали ее спинку через кружевную пеленку. Шели смотрела на их движения и успокаивалась сама — тот, кто так прикасается к ребенку, должен не просто любить, а разрываться от любви и не только к младенцу, а прежде всего и к ее матери…

Где-то внутри, под невозмутимо холодной оболочкой сильнейшего хищника спряталось нечто, неподвластное даже высшему разуму создателей хладнокровных машин для зачистки и вершителей правосудия в мире смертных. Это нечто вырывалось наружу прямо на глазах Шели. Потому что Нейтрал и младенец — это зрелище само по себе нонсенс и полный абсурд.

— А где моя дочь, Нейтрал? Если ты их отец, то моя дочь — твоя женщина. Хотя разве Нейтралы не давали обет безбрачия и не обязаны отказаться от всего, что их может связывать с миром смертных?

— Верно. Твоя дочь — моя женщина. Она со мной. И она в безопасности. А насчет остального — времена меняются, а законы созданы для того, чтобы их нарушать, свергая тех, кто их создал. Тебе ли этого не знать, бастард Руаха Эша?

Демон вздернул бровь, продолжая сжимать рукоять меча и в то же время отмечая, что Нейтрал пришел без оружия. Он знает правила Мендемая. Он пришел с миром. Впрочем, в руках этой твари неизвестного происхождения, в крови которой намешаны все расы, оружием может оказаться что угодно. Смертоносным оружием.

— Если с ней что-то случится, я раздеру тебя на ошметки, Нейтрал!

Нейтрал подхватил второй рукой сына, который прижался к нему всем телом и спрятал лицо у него в плаще, цепляясь за полы изо всех сил, словно боясь, что отец исчезнет.

— Если с ней что-то случится, ты об этом узнаешь первым, потому что этой Вселенной уже не будет существовать — я взорву ее к такой-то матери вместе с твоим Мендемаем, Верховный Демон.

Это было дерзостью, но Аш усмехнулся, сверкая в полумраке белыми клыками. Одержимый его дочерью сукин сын. Но эта одержимость демону более чем понятна.

— А если не станет тебя, то кто позаботится о моих детях?

— Ты позаботишься о ней, потому что я, как Глава Нейтралов, дам тебе такое право, — и протянул демону руку, предварительно сдернув перчатку.

— Зарвавшийся, наглый и самоуверенный ублюдок, — с ухмылкой прорычал Аш, но руку Нейтрала сжал.

— Ты даже не представляешь, насколько ты прав.

— Береги мою дочь, Нейтрал. Если не хочешь, чтоб Ад пришел к вам.

— Поздно! Он уже пришел!

***

Шели тяжело выдохнула и снова посмотрела на грозовое небо. Она могла бы сказать, что с тех пор стала полностью счастливой…могла бы, если бы не сны об Арисе. Если бы не это мучительное ощущение дикой пустоты и чувства вины. Если бы не преследующие ее воспоминания о мягкости его маленьких ладошек, когда он просил не бросать его, о том, какие чистые и глубокие у него глаза, и сколько искренней любви было в них.

«— Я вырасту и буду защищать тебя, мама. Никто и никогда не сможет тебя обидеть. Клянусь.

— Мой самый сильный мальчик. Ты мог не клясться, я и так это знаю.

— Я убью каждого, кто на тебя косо посмотрит.

— Ты лучше расти большим и ешь мясо, которое готовит Сара для нас.

— А ты? Я буду есть только после тебя. Сначала едят женщины. Это закон нашего отряда. И каждый воин обязан принести еду своей матери, сестре или жене.

— Ты еще совсем ребенок.

— Я — воин!

— Хорошо-хорошо. Ты — воин. Мы съедим твое мясо вместе».

И он заботился о ней, насколько мог это делать пятилетний малыш. Ее крошечный защитник, ее маленький солдат, готовый броситься на каждого, кого считал опасным. Иногда по ночам, в том лесу, где они прятались, Шели просыпалась и видела, что он не спит, а сидит с мечом у костра. Охраняет. Такой смешной в тулупе и огромных рукавицах.

— Эй…иди расскажу сказку, — зовет его тихо.

— Я в карауле.

— Одну сказку и пойдешь в караул.

— Совсем одну?

— Даааа.

Он засыпает рядом. Обняв меч. А Шели любуется его красивым личиком, гладя округлые, совсем еще детские щечки и ровные брови, думая о том, как сильно любит его и никому и никогда не отдаст.

Отдала…не защитила…не нашла. Она не могла себе этого простить. Ни себе, ни Ашу.

Гонец въехал в ворота Огнемая, и Шели встрепенулась, узнав герб своего следопыта на седле всадника, замотанного с ног до головы защитной сеткой. Когда он протянул ей лист бумаги с именами рабов и рухнул с лошади, она крикнула, чтоб позвали лекаря, а сама, стоя на коленях перед гонцом, уже лихорадочно разворачивала списки и вскрикнула, увидев там имя Арис. Вскочила на ноги и бросилась к конюшне седлать Люциана. После исчезновения Люцифера Аш подарил ей нового коня — родного брата прежнего. Дикая тварь признала ее хозяйкой, едва она прикоснулась к его гриве, он преклонил перед ней колени.

Шели пришпорила своего жеребца, мчась в лагерь мужа, разбитый с восточной стороны от границ с остроухими. Они готовились к переговорам с Ратаном — троюродным братом Балместа. Если оба правителя не придут к общему мнению, то начнется новая война с эльфами. И она будет страшнее прежней. Ведь эльфы уже не прячутся в горах. Они окрепли, и их армия не уступала в численности армии Аша, да и всего Мендемая. Кроме того, Аш был совсем не уверен, что в этой войне высшие демоны встанут на его сторону.

— Нет! — он ударил кулаком по столу и дубовые ножки застонали от этого удара, — Ты не поедешь туда. Мы на грани войны. Тебе нечего делать на территории эльфов ни сейчас, ни даже когда мы заключим договор с Баратом.

Аш выглядел уставшим. Его длинные волосы падали ему на лицо, и под глазами пролегли глубокие тени. В зрачках то и дело вспыхивали огненные молнии.

Шели подошла к нему и хотела обнять, но он отбросил ее руки.

— Нет, я сказал! Это не сработает сейчас. Ты не поедешь туда, и точка. Я больше не хочу об этом слышать.

— Но он есть в списках, Аш. Я должна… должна поехать. Ты же знаешь, что никому не дадут рассматривать эльфийских королевских гладиаторов, никому, кроме жены Повелителя Мендемая.

— Выбирающей рабов на территории эльфов? Лично осматривающей мужиков? Нет. Тебе нечего там делать. Одно дело — моя дочь, предводитель армии, а другое дело — моя жена. Все. Вопрос закрыт. Можешь ехать обратно в Огнемай. Тебя проводят до безопасного места.

Шели сжала руки в кулаки, продолжая смотреть Ашу в глаза и чувствуя, как внутри поднимается волна протеста.

— Это мой сын!

— Двадцать лет я терплю твою навязчивую идею. Двадцать долбаных лет, Шели, я позволяю тебе искать ублюдка Фиена и ищу его сам, когда прекрасно знаю, что он мертв. Я тысячи раз извинился…

— Извинился? Думаешь, исчезновение моего ребенка можно забыть после твоих извинений? И он не мертв. Я знаю. Я это чувствую сердцем.

— Твое сердце иногда лжет, Шели. Оно считало, что я умер, и ошиблось. Нам это стоило так дорого, что теперь ты ищешь своего сына, и мы навсегда утратили право видеть наших детей!

Он поморщился и отшвырнул в пламя флягу с чентьемом. Огонь взметнулся к потолку шатра, и огненные искры посыпались в разные стороны. Первый упрек за много лет, и она пошатнулась от боли после этого удара. Потому что Аш был прав.

— Я не просил тебя забывать, но я не позволю тебе рисковать.

— Это мой сын. Дай мне с собой своих воинов. Отправься вместе со мной. Я умоляю. Их выставят на продажу через несколько дней. Это гладиаторы-демоны, и их везут из Арказара к перекупщикам. Ты можешь вмешаться. Мы можем просто отбить обоз и забрать рабов.

— И начать этим войну?! Ты в своем уме? Сейчас, когда мы на грани, ты хочешь, чтоб я напал на обоз рабов Барата?

— Там мой сы-ы-ын. Аш, я умоляю тебя. Не поступай так еще раз. Не отнимай у меня надежду.

— То, что гладиатора зовут Арис, не значит, что это твой сын. Это имя могли дать кому угодно. Как кличку. Знаешь, сколько гладиаторов носят мое? Не счесть!

— Я хочу в этом убедиться лично!

Шели схватил его за руки, потом вцепилась ему в плечи, прижимаясь всем телом к мужу. Глядя то в один полыхающий огнем глаз, то в другой.

— Пожалуйста, любимый. Я хочу убедиться, что это не он. Я умоляю тебя.

— Это не твой сын…

— Но мы не знаем… пока я не увижу…

— Арис — не твой сын. Веда сказала мне об этом…тогда, когда я отправился за тобой…когда смог простить тебя…она сказала, что Арис не твой ребенок. Фиен принес его из своей деревни, где какая-то шлюшка родила ему ублюдка. Тебе дали чужого ребенка, чтобы ты захотела жить…Тебя обманули и использовали.

Аш смотрел ей в глаза, а она постепенно разжимала пальцы на его плечах.

— Значит…значит, ты, — она сглотнула слезы, застрявшие в горле, — значит, ты вернулся ко мне лишь поэтому? Лишь потому что узнал, что Арис не мой сын? Потому что лишь так смог справиться со своей ревностью, а не потому что поверил мне?

Демон попытался ее обнять, но она отшатнулась назад.

— А ведь это не имеет никакого значения. Тебе этого никогда не понять. Я его мать. Я его вырастила, я его кормила, плакала о нем, перебирала его волосы, когда он спал, и любила его больше жизни. Он — мой сын, и не важно, чья кровь течет в его венах. Я все равно буду его искать.

— Кровь твоего любимого инкуба? Ты просто до сих пор любишь его отца!

— Какой же бред ты сейчас говоришь! Ревность до сих пор сводит тебя с ума. Беспочвенная, отвратительная ревность, из-за которой ты убил Фиена. Друга, верного тебе до последнего вздоха.

— Друга, который желал мою женщину.

— Друга, который после твоей мнимой смерти воспитывал твоих детей и заботился о них. Друга, который шел в бой под твоим знаменем и с твоим именем. Друга, ни разу не предавшего тебя. Сердцу не прикажешь, кого любить. Но ему можно приказать хранить верность и честь. Фиен был верен тебе и честен с тобой. Мы считали тебя мертвым!

Секунда, и он оказался возле нее, смотря полыхающим взглядом ей в глаза.

— Вам так было удобно. Вас это устраивало!

— Мы вернулись к тому, с чего начинали…поверить не могу, что ты снова мне это говоришь! Помоги мне спасти Ариса, Аш. Помоги спасти хотя бы сына Фиена.

— Сына предателя, поднявшего на меня меч при моем народе?

— Моего сына! Моего! Я его растила! Он вернул меня с того света после твоего исчезновения и потери детей.

— Сына инкуба, которого ты не можешь забыть! — прорычал ей в лицо так оглушительно, что она зажмурилась, — Я не дам тебе ни одного воина.

— Ты сам не знаешь, что говоришь. Ярость ослепляет тебя. Ярость и ревность. Я пойду туда одна! Без твоей помощи!

— Я тебе запрещаю!

— Ну запри меня снова в клетку, Аш Руах. Давай. К церберам. Почему нет?!

— Поедешь туда — не прощу! Это будет наш с тобой конец!

— А я не прощу себя, если не поеду. Я — мать. Я выбираю своих детей. Никто меня за это не осудит. Даже ты…Можешь не прощать и изгнать меня, как когда-то твой отец изгнал твою мать. Я приму любое твое решение, ты — мой Повелитель. Но вначале я найду моего мальчика.

Вышла из шатра и услышала его рев, от которого заложило уши и под ногами пошли трещин по земле. Но она не боялась. Она должна попытаться… а что, если ее Арис жив, что, если это он там в хрустальных оковах выставлен на продажу? Сын королевы Мендемая. Ее ребенок. Ее малыш, которому она пела колыбельные долгими ледяными ночами. Она обещала, что всегда будет его искать, и она будет, либо пока не найдет сына, либо пока не найдет доказательства его смерти.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Арис

Я ненавидел каменоломню настолько, насколько воин может ненавидеть сидеть в тылу. Ненавидел запах камня, испарения яда из-под земли и эту суку, превратившую меня из гладиатора в жалкого недодемона, машущего ломом и забывающего, как держать меч и стрелы в руке, как сжимать до хруста чей-то позвоночник, кроша его голыми руками. Бойцовского пса нельзя швырять в яму к сторожевым, он озвереет и, либо перегрызет своих собратьев, либо сбесится и сдохнет. Подыхать я был не намерен, а значит, мне придется грызть каждого, кто помешает мне выйти на свободу, даже тех, кто бок о бок со мной умирали долгие годы. Среди нас, смертников, говорят, что убить брата не на арене может только падаль последняя. Все гладиаторы — братья. Когда воин умирает на поле боя, то после все отдают ему честь вместе с тем, кто подарил ему смерть и избавление от рабства. Никто не оплакивает погибшего, за него искренне радуются — он умер, как мужчина, с мечом в руках. Такой смерти я жаждал, а не разлагаться от вони испарений или быть придавленным рухнувшими глыбами пород в недрах шахт избалованной дряни, возомнившей себя правительницей всего живого.

«Твой счет непомерно растет, принцесса».

Опуская лом на обсидиановую породу, застывшую волнообразными наростами разных оттенков от графитового до угольно-черного, и дробя на осколки острые надломленные клыки застывшей лавы.

«Каждый день в этой норе делает меня злее и нетерпимее к тебе».

И еще один удар, так, чтоб по черному камню пошла уродливая трещина. Как у меня внутри, когда прикоснулся к этой стерве кареглазой. Прикоснулся и понял, что хапнул только что дикую дозу чистейшего красного порошка, изготовленного лично высшими. И меня повело и ведет до сих пор — я наяву ее кожу ладонями ощущаю и запах чувствую до сих пор, и ни одна женщина после нее его не стерла.

Только Лиат Руах ошибается, считая, что ей удастся избавиться от меня. Я не стану долго терпеть все это дерьмо — я устрою тебе апокалипсис намного быстрее, чем ты себе представляешь. Ты ведь даже не знаешь, как долго я к этому готовился и продумал каждую деталь и каждый поворот событий…кроме одного, что я тоже захочу тебя, что мне захочется не глаза тебе выколоть за презрительный взгляд, а увидеть в твоих смертельно золотистых омутах нечто иное, кроме презрения. Увидеть там свое отражение, колыхающееся на волнах из огненной магмы. И даже чистой похоти мне мало. Я больше хочу. Намного больше и глубже. Чтоб думала обо, мне как я о ней.

Приходила недавно посмотреть на свои владения из-за стальной сетки, не пересекая границу с каменоломнями. Я ее не увидел — я ее почувствовал по запаху, когда сквозь вонь серы и испарений отчетливо прорезался аромат ядовитой георгианы и ее тела. Один из смертоносных цветков, чей сок добывают ценой жизни парфюмеров, на одной из самых смертоносных змей в истории Мендемая сливался в дикий коктейль, вызывающий спазмы жажды и похоти одновременно. Обернулся тогда, встретился с ней взглядом, и словно шипованной плетью по ребрам получил, так дернуло от сумасшедшего желания разодрать гребаную сетку и вцепиться двумя руками ей в горло, одновременно накрывая бесстыже-алый рот своими губами. Чтоб забилась в моих руках, заметалась, и язык судорожно скользил по моему языку, а яд георгианы смешался с концентратом ее возбуждения. Тваааарь, что ж ты мне так в мозги впиталась?

Несколько сильных ударов, и глыба обсидиана падает вниз, заставляя меня отскочить в сторону и смотреть исподлобья, как вьется облако дыма вокруг огромного осколка, и как побросали инструмент другие рабы, глядя на меня взмыленного, покрытого потом, со всей дури вонзившего лом в глыбу и обернувшегося к рабыне, подносившей воду невольникам, изнывающим от жары и от тяжелого труда. Только сейчас заметил, как по телу струится кровь сбоку и по ноге вниз капает в песок, заставляя его шипеть — осколок обсидиана вспорол кожу и застрял под ребром.

— Эй, воды дай, — крикнул рабыне и опустился на камень, разглядывая застрявший обломок. Не хрусталь, но тоже заражает плоть. Надо выдернуть и промыть. Если бы еще и прижечь…Но об этом можно только мечтать. Разве что отобрать факел у одного из охранников, но за это могут прижечь меня самого. Нарываться сейчас не хотелось.

Девушка подбежала ко мне с кувшином, и я, отобрав его у нее, жадно приложился к горлышку, сделал пару глотков, чувствуя наслаждение от ледяной жидкости, растекавшейся внутри. Не утоляет жажду, но снимает першение и зуд. Не помню, сколько я уже здесь нахожусь, но не меньше нескольких недель. Каменоломни Лиат отличались от тех, где я работал раньше. Здесь мертвых рабов не выносили пачками после каждого рабочего дня, их кормили несколько раз за смену и поили водой.

Кто-то называл это великой щедростью госпожи, а я считал, что она просто умная сука, которая знает, что делает. Сука, у которой рабы не поднимали мятежи, потому что она соблюдала видимый баланс между жестокостью и подачками. Они у нее в меру голодные, чтоб оставаться все же невольниками, но достаточно сытые, чтобы не поднять на нее оружие.

— Пошли на свет — вытащишь эту дрянь из меня, — взял девчонку под руку. Но она отрицательно завертела головой.

— Не могу…не могу. Я не умею …я крови боюсь. Мне не велено с вами.

— А умирать не боишься? — дернул к себе и увидел, как она всхлипнула от ужаса, — Если сдохну, вот эти твари тебя обвинят, — кивнул в сторону надсмотрщиков с кнутами, — а вытащишь — я тебя приласкаю. Очень нежно.

Провел ладонью по ее щеке, погружая их в густые волосы у маленького ушка, заставляя замереть, глядя мне в глаза. А я уже скольжу по лабиринтам ее сознания, одурманивая, подбрасывая ей образы, от которых кровь приливает к ее щекам, и она стыдливо опускает взгляд. Думая, что это ее собственные мысли обо мне. Нежная малышка, совсем юная. Даже сквозь грубую ткань туники видно, как напряглись ее соски и мурашки побежали по коже.

— Нам нельзя выходить, — шепчет, не спуская с меня взгляда. Уже намертво на моем крючке.

— Никто не заметит, — так же шепчу я, и картинки в ее голове становятся еще откровеннее.

На нас не обращали внимания. Охранники ходили по периметру шахты с церберами на цепях. Их задачей не было заставлять нас работать. Зачем? Все гораздо проще и продуманней. В конце рабочего дня они проверяли, сколько работы сделано и, если им не доставало количества сколотого камня, нас оставляли здесь на ночь. Мне и на это было плевать. Я не сбирался больше терпеть выходку принцессы, которая испугалась собственных желаний и предпочла меня спрятать подальше от своих глаз. Не за этим прошел столько дерьма, чтобы махать ломом и дышать ядом на радость своей хозяйке, решившей, что избавилась от меня, и преспокойно наслаждавшейся жизнью рядом со своим гребаным плебеем Эйнстремом. От одной мысли об ублюдке, ошивающимся возле нее, сжались челюсти. Он будет первым, кого я убью. Непременно первым.

Значит, нет у меня времени, как я думал раньше. Значит, месть будет менее вкусной. Я просто вырвусь на свободу, убью Лиат и выпущу всех ее рабов. Поиграться не получится. А поиграться хотелось до боли в яйцах и зубовного скрежета, до утренних стояков и вечных мыслей об этой ведьме. И я бесился, думая о том, что изгнала, трусливая маленькая сучка поняла, что я пробиваюсь в ее душу, и решила вытолкать меня с глаз долой.

Я бесновался не только от этого… я бесновался, потому что, если это так, то я проиграл ей. Она оказалась сильнее и умнее, она справилась со своими желаниями, в отличие от меня самого.

По ночам, когда стихали все звуки и где-то в песках выли четырехголовые шало-мутанты, я думал о ней. О нашей последней встрече. Вспоминал, какие на вкус ее чувственные губы. Мягкие и гладкие под моим языком. Как лопается под нажимом клыков нежная кожа, и ее кровь течет в горло острыми ядовитыми каплями красного порошка, растворенного в моей дикой похоти. И пальцы сводит от фантомного ощущения ее кожи под ними. Да, я не отрицал, я хотел ее до озверения навязчиво настолько, что постоянно ловил себя на мыслях о ней. Гребаные двадцать четыре часа в сутки, как марево наваждения. И это злило. Намного сильнее, чем то, что она меня отправила к дьяволу в зад на эти гребаные каменоломни, это бесило сильнее, чем ее высокомерие и презрение ко мне. Потому что вместе с ненавистью я ощущал этот непроходящий зуд адского возбуждения, словно опоила меня сука ядом каким-то, въелась в мозги. Даже мысли о том, что сестра она мне, не отвращала, а будоражила еще сильнее извращенным желанием покрывать ее своим телом. Зная, что нас выносила одна и та же шлюха-мать, и мстя заодно и ей.

Если бы ты нашла меня, мама, этого бы не случилось. Если бы ты нашла меня, сейчас бы твои дети не хотели убить друг друга. Все было бы иначе…сколько раз я представлял себе это проклятое «иначе». Сколько раз за эти годы я прокручивал в голове нашу встречу с Шели. Прокручивал, пока она не свершилась и не принесла мне адскую боль разочарования.

Пока рабыня вытаскивала у меня из-под ребра осколок обсидиана, я сжимал челюсти и вспоминал о том, как жадно целовал свою сестру, дергая скованными руками и ощущая невиданную мощь рядом с ней. Ощущая, что могу свернуть эти долбаные цепи, лишь бы почувствовать ее тело ладонями. В этот момент я мог убить отряд таких, как ее плебей. Если бы нам посмели помешать, я мог сожрать сердца всех ее гладиаторов, только за вот такие несколько минут с ней. Никогда раньше я не испытывал подобного дерьма. Мне всегда было плевать на женщин, с которыми я спал или хотел переспать. Точнее, я не хотел — меня хотели. Желающих было так много, что иногда я их ненавидел и мечтал разодрать осточертевшие тела на части, только бы не трахать. Меня тошнило от вида сосков разных размеров, упругих или обвисших задниц, толстых и тонких ляжек, я знал только одно — если не встанет, на мое место возьмут другого, а значит, мои шансы на побег будут равны нулю. И я зверел, я старался завести сам себя извращениями, грязью такого масштаба, что даже искушенные шлюхи содрогались, когда я играл с ними в свои игры. Ведь это своеобразное удовольствие — отдать власть в руки раба, позволить ему стягивать на своем горле цепи, пока он остервенело дерет свою хозяйку во все отверстия и полосует тело когтями до мяса.

С Лиат мне не нужно было представлять себе боль, представлять самые дичайшие оргии, мне было достаточно посмотреть на ее рот, в ее глаза или опустить взгляд на ее грудь под туникой, и все, и член дергался в бешеном желании войти в нее. Да что там войти — оказаться в ее ладони, тереться об ее грудь, кончать на нее.

Неожиданно все мысли испарились. Они, словно выключились, и в голове наступил полный мрак и кромешная тишина. Рабыня изо всех сил выдернула осколок, и я не почувствовал боли, вскочил на ноги и, отшвырнув ее в сторону, ломанулся к сетке, отделяющей каменоломню от территории цитадели…потому что почувствовал, а теперь и увидел…воздух судорожно вбился в горло, затем попал в легкие и заставил их болезненно принять глоток радиоактивного кислорода, от которого боль взорвалась там, где сердце. Словно его приложили раскаленным железом. Вдалеке две женщины стояли на стене цитадели, и волосы одной из них сверкали на солнце серебром. И меня подкосило, даже колени дрогнули, я впился пальцами в сетку и сверлил взглядом два силуэта, мысленно приближая картинку, заставляя взгляд сфокусироваться на них обеих, а слух увеличить радиус. Способности инкуба на большом расстоянии видеть и слышать то, что другим демонам и расам не дано. Было слишком далеко, чтобы я различил что говорит моя мать Лиат…но видел я ее хорошо, и внутри все оборвалось. Очередными кусками пепла и золы посыпались обгоревшие надежды и мечты. Они умирали каждый раз, когда я думал о ней, и каждый раз все так же мучительно больно. Мне хотелось заорать и дернуть со всей дури сетку. Посмотри в мою сторону, мама, говорят, матери чувствуют своих детей. Ты чувствуешь меня? Ты…хотя бы на мгновение меня чувствуешь? Я так рядом…

Нееет, ты бесчувственная амбициозная стерва. Ты меня не почувствовала и не узнала, даже когда я был в нескольких шагах от тебя.

Перед глазами появился дворец моего хозяина-эльфа и зала, в которой гладиаторов выстроили в живую шеренгу, как статуи, приветствовать жену правителя Мендемая, которая прибыла за партией рабов для своей дочери. Она тогда прошла мимо меня. Рядом. В двух шагах. Пристально смотрела нам в лица и не выбрала ни одного. Какие-то мгновения мне казалось, что она не просто выбирает рабов, что она ищет, что она приехала ради меня. Эта надежда вспыхнула внутри сладкой болью, от которой зашлось сердце и защипало в глазах. Рядом с матерью даже самые сильные мужчины опять становятся детьми, и мне хотелось плакать, опуститься перед ней на колени, обнять обеими руками и рыдать о том, как я скучал по ней и как сильно любил ее все это время. Я бы тогда ей простил… я был готов простить, если бы…Но нет…Она меня не узнала. Я хотел крикнуть ей «мама». Хотел с такой силой, что от усилия сдержаться натянулся каждый нерв внутри и запульсировали, вены готовые разорваться.

Я не крикнул, потому что я все еще надеялся, что она почувствует свою плоть и кровь сердцем. Тем сердцем, под которым меня носила, и тем сердцем, которым клялась любить своего мальчика вечно. Осмотрела каждого и проследовала в другое помещение, где Тагас, один из самых влиятельных черных эльфов, который первым подписал мирный договор с Ашем и первый же его позже расторг, принимал обычно гостей. Я слышал, о чем они говорят, потому что нас так и оставили стоять в шеренге до ее отъезда. Слышал ее голос, и дышать становилось все сложнее, а сердце щемило от обиды…я стал вдруг маленьким пятилетним мальчиком, который вдруг понял, что самая обожаемая женщина в его жизни никогда его не любила. Она променяла его на мужика. Просто на член. Променяла своего ребенка.

Я тогда разорвал цепи и вышел из залы, дернув за собой стражников и протащив их по полу на улицу, чтобы подставить горящее, как в огне, лицо ледяному дождю и спрятать под ним слезы ярости. Меня били потом несколько суток кряду. Обливали кипящей водой, когда вырубался от боли, и снова били. А я снова и снова смотрел в ее глаза мысленно и от ненависти не чувствовал ни одного удара — именно тогда я понял, что никогда ей этого не прощу. Никогда. Что нет у меня больше матери, да и не было никогда. Жалость исчезала с каждым шрамом, остающимся на теле, пока я смотрел как уезжает ее эскорт, как растворяются в тумане копья и шлемы, и ее запах вместе с голосом.

Шели обняла свою дочь, а я разрезал пальцы сеткой до крови, глядя на них. И я не знал, кого ненавижу в этот момент больше: ту что предала меня и вычеркнула из своей жизни, или ту, что заменила ей меня и заставила забыть о сыне. Тогда я и принял решение что больше ни дня не пробуду здесь. Пора вырываться на свободу. Хватит игр, нужно начинать войну, не мне ли моя мать дала имя человеческого бога войны? Они все получат то, что заслужили. И то восстание, которое в свое время подняли мой отец и его убийца, покажется всем детским лепетом. Только прежде чем убить я поймаю и затрахаю эту суку, мою сестру, до смерти. Я убью Лиат, пока мой член будет внутри ее тела.

— Ты истекаешь кровью, инкуб. Рану надо прижечь. — голос рабыни выдернул меня из мыслей о мятеже. Я посмотрел на девушку, потом отобрал у нее кувшин. Поставил на песок. Резко развернул ее лицом к сетке, проникая ладонями под свободную тунику и сжимая колыхающуюся под ней грудь, провел раздвоенным языком по мочке уха.

— Утолишь жажду, малышка? Сладкая, маленькая, смертная малышка…

Она всхлипнула от ужаса, но я мягко вошел в ее мысли, расслабляя и посылая ей картинки, где жадно вылизываю ее тело, и она стонет от наслаждения впиваясь пальцами мне в волосы и вращая стройными бедрами. Когда в воздухе взорвался запах ее возбуждения, я с голодным рычанием дернул подол туники на поясницу, и рывком вошел в сочное тело. Продолжая смотреть на два силуэта на стене. Быстрыми яростными толчками вбивался в упругую горячую плоть сзади, представляя, как трахаю свою сестрицу, как она извивается подо мной, стонет своим умопомрачительным ртом, хватая воздух, как орет мое имя, сотрясаясь в оргазме, а я впиваюсь клыками в ее горло и разрываю аорту, замораживая ее сознание, вдираясь все быстрее и быстрее в узкую плоть, под хрипы агонии, под конвульсии смерти, глядя в глаза собственной матери, чтобы видела, как я убиваю ее дочь. Наслаждение захлестнуло коротким выстрелом стрелы в позвоночник, в спинной мозг, заставив выгнуться и зарычать, скалясь окровавленным ртом… и спустя мгновения нирваны понимая, что разодрал несчастную смертную, которая всего лишь воды мне принесла. Осторожно положил на песок и в бессилии взвыл…Все из-за этой суки. Из-за этих двух радующихся жизни сук, спокойно смотрящих, как другие вымащивают им трупами дорогу к власти.

Ночью я передал послание Карлану, своему напарнику в групповых боях на арене, что пора начинать. Пусть раскрывает наш план остальным и будем готовится к бунту…Только я не учел одного — что проклятые гребаные эльфы нападут на Цитадель и сломают все мои планы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Лиат

Хаос. базжввз Он врывался сквозь наглухо закрытые ворота цитадели, взмывая над ними, срываясь вниз по острым копьям ее стен, чтобы превратиться в посланника дьявола, сеющего смерть и разруху на каждом шагу. Он вселял панический страх и желание закрыть глаза и уши, чтобы не слышать криков боли и ужаса, вспарывавших сознание резкими рваными движениями. Смешиваясь с зычным голосом командующего моей армией, уверенно раздававшего приказы своим солдатам, Хаос стелился по земле, опутывая ноги тяжелыми цепями, затрудняя каждый шаг. Я смотрела, как на красном небе с мрачными сгустившимися тучами вспыхивают яркие огни. Доля секунды, в которую воздух пронзала горящая стрела, и затем ужас, стремительно падавший вместе с этой стрелой на землю.

Мы стояли уже несколько дней. Несколько дней Ада, в который обрекла нас осада Цитадели. Эльфы применили свое любимое орудие — огненные стрелы, причем они были смазаны какой-то гадостью, которая не позволяла затушить огонь, только смотреть, как ужасная стихия лижет оранжевыми пламенными языками стены цитадели, слушать крики в панике бегавших по территории людей, перемежающиеся с топотом ног солдат и диким конским ржанием.

— Предлагаю отправить еще один отряд, моя Госпожа.

Ахерон появился неожиданно. Встал так близко, что я ощущала его сильное мощное тело своей спиной. Некогда один из лучших солдат Аша, которого отец отправил командовать моей армией. Могучий, сильный, возвышавшийся над остальными воинами, уверенный в каждом слове, которое неторопливо и обдуманно ронял во время беседы, Ахерон вызывал чувство глубокого уважения к своим решениям.

— Ты уже отправил три. Сколько из них вернулись в цитадель с момента нападения?

— Ни один. Они знают, что их ждет верная и позорная смерть в случае побега с поля боя.

— И ты предлагаешь отправить еще одну партию воинов на погибель, учитывая, что у нас и так мало солдат осталось?

— Оставаясь за стенами Цитадели и ничего не делая, мы подвергаем себя не меньшему риску.

Ахерон вдруг резко дернул меня к себе, и я с ужасом смотрела, как под наши ноги упала очередная стрела.

— Эльфийский огонь нельзя потушить, моя Госпожа, будьте внимательны. Он затухает через определенное отведенное ему время.

— Так придумай, как нам быть Ахерон! Я не собираюсь отправлять один за другим в пекло Ада всех своих солдат. Мне они нужны здесь. Когда дело дойдет до ближнего боя, кто защитит мой народ от врага? Ты и я? Скольких мы с тобой успеем зарубить, прежде чем Цитадель окончательно падет?

— Госпожа! — запыхавшаяся женщина с растрепанными волосами, выбившимися из прически, и грязным от сажи лицом громко закричала, останавливаясь невдалеке и со страхом глядя на расползавшиеся по земле огненные лужи. Они стекались одна в другую, становясь все больше и глубже, превращаясь в оранжевые реки, беспощадно сжиравшие все, к чему прикасались.

— Госпожа. Там горит. Горят бараки!

Перевела взгляд на смертную и почувствовала, как сжимается сердце в груди. Тяжело дышать и не только от смрада вещества, которым обмазаны стрелы. Тяжело дышать от понимания, что еще немного, и остроухие ворвутся в крепость. Побежала за смертной к баракам, перепрыгивая через лужи огня и слыша тихие проклятия помчавшегося вслед Ахерона.

— Уже пять человек сгорели, — она что-то кричит еще, но мне не нужно слышать, я все вижу сама. Ад. Вот как выглядели сейчас постройки для смертных рабов. Я остановилась, пытаясь найти ладонью хотя бы какую-нибудь опору в воздухе, пока не ощутила твердую руку своего военачальника.

Поворачивалась вокруг себя на носках, словно сумасшедшая, ощущая, как обхватила горло железная рука страха, тяжелого, давящего. Вокруг бесновался Хаос. Люди сновали с дикими воплями ужаса вокруг нас. Под ногами протекала самая настоящая лава, плевавшаяся обжигающими кожу брызгами. Маленькие человеческие дети, цеплявшиеся за подолы своих матерей, обезумевшие от ужаса женщины, пытавшиеся погасить огонь на своих близких, таскавшие последние ведра воды и обливавшие ими горящие тела. Тщетно. Я металась из стороны в сторону, чувствуя, как все сильнее сдавливают железные пальцы горло, не позволяя вдохнуть, как наворачиваются на глаза слезы злости и отчаяния, и изнутри поднимается дикое желание вскочить на Астарота и нестись вперед, на тварей, нарушивших мирное соглашение и напавших на нас.

— Моя Госпожа, — Ахерон словно понял все, крепче сжал ладонь на моей руке и качает головой.

— Я не могу просто стоять и смотреть, как погибают мои люди, Ахерон. Собери всех гладиаторов в зале. Всех способных держать оружие мужчин и детей старше тринадцати лет. Прямо сейчас!

Отбросила его руку и бросилась к ребенку, истошно закричавшему, когда рядом с ним свалилась деревянная балка, пылавшая в огне. Пламя охватило его руку. Сомнение вырывается подобно языкам пламени, из-за него собственные руки кажутся деревянными, чужими, ни пошевелить пальцами, ни обхватить тоненькое запястье. Мальчик закричал сильнее, падая на пол и лихорадочно тряся рукой, пытаясь потушить огонь.

— Тихо, тихо, маленький, — в глаза его смотрю черные, такие темные, а в них испуг вспышками молний, на кончиках ресниц дрожат слезы, мокрые дорожки на грязных щеках, провожу медленно большим пальцем по его ладони, сосредотачиваясь, — я тебе помогу, — выпуская на волю энергию, которая в груди заструилась бурной рекой, — только не плачь, хорошо? — он кивает лысой головой, продолжая беззвучно плакать, широко открывая рот от боли…а я ощущаю, как бьются волны моей реки о невидимую стену. Не могут вырваться наружу.

— Как тебя зовут? — он еле сдерживает слезы, кусает губы, тонкая кожа на крошечной руке обуглилась и лопнула, — такой стойкий. Я тебе помогу. Веришь мне?

Снова кивает, но не может сдержать всхлипа. Конечно, верит, его учили тому, что его Госпожа всесильна…а меня колотит. Колотит от понимания, что энергия не может выбиться, что она продолжает биться. Безрезультатно. Мама, родная моя, как ты это делаешь? Я же видела столько раз! Прикусила губу до крови. До боли. Мне страшно посмотреть на его левую руку, страшно увидеть, как языки пламени увеличиваются, как поднимаются вверх, сжирая маленькое тельце.

Голос Эйнстрема откуда-то сзади. Ахерон. Много мужских голосов. Треск огня и грохот падающих бревен. Мальчик пытается отдернуть руку. Конвульсии его тела бьют прямо под кожу…и реку прорывает. Я закусываю губы сильнее, чтобы удержаться от той энергии, что наконец выплескивается ледяными волнами наружу. Ребенок вскидывает голову, глядя ошарашенно на свою руку, а я пытаюсь сдержать улыбку и слезы. Он не может понять, почему не чувствует больше боли, хотя его рука продолжает гореть. Ведро воды. Еще одно. Холодная, она обрушивается на голову, заставляет делать судорожные вдохи…и не в силах потушить огонь.

Я слышу крики Эйнстрема над ухом. Он пытается отцепить меня от ребенка. Чья-то огромная рука пытается выдернуть запястье ребенка из моей хватки.

— Нельзя…не поможете…Лиат…

А я не могу. Я не хочу слышать его крики снова. Должен быть способ остановить это.

— Нету способа. Он сгорит. Лиат, отпусти его.

Качаю головой. Пусть придумают.

— Придумаем. Обязательно. Но за это время он сгорит. И ты тоже. Отпусти, Лиат.

Эйнстрем напуган. Сильно напуган, если позволяет себе такое обращение.

— Лиат, прошу. Ему не помочь уже.

Повела плечом, сбрасывая его ладонь. Меня раздражают его прикосновения. Они все меня раздражают. Я пытаюсь сдержать на лице улыбку…которая, все больше напоминает оскал отчаяния. Маленький…Он начинает понимать. Растерянно смотрит по сторонам, на переставших бегать и обливать нас водой людей, куда-то в сторону, откуда слышится душераздирающий плач.

— Твоя мама?

Снова кивает. Не может говорить. Только вскрикнуть от страха, когда огонь подступает уже к шее. Дернула малыша на себя. В миллиметре от меня он успокаивается. Запах паленой кожи и волос. Моих волос.

— Только не отдавайте им.

Не отдам. Ни за что не отпущу, мальчик. Он боится, что меня у него заберут. Они не рискнут, маленький. Они боятся меня так же, как ты боишься этой боли. Никто из этих мужчин не посмеет пойти до конца. Просто верь мне.

Смотрела, как сгорает живьем человеческий ребенок и чувствовала, как саму наизнанку выворачивает от его боли. Он ведь не ощущал ее. Она вся во мне течет. Поджигает вены. Заставляет дышать через раз. И мне кажется, еще немного — я не выдержу. Подведу его. И я сильнее стискиваю пальцы на его руке. Собственное дыхание кажется огненным. В горле сухо. Мне кажется, огонь там, у меня во рту, пляшет свои сатанинские танцы. Закричала, когда огонь перекинулся на его лицо. Когда начала лопаться и сгорать кожа, обнажая мясо и кости. Когда вспыхнули брови и ресницы. От дикой нечеловеческой боли закричала. От ярости на свое бессилие.

И в этот момент меня отшвырнули от него. Прямо на землю. Повалились сверху, удерживая, подавляя сопротивление. Проклятия и жесткий захват, не позволяющий сбросить с себя сильное мужское тело. И глаза. Серые. Потемневшие. Встревоженные. И злые.

Его глаза. Застыла на мгновение, растерявшись, разглядывая крепко сжатые челюсти и взгляд яростный, удивленный и в то же время настороженный, пока языки пламени, стелющиеся по кромке зрачков, не увидела.

— Отпусти меня, — сквозь зубы, — что ты себе позволяешь?

— Он бы все равно умер, — сказал спокойно, не торопясь встать, — пальцами убрал волосы с моего лица, и я вздрогнула от этого невинного прикосновения, — огонь мог перекинуться на тебя.

— Госпожа, — Эйнстрем закричал что-то еще, и Арис, ухмыльнувшись, но не глядя на него, поднялся и подал мне руку, помогая встать на ноги. Развернул спиной к воротам цитадели, продолжая удерживать руку.

— Не смотри, — тихо, так тихо, что его слышу только я, — его закололи мечом, — и пальцами мою ладонь сжимает, — Так…лучше. Ему лучше.

Молча кивнула, стараясь не смотреть на маленький костер, полыхавший в нескольких шагах от нас.

— Госпожа, — мой помощник выразительно и недовольно смотрит на наши руки, а мне кажется, я упаду, если отпустит. Мне кажется, та боль еще во мне бурлит, пенится, обжигает брызгами агонии, — вы хотели провести совет.

Как же тяжело расцепить пальцы, лишиться того ледяного спокойствия, которое они дают. Каждый шаг в сторону цитадели, стены которой объяты огнем, дается с трудом. Больно. Ступням больно, будто по самому пламени иду, и языки его все выше, по лодыжкам вверх вьются, по икрам, на колени. Успокаивает понимание — он сзади. Почему-то так спокойно от этой мысли. Словно я поверила, что, если не удержусь, упаду, он поймает.

Краем уха услышать звуки горна и грохот раздвигаемых ворот. Вернулся кто-то из воинов. Только я не хочу останавливаться. Мне передадут все, что они скажут. Я должна решить, как дать отпор этим тварям остроухим.

***

— Моя Госпожа, нам удалось прекратить воздушную атаку, но эльфы подтягивают новые силы к стенам цитадели.

Ахерон заметно зол. Он не привык быть по эту сторону крепости в то время, когда его солдаты бьются снаружи. Как не привыкла и я. С самого детства я рвалась в бой наравне с сыновьями других воинов. Как бы ни противился этому мой отец, едва не умолявший меня отложить в сторону меч и заняться женскими делами. Супруг самой известной воительницы Мендемая, нагонявшей в свое время ужас на всех своих врагов, продолжал сходить с ума только от одной мысли, что кто-то из его девочек выйдет на поле сражения. Он всегда говорил, что если с кем-то из нас что-то случится, то грош цена его мужественности. Ведь он не смог уберечь нас. Мой отец, никогда не признававший полутона…со временем ему придется смириться с тем, что у них не мог родиться ангел. Только не в Мендемае.

И сейчас меня пробирала дрожь нетерпения. Я стискивала все сильнее пальцы, чтобы подавить ее, понимая, что нужна здесь и сейчас. Что попасть в плен означает позволить эльфам выиграть войну. Стоит остроухим заполучить в свои лапы принцессу Мендемая, и Ашу выдвинут самые жесткие условия. И я не имела права ставить его перед выбором того, кем он является: правителем или отцом. Не имела права, потому что подсознательно понимала, какой выбор он все же сделает. А я себе подобных последствий не прощу.

— Сколько воинов мы потеряли?

Взгляд Ахерона тяжелеет, и я пытаюсь подавить желание обхватить свои плечи руками. Вокруг нас огонь, и смерть ходит, откинув свой изношенный дырявый капюшон и демонстрируя всем уродливое обугленное, выжженное языками пламени лицо, а мне холодно. Мне сейчас дико холодно, потому что цифры, которые называет мой военачальник, пугают.

— Ты говорил, что отсюда есть подземный ход, Ахерон? Разве вы не отправили отряд воинов по нему, чтобы зашли с тыла в лагерь эльфов?

— В первый же день. Они узнали про него и пустили огонь по этому ходу.

Закрываю глаза, сглатывая ком в горле. Мои воины. Они знали, что идут на смерть… такая жестокая и бессмысленная смерть…теперь я знала, что испытывал в этот момент каждый из них.

— Естественно, мы устроим в память о каждом воине достойную церемонию прощания с ним…

Эйнстрем, шагнул ко мне, не отрывая взгляда. Он внимательно сканирует мое состояние, говорит настолько очевидные и незначительные сейчас вещи, он пытается успокоить меня, а мне хочется, чтобы замолчал. Мне хочется слышать совершенно другие слова. Не глупые, ничего не значащие фразы, а реальный план действий.

— У нас заканчивается питьевая вода и еда. Совсем скоро бессмертные сорвутся с цепей и начнут есть людей.

— Значит, это их судьба.

Ахерон пожимает плечами.

— В любом случае, они умрут — не став едой, так будучи игрушками эльфов.

— Или же во время сражения. Они слишком слабы, чтобы придавать важность их жизни.

Упрек в его голосе. Я знала, что Эйнстрем не простит мне моей «глупости» с ребенком.

— А чем твоя жизнь ценнее, чем их жизни?

Он прищурился, отходя назад и бросая недовольный взгляд за мою спину. Туда, где все это время молча стоял инкуб. Моему другу не нравится, что я позволяю себе такое отношение на глазах у пленного гладиатора.

— Смешной вопрос, моя Госпожа.

— Не думаю. Да, мы сильнее. Да, мы можем просто убить их взмахом руки или же съесть…но я спросила тебя не про силу, а про ценность? Почему вы, все вы, считаете, что ваши жизни важнее жизней этих смертных? То, что они рабы, не означает, что они не испытывают боли, — невольно вздрогнула, во мне еще кипят последние капли боли того мальчика, — или менее достойны жить, чем вы или я. И я не позволю использовать их как еду или как пушечное мясо.

— В таком случае, — военачальник сжимает сильными пальцами край стола, на который опирается всем телом, — возможно, у вас есть план действий?

Ублюдок. Знает, что пока мне нечего сказать. Отошла к окну, глядя, как продолжает гореть территория цитадели. Никогда не думала, что возненавижу огонь. Огонь, который ассоциировался у меня с отцом.

«Используй нас.»

Вздрогнула, услышав голос Ариса в своей голове. Посмотрела на него и застыла, увидев яростную решимость на его лице. В его глазах, невыносимо глубоких, беснуются оранжевые вихри гнева.

«Нет.»

«Поверь мне. Освободи нас СЕЙЧАС. Мы будем сражаться за тебя.»

«Демон лжи…как мне поверить тебе?»

Стиснул челюсти, на мгновение показалось, что мои слова задели его.

«Я не собираюсь ни умирать, ни снова попадать в плен к этим тварям. Поверь мне, принцесса. Призови на помощь гладиаторов. Сражаться и умирать — это то, что мы умеем лучше всего».

Отвернулась к окну, пытаясь собрать мысли воедино, отстраненно глядя на бардак, творившийся внизу. Словно сама Преисподняя открыла одну из своих дверей для всех нас.

«Тебе нечего терять, принцесса.»

И он был прав. Я рисковала. Но не больше, чем сидя сложа руки в этой крепости.

— Удалось ли потушить огонь в подземном ходе?

— Да, он потух со временем: то ли от нехватки кислорода, то ли время сгорания истекло.

Душно. Мне кажется, у меня легкие горят, и я вместе с воздухом ядовитые пары вдыхаю. Распахнула окно, делая глубокий вдох.

— Эйнстрем, ты останешься в Цитадели.

Возмущенное шипение. Он догадался, но пока позволяет мне закончить свою речь.

— Ахерон, сегодня к ночи наберешь оставшихся мужчин и поведешь их в бой.

Друг моего отца согласно кивает головой.

— Я поведу отряд гладиаторов в тыл, — громкие проклятья от демонов, стоявших вдоль стен, и гул одобрения, сопровождавшийся лязганьем цепей. Гладиаторы.

«Они тоже не хотят поджариваться тут живьем».

Перевела на него взгляд, не слыша, что с пеной у рта доказывает мне Эйнстрем, относившийся к пленным с явным недоверием. На его губы поджатые, те самые губы, вкус которых до сих на моих сохранился. На глаза прищуренные, а в них вихри уже в пламя превратились, только это пламя не убивает, а манит, тянет в самый эпицентр, порождая безумие, заставляя дышать рвано и напряженно.

«Это правильный выбор»

«Не заставь меня пожалеть о нем, инкуб»

«Если я разочарую тебя…»

«То я тебя убью, Арис.»

Порочная улыбка растягивает его губы…эти идеально очерченные губы.

«Тебе понравится, Кареглазая. Тебе определенно понравится».

Опустила взгляд, пряча свою улыбку и пытаясь выровнять дыхание, потому что появилось ощущение, что он говорил далеко не про вылазку.

— Это безумие, — Эйнстрем резко оказался возле меня и бесцеремонно притянул к себе за локоть, — Госпожа, вы не имеет права так рисковать собой.

Выразительно посмотрела на его ладонь, сжимавшую мою руку. Взволнован, иначе не позволил бы себе такого никогда.

— Это единственный вариант, который у нас остался. Пока Ахерон будет отвлекать их внимание, мы проберемся снизу и нападем на них сзади.

— Смею напомнить, старый отряд именно на этом и погорел.

— В таком случае, да, Эйнстрем, это риск. Но это МОЙ риск! И это МОЁ решение. Будешь оспаривать его?

Он медленно выдохнул, его ноздри протестующе затрепетали…и он отпустил мою руку.

Они все уже выходили из залы, оставляя меня одну, когда в голове снова раздался спокойный глубокий голос:

«А я бы оспорил.»

Вскинула голову, встречаясь с ним глазами.

«Я знаю, инкуб. Я знаю.»

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Арис. Лиат

Я не поняла, как это произошло. Я шла предпоследняя, сразу за Арисом, стараясь сосредоточиться на чем угодно, кроме его плеч, при отблесках тусклого огня факела казавшихся еще более широкими. А затем этот мерзавец вдруг резко остановился, схватив меня за плечи и оттолкнув к стене, позволяя вырваться вперед последнему воину. Вскрикнула от неожиданности, а он ладонью мне рот закрыл и вдруг резко на губы набросился. Прямо при солдатах. Выставила вперед руки, пытаясь оттолкнуть этого хама, но он перехватил их и пригвоздил к стене сильными ладонями. Сволочь. Резкий удар ногой, но он спасает свое достоинство, резко отпрыгнув назад, и, подмигнув, исчезает в небольшой выемке между гигантским камнем и стеной.

Ублюдок. Жалкий никчемный ублюдок!

Я бросилась к огромному валуну, пытаясь сдвинуть его в сторону. С той стороны послышался грохот падения, а затем и сдвигания камней, заглушивший тихие голоса гладиаторов, перемежавшиеся короткими смешками.

Твари! Трусливые предатели! Глаза защипало от слез, когда поняла, что мне не сдвинуть эти гигантский булыжник, загородивший вход. А сколько еще таких там за ним? Выхватила меч и ударила по валуну. Тщетно. Даже трещина не появилась. А если попробовать посильнее, то от меча, в лучшем случае, отколется кусок.

Мне не выбраться отсюда одной. Черт…как я могла так обмануться? Довериться так по-детски. И кому?

— Инкуб! Инкуб, дьявол тебя подери, ты поплатишься за это!

В ответ издевательские прощальные три удара мечом. Скотина! Прильнула к камню, приложив ухо и пытаясь услышать хотя бы отдельные слова предателей. Тишина. Только тихий шорох удаляющихся шагов.

Выдохнула медленно, стараясь все же удержать слезы и в то же время лихорадочно прикидывая, как мне выбраться из этой ловушки. С ума сойти, Лиат, какая же ты дура! Поверить пленнику! Как можно было вообще поверить кому-то вроде него? Развернулась спиной к камню, опираясь на него и сползая на землю. Если бы я взяла с собой хотя бы Эйнстрема… в таком случае они бы убили его, прежде чем сделать то же самое. Меня, в отличие от моего друга, этот чертов инкуб убить не может. Не позволит клеймо. А вот помочь своим бывшим хозяевам в обмен на свободу от него — вполне. Поговаривали, что эльфийские колдуны умели многое и даже уничтожать силу клейма, высвобождая рабов. Кто знает, возможно, все это — демонстрация именно этих гладиаторов, их покупка…все это не более, чем хорошо продуманный план. Ведь еще совсем недавно они были рабами остроухих.

В голове отчаянно метались мысли. Я пыталась прикинуть дальнейший план действий гладиаторов. И при любом исходе итог получался один — они помогают моим врагам захватить мою территорию.

Они перебьют всех. Дьявол…недаром говорили, что часто за ангельской и невинной внешностью существа может скрываться самое натуральное зло. Эльфы никогда не оставляли поселений, на которые нападали. Крепких мужчин угоняли в плен, женщин превращали в сексуальных рабынь, всех остальных сжигали вместе с домами, деревьями и животными, сея повсюду за собой только смерть и отчаяние. Без понятий о чести и достоинстве, присущих верховным демонам. Почему я решила, что мальчишка, выросший среди них, мог научиться другому? Разве не воспитание определяет личность? А они…они умеют только выживать. Любыми, даже самыми грязными способами.

И тут же внутренний голос с ядовитой усмешкой: решила, потому что повелась на глаза его наглые и характер дерзкий. Повелась на ничтожество, размечталась о таких вещах, о которых раньше и не думала…и все это привело тебя к краху, Лиат.

Мои люди…Ведь там Ахерон. Он ведет свой отряд с тыла, чтобы отвлечь эльфов…ведет свой отряд на верную смерть. По моей глупости.

Вскочила на ноги и подняла голову вверх, туда, где виднелись деревянные доски, призванные укрепить подземный коридор, не дать ему обвалиться. Несколько ударов меча по дощатому потолку, чувствуя, как внутри закипает отчаяние каждый раз, когда меч застревал и приходилось его вытаскивать обеими руками. Еще и еще. Выплескивая всю злость на этих тварей, на себя, на Ариса. Как же горчит его имя даже в мыслях. Идиотка. Такая идиотка ты, Лиат. Со всего размаха сериями ударов по доскам…пока не с громким треском не ломается хрустальный меч, предназначенный рубить плоть, а не твердые поверхности. Плевать. У меня оставались кинжалы. И если я даже не смогу выбраться отсюда, а, скорее всего, именно так и будет, по крайней мере, без боя я не сдамся.

Почему я даже заплакать не могу? Слезы продолжают щипать глаза, но не проливаются, не приносят облегчения. Только возрастающее желание выбраться из этого лаза и найти этого инкуба. Найти и заставить заплатить за свою подлую ложь. Как же страшно думать о том, что сейчас эти остроухие недоноски сжигают живьем мой народ, а я вынуждена сидеть в этой ловушке, неспособная ни помочь своим людям, ни встать вместе с ними в последнем бою против врага.

Закрыла глаза, пытаясь связаться с инкубом. Мысленно взывая к нему. Но в ответ все то же молчание. Как же ты делал это, сукин сын?! Каким образом мучил меня своим чертовым глубоким голосом, ласкавшим словами так, как ласкает кожу бархат? И почему воспоминание об этом вызывает вместе с желанием убить тебя за гнусную ложь желание напоследок услышать его?

Вскочила на ноги, тяжело дыша и сжимая ладони в кулаки. Должен быть способ выбраться отсюда. Это не может быть конец. Гонец, которого мы отправили к отцу, как только ситуация вышла из-под контроля, в конце концов доберется до Огнемая. И даже если они уничтожат все живое вокруг, даже если меня возьмут в плен, я вырвусь…одна или с помощью отца, но вырвусь и заставлю инкуба сначала вымаливать прощение на коленях и со слезами на глазах, а затем отрублю ему голову и водружу на пику возле ворот в Цитадель, как предупреждение всем предателям. И как напоминание себе самой.

Не знаю, сколько времени я просидела там. Хотя я не сидела, конечно. Сбивала костяшки пальцев и ломала ногти о здоровенные неподвижные камни, колотила по ним ногами, возвращалась назад к началу подземного входа, чтобы оказаться в абсолютно такой же ситуации. И снова шла к месту, где меня оставила ни с чем кучка ублюдков.

***

— Мы дали слово смертников. Наши клятвы нерушимы.

Я смахнул кровь со лба и облокотился о меч, разглядывая трупы остроухих. Некоторые твари были еще живы, и Аарон добивал их верным ударом меча прямо в сердце, прокручивая острие и рассекая грудную клетку, выдергивая орган наружу.

— Это наш шанс уйти на свободу.

Угрюмо сказал Злат и посмотрел мне в глаза. Я знал, о чем он думает. Мы свою миссию выполнили и расчистили Цитадель. Второй отряд остроухих если и прибудет, то не раньше, чем через несколько часов. К тому времени мы могли бы быть уже далеко отсюда, двинуть на север, как и планировали. Но было одно «но». Я дал слово. Ей. Глядя в глаза, я поклялся. Арис Одиар не нарушает клятв.

А еще перед глазами ее лицо стоит с огромными испуганными глазами. Да, оказывается у самоуверенных сучек-демониц бывают испуганные глаза…не за себя, а за кого-то слабее. Испуганные и полные беспомощного отчаяния. На мать была в этот момент похожа. Цвет глаз не ее, черты не ее, а похожа невыносимо, и захотелось собой закрыть от огненных стрел, спину подставить и ее с малышом смертным как щитом прикрывать. Только моя погибель ничего бы им не дала. Ни им, ни нам.

Я тогда испытал самый настоящий шок, когда с ребенком ее увидел. С горящим ребенком, и языки пламени одежду ее лижут…и я вдруг понял, что она творит, дура чокнутая — боль забирает. Как моя мать. Держит и до самой смерти несчастного мальчика физическую пытку на себя берет. И я вдруг понял, что, если пламя перекинется на ее одежду, я взвою. Никто и ничто не смеет трогать мою принцессу. Она моя. И даже гребаное пламя ее не получит, пока я не решу сам ее сжечь. А потом в глаза ее смотрел, наполненные отчаянием и слезами. Я даже не знаю, она понимала, что плачет при мне о них…о смертных рабах, которых сама же и держала в неволе? Что это, мать вашу, сейчас на моих глазах происходило? Ответы были… Я их видел собственными глазами, но понять пока не мог. Демоница. Дочь верховного демона и правителя Мендемая держала за руки смертного ребенка, рисковала жизнью ради невольников? Именно тогда я понял, что мы сегодня станем на ее сторону и освободим людей. Мстить буду потом, позже. Когда она меч в руки возьмет. А сейчас это не месть, а подлость была бы. Вкус от истинного отмщения иной, он должен всецело мне принадлежать, не эльфам и не кому-то еще, а только мне. И сейчас не время. Как говорят смертные, «месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным».

Но позволить ей пойти с нами на смерть не смог. Нечего женщине делать на поле боя. Пусть за своими ранеными присматривает и думает, как дальше Цитадель оборонять. И смешно становилось, когда представлял, как она злится сейчас, либо все еще запертая в лазе, либо уже на воле, но в полном неведении. Ведь из-за стены огненной ей не видно было бы, что весь отряд гребаных остроухих тварей мертв.

— Мы возвращаемся обратно.

— Ар!

— Я сказал — мы возвращаемся обратно. Воины смерти никогда не нарушают свои клятвы. Мы уйдем в другой раз. А пока что будем оборонять цитадель, пока не придет подмога. Я все сказал. Кому не нравится, могут валить. Но тогда слово гладиатора не стоит и ломаного гроша. Пусть продаются наши тела и наши жизни, но наши души и наши клятвы купить и продать невозможно!

Злат спрятал меч в ножны и посмотрел мне в глаза, прищурив свои и стиснув челюсти.

— Она закует тебя опять в кандалы и посадит на цепь, как собаку. И как мы тогда сбежим? Милости хозяйские недолговечны.

— Не посадит! И мне не нужны ее милости. Я так решил. Я дал слово. А еще, — рванул его за шиворот к себе, — что мы за бесславные ублюдки, если бросим здесь женщин и детей умирать, а сами унесем свои трусливые задницы на север?

— Это был шанс!

— Это был бы позор. Шанс будет тогда, когда я в честном бою разлюблю ее войско на куски и уведу вас отсюда в безопасное место за рудниками.

— Сильно сомневаюсь в этом, инкуб! После того, как взберешься на эту сучку, вообще, может, передумаешь!

— Я заставлю тебя сожрать язык за эти слова!

— Эй! Вы еще подеритесь! Ахерон приближается к нам навстречу!

Это был момент истины, когда те, кто считали нас пушечным мясом, а себя благородной знатью (если вообще слово «благородство» допустимо по отношению к мразям, берущим в плен рабов и считающим себя выше кого-то), вдруг столкнулись с кем-то, кто сделал то, что не смогли их два отряда.

— Что-то вы припозднились, начальник, все враги отдали дьяволу свои проклятые души, — усмехнулся и выдернул меч из песка, — или вы рассчитывали убить одним выстрелом двух зайцев? Избавиться от эльфов и изрядно подчистить наши ряды?

— Слишком много перенял у сметных из их мира, инкуб. И хорош скалиться. Мы ни на что не рассчитываем — мы солдаты и выполняем приказы нашей госпожи. Если она скажет вас разрезать на ленточки, мы это сделаем, а скажет отпустить на свободу — мы тоже не ослушаемся. В отличие от вас, у нас есть право выбора, и мы выбрали служить нашей госпоже.

Умный говнюк. Но его речи вызывают уважение и в то же время желание перерубить его напополам так, чтоб видеть, как обе части распадаются в стороны.

— А нас лишили этого права такие, как вы. Но если бы мы могли выбирать, то нашим выбором не были бы убийства, насилие и порабощение тех, кто оказался слабее.

— Война — злая сука, инкуб. Она диктует свои правила и заставляет взять оружие. Не я брал тебя в рабство и не мне тебя жалеть.

— А я разве похож на кого-то, кто нуждается в жалости? Я просто хочу сказать, что на ленточки ты нас не порежешь, Ахерон, и с тобой идти не заставишь.

Он резко выпрямил спину и сжал меч, а я ухмыльнулся, оглядывая его войско и прикидывая, скольких бы он потерял в первые десять минут боя. Он, видимо, делал сейчас то же самое и начал заметно нервничать. Гладиаторов не боятся лишь тогда, когда они на цепях и в кандалах. Когда они веселят народ на арене. Но один на один никто б не хотел столкнуться с гладиатором. Между солдатами и смертниками есть огромная разница: они боятся смерти, а мы — ее дети, и в любую секунду ждем ее, как маму родную. Ведь для нас она означает свободу и избавление.

— Но мы дали слово. Мы вернемся в Цитадель и будем стоять насмерть против нашего общего врага. Но когда я отрежу гнилое, черное ухо у последнего эльфа — позаботься, чтоб на нас оказались цепи, потому что следующими без ушей останетесь вы.

— Не беспокойся, инкуб. Я лично позабочусь, чтоб на тебя надели ошейник еще до того, как сдохнет последний эльф.

***

Когда воины пробрались обратно в Цитадель, я прошел в сторону лаза. Странно, что пока никто не ищет ее. Но ведь никто в пылу пожарища и боев и предположить не мог, что принцесса Мендемая заперта в узком гроте, заваленном с обеих сторон обсидиановыми глыбами, приглушающими демонические способности и лишающими ее силы и возможности взывать ментально к кому бы то ни было. Они кинутся ее искать в ближайшее время…но до того момента я хочу лично пообщаться со своей сводной сестрой. Посмотреть еще раз в ее золотисто-огненные глаза. Я как-то отвратительно по ним истосковался.

Только для начала нужно было вытащить ее из ловушки, и я точно знал, что со стороны бараков, где бесновался пожар, должны быть пробоины в земле, а деревянные балки тоннеля разогрелись от огня, а может, и начали тлеть. Я мог позвать на помощь, но мне хотелось это сделать самому. Вытащить строптивую сучку из лаза… а точнее, остаться с ней там наедине. Тем более, скоро ее плебей поймет, что мы оба не вернулись, и начнет рыскать по всей Цитадели. А мне бы не хотелось, чтобы нам помешали.

Я прощупал землю мечом, а потом нанес несколько колющих ударов, пробивая дерево. Отбрасывая комья земли и горячие куски древесины, пока не пробил дыру и не разворотил ее к такой-то матери. Спрыгнул вниз и тут же резко обернулся, увидев Лиат у камней. Вздрогнула и смотрит на меня глазами этими ведьминскими, черными, как бездна. Определенно, я по ним тосковал. Зверски тосковал. Они у нее особенные, огненные. Как то проклятое клеймо, что она на мне выжгла.

— Скучала по мне, Кареглазая?

Усмехнулся и сунул меч в ножны.

***

Я стояла настороже на полусогнутых ногах, с кинжалами в руках. Кто бы ни пробивался сверху сейчас, его ждет веселое путешествие в самое пекло. И я согласна была даже лично проводить нежданного гостя к нему.

Когда сверху посыпались комья земли, я отскочила в сторону, прислушиваясь к глухим звукам ударов и пытаясь понять, сколько сейчас ублюдков пытались попасть вниз. Ублюдков, потому что понимала — это кто-то из гладиаторов. Только они знали, что вход в лаз забит с обеих сторон. К черту! Прежде чем стать разменной монетой в скользких лапах остроухих в войне против моего отца, я отправлю в небытие столько врагов, сколько смогу. Ни одна тварь не посмеет безнаказанно обмануть Лиат Руах Эш.

Тихие проклятья сквозь зубы, но не различить ни слов, ни голоса — только тон, злой и раздраженный. Мужской. Прицелилась, замахиваясь правой рукой, когда вдруг этот ублюдок…этот подонок с комьями земли на теле и в темных волосах, с глазами штормового неба издевательски протянул свое приветствие, ловко спрыгнув прямо передо мной.

Движение руки, скорее инстинктивное, чем осознанное, и кинжал с тихим свистом полетел прямо на него, но мерзавец успел отклониться в сторону в последнее мгновение. Зашипела от злости и бросилась на него, опрокидывая на спину и усаживаясь сверху, впиваясь заостренными шипами, торчавшими сбоку высоко зашнурованных сандалий, в его бедра.

Лезвие единственного оставшегося кинжала приложила к его шее, испытывая желание раскромсать это безупречное лицо с идеально ровной кожей и смеющимся, полным иронии, взглядом, на части. Прислушиваясь, нет ли шума наверху, не появятся ли здесь его приспешники.

— Пришел за своей смертью один, ублюдок? Не взял своих дружков-предателей?

***

Она мне казалась в этот момент ужасно беззащитной. Да, вот такая сидящая сверху на мне, сдавившая мои бока шипами и размахивающая этим своим кинжалом у меня перед носом. Волосы растрепанные, сама вся в саже и на щеках дорожки чистые. От слез. Решила, что ее предали и заперли в ловушке. Какое-то время дал ей помахать лезвием и почувствовать свое превосходство, а потом резко перевернулся и подмял под себя, сжимая за запястье тонкую руку с ножом у моего горла.

— Маленькая принцесса решила, что ее обманули? Испугалась, Кареглазая?

Я нарочно не убирал лезвие, продолжая смотреть в бешеные и полные отчаянной ярости черные глаза с языками пламени на дне. Она бы сама сожгла меня живьем, если бы могла. Отважная девочка. Одна против машины смерти. Какой бы грозной ни казалась моя маленькая сестренка, она не могла не понимать, что я могу убить десятерых таких, как она, голыми руками, и ни капли страха, скорее, дикое отчаяние из-за того, что испугалась за своих людей. Не за себя. И меня это, мать ее, восхищало…как и в тот момент, когда сгореть могла вместе с ребенком тем. Но это было так вкусно — дразнить ее, выбивать почву из-под ног, особенно вот так, когда она лежит подо мной. Вся в моей власти и заставляет терять контроль от едкого возбуждения, когда пытается освободиться и извивается под тяжестью моего тела.

— Каково это сидеть взаперти, м? Без шанса выйти на свободу? Тебе понравилось быть в шкуре твоих рабов?

А сам большим пальцем вытер слезу со щеки. Такая хрупкая сейчас, маленькая. Но смелая и отчаянная до безумия. Ведь я прекрасно знал, о чем она думает — проклятый инкуб нарушил слово, а теперь пришел ее убить. Глупая, если бы хотел, то убил бы, еще когда только вошли в лаз.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Арис. Лиат

Надавила лезвием сильнее, дернув головой в сторону, когда коснулся моей щеки. Играется. Ведь играется? В голосе нет агрессии, как, впрочем, и ноток высокомерия. Скорее, снисхождение, вызванное уверенностью в своей победе надо мной.

На его щеке выступила капля крови, а этот негодяй даже глазом не моргнул, продолжает взгляд мой удерживать, а у самого начинает в глазах клубиться оранжевая дымка злости…или возбуждения. Не могу определить. Не могу, потому что только сейчас вдруг ясно почувствовала мощь его тела, лежащего на моем. Прижимает меня к земле, и мне кажется, что грудью своей сейчас почувствует, как отчаянно и в то же время яростно бьется мое сердце.

— Негодяй. Я поверила тебе. Но только правду говорят, что нельзя верить эльфам и инкубам. Так как ни у тех, ни у других нет понятия о чести и достоинстве.

Выгнулась, поднимая ноги, и с размаха впиваясь ему в бока шипами. Ты потеряешь немало крови, инкуб, прежде чем избавишься от меня.

***

Я рассмеялся ей в лицо, шипит, давит коленями извивается подо мной, а я чувствую, какая она горячая и упругая в мужской одежде, перед глазами стройные ноги, которыми сжимала бока своего коня. Длинные ноги, обтянутые штанами с широким поясом и высоко зашнурованными сандалиями. Я не обращал внимания на ее ярость, мне до боли захотелось распустить ей волосы, как тогда в подвале, потрогать их руками. И я медленно потянул за резинку, продолжая смотреть ей в глаза.

— Черные остроухие твари, — отбросил резинку в сторону, чувствуя, как возбуждаюсь от ее горячего дыхания и сочного тела, дрожащего подо мной, — оставили во мне с десяток дыр, — пропустил темные волосы сквозь пальцы и втянул запах дыма и ядовитых цветов, — пока я отрезал их ушастые головы, — перехватил ее руку у своего лица и надавил сильно, приближая лезвие к ее лицу, к нежной щеке, схватил Лиат за горло, поглаживая большим пальцем выемку посередине, — думая о том, как снова буду целовать твои губы, принцесса, когда приду к тебе с победой, а не о том, как получить раны от твоих шипов…и я сейчас не о сапогах, Госпожа.

Прижал лезвие уже к ее горлу и жадно набросился на рот. Застонал от вкуса горячего дыхания и солоноватой сладости ее губ. Они в засохших слезах. Маленькая, грозная демоница поверила инкубу и пожалела об этом.

Поверила…почему-то это слово пульсировало в моей голове с самого начала боя с эльфами. Я чувствовал, что поверила. Искренне. Не потому что у нее не было выбора, а потому что она была достаточно сильной, чтобы признать, что мы намного сильнее, и стоит дать нам шанс доказать насколько. Ее ум меня тоже восхищал… и зверски возбуждал. Трахать умную женщину — это утонченное и изысканное удовольствие.

Повел рукой по ее ноге, сильно сжимая бедро пятерней, сминая кожу, повел вверх к ягодицам и прорычал в ее рот:

— Я хочу награду…

И яростно языком глубже, сплетая с ее язычком, толкаясь и ударяя по нему, всасывая ее искусанные в ярости губы и прижимая к себе за поясницу, упираясь каменным членом ей в живот. Сладкая. Какая же она до сумасшествия горько-сладкая. Пахнет пеплом и возбуждением. И от желания взять ее прямо здесь все тело прострелило разрядом электричества, я застонал ей в губы, снова скользя жадной ладонью по бедру, приподнимая ногу к себе на талию, обвивая ею себя и поглаживая под коленом, продолжая осатанело целовать и держать нож у ее горла.

***

Наверное, он мог в этот момент говорить мне что угодно. Он мог петь или проклинать, читать ритуальные стихи или просто беззвучно открывать рот…На какой-то момент потеряло значение все, кроме его приблизившегося лица с шальной, словно опьяненной чентьемом, улыбкой на порочных губах.

Сколько я видела красивых, идеально красивых мужчин и женщин, но ни один из них и приблизиться не мог к нему. Говорили, что ангелы своей красотой могут ослепить любого бессмертного. Сейчас мне казалось, что этот подонок был не инкубом, а одним из небожителей, сосланным в Ад за свои грехи.

Заставить себя вслушаться, игнорируя возбуждение, прокатившееся по телу от тембра его голоса. И снова ощущение, что не говорит, а ласкает каждым словом. Ласкает нарочно медленно и в то же время откровенно. С болезненной ясностью осознать, насколько он близок ко мне. Так, что я чувствую его возбуждение. И собственное тело сдается тысячам мурашек от прикосновения его пальцев. Сдержать стон, закусив губу, и в то же время выгибаясь под ним и ослабляя давление ног. Ощущение пропитанного его кровью лезвия на своей шее…и это сродни маленькому взрыву от понимания, что пачкает меня собой. Дьявол…ведь это должно злить, должно вызывать омерзение и приводить в ярость, а не желание слизать капли ЕГО крови с острия, глядя ему в глаза, видя, как наполняются они тем же безумием, которое внутри меня сейчас разливается. И застонать. Застонать громко и в его губы. В унисон с ним. Дорвавшись до ручья после стольких дней жесточайшей засухи.

Пальцами по бедру блуждает, опаляя кожу, заставляя взвиваться от удовольствия и в то же время шипеть от почти физической боли прикосновений. И это наглое требование. Безапелляционное. Словно имеет право. И четкое осознание, что в другой ситуации бы дала ему его.

А потом острыми, возбужденными сосками прижиматься к его стальной груди, отвечая на алчный поцелуй. Хотя он и не целует, нет. Нагло насилует своим языком. И мне не хочется сопротивляться. Только не сейчас. Прикусывать зубами кончик его языка, выгнувшись так, чтобы плавно вытащить шипы из его тела и сомкнуть ноги за его спиной, становясь еще ближе. Так близко, что, кажется, чувствую его стальную, твердую длину кожей, а не тканью брюк.

— Скажи, что не лжешь.

Глядя в его глаза, в которых нет больше легкого дыма, там вовсю бушует пожар, и языки пламени его обжигают губы, на которые смотрит потемневшим взглядом.

Запрокинула голову назад, когда снова надавил на промежность членом. Зашипела, разжимая пальцы с кинжалом, позволяя ему упасть, чтобы, когда Арис ослабил хватку, вцепиться в его широкие плечи ладонями.

— Скажи, инкуб, и получишь свою награду.

Вдыхая полной грудью запах сражения и смерти, осевший на его коже, вперемешку с запахом глины, грязи и похоти. Безумие…Да, это безумие. Но я так истосковалась хотя бы по капле этого сумасшествия, что захотелось выпить его до дна и одним глотком

***

Сколько сомнений в этой просьбе. Не приказе, а просьбе. И льнет ко мне всем телом. Когда на поцелуй ответила, меня подбросило всего. Взвился от едкого возбуждения, когда она кинжал сама отшвырнула в сторону, и зарылся обеими руками в ее волосы, жадно притягивая к себе, вгрызаясь глубже в ее рот и чувствуя, как сжимает меня ногами, трется о член, который ноет и пульсирует от бешеного желания взять то, что она предлагает. Оторвался от сладкого рта, глядя на опухшие губы, представил самые грязные картинки, и толкнулся вперед, создавая жесткое трение членом о ее горячую плоть.

— Только мою награду? А твою? Ты хочешь получить свою награду, Лиат?

Дернул плотную материю кофты вверх и обхватил ладонью маленькую упругую грудь, зашипев от ощущения острого соска, царапнувшего ладонь, потер его всей поверхностью ладони, глядя ей в глаза, затем провел по нему большим пальцем. Твердый и острый.

— Я демон лжи, но не клятвопреступник. Я дал тебе слово, — наклонился к соску и, обведя языком вокруг, а затем сильно прикусив кончик, тут же отпустил, чувствуя, как она дернулась в моих руках, — а свою награду я возьму сам.

Снова припал к ее груди, уже жадно втягивая сосок в рот с утробным рычанием, просовывая руку между нашими телами и дергая ее ремень, сильным рывком ломая пряжку и проникая под тугую ткань к кружеву белья и сразу под него, по горячим мягким лепесткам, раздвигая и скользя к влажному отверстию, дразня подушками пальцев у самого входа. Мокрая. Бл****ь, какая же она мокрая. Сводящая с ума реакция на меня. Мучительно дернулся член, и я стиснул скулы, чтобы сдержаться и не кончить опять вхолостую только от касания ее лона.

— Ты только кричи для меня громко, — резко пальцем внутрь, ловя губами ее всхлип — еще громче, Кареглазая.

Языком между грудей вверх по ключицам и подбородку, ныряя в открытый, задыхающийся рот и делая сильный толчок пальцами. И еще один и еще.

— Громче…

Выскальзывая наружу, чтобы размазывать ее влагу по твердому набухшему клитору. Вокруг медленно, задевая вершинку, растирая, и снова внутрь, заставляя ее прогнуться и запрокинуть голову, ловя каждый стон и всхлип. Красивая до безумия. Бледная, с заострившимися идеальными чертами, и этот рот, задыхающийся идеальный рот, который хочется терзать всеми способами. Жадно прижался ртом к ее шее, прикусывая кожу и вбивая палец глубже и сильнее, чтобы контрастом выходить из нее и, сжимая волосы на макушке, приоткрывать рот вместе с ней, в миллиметре от ее губ, когда мои пальцы дразнят клитор, и она начинает дрожать подо мной.

— Громче, девочка…, - шептать ей в губы, — тебе нравится? Покажи мне, как тебе это нравится, Лиааааат…

***

Пальцами зарыться в его волосы, прижимая голову к своей груди, всхлипнув, когда прикусил сосок. Выдохнула его имя одними губами, подставляясь его искушающему рту, и чувствуя, как колотит все тело от потребности большего. Теперь я знала, что он может мне его дать. Его зубы на моей плоти — словно лезвие ножа танцует на вершине груди. Так остро и сладко, что я вскрикиваю, содрогаясь от предвкушения, когда скользнул горячей ладонью вниз к моим брюкам. Приподняла бедра, как бесстыжая девка, позволяя себя раздеть. Впрочем, с ним я ею и была — бесстыжей испорченной девкой, изнывающей, беззвучно молящей о прикосновениях. Громко вскрикнувшей, как он и потребовал, когда ощутила его пальцы у лона. Яркими вспышками молний в грозовом небе эти его уверенные движения. Когда кажется, что намеренно терзает, оттягивая время разрядки. Не позволяя получить ее, а только подталкивая все ближе и ближе к эпицентру пожара, в котором кожа полыхает.

Послушно следовать за ним, подставляя губы и тут же вгрызаясь в его рот клыками, чтобы чувствовать, как дернется в ответ его тело. Со слезами на глазах от приближения к беспощадному пламени. Не отрывая взгляда от его лица, от крепко стиснутых челюстей. Взвиваясь от толчков умелых пальцев. Доводит до горячки. Той самой, когда каждая клетка тела болезненно пылает, словно в лихорадке. Широко открытым ртом хватать воздух с запахом земли и со вкусом его яростных поцелуев. Когда кажется, что от следующего вздоха разорвутся легкие. Все теснее прижимаясь к нему, чтобы стать единым целым. Молча кивая в ответ на его вопросы. Не в силах произнести ни слова, когда подводит так близко, так невозможно близко…

И взорваться в этом пожарище, став частью его. Вырываясь на свободу. Стиснув ладонью запястье его руки и исступленно сжимая дерзкие пальцы внутри. Взорваться, крепко зажмурив глаза и падая куда-то в пустоту с неба тысячами обжигающих искр. Когда даже слезы огненные. И такие правильные, потому что сквозь них — его взгляд, обезумевший об похоти, его заострившиеся клыки, проглядывающие сквозь оскал, и такое голодное рычание, что оно отдается под кожей сладкой истомой.

Целую вечность смотреть в бешенство темно-серых глаз с яркими оранжевыми всполохами, продолжая содрогаться и стискивать его пальцы.

Пока не подбросит от желания дать ему то же самое. Увидеть, как искажается его лицо в момент такого же взрыва. Не задумываясь ни о чем, ощутить, как начинает трясти от потребности подвести его к этому взрыву, ощутить, как точно так же содрогается он в моей власти.

Провела рукой по его скуле, приподнимаясь и касаясь мягких губ своими, опуская руку вниз по его груди к плоскому животу, выдохнув, когда закололо кончики пальцев от желания почувствовать вновь, вспомнить, какова его смуглая кожа на ощупь.

— Я хочу получить от тебя все, демон, — отстранившись на сантиметр и прошептав, глядя, как сверкнули его глаза и затрепетали ноздри, — абсолютно все.

И еще ниже ладонью, чтобы сначала несмело, а затем уверенно обхватить пальцами напряженный член, дернувшийся сквозь брюки мне в руку в ответ на это движение.

И грязные ругательства инкуба сквозь зубы, когда невдалеке послышались встревоженные громкие голоса моих людей и топот копыт. Ахерон и Эйнстрем нашли нас.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Арис. Лиат

— Нет! — инкуб плотоядно улыбнулся, добавляя, — Моя принцесса.

— Я не предлагала тебе выбор, Арис, — я склонила голову набок, думая о том, почему в его устах это обращение звучит одинаково насмешливо…и возбуждающе, — я ставлю тебя в известность, что в следующий раз подобная выходка дорого тебе обойдется.

Мы снова спорили с ним. Сейчас о том, что демону не сносить головы, если он позволит себе еще раз проявить своеобразную, как он дал понять, заботу обо мне и оставить меня вне поле боя. А до этого — о том, стоит ли освобождать всех гладиаторов на время устранения повреждений или только их несносного предводителя. И я все же уступила его доводам, приказав выпустить бойцов из подвала. А еще раньше — о том, что если он прикоснется хотя бы пальцем к Эйнстрему, которого обещал мне лишить головы, то я вспорю его натренированный стальной пресс.

— Насколько дорого? — он медленно шагнул ко мне, глядя прямо в глаза, и я невольно затаила дыхание от этой близости, — Золото? Драгоценности? Шелка?

Наклонил голову ко мне, обдавая горячим дыханием, демонстративно и шумно вдыхая запах моих волос.

— Плетка? Подвал? — приподнимаясь на цыпочки и обнажая клыки, по которым провожу языком, чтобы услышать, как он резко втянул в себя воздух.

— Я покажу тебе, как можно правильно использовать плетку и подвал, Лиат, — почти касаясь моих губ своими, так близко, что невольно хватаюсь за его запястья пальцами.

— Правильно?

Молча кивнул, притягивая меня к себе рывком.

— Тебе понравится. Обещаю.

За секунду до того, чтобы наброситься с поцелуем, вжимая меня в свое тело. Застонала, чувствуя, как закружилась голова от пьянящего вкуса его губ, когда подгибаются колени, и только его руки удерживают от падения.

И тут же разозлиться на себя и на него. Как всегда, вывернул наш разговор в другое русло, и вот уже весь мир исчез, и остались только мы с ним.

Не разрывая поцелуя, высвободила свои руки и с силой оттолкнула Ариса. Не сумев удержать ухмылку, когда он непонимающе нахмурился. Мне нельзя оставаться с ним наедине надолго. Я уже понятия не имела, какими чарами опутывал меня этот инкуб…но была готова покоряться им снова и снова.

Выхватила из-за пояса меч и вскинула руку, отставляя левую ногу назад и немного приседая. А он сложил руки на груди, растягивая губы в улыбку.

— Принцесса решила показать, что умеет обращаться с острыми предметами? Не боишься порезаться, девочка?

Вздернул бровь…а я прищурилась, думая о том, что даже, если рассеку эту чертову бровь мечом, заносчивый наглец навряд ли признает, что это вышло не случайно.

— Не больше, чем неустрашимый гладиатор. Ну же, инкуб, покажи мне, что способен на большее, чем колоть словами. Докажи, что твой меч так же остер, как язык.

Сказала и тут же запнулась, увидев, как мерзавец еще шире улыбнулся.

— Ну что ты…Госпожа, мой меч не умеет и половины того, что умеет мой язык. Впрочем, тебе ли не знать?

— Сволочь.

Кажется, произнесла это вслух, потому что он насмешливо склонил голову и развел руки в стороны, протянув издевательское:

— К вашим услугам, Госпожа.

***

Резкий выпад вперед и поворот через правое плечо, пригибаясь, чтобы уйти от пронзающего удара меча. Еще один разворот и взмах рукой, но Арис легко отражает удар, подаваясь вперед всем корпусом и отталкивая меня назад. Лязг мечей привлекает внимание солдат, и вот уже несколько воинов собираются рядом с бараком, в котором поселили гладиаторов.

Поворот на пятках и прыжок в сторону…чтобы наткнуться на острие меча прямо возле своего горла и насмешливую улыбку инкуба. Этот подонок даже не вспотел.

«Осторожнее, принцесса. Иногда в бою с мужчиной можно порезаться.»

Мысленно. Чтобы не услышали солдаты. Демонстрируя, что не желает унизить.

«Поверь, инкуб, этот меч перерезал слишком много мужских шей, чтобы я не знала, насколько острым он может быть.»

«А потом его продали тебе?»

«Ублюдок!»

«Он самый.»

Как можно желать отхлестать мужчину по щекам и одновременно до исступления целовать его наглые губы? Я понятия не имела, но чувствовала именно это рядом с ним. Его дерзость, отсутствие раболепного взгляда, смелость…я не знаю, почему все эти качества не отталкивали от него, а, наоборот, толкали к нему. Толкали в его объятия с единственным желанием сгореть дотла в этом пекле его тяжелого взгляда.

Арис отступил, давая возможность начать новую атаку. Для всех остальных мы просто разминались или же спускали пар после тяжелого нападения эльфов. Я же постоянно вздрагивала от тех обещаний, которые этот бесстыжий посылал мне молча, нагло прорываясь в мои мысли. Когда каждое слово будто прикосновение обжигающих пальцев к коже. Когда перед глазами всплывают воспоминания, от которых становится тяжело и больно дышать.

Все же наблюдать за таким сильным бойцом и сражаться с ним самой — совершенно разные вещи. К тому времени, когда я выдохлась, Арис все еще был полон сил, всем своим видом показывая, что лишь игрался.

«Никогда, Лиат…Никогда я не признаю, что место женщины на поле битвы.»

Удерживая меня спиной к своей груди приставленным к животу мечом.

«У меня для тебя гораздо более интересные занятия, Кареглазая.»

«Меня не интересует твое мнение, Арис. Просто запомни: в следующий раз, даже если ты спасешь весь Мендемай, тебе не спастись от наказания за своеволие».

***

Эльфы напали ранним утром следующего дня. Когда солнце только поднялось на небосклон, лениво освещая разрушенные стены Цитадели. Напали, понимая, что после перенесенной осады мы практически неспособны дать отпор. Они ошиблись. На нашей стороне все же были лучшие воины-гладиаторы, обученные ими же, и часть отряда, присланного правителем в ответ на мою просьбу.

Это был наш первый раз, когда мы сражались с Арисом бок о бок. Это был первый раз, когда я невольно останавливалась во время боя, ища глазами его высокую фигуру, яростно махавшую мечом. Несмотря на мою уверенность в его умении и силе, я то и дело ловила себя на том, что панически, впервые панически боюсь вдруг обернуться и не увидеть его среди стоящих на ногах воинов, и в тот же момент ощутить, как из моих рук выбили меч, а по запястью течет кровь. И вдруг услышать свист хрустального лезвия в воздухе, и понимание, что подхватить оружие с земли не успею, режет по нервам. Доли секунд и я уже за спиной инкуба, который принял удар меча одного из остроухих бойцов на себя. Арис отрезал голову эльфу, и та покатилась к моим ногам, а я все еще ощущала его цепкую хватку, когда зашвырнул меня себе за спину, закрывая собой от смертельного удара. Обернулся ко мне и начал заваливаться назад, сжимая окровавленными пальцами лезвие меча торчащего из его груди…пытается вырвать и, ломая напополам все еще смотрит мне в глаза, и я слышу у себя в голове:

«Я был прав — тебе нечего здесь делать, принцесса!».

Я услышала лишь собственный крик. Его имя своим срывающимся голосом.

***

Меня перевязали мои ребята. Рана от меча оказалась очень глубокой, острие ушло глубоко под ребро и сломалось там. Осколок вытащили спустя время, и проклятый хрусталь успел заразить плоть гниением и разложением. Гребаный чентьем не заглушал едкие приступы боли, когда регенерация сталкивалась с ядом остроухих мразей, и вновь нарастающая плоть опять стремительно сгнивала, заставляя буквально грызть собственные губы до мяса, чтобы не стонать, как девочка. Когда я приду в себя и доберусь до этих ублюдков, я засуну хрусталь в их задницы и заткну пробками от чентьема. Тва-а-а-ари подлые.

Несколько раз заходил лекарь Лиат, проверял состояние раны. Сказал, что мой организм достаточно силен, и через несколько часов восстановление наберет обороты. Он вырезал сгнившее мясо наживую и сунул мне в руки флягу.

— Самая лучшая анестезия, смертник, это чентьем и женщина. Я не сутенер и привести тебе шлюху не могу, но у меня большой запас этого зелья. Зайду проверить тебя утром.

— Спасибо…Стой… а она? Как она?

Когда меня уносили обратно за стену цитадели, Лиат еще оставалась снаружи с другими солдатами и гладиаторами. И, помимо лихорадки от ран, меня трясло также от понимания, что упрямая сучка дерется там наравне с мужиками и может пострадать. Все ее полководцы — проклятые слабаки и гребаные трусы, которые не могут ей возразить и драться сами. Как бы хорошо ни размахивала мечом принцесса Мендемая, она женщина, и ей не место на ристалище. Куда смотрит ее долбаный папаша и …и наша мать? Или не справились с моей огненной сестренкой? Ничего — я справлюсь. Только я имею право резать и рвать ее плоть. Никому другому я этого права не давал и ей не позволю. Надо будет, я завтра устрою мятеж, и Лиат будет сама сидеть на цепи, пока мы не надерем задницы остроухим.

— Кто она?

— Ли…моя Госпожа.

Лекарь удивленно вздернул косматую бровь.

— Тебе-то что, презренный?! С каких пор раб начал спрашивать о хозяевах?

— Отвечай, — дернулся вперед и схватил его за локоть, придерживая рану рукой и чувствуя, как на лбу от усилия выступил холодный пот, а перед глазами запрыгали черные мушки. Черт. Я слаб как младенец. Даже лекаря остановить не могу.

— Жива и здорова. Так, пару царапин. Бой давно окончен. Ты уже несколько часов лежишь без сознания, инкуб. Думай о своих ранах, а не о том, что тебя не касается и за что тебе могут вырвать язык.

Мои пальцы разжались, и я закрыл отяжелевшие веки. Проклятье, эта боль выворачивала меня наизнанку и мешала мне думать…ОНА мерещилась мне. Вспышкообразными картинками, где сестра в своем белом одеянии склоняется ко мне или размахивает мечом у меня перед носом и смеется, когда я позволяю ей выигрывать…И в моем бреду я не ненавижу ее, в моем бреду мне с ней хорошо. До безумия хорошо. Я любуюсь каждым ее движением, каждым взмахом длинных бархатных ресниц с загнутыми концами и появляющимся на щеках персиковым румянцем, любуюсь мягкими локонами, выбившимися из прически ей на плечи. Она убирает их от глаз и улыбается. МНЕ, БЛ**Ь. Она улыбается мне…в моем бреду мы совсем другие. А потом резкий приступ агонии стирает ее образ и заставляет распахнуть глаза, хватая воздух широко открытым ртом и запрещая себе орать. Я снова жду, когда пытка выбьет меня из сознания, и я увижу ее… ĸнигΟлюб. нΕт

***

Я слушала доклад Ахерона о потерянных бойцах и о раненых, об убитых врагах и о захваченном в плен остроухом, распятом внизу в подвале, чтобы он не сумел покончить с собой раньше назначенного нами ему срока. Откуда-то сбоку тихий шепот его помощника, чертящего на карте место, куда нам удалось отбросить эльфов с предложением оставить там наших людей, воспользовавшись помощью Аша, выславшего своих воинов по моей просьбе. Молча киваю глядя на карту, разложенную на длинном узком столе, и не видя ничего. Абсолютно ничего. Ни единого обозначения, на которые, наверняка, тыкает пальцем воин, периодически вскидывая голову и ожидая моей реакции.

Едва не застонала вслух от злости на себя. Потому что мне сейчас этот совет, этот отчет казался пустой тратой времени. Сейчас, когда буквально за мгновения до того, как Ахерон с помощником вошли в залу, из нее вышел лекарь, известивший о состоянии моих людей. А если быть честной с самой собой, то о тяжелом ранении одного конкретного гладиатора.

И в то же время я не могла выгнать их прочь и броситься в бараки, ведь речь шла о безопасности всей Цитадели.

Отсчитывая про себя секунды, облегченно выдохнуть, когда Ахерон сложил карту и, коротко кивнув и чеканя шаг, вышел вместе с другим солдатом из залы.

Закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Не хотела, чтобы инкуб увидел мое волнение. Но перед взглядом его безжизненное тело, повисшее на плечах одного из гладиаторов. Тогда, во время битвы, я подбежала к ним, чувствуя, как заледенело от самого настоящего ужаса сердце.

— Живой?

Одним словом, потому что показалось, произнесу хотя бы еще одно, и дрожь в голосе выдаст с головой. Не должна так реагировать на ранение или смерть обычного раба. Ведь не должна? А меня заколотило в диком страхе те мгновения, которые поднимался с колен светловолосый парень, закидывая себе на плечо безвольно свисающую руку Ариса.

— Живой. Подпорчен слегка.

Не глядя мне в глаза. Сквозь зубы. Словно делая одолжение своим ответом. А мне вдруг стало все равно. В голове забилось радостное "живой" барабанной дробью. И вдох следующий сделать оказалось так легко, когда больше не разрывало легкие ужасом.

— В бараки отведи. Скажи, Госпожа приказала лучшее лечение оказать. Не возвращайся, пока лекарь не подойдет к нему. Молох, — повернувшись к демону, стоявшему в нескольких шагах от нас, — проконтролируешь.

И после взлететь на спину взмыленного и жаждущего крови Астарота, чувствуя, как снова запела в крови жажда смерти. Теперь уже с удвоенной силой.

***

Я шла по разрушенным улочкам Цитадели, стараясь не смотреть по сторонам. Завтра. Завтра я буду думать о том, каким образом и как долго мы будем восстанавливать здесь каждый угол. Завтра я отправлю людей за такими редкими в наших местах деревом и камнями, которыми мы отстроим разрушенные бараки и дома.

Завтра я обещаю себе вернуться на свой трон, в свою самую высокую комнату в Цитадели, откуда снова стану ее правителем. Но только после того, как увижу его. После того, как смогу убедиться, что он тоже будет в этом моем "завтра". Потом…потом я подумаю о том, почему настолько важным оказалось именно это. Сейчас я хотела не просто отблагодарить его за победу. Сейчас мне нужно было увидеть его. Нужно было. Мне. Сейчас.

Молодой демон поспешно поклонился, сгибая тонкую спину в поклоне. Да, таких рабов, как Арис, нужно охранять, даже когда они тяжело ранены и находятся в полусознательном состоянии.

— Иди на обед.

Отпустила его, делая глубокий вдох и заходя в полутемное помещение, где на низкой широкой скамье, устланной ветошью, лежал инкуб.

Остановилась в дверях, не решаясь войти и глядя, как тяжело поднимается его грудь. Медленно опускается, и при каждом вздохе мужчина кривится так, будто даже дыхание причиняет ему страшную боль.

Подошла тихо и опустилась на колени перед скамьей. Пальцы закололо от желания коснуться его бледного лица, глаз, обеспокоенно мечущихся под веками, будто он видит какой-то сон. Затаила дыхание, прислушиваясь к его эмоциям, едва не задохнувшись от волны боли, которая кружилась в нем, витала лихими ветрами, заставляя мужчину то стискивать кулаки, то материться еле слышно, не размыкая губ.

Положила ладонь прямо под ранением, туда, где сконцентрировалась вся его агония, пустившая жирные извивающиеся щупальца по всему сильному телу. Такой я видела его боль, зарыв глаза. Объемной, склизкой, липкой, похожей на безглазого монстра из кошмаров.

Медленно и осторожно раскрываться, представляя, как перетекает она оттуда черной с вкраплениями бордового энергией, плотной волной мрачного света в мои пальцы, поднимаясь вверх по ним, к запястью, к локтю, чтобы ударить всей своей массой прямо в центр грудной клетки. Зажмурилась, впиваясь когтями в деревянную поверхность его лежанки и позволяя поглотить себя ей, прислушиваясь к дыханию инкуба, которое, показалось, стало гораздо легче.

***

Она стихла, эта тварь, выгрызающая мне внутренности. Отпустила свои когти-лезвия из моего тела, и от облегчения пот потек по вискам, а тяжелые веки дрогнули в попытке раскрыться. Какое-то время я давал себе прислушаться к ощущению свободы. Это была именно свобода, когда я мог дышать полной грудью и ощущать, как быстро в мое тело возвращается сила, которую отнимала изматывающая агония… Но открывать глаза не хотелось…потому что я ощущал рядом ядовитый запах моей огненной сестренки. Он обволакивал меня со всех сторон, давая бреду стать намного реальней, и я понимаю, что готов валяться здесь грудой мяса еще сутки, лишь бы бредить ею так явно. Без войны и без ненависти, к которой так привык.

Но помимо запаха я начал ощущать и присутствие, и прикосновение горячей ладони к груди…слишком явственно. Слишком отчетливо. И я распахнул глаза, чтобы со свистом втянуть воздух, встретившись с ее взглядом. Наверное, когда хрусталь распорол мне грудину, это не было столь неожиданным, как осознание, что она действительно рядом.

Стоит на коленях у моего лежака, прижимает руку к моей ране и смотрит на меня…дьявол…разве она должна так на меня смотреть? Разве она УМЕЕТ? А в ответ тонкие огненные паутины трепещут в темно-карих глазах, завиваются в спирали и вспыхивают взрывами в черных зрачках. И это выражение отчаянной решимости и страдания. Из-за меня? Эта надменная гордячка, которой я принадлежу целиком и полностью, спустилась ко мне в барак и стоит на коленях у моего лежака? Она периодически вздрагивала, хмуря тонкие брови и тяжело дыша, словно от напряжения.

Пока я не понял, что здесь сейчас происходит — она забирает мою боль. Вот почему когтистая алчная тварь разжала свои лапы на моей груди. Вот эта маленькая хрупкая девочка с огромными глазами и тонкими руками вливала в себя поток моей агонии и мужественно терпела ее, покрываясь каплями пота. А потом словно плетью по дрожащим нервам — она пришла ко мне и стоит передо мной на коленях. Сама пришла. Не как хозяйка. Ради меня пришла.

Я резко схватил Лиат за запястье и оторвал ее руку от своей груди, а потом резко наклонил за затылок к своим губам, обескураженный, не почувствовав сопротивления.

— Поцелуй меня, принцесса Мендемая, самая лучшая анестезия — это твои губы на моих губах. И хватит забирать то, что принадлежит мне.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Арис. Лиат

Сначала его взгляд, ошарашенный, удивленный…живой. Взгляд, от которого внутри вспыхнула какая-то сумасшедшая радость, на мгновение приглушившая адскую боль, разрывавшую изнутри под ребрами. А потом она вдруг исчезала, будто ее вырвали из меня с мясом, и Арис резко притянул меня к себе. Словно завороженная, смотреть на его шевелящиеся губы, слушая тихий голос и чувствуя, как обжигают запястье его пальцы.

Не смогла сдержать улыбку облегчения, наклоняясь к нему и ощущая, как его приказ, а этот чертов инкуб, кажется, не умел разговаривать по-другому…как его приказ вспарывает вены, наполняя их таким привычным с ним ядом. Ядом предвкушения. Ядом желания следовать за ним. Нет. К нему.

Языком по его губам, закрывая глаза от удовольствия, пальцами свободной руки очерчивая линию его скул. Вздрогнуть, когда вкус его поцелуя вспыхнул внутри эйфорией.

— А ты хочешь анестезию, инкуб?

Чувствуя его напряжение. Смотрит сосредоточенно, словно ожидает дальнейших действий. Пока волна боли не исказила его черты.

И снова в его губы, застонав и углубляя поцелуй, проникая в его рот языком, чтобы сплестись с ним воедино, отдавая свое дыхание.

Пальцами вниз, к его ране, вытягивая из нее потоки боли, не полностью, но облегчая ее.

— Хочу разделить ее с тобой, — отстранившись, чтобы задохнуться, увидев темные языки пламени, поглотившие его взгляд

***

Меня пронизало адской дрожью от понимания, что я не ошибся — она, действительно, пришла ко мне. Не как хозяйка, не как принцесса этого пекла, а просто как женщина. И она в этот момент была больше, чем женщина, для меня. От вкуса ее губ в мозгах взорвался адреналин, не просто заглушая боль, а пожирая ее языками совсем иного пламени. Целует меня. Опять сама. Неумело, но со всей страстью, которую я ощущаю каждой порой своего тела, каждой наэлектризованной молекулой в этом закипающем кислороде. И нет ничего охренительней понимания, что никто не целовал. Никто никогда не касался этих надменных губ, кривящихся в саркастической усмешке, а теперь распахнутых для вторжения моего языка. Чертов лекарь был прав: это не просто анестезия, взрыв наркотика в венах прямой инъекцией в сердце.

Ощутил, как потянула ладонью боль, и сильнее сжал ее затылок, отрываясь от сочного рта и сатанея от тех слов, что она прошептала. Искренних. Мать вашу, я точно знал, что искренних. Мое призвание — распространять ложь и так же остро чувствовать ее от других, а здесь самая кристальная искренность. Привстал на лежаке, подхватывая ее под руки и поднимая к себе, на колени, так, что стройные сильные ноги оказались по обе стороны от моих бедер. Сильно сжал за талию, глядя в глаза и ощущая, как болезненно прострелило возбуждением в паху и дернулся член, распрямляясь и наливаясь кровью.

Перед глазами ее вздымающаяся и опадающая грудь, прикрытая тонкой материей и выпирающая над кожаным корсетом с грубой шнуровкой. Ноздри затрепетали от предвкушения. Я хотел увидеть ее грудь прямо сейчас. Сдернул материю вниз, обнажая два полушария с мгновенно затвердевшими сосками, и судорожно сглотнул, глядя на них. Бл****ь, как же она прекрасна!

— Никогда не видел ни черта более совершенного, чем твоя грудь, Кареглазая.

Жадно набросился на ее сосок, сжимая второй двумя пальцами, слегка оттягивая вперед и одновременно с этим придавливая ее промежностью к вздыбленному члену. Зарычал, трепеща языком на твердой вершинке и захватывая ее зубами. Лихорадочно задирая подол ее юбки еще выше, проводя кончиками пальцев по ягодицам, стискивая их и чуть приподнимая Лиат, чтобы проникнуть сзади под ткань трусиков и взвыть, вбивая язык ей в рот, от ощущения горячих и мокрых шелковых складочек под подушками пальцев. Лишь кончиком скользнуть в дырочку и сильнее втянуть в себя сосок, внезапно проникая на всю длину, двигая ее пятерней за поясницу и не вытаскивая палец той же руки из ее лона, скользнув в тесноту ее плоти еще глубже. Назад и вперед, заставляя тереться промежностью о мой член и с рычанием терзая ее грудь, облизывая и посасывая острые соски и чувствуя, как трясет всего от бешеного желания ворваться в нее членом.

Выскользнул из тесной глубины и нашел между складками твердый узелок, слегка подразнил пальцем и снова жадно вбился внутрь, притягивая к себе.

— Я подарю тебе самую сладкую боль, Лиааат, обещаю.

***

Распахнула глаза, хватая открытым ртом воздух…и вбирая в себя его дыхание. Отдавая на откуп его жадным губам своим. Растворяясь в требовательных толчках его языка. Всхлипнуть в эти порочные губы, чувствуя, как заколотило мелкой дрожью от пальцев, бесцеремонно ворвавшихся под подол платья. Ошеломительное ощущение соединения с ним. Когда каждый толчок до мурашек. До непрошеных слез из глаз.

Сильнее впиться пальцами в края скамьи, когда от трения о его возбужденный член внутри вспыхивает самый настоящий огонь. Танцует, извивается в дикой пляске, заставляя двигаться навстречу его ладони, кусая губы, чтобы не застонать в полутьме барака.

Подставляя изнывающие, свернувшиеся в тугие комочки соски его губам. И все же так сладко, облегченно стонать, когда накрывает их жарким ртом, то лаская языком, то терзая зубами. Запрокинув голову, инстинктивно извиваться на его бедрах, требовательно рыча, когда выскальзывал из меня. И тут же задохнуться, ощутив, как растирает плоть, умело, настойчиво, заставляя до крови впиваться ногтями в ладони. Мастерски подводя к той самой грани, к которой уже не раз подводил.

Склониться над его лицом…с ума сойти, какой же он красивый! Нет, даже не красивый. Весь он — воплощение порока в его самом чувственном виде. И этот взгляд, полный похоти, вспыхивающий языками голодного пламени, и губы, искривленные в самоуверенной и в то же время напряженной ухмылке…оскалившиеся ровно настолько, чтобы были видны белоснежные острые клыки. И я вскрикнула от возбуждения, чувствуя, что хочу ощутить, как они вонзаются в мою плоть.

И снова его голос…его обещание. Жаркое, вкусное…да, мне вкусно видеть, как срываются с его губ эти обещания. Потому что теперь я знаю, что он может их воплотить в жизнь. Потому что я чувствую, как подталкивает меня беспощадно к своему огню. Не предлагая сделать даже вздоха, подталкивает к самому краю. Закрыть глаза, когда жадные языки огня касаются моей кожи, опаляя ее, вызывая желание не отстраниться, а сделать шаг вперед, сгореть дотла.

Приподнимать бедра, запрокинув голову и насаживаясь на его пальцы до тех пор, пока пламя не взметнется вверх, к самому небу, пронзая облака, чтобы обрушиться огненной лавой. Жадной и шипящей. Обрушиться, накрывая с головой, заставив подавиться собственным громким криком, ломая ногти о дерево скамьи. Обрушиться, разорвавшись громким фейерверком перед глазами. Опаляя его искрами обнаженную огнем кожу, продолжающую коротить от каждого толчка.

Сжимать его пальцы целую вечность, растворяясь в отголосках наслаждения. Прижаться губами к зовущему рту, зарываясь пальцами в волосы и отдавая весь тот огонь, что сейчас пожирал меня, чтобы отстраниться и прошептать, продолжая чувствовать его глубоко в себе.

— Научи меня отдавать эту боль, инкуб, — снова приникая к его губам, — я хочу подарить тебе такую же.

***

Я жадно пожирал это выражение ее лица, совершенно безумное, без капли контроля, и в то же время искаженное словно страданием лицо. Самое охренительное, что я видел в своей жизни. Она быстро учится, моя маленькая огненная девочка. На самом деле огненная, горит от каждого касания, от каждого толчка пальцев, и я рычу с каждым этим толчком, глядя в ее пьяные глаза, и на то, как они закатываются, когда я растираю ее острый клитор все быстрее и быстрее, тяжело дыша вместе с ней, срываясь все сильнее от ее легких подрагиваний, пока вдруг резко не стиснула меня изнутри и не закричала, изгибаясь в моих руках, заставляя самого неосознанно двигать бедрами, словно совершая толчки дергающимся членом, который разрывает от адского желания войти в нее. Вот сейчас, когда стискивает меня длинными спазмами и извивается на моих пальцах.

Дерзкая и по-настоящему открытая, я вижу в ее глазах ослепительный костер ответной похоти. И к дьяволу все, что я думал раньше. Я обезумел от этой дикой жажды попробовать ее на вкус. Войти в нее так глубоко, чтобы зашлась в криках.

— Нееет, огненная девочка…сейчас моя очередь дарить…и мы, правда, начнем с боли. С очень сладкой боли… когда ты впустишь меня в себя.

Расстегивая штаны, продолжая целовать ее губы и говорить, не давая передумать, обволакивая и дразня ее мозг голосом. Придерживая под ягодицы и глядя в безумные карие глаза, удерживая одной рукой член, а другой ее за поясницу. Головкой по мокрым складкам вверх-вниз у самого входа, проталкиваясь внутрь, и я не делаю толчков, я опускаю на себя ее. Сантиметр за сантиметром. Обливаясь потом от напряжения, удерживая контроль на стальных цепях, и меня скручивает от каждого тугого скольжения стенок ее узкого лона по моему возбужденному до предела члену.

— Смотри мне в глаза, Лиат…смотри, как ты пылаешь в моих зрачках… смотри, как я вхожу в тебя вместе с болью. И я разделяю ее с тобой. Вот сейчас она тебя сожрет…прими меня и ее.

Рывком усадил на себя и впился в бедра, не давая пошевелиться, замирая вместе с ней. От дичайшего триумфа разорвало, как ударом, грудную клетку — первый…Да, я догадывался и был почти уверен, но ведь всегда есть крупица сомнений, особенно когда ее плебей чуть ли не спит у ног своей хозяйки. Лиат МНЕ сделала этот подарок. Реально сделала, мать вашу!

И тут же накрыл ее дрожащие губы губами, чувствуя, как впилась в мои плечи ногтями. Бл**ь, там не просто узко, там невозможно двинуться, и из глаз сыплются искры от безумного желания начать долбиться в эту тесноту со всей дури. Все еще удерживая за поясницу, приподнял и, не выходя из нее, осторожно уложил на лежак, удерживая на весу стройные, дрожащие бедра обеими руками, не отрывая рта от ее губ, соленые…от слез.

— Королевский подарок, — зашептал ей в губы, — я бы сдох за него еще тысячи раз.

Первый медленный толчок, яростно вылизывая ее рот и язык, отдавая ей хриплый стон изнеможения. И еще один рывок, и там настолько узко, что мне хочется орать от наслаждения. Я чувствую, как пульсируют мои натянутые вены с беснующимися в них адреналином и похотью.

Поглаживать ее дрожащие ноги, подхватывая их снизу под колени и поднимая выше, удерживая локтями и опираясь ладонями в лежак. И уже первый глубокий толчок, от которого оскалился и сам задрожал, сдерживаясь, чтобы не начать врываться на бешеной скорости…дьявол…не могу больше.

— Не могу, — шепчу ей в рот, — слышишь, не могу сдерживаться…хочу тебя…адски хочу тебя, Кареглазая.

Ускорил толчки. Глубоко и мощно, чувствуя, как постепенно отпускает ее панический спазм, как начинает несмело двигаться подо мной, и меня от каждого ее движения ведет так, что я уже не сдерживаю криков.

Возбуждение зашкаливает с такой силой, что меня сейчас разорвет. Я чувствую ее изнутри каждой вздувшейся веной и пульсирующей головкой…ускоряясь, все быстрее и быстрее, вгрызаясь в ее сладкие губы, скользя телом по ее телу, не переставая сжимать упругие ягодицы обеими руками и врезаясь все безжалостней.

Перехватил обезумевший взгляд и ворвался в ее сознание, как и в ее тело. Дразня утонченно и нагло, заставляя наслаждение усиливаться волнообразно в ее теле, подводя ее к оргазму. Это и есть особенность моей расы. Я могу заставить ее кончать, когда хочу и сколько хочу. Я могу убить наслаждением, когда оно уже не приносит радость, а вызывает резкую режущую боль во всем теле и нервных окончаниях…Но сейчас мне хотелось видеть, как ее выгибает подо мной, как закатываются глаза и распахивается широко в стонах чувственный рот. Я забыл о мести…она заставила забыть…Я упивался ею, как оголодавший безумец. Первый оргазм Лиат отдала мне сама… а этот я хочу дать ей в награду за то, что подарила мне себя. Хочу…да, я дико хочу, чтобы ей было хорошо со мной. Впервые для меня это важно.

— Кричи…Кареглазая. Кричи, Лиат. Эта боль любит пожирать крики…давай. Смотри мне в глаза и кричи.

***

Открыться ему. Казаться себе невозможно обнаженной с ним. Сейчас, несмотря на то, что он не впервые ласкал меня…Но впервые впускать его не только в свое тело, но и в сознание, позволяя властвовать там, рисовать картины, которые сводят с ума, которые заставляют дрожать от страха, да, страха подпустить настолько близко…в себя во всех смыслах, и в то же время от предвкушения. Выдыхая через раз, не смея отвернуться от его взгляда, которым держит, которым ласкает так же откровенно, как и пальцами.

Вонзаясь ногтями в его плоть от резкой боли, пронзившей тело, заставившей распахнуть глаза и зашипеть. И глядя в его, затянутые оранжевым огнем, в котором вспыхнула…нежность? изумление? я не понимаю. Я только смотрю, чувствуя, как пронзает снова тело, уже осознанием, что с ним…что слилась с ним, соединилась тем способом, о котором думала все это время. Думала так же впервые и только с ним. Который казался настолько правильным именно с этим мужчиной с глазами штормового неба с отблесками пламени на нем. Не рабом, не моим бойцом, а мужчиной. Единственным, с кем вообще допускала мысль о подобной близости. А сейчас эта мысль стала объемной, вырвалась из грез, которые мучили на протяжении всего этого времени, превратившись в сладкую истому осознания — его. Ему принадлежу. Как больше никому не смогу принадлежать. А он мне. Принадлежит так, как больше никто и никогда не будет.

Стиснув зубы, пока медленно, осторожно меняет положения наших тел… и эта осторожность дается ему с трудом, я вижу.

И слиться с ним снова, теперь уже в поцелуе, отдавая ему вкус своих слез. Настолько правильно ощущать его над собой. Не смея и не желая отвернуться. Его сильное тело медленными толчками во мне. Смешивая боль с наслаждением, с исступленным желанием получить все, что обещает его взгляд.

И эти его слова…Подарок? Нет, необходимость. Как глоток воздуха, необходимость отдаться только ему. Что бы ни ждало нас завтра,

ощущать его в себе глубоко, ощущать, как сжимаются мышцы и начинает выгибать тело от удовольствия, порывами ветра взвивающегося внутри.

Лихорадочно отвечая на жадные поцелуи, вонзаясь зубами в мягкие губы, зарыться пальцами в его волосы, прижимая к себе темную голову, всхлипывая от нарастающего внутри урагана.

Закручивается вихрем, собирая воедино каждую клетку, вырываясь сбивчивым дыханием в его рот. И стонами. Громкими стонами удовольствия, пока он намеренно четко продолжает рисовать в моем сознании картины, играя моими ощущениями. Делая более чувствительным каждый глубокий толчок, жадно вырывая из моих губ крики. Смотреть в его лицо сквозь расплывающиеся слезы, ощущая, как дрожит каждый нерв…словно струна. на грани между мелодией и смертью…когда разрывает беспощадным порывом ветра, с громким звуком, отдающимся в ушах собственным криком. Подхватывает в эпицентр вихря, вскидывая к самому небу, под оглушительный стон порванной струны.

***

Даааааа. Вот так, даааа!

И черта с два я знал, сказал ли это вслух или думаю воспаленным и раздразненным до точки невозврата мозгом. Сжала меня изнутри так сильно, что я закричал ей в унисон. Громко…оглушительно громко в ее широко открытый в надсадном стоне рот. Расслабилась и вот теперь она отдалась мне полностью, и я со стоном, мучительным и хриплым, полностью вышел из нее и ворвался снова. Все быстрее и быстрее по ее вязкой влаге с ядовитым запахом возбуждения и оргазма. Течет для меня так сильно, что все тело подбрасывает от понимания, насколько она отзывчивая, насколько хотела меня.

И порывисто положить ее ногу к себе на плечо, удерживая под коленом, чтобы врываться еще глубже и быстрее, не отпуская взгляд влажных, широко распахнутых глаз, а затем с нарастающей дикой похотью глядя, как скачет в такт моим толчкам ее маленькая грудь, как просятся соски ко мне в рот. Я жадно обхватил один из них губами, втянул в себя, дразня языком, и меня накрыло. Сорвало с такой силой, что я услышал собственный рев. Звериный. Со звоном стекол в окнах. Выстреливая первой струей сумасшествия внутри ее тела, выдыхая рык ей в рот и содрогаясь всем телом в такт извергающегося семени.

Заклеймил изнутри…глубоко… так глубоко, что еще долго буду каплями вытекать из этого роскошного тела. Моя! Даже если потом кто-то другой…я первый, и она навсегда останется моей. От мыслей о других вместе с дрожью кайфа в вены словно впрыснули серную кислоту. Убью, если ляжет еще под кого-то. Но сейчас мне хотелось убивать ее только одним и самым примитивным способом.

— Лиаааат, — потянул стоном ее имя, — языком раздвигая губы и проникая ей в рот, содрогаясь в последних спазмах адского удовольствия.

И плевать, что за стенами Цитадели нас ждут проклятые остроухие твари и впереди у нас еще несколько боев, и что я на самой низшей ступени иерархии. Сейчас она лежит подо мной, а значит, принадлежит мне. Я собирался иметь ее до утра, пока не протрубит горн. Я все еще не насытился… я только попробовал, и черт меня раздери, если я теперь не буду подыхать без вкуса ее губ на моих губах.

ГЛАВА СЕМНАДЦТАЯ. Арис. Лиат

Мы отстраивали цитадель. Ту ее часть, которая сгорела после первого нападения эльфов. Камни таскали не только рабы и гладиаторы, но и воины Лиат. Она отдала приказ всем трудиться на возведении новых бараков и стены. Никто не посмел возразить, и меня впервые в жизни захлестнуло уважение именно к ней. Восхищение с какой-то гордостью, что я полюбил (да, я уже знал название этой странной одержимости, которая выворачивала меня наизнанку лишь при мысли о ней, знал и боялся этого слова так же, как когда-то в детстве разлуки с матерью. Я боялся опять любить, потому что это не просто больно, это как подписать себе приговор на самую мучительную даже для Ада агонию…полюбить не высокомерную презренную и пустоголовую суку, а самую настоящую королеву, достойную носить свою корону и управлять своими собратьями. Королеву, которая могла бы отменить рабство в Мендемае и переписать все законы. И сейчас, когда она заставила солдат наравне с рабами таскать камни и возводить стены, я понял, что она совсем не похожа на своего предателя-отца, который вначале дал рабам надежду, а потом, вернув себе трон, снова заковал их в цепи. Я начал видеть ее рядом с собой. Я больше не хотел у нее отобрать. Я хотел с ней делить. Знал, что это утопия, и все же мечтал об этом, дожидаясь ее легких шагов по песку за моим бараком. Да, меня поселили отдельно от всех…потому что моя хозяйка приходила ко мне по ночам, чтобы поговорить со мной о политике в Мендемае и о том, кто должен быть сверху: хозяева или их рабы. Обычно мы приходили к консенсусу, когда она сладко выстанывала подо мной мое имя, и только от мысли об этом у меня сейчас до боли распирало яйца. Я хотел ее как одержимый двадцать четыре часа в сутки.

***

Меня сковали на ночь, и я, дождавшись, когда стихнут голоса в бараках и угомонятся надсмотрщики, лег на жесткий лежак, закрывая глаза и мысленно призывая ее к себе.

"Мне нужна моя доза кайфа, Кареглазая. Твой раб изнемогает от ломки. Я изголодался по твоему запаху…у меня сводит скулы, когда я представляю, как пахнут твои губы…нижние губы, и как я хочу почувствовать языком их вкус…"

***

Чертов искуситель. Слышать его мысли в своей голове — нечто невероятно сокровенное, с которым не сравнятся даже самые жаркие и похотливые сцены. Впрочем, разве хотя бы одно слово этого несносного озабоченного гордеца имело лишь одно дно? Нееет. Оно было оснащено двойным, тройным смыслом, наполненным подводными камнями, и стоило тронуть нечаянно хотя бы самый маленький из камушков, как ты падаешь и летишь вниз. В бездну его извращенной фантазии. И я сама становилась с ним такой же. Я, откровенно презиравшая своих солдат, подруг и рабов за неспособность противостоять зову тела, превращалась в обычную похотливую самку, сходившую с ума от одних только картинок, которыми он щедро мучил меня днями напролет.

Ведь он так редко звал меня вот так, открыто. О, он предпочитал изводить меня на протяжении всего дня нашими воспоминаниями, в которых брал меня самыми разными способами, заставляя изнывать от желания получить все то, что обещал мне беззвучно. Изводить, чтобы набрасывалась на него голодной кошкой, едва только войдя в барак. С тихим смехом отстранял меня от себя, чтобы сначала осмотреть тяжелым взглядом, и лишь потом, наконец, взять. Иногда доводил до самой крайней точки и тут же останавливался, чтобы услышать, как молю его о продолжении. И чистым удовольствием было мучить нас обоих, как можно дольше затягивая с мольбами. Чувствуя, как начинает колотить от нетерпения уже его самого…чтобы потом сдаваться с хриплыми стонами его бешеной страсти.

И только потом, после того, как мы не насыщались, нет…мне казалось, Арисом невозможно насытиться, так же, как воздухом. Но все же слегка успокоив адский голод, терзавший нас обоих, мы с ним разговаривали.

Чаще всего он слушал обо мне, иногда стискивая челюсти так сильно, что мне мерещился скрип его зубов. Как правило, о рассказах о моем отце или матери. И я душила в себе желание задать вопросы, выяснить, почему его улыбка в такие моменты не гасла, нет, но превращалась в восковую маску, натянутую на его идеальные губы. Душила, давая ему время, понимая, что ему, лишенному некогда своей семьи, проданному в рабство гладиатору, потребуется немалая доля доверия, прежде чем открыться. Даже мне.

Иногда, правда, мне казалось, что, если немного, совсем немного надавить, задать нужные вопросы, Арис мог бы рассказать мне свою историю. Но я…я трусила, наверное. Боялась, что попытка может оказаться неудачной и оттолкнет его от меня. Привыкшая гореть в одном с ним пламени, я боялась замерзнуть в его холоде.

Сегодня я приготовила для него сюрприз, правда, не зная, как он воспримет его.

"Тебе нужна доза кайфа, гладиатор? Тогда приди и возьми ее. Прямо сейчас.

Пока я выбираю трусики".

Стоя перед зеркалом, мысленно отправить ему картинку того, как натягиваю платье на обнаженное тело.

"О, и у меня к тебе просьба, инкуб. Постарайся не убить твоего стражника. Что бы они ни сделал"

***

Маленькая ведьма. Они рождаются что ли с этим пониманием, как довести мужчину до исступления?

"Он останется жив, только если мне будет обещана награда…и ты оставишь свои разноцветные кружевные трусики там, где они обычно лежат, и будешь одета лишь в свой запах под твоей одеждой".

***

Словно разрядом электричества ударило от этих его слов. В горле моментально пересохло, и я потянулась к бокалу с водой, продолжая транслировать Арису отражение зеркала.

"Награда, инкуб? Я позволю тебе переодеть меня в твой запах и обещаю носить его до тех пор, пока ты не решишь обновить его. Согласен?"

***

"Не согласен. Потому что тогда тебе придется либо поселиться в бараке, либо оставить меня в своих покоях".

И в эту секунду стража отперла дверь.

— На выход.

Кивнул один из ее псов и я, ухмыльнувшись, подчинился. Меня сжирало самое обыкновенное мужское любопытство — ведь она впервые звала меня к себе.

"Он все еще жив, Кареглазая. Пока. Но ты можешь удлинить его жизнь на пару минут, если проведешь ладонью по своей груди…под туникой и сожмешь твердый сосок ногтями до боли…так, чтоб я это видел".

***

С ума сойти. Выгнулась, когда тело пронзило очередной волной тока. В низу живота словно пламя вспыхнуло, и я невольно сжала ноги. Всего лишь одно предложение, а меня уже ведет.

Распахнула глаза, сосредотачиваясь и глядя в зеркало, послушно проводя ладонью по груди…но теперь дополняя картину.

"Тебе нравится то, что ты видишь, инкуб?"

Сжала сосок пальцами, прикусывая губу, и представляя Ариса позади себя. Так близко, что показалось, ощущаю его дыхание на своих волосах.

"Мне — нет."

Закрыв глаза и посылая ему свой вариант, дорисовывая в своем воображении его сильную ладонь, обхватывающую мою и стискивающую мою грудь.

Там, в моем воображении я откидываю голову на его грудь, расставляя ноги и закидывая свои руки за его шею.

"Как тебе этот кадр, гладиатор?"

Его рука скользит вниз между моих ног, задирая платье, а взгляд вспыхивает моим любимым оранжевым огнем.

"Поторопись, инкуб, иначе все самое интересное достанется тебе воображаемому".

Закрыть глаза, медленно выдыхая и закрываясь от него, справляясь с желанием снова восстановить связь. Одним глотком осушить бокал и спуститься вниз, накинув поверх платья длинный темный плащ с капюшоном, закрывающим лицо.

***

***

Я обожал ее дразнить и обожал, когда она дразнила меня. Со всем моим аномально огромным опытом с женщинами у меня никогда не было такой, как она… и у меня никогда не было так, как с ней. По-настоящему. Когда хочу не только тело, а в мозги ее забраться и оставить там клеймо с моим именем. С нашими именами. У меня не было никого настолько близкого мне и в то же время… я понимал, какая все это чушь. Мысли о близости. Мы близки ровно до тех пор, пока она не будет в полной безопасности…и не выпустит меня опять на ринг. Так говорил разум, а я душил его и выдирал ему голосовые связки, чтоб заткнулся.

Страж привел меня к правой части цитадели, и я замер на секунды, увидев Лиат снаружи в длинном плаще с капюшоном, а потом пошел ей навстречу быстрым шагом, чувствуя, как страж попытался натянуть цепь, и, дернув, потащил его за собой.

— Мое воображение получило слишком мало…или ты передумала меня награждать, Кареглазая?

Раздраженно дернул цепь, когда стражник снова попытался ее натянуть, и тот проехался на брюхе по песку, а я нагло обхватил пятерней лицо Лиат и впился ртом в ее губы. Вот тааак. Да. Вот он глоток кислорода.

***

Сумасшедший! Псих. Самый настоящий самоуверенный псих. И я исступленно отвечаю на поцелуй этого безумного, приподнимаясь на цыпочки и прижимаясь к его груди. Настоящиий. Не выдуманный образ в моей голове, а самый настоящий сплав мощи и стати. И этот запах…его запах. Жадно вдыхать его полной грудью, чувствуя, как начинаю сходить с ума сама от этой близости к Арису. Я могу предвкушать днями напролет нашу встречу, но ни одно мое ожидание и на десятую долю не приблизится к реальности. Когда, кажется, выкручивает даже вены от наслаждения быть его прямо здесь и сейчас. От потребности раствориться в нем. Да, впервые полностью потерять себя в ком-то. Потребности настолько сильной, что начинают дрожать пальцы от прикосновения к его коже.

— Мой инкуб, — прикусывая зубами его язык и тут же застонав, когда обхватил меня одной рукой за талию, сильнее впечатывая в себя.

— Мой…, — не в силах отстраниться повторить ему прямо в губы, — моооой… κниголюб. нeт

Кажется, целая вечность прошла с самого утра, когда выскользнула тенью из его барака после страстной ночи.

Звук сзади Ариса. Раздражает. Вклинивается в наш с ним мир. Откинуть капюшон, не обращая внимания на изумленный выдох стражника. Наверняка, у него были свои догадки насчет нашей ночной встречи с пленным рабом, скорее, демона удивило то, что я все же открылась. Плевать. Сейчас я не хотела тратить ни минуты из нашего с Арисом времени. Времени, которого всегда было катастрофически мало, сколько бы я ни находилась рядом с ним. Обхватить ладонью звенья цепи, дергая их на себя.

— Свободен!

Позволяя вспыхнуть предостерегающе взгляду. Мои воины все же знали, что о некоторых вещах себе дороже трепаться. Впрочем, совсем скоро они заговорят об этом открыто. Когда пленный гладиатор, не просто перестанет участвовать в боях, но и получит свободу.

И не дожидаясь, когда утихнет звук торопливых шагов, повернуться к Арису, слизывая с губ вкус его поцелуя.

— Ты так давно у меня…в гостях, инкуб. Настало время тебе продемонстрировать мои владения.

Приподнявшись, чтобы рывком поцеловать его шею и тут же отступить, доставая из кармана плаща ключи от его цепей.

***

Пока она вскрывала замок на моих запястьях, я медленно покрывался каплями пота от напряжения. Со мной такого еще не было, меня никогда не освобождали вот так просто, и я смотрел на нее, нахмурив брови и чувствуя, как начинаю дрожать, впитывая ее сумасшедший взгляд и этот в восторге приоткрытый рот.

— Что ты придумала, моя принцесса? Ты понимаешь, что освобождаешь огонь и обуздать его теперь будет невероятно сложно… а вдруг и вовсе невозможно?

А сам сплел пальцы с ее пальцами сбросившими цепь в песок.

***

Я чувствовала его напряжение, я ощущала запах недоверия, взвившийся между нами…и мне хотелось засмеяться. Конечно, я понимала каждое свое действие. Арис был абсолютно прав. Стоит выпустить это пламя из костра, стоит позволить ему учуять опасность или усомниться в моих намерениях, и оно сожгло бы все вокруг дотла, не оставив и камня на песках Мендемая. Мой огненный зверь, которого мало было просто приручить. Ему нужно было дать уверенность в том, кто из нас здесь сильнее, не позволив увидеть даже отблеска страха. И в то же время продолжать его вести за собой. Даже если я сама шла только к нему.

— Я хочу дать этому огню глоток свободы, мой инкуб.

Прильнула в очередном поцелуе к его губам, снова и снова спрашивая себя, смогу ли когда-либо насытиться ими.

— Я хочу вместе с этим огнем взмыть к самому небу и там позволить ему сжечь себя. Дотла.

Мягко потянула его за собой, направляясь к выходу из Цитадели.

Туда, откуда виднелся темный силуэт испещренной черными пятнами луны, проливавший тусклый свет на холодные пески.

Свобода. Сегодня для меня она заключалась в его пальцах, сжимавших мои.

***

Я стиснул ее пальцы своими, а в голове дикостью пульсировало.

"Мой…мой…мой".

Как все же по — разному звучало «ее раб» и просто «ее». И ведь это гребаная правда — я принадлежал ей. И если раньше она имела все права на мое тело, то теперь я добровольно отдавал ей права на мою душу и на мое сердце.

— Хочешь к небу? Хочешь гореть там дотла? Тебе говорили, что инкубы еще и исполняют желания?

Я не делал этого давно…очень давно. С тех пор, как меня больше не смогли заставить делать это насильно, после того, когда они раскрылись впервые. Демоны не все могут парить в небе. Многие веками не знают, как это сделать и как раскрыть крылья. Как выпустить эту мощь на свободу. Это далеко не только физиологический процесс, это так же серьезная работа мысли. Умение отдать им приказ и быть согласным испытать ту дичайшую боль от их появления.

Чем старше демон, тем лучше он контролирует процесс появления и тем лучше летает…Мои крылья раскрылись во время первого боя. Это спасло мне жизнь. Потом мне ставили блокаторы на спину, чтоб я не мог их спрятать и дрался с ними, потому что крылатый инкуб-гладиатор — это редкость. Железные скобы вбивали прямо в ребра и лопатки, и заливали наживую сталью, фиксируя крылья раскрытыми.

Однажды в бою их разрубили мечом и сломали. Я истекал кровью, из-за фиксации регенерация не наступала. Я был слишком ценным мясом, чтоб мне позволили умереть. Лекарь содрал с меня блокаторы, и я спрятал обрубки под кожу, немея от дикой боли. Мне повезло — мои хозяева решили, что теперь я остался без крыльев. Но я знал, что они восстановились…Проверил как-то и спрятал навсегда. Они принадлежали мне. Они доказывали то, что я из высших, а не обычный плебей, которыми кишели гладиаторские клетки.

А сейчас мне впервые захотелось выпустить их добровольно.

Сдернул с себя рубашку и уже через секунду оскалился от приступа адской боли и стиснул ее пальцы еще сильнее, чувствуя, как хрустят кости и лопается кожа на спине, как течет по ней кровь из разодранных ран и как показываются на волю жесткие черные перья. Она смотрела на меня, замерев с широко распахнутыми глазами, в которых застыло мое отражение с распрямленными крыльями. Пальцы, сжимающие мои запястья, дрожали. И я понимал, что она практически не видела этого чуда. Но еще больше я был уверен, что на ее спине, под тонкой фарфоровой кожей прячутся точно такие же. Когда-нибудь я научу ее ими управлять.

— Закрой глаза, Кареглазая.

И, увидев, как послушно закрылись ее веки, взмыл вверх, рассекая крыльями воздух, подхватывая ее под талию, прижимая к себе и направляясь подальше от Цитадели, туда, где ослепительно яркие, круглые звезды-планеты освещают красный песок, и воздух искрится от мелкой ледяной пыли. Холодные ночи Мендемая такие же смертоносные, как изнуряюще жаркие дни.

— Открывай…я покажу тебе космос, Лиат…Держись за мои плечи и обхвати меня ногами.

И игнорируя ее широко распахнувшиеся в удивлении глаза, жадно впился ртом в губы, толкаясь в них языком, раскрывая сладкую глубину и скользя в нее змеем, сплетаясь с ее языком.

***

Страх. Неожиданный. Необъяснимый. Когда черты его лица исказило страдание. На мгновение даже показалось, что кто-то выстрелил в него ядовитой стрелой. Такие пронзали тело, запуская в него яд, настолько мощный, что даже демоны погибали в страшных муках. На носках молниеносно разворачиваться в стороны, но не увидеть никого…а после остолбенеть от шока…от самого настоящего потрясения, изумленно глядя, как впорхнули за его спиной огромный черный крылья. Прекрасные. Сказочно прекрасные в свой мощи. Сильнее стиснула его ладонь, не сумев подавить вздох восхищения, чувствуя, как закололо кончики пальцев от желания прикоснуться к великолепию, подрагивавшему на ветру.

Переключить свое внимание на него, чтобы снова молча подчиниться его словам. Иногда мне становилось не по себе от осознания его власти над собой. Какая разница, сколько людей считают меня его хозяйкой, когда я беспрекословно выполняю его приказы наедине, там, где нет места фальши и церемониям? Разве имеет значение, что это мое клеймо выжжено на его плече, если он поставил свое прямо в моем сердце?

Снова подчиниться, потому что это стало так же естественно, как стискивать его пальцы своими, как вдыхать запах его волос и закатывать глаза от удовольствия, когда он шумно вдыхает аромат моего тела.

Подчиниться, зная, что, уступая ему власть, получу то единственное, чего хотела до дикой дрожи. Его.

А потом закричать от неожиданности, потому что захватило дух, когда Арис взлетел. Взлетел! С ума сойти! Я даже не догадывалась, что он умеет летать. Мой инкуб скрыл это, иначе его бы продавали втридорога. До сих пор я видела так мало демонов, умеющих летать. Говорили, что практически все они произошли от самого Руаха, моего деда, и его бастардов, за редким исключением.

Холодный воздух пьянит, кружа голову, заставляя тихо смеяться, уткнувшись в его горячую мускулистую грудь лицом. Сильнее впилась в его плечи, при этом ни капли не сомневаясь в том, что не сбросит вниз. И ведь я верила, что дело было далеко не в свойствах моего клейма.

И потом его голос, обдающий холодным паром мое лицо, и я обхватываю его торс ногами, прижимаясь сильнее, чувствуя, как начинает привычно обжигать кожу близость к нему.

Отдавая на откуп ему свои губы, лихорадочно отвечать на поцелуй, сливаясь в едином танце с его языком своим, прижимаясь ближе, в сотый раз отчаянно желая проникнуть туда, под его кожу, войти в него глубоко, застряв где-нибудь под ребрами, чтобы биться в унисон с его сердцем.

Через несколько бесконечных мгновений оторваться от его губ, чтобы, прикрыв ладонью рот, ахнуть от вида, раскинувшегося под нами.

— Как красивоооо…

Пытаясь разглядеть далеко позади и внизу стены Цитадели. И громко рассмеяться, высоко подняв руки вверх, уверенная, что удержит, что не позволит упасть. Ощущение, что если только он захочет, если только я попрошу его, то мы с легкостью долетим до самой луны.

Посмотрела в его лицо, чувствуя, как его внимательный тяжелый взгляд с новой силой разжигает взметнувшийся вслед за нами огонь.

— Хочу раствориться в твоем Космосе, Арис.

Снова обхватывая его плечи руками, прижимаясь потяжелевшей от возбуждения грудью.

Языком по его сильной шее с пульсирующей веной, потираясь промежностью о напряженный живот.

— Хочу в одном прыжке с тобой. В космос и к самому дну пропасти.

***

Жадно наблюдать за ней, за ее восторгом, за ее смехом и блестящими глазами. Ее лихорадочное возбуждение передается мне, особенно когда льнет всем телом и трется об меня, извивается, сжимая мои бедра стройными длинными ногами, и я удерживаю нас в воздухе равномерными взмахами крыльев. Их шелест смешивается с нашим дыханием и ее хриплым шепотом. Ее губы жгут кожу ядовитыми поцелуями, и я понимаю, что хочу взять ее здесь и прямо сейчас. Посреди звезд, посреди нашей личной свободы, вдали от проклятого мира, где мы оба скованны по рукам и ногам навечно запретами. Впилась в мои плечи пальцами, а я обхватил ее ягодицы и выдохнул сквозь сжатые зубы со свистом горячий воздух

— на ней не было трусиков…как я и требовал. Прижал ее к себе еще теснее, удерживая ладонью за затылок, а второй взял ее за запястье и потянул к своему паху, прижимая тонкие пальцы к вздыбленному члену:

— Расстегни и прими меня в себе, Кареглазая. Я хочу показать тебе, что значит летать по-настоящему.

Кончиками пальцев по позвоночнику и когтями раздирая ее платье на спине.

— Голая…я держу…ты танцуешь на мне звездный танец, пока мы оба не взорвемся сверхновой.

Сдернул плащ и платье и бросил вниз, любуясь своей ослепительно красивой демоницей, ее развевающимися на ветру волосами и голой грудью с торчащими сосками. Провел по ним ногтями, сильно царапая обе вершинки.

— Давай, девочка, смелее…лети со мной в бездну.

***

Голая. Как он сказал. Изнывающая от возбуждения, от жажды ощутить его в себе. Глубоко в себе. Там, где бьется его имя неровными аккордами. Непослушными, трясущимися пальцами бороться с завязками его брюк, едва не взвыв от злости, когда не удалось развязать их с первого раза. И его довольный тихий смешок у моего уха. Бросила на него уничтожающий взгляд. Знает, видит, насколько меня ведет от потребности наконец слиться с ним одним целым. Смакует мое состояние. Твердый. Такой твердый, горячий. Обхватить его ладонью, застонав, когда член дернулся в мою руку. Большим пальцем провести по головке, цепляя выступившую каплю смазки. И глядя в его глаза, медленно поднести ко рту палец, чтобы обхватить губами, направляя член в себя.

И застонать от его терпкого вкуса. Застонать в миллиметрах от его губ, чтобы через секунду закричать громко, когда в отместку жестко посадил меня на всю свою длину.

— Арииииис…

Откидывая голову назад, растворяясь в ощущении наполненности, сжимая его внутренними мышцами.

И тут же закинуть руки на его шею, зарываясь пальцами в мягкие волосы, прижимаясь к нему, чтобы почувствовать, как вторгается в мой рот, как беспощадно набрасывается на язык, впиваясь пальцами в бедра.

Начинать наш полет вверх, чтобы камнем ринуться вниз вниз. Сначала медленно поднимаясь и опускаясь, хватая открытым ртом ледяной воздух. А мы словно в вакууме с ним. В прозрачном стеклянном вакууме с ползущими по краям языками оранжевого пламени. Они лижут кожу, то согревая, то обжигая так, что хочется закричать от боли.

Набирать скорость, ритмично двигая бедрами и впитывая в себя эйфорию от власти над ним. Впервые он мне отдал контроль в постели.

Всегда вел только он. Всегда он выбирал темп и глубину толчков, всегда только брал сам.

Танцевать…Он хотел, чтобы я танцевала, и я извиваюсь в дикой пляске, сильно сжимая его изнутри. Вперед-назад, вонзаясь когтями в его затылок.

Отрываясь от остро-сладких губ только для того, чтобы сделать очередной вдох.

Влево и вправо круговыми движениями, чувствуя, как пылает кожа от его затянутого огнем тяжелого взгляда. И снова насаживаться на его член в оголтелой, бешеной скачке, ощущая, как в низу живота все сильнее бьет искрами наслаждение. Потираясь воспаленными сосками о его грудь, чувствовать, как перехватывает в горле и становится тяжело дышать. Опускаясь и поднимаясь в хаотичном ритме, в голодном ритме, закатывая глаза и всхлипывая от удовольствия. Пока искры не вспыхивают пламенем, пока не впиваются огненными шипами изнутри, обжигая, выкручивая наизнанку от наслаждения. Заставляя закричать, вонзаясь пальцами ему в грудь и лихорадочно стискивая его лоном.

***

Смотреть и держать нас обоих над черными облаками, не сводя с нее обезумевшего голодного взгляда. Никогда я не видел ничего более восхитительного и пошло-прекрасного, чем голая Лиат на мне, а позади нее темно-синее небо с россыпью огненных точек. Зашипел, когда схватила ладонью член и направила в себя. Дерзкая маленькая ведьма. Сексуальная до умопомрачения и горячая, как тысячи огней и вулканов. Извивающаяся в диком примитивном танце на моем ноющем от возбуждения члене, да так, что от дикого трения с трудом сдерживаюсь, чтобы не кончить прямо сейчас. Ее упругая грудь скачет в такт движениям, и соски трутся о мой торс, когда она наклоняется вперед. Бедра выписывают рваные круги и плоский живот волнообразно дрожит с каждым погружением моего члена внутрь ее горячего тела.

Озверевшая, с разметавшимися волосами и широко открытым ртом, с закатывающимися глазами. И я взмахиваю крыльями резче и сильнее, не сводя с нее дикого взгляда, оскалившись от бешеного желания вдалбливаться в ее тело, и ментально я это и делаю — там, в ее голове я резко насаживаю Лиат на себя быстрее и быстрее. И она вторит моим толчкам такими же быстрыми движениями, скачет на мне, как обезумевшая, с громкими хриплыми стонами, пока не выгибается назад, закатив глаза и впиваясь ногтями мне в грудь, и я ощущаю первый спазм ее оргазма. Переворачиваясь в воздухе так, что теперь она оказывается подо мной, и камнем вниз, сложив крылья за спиной, пока ее тело содрогается в сладких конвульсиях экстаза, я долблюсь в него вопреки всем законам природы, на дикой скорости падая вниз и рыча от похоти и бешеного желания разорвать ее изнутри на кусочки. К нежности примешивается адское желание пронизать насквозь, чтоб кричала подо мной и чувствовала, как я разрываю ее изнутри.

И в миллиметре от земли расправить крылья, не давая нам упасть, опуская ее на сорванную в небе одежду, разворачивая спиной к себе, ставя на четвереньки, прижимая за затылок к земле, и врезаясь в нее сзади со звериным воем, ощущая, как лопается изнутри моя кожа огненными трещинами, и все скручивается в смерч, а потом раздирает на части ослепительным адски мощным оргазмом.

Изливаюсь в нее, вцепившись в шелковистые волосы, намотанные на запястья и впиваясь в матовое бедро когтями, оставляя на нем глубокие кровавые полосы, а потом рухнуть сверху, укрывая нас крыльями и зарываясь лицом в ее шею, в пульсирующую жилку на ней.

— Как тебе полет, Кареглазая? Ты помнишь, сколько звезд взорвалось, когда мы падали?

И поцелуями по ее шее вверх, к скулам и к искусанным губам. Я не помню…я видел только одну, обжигал о ее тело руки и взрывался сам…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Арис

Я много думал…Так много, что казалось, расколется череп от этих мыслей. И все они только о ней. О моей сводной сестре с огненными глазами и дьявольским взглядом, от которого дымится кожа и адреналин, бурлящий в крови, разъедает вены. Я искал в себе крупицы ненависти к ней и не находил больше ни одной. Все они рассыпались в пыль от каждой ее улыбки, подаренной мне. Ни одна женщина не смотрела на меня, как она. Ни одна из них не умела так прикасаться ко мне. С каким-то невероятно искренним восторгом. Ее приводила в трепет каждая ласка, которой она так щедро одаривала меня. Я не привык, чтобы меня трогали настолько часто и настолько нежно. Женщины, которых я брал, оставляли на мне следы укусов и борозды от своих когтей или плетей. Последний раз с любовью ко мне прикасалась моя мать. А теперь это делала ее дочь. И я с дрожью наблюдал за выражением ее ослепительно красивого лица, когда кончики тонких пальцев пробегали по моей груди, по напряженным мышцам, которые тут же расслаблялись, чтобы напрячься снова от адского желания еще больших прикосновений. Она покрывала поцелуями мое тело с такой жадностью, что мне хотелось выть от триумфа и понимания — я ей нужен. Я — никто и ничто. Без гроша за душой. А она опускается передо мной на колени и поднимает ко мне пылающее страстью лицо, целуя мои руки, которые только что алчно ласкали ее лоно и пропахли ее ароматом.

И я понимал, что ничем не заслужил все это чудо, все это аномально неправильное счастье, ей нет никакой выгоды от связи со мной, кроме позора и риска, что кто-то узнает и разнесет весть по всему Мендемаю. И тогда ее ждет прилюдная казнь. Жуткая и позорная, когда тело девушки оскверняется целым отрядом солдат, виновной выжигают на щеке или на лбу клеймо в виде круга с треугольником внутри — это означает, что она обязана покорно принадлежать каждому, кто ее захочет. Хуже шлюхи, хуже рабыни, и несчастную может унизить, избить или вовсе убить любой, кто пожелает, а потом, если сильно повезет, кто-то возьмет ее в содержанки и поставит внутри треугольника свои инициалы тем самым делая ее своей собственностью, но лучше вонзить себе хрусталь прямо в сердце.

Здесь свои идиотские законы — демоница должна оставаться девственной до замужества и в то же время может предаваться самому жуткому разврату, будучи уже замужем, если муж готов закрывать на это глаза. А так как браки в нашем пекле заключались в основном по политическим соображениям, физическая верность обоих супругов не имела ни малейшего значения. Впрочем, если муж желал, он мог наказать таким же образом и свою неверную жену. В Мендемае царил патриархат. Женщина не имеет свободы слова, пока ее мужчина эту свободу не дал.

Лиат рисковала сейчас всем, что у нее есть, и именно это сводило с ума. Понимание, что ей нужен именно я. Раб. Ее вещь. Она не могла скрывать свои эмоции, горела как тысячи свечей в каменоломнях под землей, пылала и источала прекраснейший аромат влюбленной женщины. Я чуял его за версту, как дикий зверь. Я реагировал на него лихорадкой похоти и отчаянного желания ощутить его на своих пальцах и волосах. Иногда я сам сдерживал ее. Осаждал, чтоб никто не заметил этого голодного блеска в наших глазах. Чтоб держала себя в руках при слугах и рабах, а особенно при воинах.

«— Думай тише, моя принцесса. Мне кажется тебя слышат все демонические расы. И даже смертные.»

Перекидывая камень из ладони в ладонь, отшвыривая в сторону и глядя на нее из-под приспущенных век, заслоняя лицо рукой от палящего солнца. Пришла днем. Не дождалась ночи, моя девочка. Ослепительно красивая в одном из своих шикарных нарядов, который, скорее, подошел бы для званого вечера в замке ее отца, чем для посещения полуразрушенных бараков с осевшей копотью на стенах, ступая маленькими ступнями по грязи с пеплом, смешанными с красным песком.

«Думаю, как хочу, инкуб. Я сама хозяйка себе и своим мыслям.»

И этот вздернутый подбородок, заставляющий ухмыльнуться в ответ.

«С каких пор к рабам на стройке приходят в одеяниях для приемов?»

«Я. Сама. Себе. Хозяйка.»

Провоцирует. Всегда дерзко и нагло провоцирует и ждет реакции… и она следует немедленно — рывок вперед, цепь на ее шее, и вот она уже прижата грудью к каменной стене полуразрушенного барака, тяжело дышит в предвкушении, пока я приспускаю штаны, чтобы взять ее сзади, закатывая глаза и рыча ей в затылок.

— Когда ты подо мной, Ли-а-а-ат, я твой хозяин. Слышишь? Я!

Затягивая цепь на горле сильнее и долбясь в нее со всей дури, чтобы ломала когти о камни, содрогаясь от каждого мощного толчка, и остановиться перед тем, как ее накроет, чтобы прохрипеть ей в ухо:

— Скажи: «Ты — мой хозяин». Скажи это! Ну же! Скажи!

И она хрипит от удушья, но не говорит, маленькая стерва. Пока я сам не выдерживаю и не срываюсь в дикую пляску, в сумасшедший ритм, от которого покрываются кипящим потом наши тела, и только тогда она прерывисто шепчет, задыхаясь:

— Ты мой…мой…хозяин — и содрогается на этих словах от наслаждения.

А потом она долго целует меня в губы, слизывает своим острым язычком пот с моего лица. Сжимает тонкими пальцами цепь на моих запястьях.

— Скоро я смогу их снять с тебя… скоро… верь мне, Арис. Мой… ты мой.

И я впервые в своей жизни верил. Да. Ей. Дочери моего заклятого врага и предательницы-матери. Той, что купила меня, как вещь на рынке. Я верил, глядя ей в глаза, верил, когда она поднималась на носочки и осыпала поцелуями мое лицо, когда гладила каждый мой шрам и точно знала, сколько их на моем теле. Когда своими тонкими пальчиками вылечивала, стирала их с кожного покрова и радовалась как ребенок, когда у нее получалось. И видел ее теперь совсем другой. Нежной малышкой. Которая вынуждена жить по жестоким правилам этого мира. У нее нет иного выбора, иначе ее сожрут наши собратья и костей не оставят. Она единственная наследница Мендемая и, если не заставить тварей из высших семей себя бояться, ей здесь не выжить. Случись что с ее отцом, маленькую принцессу раздерут на ошметки в попытках занять ее место.

Она оставалась у меня до утра в моем бараке. На том самом лежаке, где я взял ее впервые, а потом вручную застирывал простыни, чтоб никто не заметил пятна крови в тех местах, где им быть не положено. Она спала голая на выцветшем матрасе, склонив голову мне на грудь, оплетая меня руками и ногами, а я не понимал, какого хрена здесь происходит и как так получилось, что принцесса Мендемая лежит в моих объятиях и сладко сопит, уткнувшись носом мне в шею после того, как я уморил ее своей бешеной ненасытностью. Как втягивает запах моего пота и грязи и в наслаждении закатывает глаза.

«Мне не хочется после тебя принимать ванну, мне хочется пахнуть тобой, Арииис, пахнуть каждой порой своего тела».

И я разрывался от мыслей о нас и о том, что будет дальше. Нет, я не отказался от мести ее отцу и своей матери, но я больше не хотел мстить через нее. Не хотел использовать в битве против Аша. Теперь мне это казалось недостойным. И в то же время понимал, что вместе нам с ней никогда не быть. Даже если Лиат меня освободит, я пойду войной на тех, кого она любит, и ничто меня не остановит, даже она. И здесь дело не только в личной мести, у меня были свои цели, свои амбиции и свои планы на этот мир, и я не собирался их менять. Впрочем, когда моя сестра узнает, кто я такой на самом деле, вряд ли все это продлится и дальше. Между нами рухнет тот мост из лжи, который появился сейчас, и мы оба окажемся по разные стороны той гнилостной ямы, которую вырыли ее родители, сделав наши чувства утопией без будущего.

И в эти секунды я ненавидел себя за то, что позволил себе потонуть в ней, позволил пламени ее глаз сжечь мое сердце в пепел, и теперь только мысль о том, что нас расшвыряет в противоположные стороны баррикад, заставляла меня леденеть от панической ярости. По всем законам Мендемая я мог жениться на ней. Даже несмотря на то, что на моя сестра. Я — высший демон, как и она. Я ей ровня. А в семьях высших приветствуются такие браки. И все, о чем я сейчас думал, сделать ее своей, а потом устроить здесь апокалипсис и отнять все, что принадлежит мне по праву и… и разделить с ней. Бросить к ее ногам трон, завоеванную свободу и воткнуть меч возле ее маленьких ступней. Но я слишком хорошо узнал эту дьяволицу, чтобы не понимать — она не простит мне смерти своего отца. Она не простит мне этой победы. И я бы на ее месте тоже не простил. Значит, у нас есть какие-то считанные дни для стеклянного счастья, которое я очень скоро раздавлю в крошево.

Гладил ее по темным волосам, зарываясь в них пальцами на затылке, притягивая Лиат к себе и плавился, превращаясь в горящую магму от ее близости.

— Дашь мне свободу, а дальше что? — Вкрадчиво. Продолжая смотреть в темные глаза, где отражалось мое бледное от страсти лицо, — Ты ж понимаешь, что Я тебе свободы уже не дам никогда?

— Мне не нужна свобода от тебя, Арис. Я хочу, чтоб ты был свободен для меня…Мать давала мне книги смертных… и я…я сейчас слышу у себя в голове лишь одну цитату: «Но глупо думать, в самом деле, что буду глупой также я.

И брошу вас, когда есть средство возвысить вас из низкой доли.

Ведь не в величии наслаждение…»

— А в том чтобы душа могла осуществить свою надежду…*1

Проводя кончиками пальцев по ее мягким губам, и проклятая тварь-надежда начала вгрызаться под кожу тонкой паутиной с зазубринами, как на колючей проволоке. Обвивается вокруг сердца слоями. А вдруг она все же выберет меня…вдруг все это настоящее…

— Гладиаторы умеют читать и знают наизусть классику смертных?

— Гладиаторы не всегда являются рабами с рождения, Кареглазая.

И впиться в ее губы…чтобы не открыться ей прямо сейчас. И ведь раскрылся позже. Не смог лгать и дальше. Раскрыл все, кроме имени. И когда в ее глазах заблестели слезы, а обнаженное тело прильнуло ко мне в порыве утешить, я думал о том, что, когда она узнает всю правду, в ее глазах заблестят слезы ненависти ко мне. Проклятье, из всех женщин Ада я выбрал именно ту, что никогда не сможет стать моей.

***

Мы так и не дождались приезда ее отца. Я знал, что она ждет. Знал, потому что Лиат не скрывала от меня свои мысли. В ее глазах я сильно поднялся, как воин, после нашей победы над остроухими. Она обсуждала со мной стратегические планы и приводила меня на военный совет. После того раза, когда сняла кандалы, Лиат часто уводила меня по ночам за пределы Цитадели. И я понимал, что в этот момент могу бежать…что вот он — шанс заставить ее срезать клеймо и потом распороть ей горло от уха до уха ее же маленьким кинжалом. И я не мог. Потому что она мне доверяла. Потому что за каменными стенами я переставал быть Арисом — вождем мятежников, а становился просто обезумевшим от страсти мужчиной.

Через несколько недель мы отстроили бараки и двинулись в путь сами. После того, как Молох и один из гладиаторов привели пленного эльфа. Лиат сама его допрашивала, с особым пристрастием. Я слышал вопли ублюдка у себя в бараке, высокочастотные голоса горных тварей слышны за километры. Так они связываются друг с другом. Этой ночью она не пришла ко мне. Я ждал до самого раннего утра, а потом увидел, как войско собирается в поход. Они выстраивались на плацу в шеренги, а позади них вывозили повозки с клетками для рабов. Я нахмурился — значит, Лиат больше не собирается давать нам оружие и не собирается дать нам лошадей. Хотя мы обсуждали эту поездку не раз, и она говорила, что доверяет нам даже свою жизнь после всего. что случилось в последние недели. Что гладиаторы будут сопровождать отряд, как воины, а не в клетках. Но, видимо, ее планы изменились, и я ждал, что она придет ко мне, чтобы рассказать. Придет хотя бы перед самым отъездом. Но она не пришла, и я метался по клетке, не понимая, что происходит, пока не оскалился, почуяв приближение ее плебея. Прислала своего верного цербера. Вместо себя, мать вашу. Эйнстрем был одет в военные латы и шлем, на его поясе висел меч и за спиной виднелся колчан со стрелами. Он сам отпер дверь и презрительно кивнул мне на нее.

— На выход, раб.

Я даже бровью не повел.

— Пусть сама придет и скажет, что мы поедем в повозках.

— Кто ты такой, чтоб госпожа перед тобой отчитывалась?

— Всего лишь тот, кто спас ей дважды жизнь, когда ее телохранитель где-то ошивался. Струсил, а? Где ты прятался, Эйни? Я не припомню тебя на поле боя.

Я увидел, как его пальцы сжали шипованную плеть. Все же получил приказ не бить, иначе уже исполосовал бы меня с преогромнейшим наслаждением. Хорошо это или плохо, я еще не понял.

— На выход, я сказал. Если не хочешь остаться в Цитадели в одной из темниц без единой живой души. Вместе с гниющими мертвецами.

Я расхохотался и совершенно неожиданно для него нанес удар хрустальной цепью по лицу и тут же выхватил плеть и стеганул ею изо всех сил.

Эйнстрем взвыл, выдергивая меч из ножен.

— Даже так? Будем драться, плебей?

— Я отсеку твою наглую башку и скажу, что ты напал на меня.

— И это будет совершеннейшей правдой. На телохранителя самой принцессы Мендемая напал скованный по рукам и ногам гладиатор, тот так испугался, что наложил в штаны и выхватил меч. Страшно, а, Эйнстрем?

— Ублюдок. Гребаный жалкий ублюдок. Думаешь, высоко поднялся? Запомни, чем выше летишь, тем больнее падать!

Сунул меч в ножны и как-то странно ухмыльнулся. А у меня от этой ухмылки мороз прошел по коже — трусливая псина знает что-то, чего не знаю я. И мне это не нравилось. Совсем не нравилось. Я протянул ему плеть и, когда он сделал шаг ко мне, я резко взмахнул ею так, чтобы шипованный конец закрутился вокруг его шеи и дернул к себе, тут же отобрал меч и приставил к его горлу, захватив Эйнстрема сзади.

— Одно движение, и твоя голова превратится в мяч для церберов.

«Принцесса, а Принцесса? Где же ты, моя сладкая девочка? Мы играем в какую-то игру? Если да, то мне она не нравится и, если ты не прекратишь играть в нее сейчас, я отрежу голову твоему плебею, который дергается в моих руках и скулит, как жалкая собачонка».

Она появилась через несколько минут. В военном снаряжении, готовая к путешествию верхом. Ослепительно красивая в блестящих высоких сапогах, серебряных латах, повторяющих ее тонкий стан и с высоко собранными волосами.

— Отпусти его, и мы поговорим.

Прищурился, глядя ей в глаза и чувствуя, как меня успокаивает одно ее присутствие рядом. Успокаивает и злит, потому что пришлось заставить прийти.

— Обещаю.

И я ослабил хватку. А потом отшвырнул Эйнстрема в сторону, а следом — его меч и плеть.

— Твоя охрана самая надежная, знаешь?

Она ничего не сказала своему телохранителю, лишь кивнула на дверь и тот, бросив на меня взгляд полный дикой ненависти, поспешил оставить нас наедине.

— Значит, опять в клетку, да, моя Госпожааа?

Подошла ко мне и обхватила мое лицо ладонями.

— Мы едем навстречу моему отцу, и я еще не готова открыться перед ним о нас с тобой.

— И поэтому ты не пришла ко мне сегодня ночью, девочка?

Заставил посмотреть себе в глаза. Пристально вглядываясь в ее темные огненные бездны.

— Мне нужно было подумать, и я хотела это сделать в одиночестве, — и тут же прильнула ко мне всем телом, — не усложняй. Мне и так не просто. Сделай это ради меня, Арис. Просто сделай и все.

И я молча кивнул ей, жадно приникая к ее губам, быстро и голодно беря ее прямо перед дорогой, заставив вцепиться в решетку пальцами, затянутыми в перчатки, и прогнуться, впуская меня в свое тело, не обращая внимания на отстраненность, в примитивном желании получить физическое подтверждение ее слов. Чувствуя, что что-то не так и не понимая, что именно. Когда приник к ее дрожащим губам в последнем поцелуе, в карих глазах блеснули слезы.

— Почему ты плачешь, Кареглазая? Я причинил тебе боль?

Пожала плечами, застегивая пряжку широкого ремня и собирая растрепанные волосы обратно в хвост.

— Наверное, потому что истосковалась по тебе.

Я слишком хотел в это верить, чтобы усомниться в ее искренности именно сейчас, после бурного оргазма и со вкусом ее слез на губах. Жалкий конченый влюбленный идиот забыл, с кем имеет дело.

***

Мы пробирались по путанным тропинкам, ведущим нас в сторону Тартароса и никак не Огнемая. Это сбивало с толку. Я ни черта не понимал. У меня вскипели мозги, и не было ни одного варианта ее стратегии. Я не мог понять, почему мы скачем прямо в лапы эльфов. Разве Аш пошел войной на остроухих?

Но Лиат больше не подошла ко мне и не дала ни одного объяснения, нас тащили позади всего отряда скованных по рукам и ногам, и я видел в глазах своих собратьев искреннее недоумение. Они поникли духом…Глупцы. Все мы глупцы, понятия не имели, куда нас везут, и еще на что-то надеялись.

Кто слегка воспарил в небо, обратно в клетку уже не хочет, а нас засунули и захлопнули дверцу на замок. Мы все еще поглядывали на ключ снаружи, думая, что его повернут, чтобы выпустить нас…и даже не предполагая, что его сломают и вышвырнут к такой-то матери.

— Слово высшей суки и гроша ломаного не стоит.

— Язык прикуси. Еще раз сукой назовешь, я его отгрызу и сожру на ужин.

— Чем она опутала тебя, Ар, она тебя околдовала телом своим и дыркой золотой? Или обещала, чего? Может, ты теперь на сторону хозяев станешь?

Я дернулся в его сторону, оскалившись, и он оскалился мне в ответ.

— На какую бы я сторону ни стал, это будет правильная сторона, которая спасет твою шкуру.

Я смотрел на нее издалека, как восседает на своем черном Астароте. Как колыхаются длинные волосы и бьют о его круп по бокам, сплетаясь с белоснежной гривой. Ни разу не обернулась на повозки. Ни одного гребаного раза. И у меня по коже ползли первые паутины сомнений. Я чувствовал каким-то сотым чувством — все не так. Она не такая со мной. После того огня, в котором жгла меня дотла, холод ледяной, и самое омерзительное — она пытается его скрыть…

Остроухих первыми почувствовали церберы, которых везли в одной из повозок рядом с нами. Они принюхивались, задрав жуткие морды, а потом начали рычать утробным рокотом, предупреждая о приближении врага. Вначале я подскочил, громыхая цепями и впиваясь пальцами в прутья клетки, чувствуя, как от напряжения наливаются все мышцы на теле. Неужели твари нас окружили? Кто-то заманил Лиат в ловушку? Глупая девочка не посоветовалась со мной и приняла решения самостоятельно. Я всматривался вдаль, видя, как поблескивают на тусклом заходящем солнце латы и копья эльфов, выстроенных на возвышении. А наш отряд не сбавил ход…они словно не чувствуют или не видят, что идут прямо на ушастых уродов, вооруженных до зубов и готовых к нападению. Но что-то удерживало меня от того, чтобы воззвать к ней мысленно, ворваться в ее сознание…что-то очень темное расползающееся внутри черным пятном с холодными щупальцами. Никто из воинов не вытащил меч, никто не остановился. А ведь эльфов видно уже достаточно хорошо. Они двинулись к нам навстречу, и мне показалось, что у меня от затылка до самого копчика начала слезать струпьями кожа — на копьях остроухих тварей красовались голубые горные цветы и белые ленты. И, прожив с ними почти всю свою сознательную жизнь, я прекрасно знал, что это означает — перед нами свадебная процессия. Они не идут на нас боем — они нас встречают. И среди них сам племянник Балместа — Барат.

Я сдавливал прутья клетки все сильнее и сильнее, глядя как пришпорила своего коня Лиат, направив его вперед навстречу отряду эльфов. Она скакала медленно, удерживая шлем под рукой, выпрямив спину, а у меня внутри шел мой персональный отчет до взрыва и падения вонючих стремительно разложившихся кусков моего сердца, но уже не в бездну, а в персональный ад. И будь я проклят, если не утяну ее туда за собой. Потому что я все понял. Да, я еще не верил, да я ждал до последнего, что она сейчас вытащит меч и снесет голову белобрысого ушастого ублюдка с плеч. Только безголосый разум открывал беззвучно рот и хохотал голыми окровавленными беззубыми деснами. Хохотал надо мной. Он знал, что будет дальше. Знал, что она спешится, знал, что склонит голову, позволяя Барату надеть на нее венок. Знал, мать ее. Сука…гребаная лживая, проклятая сукааа. Блядь! Как так? Как я не учуял эту вонь фальши, как я, идиот не понял, что меня обвели, как младенца? Как сосунка. И, корчась в агонии, понимал — это не все. Только начало. Когда увидел, как приближается к нам Эйнстрем, пощелкивая плетью, вместе с тремя эльфами. Он, прежде всего, поравнялся с моей клеткой и, поджав губы, с наслаждением смотрел мне в лицо, а потом повернулся к одному из эльфов.

— Это Арис, тот раб, которого так хотел получить ваш господин. Моя повелительница решила не брать за него и копейки — свадебный подарок жениху в знак нашего уважения и перемирия между нашими расами. Все остальные будут отданы за символическую цену.

Все это время он смотрел мне в глаза, и я чувствовал, как заледенело все тело, покрылось инеем изнутри и пошло трещинами. Я распадаюсь в ледяное крошево, и мне кажется, даже мое дыхание стало азотом.

Не заорал и даже не застонал, а молча продолжал смотреть на нее, чтобы запомнить, как выглядит предательство. Одно из самых вероломных, что мне доводилось когда-либо видеть в своей жизни. Одно из самых прекрасных. Настолько прекрасных, что я не мог и помыслить, что под этой ослепительной оболочкой кишат черви. Гнилая…гнилая, лживая тварь. Я буду закапывать тебя живьем. Ты уже мертвая, Лиат.

Эйнстрем отпер клетку и дернул меня за цепь, вытаскивая наружу. Я оскалился на остроухих, и те от неожиданности отпрянули назад.

— Пусть ваша хозяйка снимет с него клеймо. Сейчас. И держите это животное покрепче.

Сказал один из эльфов в светло голубом одеянии с распущенными по плечам волосами.

— Эльфийская девочка испугалась, что я сорвусь с цепи и порву ей зад? Не бойся, маленькая, меня не привлекают белобрысые мрази с маленькими тухлыми яйцами.

Меня тут же ударили плетью, но я не почувствовал. Я вообще потерял эту способность — чувствовать. Я так думал. Я даже в это верил. Четверо эльфов набросили мне на шею петлю с четырьмя цепями, за который меня тянул вперед каждый из них. Когда попытались поставить перед ней на колени, я тряхнул всех четверых, сбрасывая с цепей, глядя наливающимися кровью глазами ей в глаза. Они попытались еще раз, но я даже не пошевелился, не сводя с нее взгляда, которым транслировал ее смерть. Тогда меня ударили мечом под коленями, распоров плоть и заставляя упасть. Я не издал ни звука, продолжая смотреть на Лиат и видя, как она слегка подрагивает и как быстро вздымается и опускается ее грудь. Предавать не так просто, девочка. Предавать страшно. Потому что за каждое предательство придется расплачиваться, и свой приговор ты ясно читаешь в моих глазах. Я приведу его в исполнение, можешь не сомневаться.

На мне разорвали рубаху, и в руке моей бывшей хозяйки блеснуло лезвие кинжала. Пока она срезала с меня огненный цветок, последние ошметки моей любви к ней корчились, замерзая и рассыпаясь в пыль…в ледяной пепел. От холода можно так же сгореть, как и от огня. И я весь истлел, агонизируя от боли и насмехаясь над собственным ничтожеством. Несколько раз ее рука дрогнула, хотя вздрагивать должен был я. Лживая…такая лживая. Еще вчера выводила на мне шрамы и радовалась, что их теперь меньше. Волна льда прямо в грудную клетку и новые трещины до мяса, до костей. Сука-а-а.

Проклятая дрянь сама не поняла, что только что подарила мне то, что обещала — свободу от ее клейма и возможность убить тварь в любую секунду. Она даже не представляет, что сейчас выпустила на волю и как скоро каждый, кто стоит с ней рядом или за ее спиной, будет сжимать руками свой вспоротый живот и смотреть, как я вскрываю грудные клетки их собратьям. Принцесса не выдержала мой взгляд и отвернулась, а я поднялся с песка, чувствуя, как кровь течет по руке и капает на раскаленный песок ледяными каплями, и я слышу их шипение. Медленно повернул голову и посмотрел на своих собратьев, отстукивая пальцами по ноге ритм смерти…как на ринге, когда мы дрались все вместе, и я увидел, как коротко кивнул каждый из них. Восстание уже началось…только никто об этом не знает. А когда поймут, мы зальем дворец Барата кровью.

1. Вега Лопе — «Собака на сене»

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Лиат

Больно. Венок из цветов сдавливает голову, подобно орудию пытки. Наверное, это красивая традиция, а мне кажется, что на меня водрузили обруч с вонзающимися в кожу шипами, и я даже чувствую, как стекает струйками кровь по вискам, по лбу, заливает глаза. Вскидываю взгляд на бледное лицо эльфа, с довольной улыбкой смотрящего на меня, и не понимаю, как он не видит, что я истекаю кровью? Как он не чувствует, как пропитались ею нежные голубые цветочки? Мне кажется, изящные бутоны должны уже свернуться и опасть черными лепестками.

Барат склонил голову вбок, подставляя локоть и нисколько не скрывая выражение триумфа на своем лице. Эльфийский ублюдок, смакуй свою победу надо мной, пока можешь…если бы ты знал, какие муки Ада предстоит тебе терпеть теперь всю твою жизнь. Бесконечно.

***

«Я очерчивала пальцем кулон из серебра в виде перевернутой восьмерки, висящий на обычном кожаном шнуре. Наша с ним бесконечность. Улыбнулась, представив, как будет она смотреться на его смуглой шее. Мой первый подарок для него. Кольцо точно с такой же бесконечностью сверкало сейчас на моем пальце. Возможно, это было глупостью. Особенно, если кто-то из надзирателей заметит украшение на теле раба. Я понимала это, но не могла бороться с искушением облечь частицу НАС в нечто материальное. В нечто, что будет постоянно напоминать Арису обо мне. О НАС.»

***

Вздрогнуть, когда воспоминание разбилось хрупким стеклянным шаром от звука вкрадчивого голоса Барата, и его осколки, дребезжа на холодном ветру, упали к белоснежным сапогам эльфа из мягкой ткани.

— Принцесса демонов действительно так же прекрасна, как рассказывали о ней.

Смотрит внимательно, сканирует мою реакцию, оценивая, насколько ему удалось сломить меня. А я…я, наверное, даже благодарна за подставленный локоть, позволяющий удержаться, не обрушиться унизительно бессильной тушей на промерзшую за ночь землю Тартароса. Несмотря на то, что это прикосновение вызывает лишь омерзение, прокатывающееся под кожей снова и снова, когда его длинные пальцы сжимают мою руку.

— Принц эльфов получил то, что так хотел, поэтому предлагаю опустить все эти никому не нужные церемониальные формальности и приступить непосредственно к делу.

И он усмехается, а меня снова начинает тошнить от привкуса собственной крови, стекающей в рот.

— Прекрасная, как звезда, и такая же смертоносная своим холодом.

Впилась в свои ладони, чтобы не закричать, не приказать ему заткнуться, не мучить взорвавшимся в голове воспоминанием.

***

«— Как тебе полет, Кареглазая? Ты помнишь, сколько звезд взорвалось, когда мы падали?

— Целая бесконечность. И я трогала каждую из них, пока мы падали, любимый.

Сказала неожиданно для самой себя и замерла, прикусив язык. И он застыл так же. Напрягся, отстранившись и долго и внимательно всматриваясь в мои глаза, а я невольно сжалась, не в силах отвернуться. Впервые я назвала его так. Впервые вообще в нашем разговоре прозвучало слово «любовь». И сейчас я знала, что он слышит, как забилось бешено мое сердце в ожидании. Правда, я и сама себе не могу признаться, что мне страшно. Мне так страшно, потому что я ничего не могу разглядеть там, на дне его взгляда, затянувшегося темными черными вихрями. Мне страшно ощущать, как все еще напряжен каждый мускул его тела, и даже привычное обжигающее дыхание не касается моего лица.

— Что ты сказала?

Приглушенно, словно находится в километре от меня, а не в нескольких сантиметрах. Перевела взгляд на крылья, укрывающие нас, на иссиня-черные перья, слегка подрагивающие и такие мягкие.

— Они были очень горячие.

А ведь перья такие разные. По размеру и даже по цветам. Некоторые из них словно глубокая беззвездная ночь, другие — более мелкие, и их гораздо меньше — как темные серые воды, бурными волнами перекатываются сквозь ряды черного бархата.

— Что. Ты. Сказала.

Металл в голосе заставляет вздрогнуть. Но я не в силах смотреть на него сейчас. Подняла руку, чтобы коснуться накрывающего нас крыла. Мягкие. Такие мягкие.

— Лиат.

Рычит. Требовательными пальцами обхватил мой подбородок, заставляя взглянуть на него.

— Повтори.

— Я трогала каждую из них.

— Дальше.

— Они были очень горячие.

Впился в губы, кусая так сильно, что слезы брызнули из глаз. Не поцелуй — наказание. И тут же отстранился, и снова зарычал мое имя.

— Лиат!

— Любимый.

Зажмурилась, сжимая пальцы в кулак от злости на себя. Он был прав. Всего лишь трусливая девочка, а не воин, если так страшно открыть глаза и наткнуться на равнодушие.

И громом, прокатившимся в ночной тиши, по — прежнему его приглушенное:

— Повтори.

— Любимый.

Выдохнув. Наконец, выдохнув, когда кончиками пальцев осторожно, практически невесомо, провел по моим векам.

— Еще.

Хрипло. Безапелляционно. Требовательно.

— Любимый.

Вздрогнув, когда снова истерично забилось замершее в какой-то момент сердце.

— Еще.

В миллиметре от моего рта, чтобы нагло содрать своими губами это слово с моих, продолжая сжимать пальцами подбородок. Почти до боли. Но он словно не замечает ее, а я растворилась полностью в его поцелуе.

Оторвался, и я протестующе застонала.

— Лиат.

Тихо. Вкрадчиво, цепляя губами мочку уха.

— Посмотри на меня, Принцесса.

Он расслаблен. В его голосе все тот же приказ. И я послушно отрываю глаза, чтобы ахнуть, увидев широкую улыбку.

— А теперь повтори, глядя на меня.

Какой же он…

— Несносный инкуб.

Кивает, довольно ухмыльнувшись.

— Я жду.

— Я забыла слова.

Предупреждающее рычание, заставляющее улыбнуться.

— Я люблю тебя.

На вдохе. Практически без пауз. Одним словом целое предложение. Одним словом мое безумие по нему. Чтобы застонать, откинув голову назад, когда он рывком раздвинул коленом мои ноги и прижался каменной эрекцией к лону.

— Люблю тебя.

Распахнув еще шире ноги, и выгибаясь, когда одним движением заполнил меня.

— Люблю.

Всхлипнув, зарываясь пальцами в его волосы, когда жадно втянул в рот сосок, вонзаясь глубоко и беспощадно.

Мой. Настолько мой, что кажется, кровь отравлена его именем, его запахом. Его прикосновения на моей коже глубокими следами. Другим они не видны, а я чувствую каждой клеткой тела, как пульсируют места ожогов. Чувствую и, как истовая мазохистка, хочу еще и еще. Хочу до исступления корчиться от наслаждения в его обжигающе горячих ладонях. И плевать на все, что стоит между нами. Настоящий. Мой гораздо более настоящий, чем все те демоны вокруг меня. Свободные, богатые, высшие. Господа. И при этом абсолютные ничтожества рядом с Арисом, закованным в кандалы и лишенным свободы. Но у него был не один шанс обрести ее, и он не воспользовался этими возможностями. Как сильный зверь, уверенный в том, что всегда сможет сбросить с себя цепи и вырваться из заточения. Как сильный зверь, перед которым, если только снять с него хрустальные оковы, затрепещут все эти господа и в страхе преклонят колени, слезно моля о снисхождении. И дело далеко не в способностях гладиатора как бойца. Когда-то с отцом я присутствовала на военных советах, на которых были лучшие из лучших воинов Мендемая. В одном взгляде инкуба была та самая мощь, которая не давала сломать его и в то же время могла раскрошить на части всех остальных. Даже меня. И когда-нибудь…совсем скоро именно так и будет. Когда он встанет рядом со мной, не как мой гладиатор, не как раб или боец. А как мой мужчина. Свободный, но принадлежащий мне, потому что я буду принадлежать ему.»

***

Смотреть на то, как выводят его из клетки, набросив сразу несколько цепей, неспособные удержать его одного. Слабые. Ничтожные рядом с ним. И отчаянная ярость на себя саму за то, что продолжаю восхищаться его силой. За то, что продолжаю вздрагивать от каждого удара, который опускается на его тело. Вскинул голову кверху, глядя на меня, и я не сразу поняла, что вонзилась пальцами в локоть Барата. Удерживает мой взгляд, не давая отвернуться, а у самого лицо исказилось такой откровенной ненавистью, что, показалось, застыла кровь в венах и не только у меня, но у всех, кто смотрел сейчас на этого гладиатора, которого лишь обманом удалось вернуть в его Ад.

***

«— Расскажи мне о себе, Арис.

Я приподнялась на локтях, прикрываясь пододеяльником и разглядывая его умиротворенное лицо, закрытые глаза, черные ресницы, которые затрепетали, как только я озвучила свою просьбу. Впервые.

Он замолчал, по — прежнему не открывая глаз и не размыкая губ. Словно не слышал моего вопроса, и я впилась пальцами в ткань на своей груди, мысленно проклиная себя за то, что поторопилась. За неожиданно возникшую и, как все же оказалось, напрасную смелость разрушить тот хрупкий мир спокойствия, который воцарялся так редко между нами.

— Что именно ты хочешь знать, Лиат?

Вздрогнула, услышав его голос, хоть и смотрела на него, не отрываясь. И чувство радости раненой птицей в горле забилось. Радости и неверия. Неужели раскроется? Неужели позволит заглянуть по ту сторону своей жизни? Ведь теперь без этого МЫ казались мне ненастоящими. МЫ, в которых была страсть и дикий голод друг по другу; МЫ, в которых были взаимное уважение и восхищение. МЫ, в которых я задыхалась от той безумной одержимости по Арису каждое мгновение без него, и растворялась в этой зависимости без остатка рядом с ним…МЫ все равно оставались какими-то неполноценными. МЫ горчили на языке пониманием того, что я ничего не знала о нем.

Наверное, это чисто женская особенность — желание знать о своем мужчине все, даже его прошлое. И я отчаянно хотела того же — окунуться в прошлое Ариса, словно в изнанку его самого. Каким бы темным и пугающим оно ни было. Ничто так не разъедает душу, как недоверие. Ничто не кромсает ее с такой жестокостью на бесформенные ошметки, как сомнения в собственной значимости для того, кто стал для тебя всем.

И первой мыслью стало выпалить «Все», но я медленно выдохнула, ложась на его грудь и закрывая глаза, готовясь спрыгнуть прямо в пропасть.

— Все, что ты захочешь мне рассказать.

— А если не захочу?

Кончиками пальцев по моим волосам, а я в отчаянии сжимаю свои пальцы в кулак.

— Тогда ты расскажешь мне что-то другое.

И снова молчание, продлившееся так долго, что я перестала считать секунды, просто прислушиваясь к мерному ритму его сердцебиения…изо всех сил стараясь не сморгнуть слезы. А потом его тихий голос:

— Мой отец умер, когда я был ребенком.

И я затаила дыхание, кусая губы, чтобы не издать ни звука, полосуя ногтями свою же ладонь, чтобы не прикоснуться к нему. Если он вдруг поймет, как сдавило сердце от жалости, но не к нему, а к маленькому мальчику, рано потерявшему отца…ведь замолчит. Слишком гордый, чтобы принять жалость. Скорее, язык себе откусит, чем продолжит.

— Он был воином. Он был первоклассным воином из богатого и прославленного рода.

Арис смолк, будто подбирая слова…или вспоминая.

— Он учил меня драться, говорил, что я должен уметь защитить маму, если его не будет рядом.

— Он был достойным мужчиной, Арис.

Его рука на моих волосах замерла, чтобы через мгновение снова продолжить ласкать их.

— Он был самым достойным мужчиной из тех, кого я знал.

И тут же металлическим тоном с нотками такой откровенной ненависти, что я вздрогнула.

— И именно поэтому его убили.

— В бою?

— Да.

— Достойная смерть для великого воина. Я…я сожалею, любимый.

Арис вдруг зло засмеялся, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Достойная. Да.

Натягивая их в свою сторону с такой силой, что я невольно зашипела от боли, и тут же он ослабил хватку, касаясь губами моей головы.

— А твоя мать?

— Она была шлюхой.

Отстраненно. Быстро. А я окаменела, не зная, что сказать. В нашем мире очень скоро самые добродетельные демоницы становились развратными женщинами, наставлявшими рога своим мужьям, пока те находились в походах. Впрочем, для маленького мальчика эта неприглядная сторона матери могла оказаться самым настоящим потрясением. Как часто я ловила себя на мысли, что благодарна, да, именно благодарна своим родителям за ту любовь и верность друг другу, которую наблюдала между ними.

— Была?

— Она тоже умерла, когда я был ребенком.

Зажмурилась, все же не сдержав слез. Мой любимый. Сколько всего ему пришлось пережить, будучи совсем еще маленьким. Мне казалась недопустимой даже мысль о том, что когда-нибудь не станет моего отца или матери. Мне казалось, что, скорее, исчезнет весь Мендемай, сгорит в палящих лучах своего смертоносного солнца, чем я смогу сделать хотя бы вздох, осознавая, что теперь в нем нет Аша или Шели. А он…У него отняли обоих родителей, бросив один на один с жестокой реальностью нашего мира.

— Мне очень жаль.

Но он продолжил, словно не слыша меня.

— К сожалению, она умерла только для меня.

— Для тебя?

Сделала попытку, чтобы приподняться и посмотреть в его глаза, но Арис не позволил, удерживая ладонью мою голову.

— Да. Она жива. Где-то.

— Тебя похитили у нее? Она потеряла тебя?

И снова тихий смех, полный ярости…полный ненависти, такой ледяной, что я прижалась к нему сильнее, чтобы согреться…пока не поняла, что этот холод шел от его кожи.

— Нет. Она оставила меня, а сама ушла с другим мужчиной. С тем, кто сделал меня рабом. Она продала меня за сытую и спокойную жизнь с убийцей моего отца.

— Арис…

— А знаешь, я был неправ, называя ее шлюхой. Шлюхи ведь продают собственное тело, чтобы прокормить своих детей. А как назвать ту, которая продала своего ребенка, чтобы сохранить свое тело?

Он обхватил пальцами мой подбородок, поднимая мое лицо к себе, а меня уже колотило в ознобе от его боли. Она рвалась изнутри него ледяными парами, обжигая, но не огнем, а могильным холодом.

— Как, Лиат?

Смотрит в глаза напряженно, и во взгляде та самая ненависть изморозью, уродливыми узорами жажды мести и ярости.

Качаю головой, неспособная произнести ни слова, сжавшаяся невольно, потому что показалось…почему-то показалось, что там, в этом инее узоров сплелись буквы моего имени.

А он ошарашенно провел пальцами по моей щеке, стирая слезы, и прижался поцелуем к моим губам.

— Когда-нибудь она сама ответит мне на этот вопрос. Когда-нибудь она даст мне ответ, стоя на коленях и размазывая кровавые слезы по лицу.

— Я знаю, любимый.

И теперь уже прижаться к его губам самой, чтобы выдрать, нагло выдрать из них хотя бы часть той боли, что сейчас разъедала его самого. Пусть отдаст ее мне всю. Эту тварь, что подтачивала его изнутри все эти годы. День за днем. Час за часом. Хотя бы на мгновение освободить его от нее, чтобы мог вздохнуть полной грудью.

— Я верю в это.

А он ухмыльнулся отрешенно, отводя взгляд. Чтобы через секунду перевернуться со мной на руках, подминая под себя и набрасываясь голодным, обозленным зверем. Он никогда не любил меня вот так…Ни до, ни после этого разговора. Отчаянно. Зло. Так, будто ему доставляло боль каждое прикосновение. Но он жадно шел за этой болью, ведя за собой к ней и меня. А мне впервые захотелось в нее окунуться. С ним. А лучше вместо него. Но он не позволил бы туда одной. Это я знала точно. И поэтому закрыв глаза и кусая губы, выгибаясь и исступленно отвечая на каждый лихорадочный толчок, ныряла в эту тьму за ним. Готовая принять от него все.»

***

Стоя напротив него, ощущать, как сжигает кожу рукоять кинжала, будто смазанная смертоносным ядом, разъедающим кожу без остатка. Сколько времени понадобится, чтобы она растворила мясо и слизала дотла кости? Я понятия не имела, мысленно моля только об одном — пусть этого времени хватит на то, чтобы я успела срезать клеймо. Освободить его. Свобода. Ведь ты так сильно хотел ее? Ведь ты шел к ней любыми целями, инкуб? Прожигай меня дотла своим взглядом, в котором не осталось ничего от чистого серого цвета, заставляй извиваться в языках того пламени, что сейчас полыхали в нем. Я давно перестала ощущать боль. Две ночи назад. Целую бесконечность назад.

Вот только почему внутри засаднило так сильно, когда качнулся серебряный кулон на твоей шее?

***

«— Что это?

Арис нахмурился, разглядывая свой подарок на раскрытой ладони.

— Цифра восемь.

Прищурился.

— Я знаю, что это бесконечность.

— Это не бесконечность, инкуб.

Обошла его, заходя за спину, провела пальцами по загорелому плечу, чувствуя, как вздрогнул от этого прикосновения. Привстала на носочки, чтобы коснуться губами затылка, там, где, так сильно и вкусно пахнет им самим.

— Это напоминание тебе о том, сколько звезд тебе еще предстоит мне показать.

Я даже услышала, как он усмехнулся, и тут же резко развернулся и склонился к моему лицу.

— Какая ненасытная моя хрупкая принцесса.

Улыбнулся, прежде чем смять в жестком поцелуе мои губы.

— Твоя принцесса, — через долгие минуты, отдышавшись и держась за его плечи, потому что подкашиваются ноги от этого голодного приветствия, — расставив пальцы перед его глазами так, чтобы увидел мое кольцо, — очень ненасытная и жадная до всего, что касается тебя, Арис.

И уже совсем тихо, на ухо, прижимаясь к нему всем телом:

— Принимаешь?

Я ведь специально заказывала что-то простое, зная, что этот гордый упрямец может и отказаться от более дорогого дара.

Стиснул руки на моей талии, так же шепча мне на ухо:

— Ну мне же нужно вести счет звездам для моей принцессы.»

***

Лезвие вонзается в края татуировки с цветком, вспарывает кожу, которая тут же чернеет по краям — это мазь, которой смазали кинжал, чтобы нивелировать действие клейма. Мы ведь мечтали с тобой не о такой свободе, Арис? Не в силах отвернуться от него, но закрывшись наглухо в своем сознании. Не впуская…хотя, мне кажется, он не сделает и попытки, чтобы проникнуть в него.

Взбешен, инкуб? Только чем? Тем, что предала тебя или тем, что не позволила тебе предать себя?

***

«— Госпожа, — Эйнстрем протягивает мне конверт нежно-голубого цвета с набитыми по краям кружевами в форме каких-то изящных маленьких птиц, — это письмо привез гонец эльфов. Он был пойман нашими воинами на границе. Но справедливости ради, отмечу, что посланец даже не сопротивлялся.

— Уже ознакомился с ним?

— Да, моя Госпожа.

— И что в нем? Очередное предложение о женитьбе?

— Не только, — Эйнстрем сдержанно улыбнулся, — там еще одно предложение, моя Госпожа.

Мой помощник замолчал, всем своим видом демонстрируя, что я сама должна прочесть письмо.

— Эйнстрем, ты стал слишком наглым, — поддевая его, села на диван, раскрывая конверт, и тут же вскинула голову кверху, услышав неожиданное:

— Зато вы стали слишком беспечны.

А вот это интересно. Уже третий раз позволяет себе дерзить мне, но если первые два я оправдывала это хамство страхом за мою же жизнь, то теперь его слова вызвали откровенное раздражение.

— Беспечна? Ты такой находишь меня?

Глядя прямо в его глаза, отмечая, что за последнее время мой друг, тот, которого я знала, как свои пять пальцев, тот, чье настроение и эмоции считывала всегда без особого труда, ощутимо изменился. В нем впервые появилась холодность ко мне. Эйнстрем, который замораживал всех своей надменностью, расчетливостью и ледяным презрением, со мной с самой первой минуты был открыт и честен. Один из тех, в ком я была уверена, как в самой себе, сейчас смотрел на меня незнакомым мужчиной с отблесками ярости и возмущения в глазах.

— Да, я нахожу вас именно такой. И не нахожу другого слова, которым можно охарактеризовать ваши легкомысленные поступки.

— Эйнстрем, — предупреждающе низко, в то же время изумленно глядя, как заходили желваки у него на скулах, — не забывайся, друг мой…

— Друг? С каких пор Лиат, ты стала ставить слова друга и верного помощника ниже слов какого-то грязного раба?

Так вот оно что…я поднялась с дивана, сложив на груди руки и глядя на раздувающиеся от злости ноздри мужчины, продолжавшего гневную речь.

— С каких пор ты прислушиваешься к советам безродного ублюдка, игнорируя советы своих полководцев?

— Осторожнее, Эйнстрем, не забывай, что ты точно так же, как он, принадлежишь мне. И уже завтра вы можете поменяться с ним местами.

Запнулся от неожиданности. Но, скорее, удивленный собственной наглостью, а не моей реакцией. Правда, все же через секунду вздернул кверху подбородок и процедил сквозь зубы:

— В Цитадели ходят грязные слухи о моей Госпоже, и сколько бы языков я ни отрезал каждый день, настанет время, когда это перестанет пугать сплетников, и тогда вашей участи не позавидует даже самая низшая смертная рабыня.

— Сплетни не всегда говорят, их можно так же и написать. Руби им и пальцы, и когда они поймут, что не в состоянии добыть себе корм или защититься, перестанут болтать. Подумай об этом, Эйнстрем.

Я подошла к нему.

— Как и о том, что это я решаю, кто и как долго будет рабом, а кто и каким образом может стать свободным. Я всегда ценила тебя за твой ум, сдержанность и верность. Сегодня я усомнилась в двух первых твоих качества. Не позволь мне засомневаться и в третьем, самом важном.

Отошла от него, снова открывая конверт.

— А сейчас я все же хочу ознакомиться с предложением нашего остроухого друга Барата.

— Да, моя Госпожа, — выдавил из себя, склоняя голову, — я жду.

Он пролепетал что-то еще, но я уже не слышала его слов, чувствуя, как начал сгущаться в комнате воздух, как начало вонять той самой эльфийской гарью вокруг, и стали расплываться перед глазами буквы.

Племянник Балместа в свойственном всей их проклятой семейке высокомерном тоне не просто предлагал снова закрепить союз между нашими расами, указав, правда, что это предложение станет последним…ублюдок требовал вернуть принадлежащих его роду гладиаторов, один из которых Арис Одиар жестоко убил младшую сестру Барата, которой принадлежал в качестве сексуальной игрушки, после чего сбежал.

Эльф напирал на то, что отказ выдать гладиаторов будет приравнен объявлению нового раунда в войне.

Самоуверенная сволочь!

Я вскочила с дивана и подошла к окну, распахивая его и глотая открытым ртом воздух.

Черта с два они получат гладиаторов! Что бы ни сделал Арис… и перед глазами зарябило…«в качестве сексуальной игрушки». Дьявол. Почему это сделал он? Как бы я сама хотела найти тело этой твари и воскресив ее, снова и снова убивать. Барат подробно описал, в каком состоянии обнаружил свою горячо любимую сестру, видимо, надеясь, что меня поразит жестокость Ариса. А меня захлестнуло волной жалости и боли от понимания, что ему пришлось пережить, если он не просто убил, чтобы освободиться от ее власти, а изрубил эту шлюху на мелкие кусочки, рискуя быть пойманным. Какую же ненависть он испытывал, ставя на кон собственную свободу, ради того, чтобы насытиться местью.

— Ни о свадьбе, ни о выдаче гладиаторов не может быть и речи.

Не глядя на Эйнстрема, продолжая смотреть в окно, на то, как кипит жизнь под стенами башни. На снующих с телегами, наполненными камнями, рабов, на окрики строителей, воздвигающих новые бараки вместо сожженных. Какой-то воин резким движением руки остановил служанку, чтобы закружить ее в воздухе и под ее громкий смех, поцеловать. Цитадель живет, восстанавливаясь. Живет, словно несколько дней назад не подыхала в агонии, осажденная своими лютыми врагами. Торопится жить, понимая, что каждый следующий рассвет может стать началом конца, а каждый следующий закат поглотит солнце Мендемая для нее навсегда.

— Это еще не все.

Голос Эйнстрема напряженный и тихий. Повернулась к нему, склонив голову набок, и тут же застыла, увидев, как вздулась на его лбу вена и отчаянно запульсировала жила на шее. Новости явно из ряда вон выходящие.

— Говори.

— Ваш отец…его отряд…

— Дошел до нас своевременно и помог отбросить от стен этих мразей.

— Лишь часть отряда, моя Госпожа.

— Что значит, часть?

— Повелитель отправил вторую часть воинов на следующие сутки, но они пропали.

— Воины? Пропали?

Мурашки страха поползли вверх по спине. Самые лучшие бойцы не могут пропасть просто так. А то, что отец прислал именно таких солдат, я не сомневалась.

— Пропали. Бесследно. Точнее…предположительно бесследно.

— Эйнстрем! — сдерживаясь от желания вцепиться ногтями в его лицо, — не томи! Что за предположительно?

— Мы не можем говорить о чем-то уверенно, моя Госпожа, — теперь он говорил торопливо, а меня начало знобить от предчувствия надвигающейся беды, — мы не можем попасть ни на дорогу к Огнемаю, ни на Арказар…только к эльфам.

— Они окружили нас.

— Они отрезали нас от всех союзников…и, — он отводит взгляд, и я готова уже выцарапать его трусливые глаза, если он не продолжит, — только что пришла весть — эльфы захватили Арказар!

— НЕТ!

Я подскочила к нему и вцепилась в его плечи, не чувствуя ног, только усилившуюся вонь гари, забивающуюся в ноздри, в легкие, мешающую дышать полной грудью.

— Ты лжешь! Это невозможно! Как они смогли пробраться в Арказар?!

— Не имею понятия, моя Госпожа! Они отправили подарок в знак доказательства своих слов.

Эйнстрем хлопнул в ладоши, и дверь позади него открылась. Три демона внесли три металлических короба, поставили их на пол и синхронно сделали шаг назад. Эйнстрем молча кивнул, и слуги открыли ящики, а я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать, чувствуя, как застрял в горле вопль ужаса.

Головы. В каждом коробе по голове моих советников, оставленных присматривать за Арказаром. За моим городом. Три самых верных мужа, три высших демона, на протяжении столетий служившие моему отцу, а после и мне.

— Их доказательство присутствия в городе. Мы в западне, моя Госпожа. И если вы не согласитесь на их условия, они уничтожат весь город. Остроухие заполонили Арказар, вербуя свободных демонов в своих рабов и отправляя их в свои земли. Повелитель когда-нибудь обязательно прорвется через выставленные эльфами кордоны…

— Вот только чего это ему будет стоить…

Отрешенно смотреть, как слуги уносят ящики, как откланивается Эйнстрем и выходит из комнаты с абсолютно прямой спиной, оставляя меня в одиночестве принимать решение. Он намеренно начал свой визит с письма от Барата. Намеренно, зная, что к концу разговору у меня не останется других вариантов, кроме как согласиться на него.

Вот о какой беспечности он говорил. Пока я развлекалась с Арисом… пока я забывала обо всем в объятиях любимого мужчины, мой город захватили, а его жителей сделали заложниками. Тысячи… сотни тысяч заложников в лапах кровного врага, в лапах ублюдков, взращенных в ненависти к демонам и ко всем другим расам.

Обессиленно опуститься на диван, чувствуя, как до боли сдавило тисками виски. Тисками страха и отчаяния. Так не может быть. Я обязательно найду выход. Я придумаю, как нам выбраться из этой трясины и вытянуть из нее всех остальных. Мой народ. Мааамаа… мой народ.

Ублюдок… Барат. Будь ты проклят! Будь проклята вся ваша гнилая семейка! Ты знал, что я не смогу отказаться в этот раз. Я должна. Ведь я должна согласиться на его условия. Ведь должна? Иначе они все…все они умрут. Сотни тысяч душ в Арказаре… И несколько сотен в Цитадели. Они все умрут во имя твоей гордости, Лиат?

Трясущими руками поднять упавшее на пол письмо, снова перечитывая абзац об Арисе.

Нет. Я не могу…дьявол, я не могу отдать им его. Его убьют. Ему устроят показательную казнь, как убийце и повстанцу. Но я, скорее, сдохну, чем они получат моего мужчину.

И тут же в голове взорвалось протестующее «ты предаешь свой народ, Лиат…ты предаешь свой народ.»

Нет. Я поговорю с ним. Я расскажу ему обо всем. Покажу это письмо, поведаю об Арказаре, о тех клешнях, в которые они взяли нашу Цитадель, оставив один путь к спасению. Тот, который для меня должен стать дорогой на эшафот.

У меня есть срок. Два дня. Подонок дал мне два дня на обдумывание. Мы придумаем что-нибудь. Мы обязательно придумаем с Арисом.

Я соглашусь. Соглашусь на все условия эльфов, и когда мы доедем до них, я захвачу в плен этого заносчивого мерзавца и заставлю расплатиться за ошибки своей голубой кровью. Мы нападем на войско Барата, приставив кинжал к его белой холеной шее, и я лично буду удерживать лезвие у его глотки столько, сколько потребуется, пока негодяй не согласится вывести свои войска из города.

Вот только у другой заносчивой твари, судьбы, оказались совершенно другие планы. Уже вечером того же дня я смеялась словно обезумевшая над собственной наивностью и глупостью. Над тем, какой же все-таки оказалась идиоткой.»

***

Запах кожи Ариса, измененный, смешанный с ароматом его крови, окутывает, мешает думать, вызывая желание стряхнуть из мыслей это давящее желание развернуться и метнуть кинжал в Барата, стоящего за моей спиной. Продолжать смотреть в его глаза, наполненные яростью и откровенным презрением, с удивлением обнаруживая, что он не видит. Он не видит засохшую кровь, залившую мое лицо. Не видит, что истекает кровью сейчас не один. Да, а разве он должен, Лиат? Разве ты не убедилась, что была в его руках лишь способом вырваться на волю. Не более того. Но ведь он и не обещал никогда большего. А все, что ты придумала, теперь твоя проблема. Теперь твой собственный кошмар, который будет преследовать тебя всю жизнь. Потому что ни он не простит тебе совершенной измены, ни ты ему — несостоявшейся.

Потому что вечером того же дня Эйнстрем притащил связанным одного из тяжело раненных гладиаторов Ариса, рассказавшем о мятеже, который они готовились устроить в Цитадели. Сначала его слова вызвали смех и недоумение. А еще злость на Эйнстрема за то, что решил очернить Ариса в моих глазах и ради этого использовал гладиатора.

Но смеялась я ровно до тех пор, пока меня не привели в каменоломню, где в неприметной расщелине в земле, прикрытой громадным валуном, были спрятаны мечи. Несколько мечей, кинжалы, наверняка, выкраденные или же принесенные со сражения с эльфами.

Правда, я и тогда не поверила. Я обвинила Эйнстрема в том, что он лжет, что это именно он натаскал сюда оружие и хочет подставить Ариса. И тогда он предложил мне прочитать себя. Влезть в его мозги так, как влезают в мозги низших демонов и низших рас. Так, как поступают только с предателями, недостойными доверия. Он предложил, глядя мне прямо в глаза, готовый к адской боли, которая обрушится на его сознание, как только я сорву с него защитные покровы.

И я все же сделала это. Только не с ним, а с гладиатором. Срывала слой за слой энергетические стены, защищавшие воспоминания, жадно читая их, просматривая кадр за кадром. Чтобы ощутить, как покрывается льдом сердце, исступленно забившееся о ребра, когда в воспоминаниях бойца появилось лицо Ариса. Как все медленнее и тише становится его стук, неспособный пробить ледяную бронь, окутавшую грудную клетку, когда в ушах раздается спокойный и уверенный голос моего инкуба, в деталях расписывающий план восстания рабов.

***

Любимых предавать тяжело. Любимых предавать страшно. Любимых предавать безумно больно, потому что каждый удар лезвия приходится не только на его, но и на твое тело. Любимых предавать — это как умирать вместе с ними. И вместо них. Так пусть наша с тобой смерть станет поводом для жизни сотен тысяч тех, кто зависел от этой казни.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Больше книг на сайте — Knigolub.net

Content

Орлова Вероника и др Арис. Ярость непокорных