Владо Жабот

Волчьи ночи

От издательства

Настоящая книга — седьмая в серии «Словенский Глагол». Магическая в славянской мифологии цифра, по всей видимости, неслучайно досталась роману «Волчьи ночи», созданному знаменитым словенским писателем Владо Жаботом, в творчестве которого особое внимание обращено к мифу, исконным традициям и верованиям родного края, истории славянства и поэтической силе стихии как таковой — будь то стихия природы, стихия слова или стихия человеческих страстей. Одновременно мы публикуем это произведение и под логотипом международной книжной серии «Сто славянских романов», учреждённой Форумом славянских культур и начавшей выходить в России в 2013 г., поскольку оно вошло в десятку лучших словенских романов, созданных после падения Берлинской стены и рекомендованных к переводу на все славянские языки.

Роман был назван лучшим из увидевших свет в 1996 году и получил премию «КреснИк», одну из важнейших национальных литературных премий современной Словении (кстати будет упомянуть, что среди её основателей в 1991 г. был и сам писатель). Лауреат премии провозглашается в ночь накануне Ивана Купалы, или Иванова дня, считающегося временем откровения тайн природы. Эту ночь словенцы называют kresna noč, сам же креснИк — языческое мифическое существо, которое можно увидеть, когда солнце входит в свою наивысшую силу, то есть в день летнего солнцестояния.

Язык, которым пользуется автор «Волчьих ночей», непрост даже для восприятия соотечественниками. Сквозь призрачную «доступность» лексики проступает сложнейшая игра смыслов и ритмов, перемежение образов, предлагаемых реальностью и рождённых подсознанием, — поэзия желания и неудовлетворенности. Всё в романе направлено не на разрешение сюжета, но на создание особой атмосферы, передающей метания современного человека, растерявшего прежние ценностные ориентиры, судорожно хватающегося за остаточные смыслы и правила, но одновременно рвущегося прочь от догмы, от давления традиции… Главный герой пытается убежать от захлестнувшего его хаоса понятий и ощущений и гибнет.

Роман написан от третьего лица, но это голос, который не принадлежит внешнему наблюдателю. Он идёт изнутри. Это голос самого героя, вернее — его бессознательного, замутненного сомнениями, алкоголем, комплексами и страхами, но предельно искреннего.

Перевод подобного произведения сопряжён с особой ответственностью, поскольку на первый план выходит не адаптация текста для инонационального читателя, но сохранение авторского своеобразия средствами другого (в нашем случае — славянского, т. е. родственного) языка. За решение этой задачи взялась русская переводчица, на наш взгляд, обладающая особым поэтическим чутьём и талантом, представительница старшего поколения санкт-петербургской школы, автор уже целого ряда мастерских переводов произведений словенских, сербских и хорватских писателей — Марианна Леонидовна Бершадская. Кандидат филологических наук, она преподаёт на филологическом факультете в Санкт-Петербургском государственном университете. Свою положительную роль, несомненно, сыграло и её давнее доброе знакомство с писателем, а значит, как следствие более тонкое понимание его ментальности и, что тоже немаловажно, возможность напрямую обсуждать с ним особо сложные для восприятия и перевода моменты.

Однако и этого может оказаться недостаточно, поскольку ещё и от читателя, заинтересовавшегося настоящей книгой, требуется доверие. Доверие к автору и переводчику; непривычная для нас в прозаическом произведении свобода языкового восприятия; готовность к особому миру, отстранившемуся от «высокой» нормы, — со специфическим внутренним ритмом, с частыми повторами и звуковыми перекличками, с использованием разговорной лексики, необычных словосочетаний, далёких не только от строгого словоупотребления русского языка, но и языка словенского, отличающегося в этом смысле большей свободой. Так передаётся поэзия бессознательного, пусть и постепенно разрушаемого алкоголем; ищущего смысл в действительности (впрочем, его не находящего) и оправдания собственного присутствия в существующем мироустройстве; эгоистичного, но жаждущего признания от опостылевшего окружения; пытающегося утвердить свою значимость — в собственных глазах.

В романе крайне мало указаний на время действия (а это современность), создаётся впечатление, что события происходят вне какой-то конкретной исторической эпохи. Ведь всегда там, где дают слабину или оказываются отвергнутыми принципы «порядка» и строгие нравственные ориентиры, вновь воцаряются древние силы — стихии.

Роман был переведён и опубликован в 2000 г. на немецком, а в 2010 г. на польском языках. Теперь настало время его появления на языке русском.

I

Органист и причетник Рафаэль Меден сидел в тёмной, чересчур натопленной комнате церковного дома и пил жганье[1]. Снаружи падал снег. В оконные стёкла ударяли порывы северного ветра, так что старое, расшатавшееся окно звенело и скрежетало, а в наружные стены неугомонно стучались ветви то одной, то другой груши из тех, что окружали дом.

Смеркалось.

От большой изразцовой печи тянуло жаром, проникавшим даже в мысли, и оттого они становились ленивыми, пустыми и ненужными. Ему не хотелось встать и зажечь свет. Зачем? Да и думать, по правде говоря, было не о чем. Прежние мечты развеялись в прах.

Все эти большие ожидания, все великие мысли, смиренная набожность, любовь, вера и стремление к спасению, и даже сам Бог. Временами казалось, что всё развеялось в прах. Даже сам Бог… Остались какая-то боль в душе, уныние и это вот одиночество среди старых стен, в которых даже днём отсутствовал всякий намёк на домашний уют.

Священника в приходе не было.

Напрасно Рафаэль и просил, и требовал — он даже иногда им угрожал, даже в епископат писал… Ответа не было. Словно они позабыли о здешнем приходе. И о нём. О Рафаэле. Которого послали с поручением: подготовить всё необходимое к приезду священника.

Осталось только жганье…

С тех пор как начал падать снег, люди не утруждали себя посещением церкви.

Он уже давно не обращал внимания на большие настенные часы. Лишь иногда на какое-то мгновение слух раздражал их скрежет. Тогда ему очень хотелось сорвать их со стены. Остановить. И не знать, когда нужно звонить к вечерне и к полуденным молитвам. Не знал бы. И не звонил. Наверное, никто даже не заметил бы их отсутствия. И старая неказистая церковь молчаливо стояла бы на холме, как сброшенная с плеч ноша.

В комнате постепенно воцарялся мрак. Лишь в окно сквозь занавески просачивалось немного света да небольшой огонёк от печи вырывался через неплотно закрытую дверцу, а пламя рисовало на стене какой-то багровый уродливый силуэт.

Снаружи по-прежнему бушевал ветер.

И до вечернего благовеста оставалось целых два часа ожидания.

Временами сквозь дрёму он вспоминал прежнего священника, с которым не был знаком и который, как говорят, уже довольно давно и совершенно неожиданно исчез… И никто не знал, почему он сбежал и где скрылся.

Леопольд Срнец… И он, этот прежний священник, здесь, в Врбье, без сомнения, пил жганье.

Кто знает, что с ним случилось… Ни епископ, ни декан[2] ничего не хотели сказать в ответ на вопросы Рафаэля. Епископ просто-напросто не услышал его.

Декан поморщился и махнул рукой: дескать, не всё ли равно…

Потом Рафаэль писал им письма и даже от имени прихожан их посылал…

Вначале они, правда, как-то отвечали: мол, на Божьей ниве не хватает работников…

Потом — ничего.

Всё вокруг по-прежнему было таким, каким оставил Леопольд Срнец. И старый, давно не ремонтировавшийся орган тоже. Жители села говорили, что священника забрал болотный дьявол. И было немало таких, кто в это верил.

Потом в дремотном тепле мысли вновь лениво расползлись во все стороны. Словно какие-то туманные духи, они расползались по развалинам воспоминаний и, по сути дела, ровным счетом ничего не значили. Туман проглатывал их. Дремота. Тяжёлые веки опускались на глаза, и ветер куда-то уносил мысли, погружал их в глубокую тишину и только время от времени тревожно напоминал о них дребезжанием расшатанного окна, въедавшимся в дремоту.

Внезапно что-то разбудило его.

Он не знал, что, где… Испуганный, как будто его застали с поличным, будто он в чём-то виноват, он задержал дыхание. И прислушался… И ждал… Посмотрел на потолок, а потом снова на двери. В голове колыхалось лёгкое кружение. Потом он встал и приподнял оконную занавеску. Сквозь запотевшее стекло ничего не было видно. Он зажёг свет. И на всякий случай по-быстрому вытер поверхность стола рукавом…

Что-то где-то зашуршало. Где-то за шкафом со святыми дарами… Потом показалось, будто это «что-то» подслушивает Рафаэля, наблюдает за ним, пришло его испугать, что сейчас потихоньку начнут открываться двери и там, за ними, появится какая-то страшная фигура.

Осторожно, не отводя взгляда от тени у двери, он спрятал бутылку под стол. Ему и окно хотелось открыть, хотя бы на мгновение. Потому что он был убежден, что в комнате, которая когда-то служила священнику канцелярией, стоял сильный запах алкоголя.

И в шкафу со святыми дарами тоже была бутылка жганья.

И в его душе тоже была… Была.

Снаружи, совсем рядом с окном, послышались шаги — заскрипел снег, несколько раз подряд скрипнуло… Потом — ничего…

Кто-то ходил. Он не мог быть духом — шаги духа неслышны, и демона так не услышишь, и даже самого дьявола тоже, снег под ними не скрипит, обитатели потустороннего мира — в этом он был убеждён — приходят иначе… Он прислушивался и ждал. Редкие, путаные мысли пытались придать ему какое-то утешение. Какую-то храбрость. Даже надежду, веру во всевидящего Бога и его могущество. Которая с лёгкостью отведёт любое зло. Вот только ни одна из этих мыслей не могла до конца оформиться, удержаться. Словно искры, подхваченные порывом ветра, они одна за другой угасали, погружаясь в молчание и одиночество…

Возле дома кто-то ходил.

Ему казалось маловероятным, чтобы кто-то по такому снегу пробрался на холм к церковному дому с добрыми намерениями, — в этом случае он бы пришёл не скрываясь, постучал бы в дверь и позвал хозяина…

Ему пришла в голову мысль: возможно, грабят церковь. Правда, там не было особых ценностей. Но, несмотря на это, подобное опасение и прежде не раз появлялось у него. Ведь если что случится — в этом наверняка обвинят его!

В длинном узком коридоре было совсем темно.

Холодное, тоскливое чувство по-прежнему преследовало Рафаэля…

Как только темнело, он не любил выходить в этот коридор и по ночам обычно запирался в комнате. Давешняя мысль, что грабители забрались в церковь, преследовала его сильнее, чем прежде. Могли бы, например, украсть колокола… Какое-то неприятное предчувствие всё больше охватывало его. В окно, хотя он и открыл его, церкви не было видно. В конце концов он сбросил с себя оцепенение и решительно шагнул в коридор.

Дверь в комнату он оставил открытой. Свет, который струился оттуда, помогал совсем немного. Его собственная тень заколыхалась перед ним и с каждым шагом, всё более мрачная и бесформенная, двинулась в непрерывно сгущающуюся тьму.

Перед входной дверью он на мгновение остановился.

И прислушался.

Потом решительно отодвинул засов… и, прежде чем ступить за порог, в маленьком скрюченном старике, стоявшем на нижней ступеньке крыльца, узнал профессора Михника. Господин профессор Аазар Михник, лучший специалист в области теории музыки. Страх и трепет консерватории… По сути дела, Рафаэль по-настоящему видел профессора Михника только однажды — на том самом злополучном приёмном экзамене, который сыграл в его жизни роковую роль…

— Добрый вечер, господин Рафаэль, — с явным, столь неподходящим ему замешательством заискивающе улыбнулся профессор и торопливо, словно у него зачесалась плешь, снял с головы шляпу. Рафаэль изумленно смотрел на него и не мог поверить. Идиотское ощущение охватило его — в этой глуши можно было скорей встретить самого дьявола, чем такого уважаемого и уже с давних пор почитаемого всеми профессора. Поэтому Рафаэля особенно смущало именно замешательство профессора — тот что-то бормотал, стоял с непокрытой головой в позе униженного просителя и как-то принуждённо улыбался, чего никак нельзя было предположить, зная его обычную презрительно-высокомерную манеру держаться, в которой не было ни малейшего намёка на приниженность.

— Добрый вечер… — едва выдавил из себя Рафаэль, всё ещё не веря своим глазам. Он смотрел на этого человека, на снежинки, которые густо падали на голую, окружённую седыми волосами плешь, и застывшее в глазах испуганное, униженное и немного отстранённое выражение. Профессор был бледен. Похудевший, с осунувшимся лицом. Невероятно убогое подобие прежнего человека.

— Меня послали… — тихо, как будто боясь обратить на себя внимание, снова подал голос профессор… Кто-то, скрытый темнотой, скорее всего, находившийся возле колокольни, тихонечко кашлянул.

— Не знаю… Если я чем-нибудь… — запинаясь, пробормотал Рафаэль и сконфуженно подумал о запущенном органе, о никуда не годных нотных тетрадях с церковными песнопениями, хранящихся в поломанном сундуке на хорах, и о маловероятной возможности того, чтобы такого видного профессора послали сюда с проверкой. В этом случае он наверняка вёл бы себя иначе. Официально.

Не бормотал бы, не изображал нищего попрошайку. Всё это выглядело странным, неловким, и слово «господин», с которым униженно и уважительно обратился к Рафаэлю столь значительный и известный профессор, к тому же называя его по имени, всё ещё звучало как насмешка, которой Рафаэль не мог и не умел противостоять.

С большим трудом и только несколько раз бросив взгляд в сторону колокольни и на белеющие в вечерней темноте сугробы, ему удалось в какой-то мере оправиться от замешательства, словно ударившего его обухом по голове.

Однако он и после этого не знал, как себя вести, и по-дурацки то рассматривал профессора, то отводил взгляд в сторону.

— Входите… Прошу вас, входите, — наконец сказал он притворно услужливым тоном и притулился, сжавшийся и неловкий, к дверному косяку.

— Не знаю, можно ли… — почти так же смущённо мялся в дверях профессор.

— Знаете, это так неудобно, как бы вам сказать… — Рафаэль подумал, что замешательство гостя, вероятно, связано с тем, что кто-то остался возле колокольни, поэтому он любезно добавил: мол, если профессора кто-то сопровождает, пусть он и его пригласит в дом погреться.

— Не знаю, ну… представьте, так неожиданно… в это время… Я и так вам помешал… — возражал профессор.

— По крайней мере, хоть немного согреетесь, — прервал его Рафаэль.

— Знаю, что нужно было бы, как подобает, явиться днём…

Рафаэль подумал, что возле колокольни ожидает какая-то важная персона, которой профессор очень хочет услужить, поэтому и не решается возражать.

Он заметил, что старик очень легко одет и обут для такого холода и метели. К тому же он как-то странно прихрамывал и весь дрожал; было видно, что он едва держится на непослушных, скорее всего, промёрзших ногах.

— Ох, да ведь ещё не поздно, — попробовал улыбнуться Рафаэль.

— Так уж вышло, прошу меня извинить, так вышло, — всё ещё смущённо возражал профессор, старательно отряхивая снег с тонкого, элегантно сшитого пальто и таких же элегантных ботинок. — Я же знаю, что у меня нет должного оправдания и что нельзя нарушать покой других…

Рафаэль напрасно старался избавиться от чувства неловкости и продолжал, хотя и не очень внимательно, выслушивать эти ненужные оправдания, поскольку болезненная, уже почти зажившая рана от унижения, перенесённого на том несчастном экзамене, виной которому в значительной мере был именно этот профессор, эта рана снова заныла. Ведь именно тогда всё решилось. Раз и навсегда. Растоптали его мечты…

— Здесь сквозняк, дует со всех сторон, — сам того не желая, Рафаэль тоже принялся оправдываться, когда профессор умолк и во второй раз стал отряхивать пальто и ботинки, на которых уже не было снега. Может быть, он почувствовал боль собеседника.

— Теперь я здесь, как говорится, вроде бы официальное лицо, — продолжал Рафаэль. — Что поделаешь — священника ведь нет… Вот сюда, вот сюда заходите, здесь тепло, — он легонько притронулся к локтю профессора, указывая дорогу в комнату. — Проходите, пожалуйста, добро пожаловать… Знаете, здесь уже давно беспорядок, — он пытался быть гостеприимным, старался поддержать разговор, пока они шли по коридору, — вы ж понимаете… я знаю, да и люди тоже знают, что время сейчас трудное, священников не хватает; с другой стороны, вот так, как есть, тоже, наверное, неправильно.

— Меня к вам послали, — сокрушённо, будто бы в конце концов он должен признать свою вину, вздохнул профессор.

Что-то больно укололо Рафаэля. Как будто бы какая-то пустота пронзила его грудь и застряла там, излучая холод… Без слов, с той ненужной торопливостью, которая завладела им при этом известии, он указал профессору на стул и тоже сел за стол напротив профессора. «Выходит, вот так меня уволили, — подумал он, — выбросили за ненадобностью. Выходит, я во второй раз завалил экзамен…»

— Они написали вам, — профессор извлёк запечатанный конверт и положил его на стол.

Рафаэль торопливо схватил письмо. Он не мог совладать с собой. Не мог скрыть волнения — у него дрожали руки, когда он открывал конверт и разворачивал бумагу с официальной печатью епископской канцелярии. В нём сообщалось, что господин профессор Аазар Михник назначен в соответствии с этим предписанием хормейстером прихода Врбье, что перед ним поставлена важная задача: организовать из прихожан хор и что ему выделена постоянная квартира в церковном доме св. Урбана в Врбье. Внизу под этим сообщением была приписка, в которой говорилось об органисте и причетнике Рафаэле Медене, которого комитет епископской канцелярии за его самоотверженную и бескорыстную деятельность в сельской местности решил повысить в звании и именовать помощником вышеуказанного профессора Аазара Михника… Буквы плясали перед глазами Рафаэля, даже когда он читал сообщение во второй, а потом и в третий раз. Вслед за тем он некоторое время ошарашенно таращился на печать и подпись, а после, не отрывая взгляда от письма, спросил, что же слышно о священнике.

— Об этом мне не сообщили ничего определённого, — пожаловался профессор, — сказали только, что нужно организовать из прихожан хор и что это — с учётом нынешних обстоятельств — исключительно важная задача.

У Рафаэля несколько отлегло от сердца, когда он понял, что его не выгоняют со службы, однако так называемое повышение и назначение известного музыканта, самого профессора Михника, в это захолустье вызывало мучительное несогласие, своего рода отпор и разочарование, и он не знал, что с этим поделать.

Он подумал, что кто-то там, наверху, сотворил большую глупость. И что там, наверху, кто-то несомненный дурак.

Рафаэль встал и взял неоткрытую бутылку жганья и стаканы. Он даже не спросил профессора, будет ли тот пить. Просто налил. И потом, ничуть не смущаясь, с каким-то вызовом жадно опустошил стакан. Профессор выпил пару глотков и в замешательстве усмехнулся, посмотрел на окно, потом на часы и пересел на другой стул, словно его что-то тяготило. Он даже не старался казаться спокойным. Просто примирился со своей участью, что ещё больше раздражало Рафаэля. Ведь тот был уверен, что начальству нужно было возразить, протестовать и без всяких обиняков высказать всё то, что оно заслужило. Он бы выложил всё даже самому епископу. Поэтому он снова налил и снова залпом выпил жганье.

— А какая здесь ситуация — я имею в виду квартирные условия? — профессор снова осмотрелся вокруг.

— Да здесь всё никуда не годится, — махнул рукой Рафаэль, который не мог, да и не хотел скрывать своего возмущения происходящим, — только эту комнату — сами видите — можно как-то использовать. Всё остальное совсем развалилось, орган тоже в ужасном состоянии. Такое же убожество, как этот дом.

Профессор как-то нервозно начал теребить свою седую козлиную бородку, словно у него зачесался подбородок, а затем, словно отгоняя навалившуюся дремоту, тряхнул головой, взял в руки стакан и, даже не пригубив, снова поставил на стол, взглянул на кровать, на распятие и на окно, выпрямился, будто намереваясь встать, но тут же передумал и, наморщив лоб, уставился в потолок, словно надеялся, что там, наверху, всё-таки должно существовать какое-то решение проблемы.

— А как на втором этаже? — он пальцем показал на потолок.

— Я же говорю, — тихо и даже немного злорадно вздохнул Рафаэль. — Развалюха. Всё развалилось. Сами увидите.

— Но… ведь они сказали, что здесь много места.

— Ага, много места… Одни дыры. Потолок почти везде обвалился, мебель сломана, пол проваливается, так что я даже не знаю, как вам быть… Если бы мне заранее сообщили — может, что-нибудь бы и удалось сделать, само собой — кое-как, наспех… А сейчас даже не знаю, что поделать… могу вам уступить эту комнату, а сам, по совести говоря, даже не знаю, куда деваться.

— Понимаете, тут есть ещё одно неудобство, — профессор опёрся на стол и после долгого молчания испытующе посмотрел Рафаэлю в глаза. — Я должен вам признаться. Без этого никак нельзя… — он снова взял стакан. Рука у него дрожала, так что жганье из стакана выплескивалось, но, вероятно, он этого даже не замечал. — Что поделаешь… Мне нужна ваша помощь. Признаюсь. И всё-таки я вас очень прошу, господин Рафаэль, чтобы это по возможности осталось между нами. Если вы меня выдадите, тогда… скажу вам откровенно, это меня добьёт. Мне этого не простят. Тогда мне конец…

Рафаэль не мог выдержать отчаянно умоляющего и униженного взгляда профессора. Ему стало неловко. Пришлось встать и подойти к печке — будто бы для того, чтобы проверить, греет ли она. Потом он наклонился и подбросил несколько поленьев, сердясь на себя и на своё глупое поведение.

— Я никогда никого не предавал, — пробормотал он, по-прежнему без всякой необходимости глядя на горящие угли.

— Сейчас у вас есть полное право…

— Не знаю, о чём идет речь. Да мне и не надо знать, — Рафаэль пожал плечами, вернулся к столу и снова взял в руки стакан.

— Вы не знаете, что происходит с человеком, если он стар и всем жертвует. Я действительно прошу вас…

Рафаэль, слегка разомлевший от выпитого, поудобнее уселся на стул. В нём пробуждалось ущемлённое самолюбие, но вопреки ему он сидел, не глядя на профессора, стараясь не замечать его страдальческого, умоляющего взгляда. Охотнее всего он бы высказал ему всю правду об экзамене и растоптанных мечтах… Он даже подумал, что старик просто притворяется, а на самом деле хорошо помнит всё случившееся на экзамене…

Правда, потом, после экзамена, он и сам начал понимать, что на самом деле он не так уж и одарён, что музыка сама по себе не так уж его радует, что у него, вероятно, нет той освобождающей волшебной силы, без которой ничего не сделаешь. И смирился с этим. До некоторой степени. С трудом, конечно же. Но вопреки всему это причиняло боль. Особенно сейчас, здесь, когда он смотрел в глаза этому типу, который к тому же отваживается утверждать, будто он не знает, каково приходится человеку, когда он «всем жертвует».

— Если человек должен жертвовать, он, само собой разумеется, жертвует. Ему не остаётся ничего другого. И это не так уж трудно — он попробовал уязвить старика, но ему не удалось сделать это с той резкостью и уверенностью, какой ему хотелось добиться.

Профессор заставил себя улыбнуться.

— Это вы хорошо сказали, — польстил он, — разумеется, когда должен, да… — Как музыкант, вы это, конечно, понимаете. Знаете ли, именно об этом я и думал: что я смею и должен довериться вам как музыканту, как коллеге… Скажу вам напрямую, без обиняков… Я привёз с собой свою ученицу, — в конце концов он выдавил из себя это признание, сопровождаемое нервной дрожью и почёсыванием лица… — Исключительно одарённую ученицу, — тут же добавил он, — талант, который можешь встретить в жизни только один раз. Феномен. Вот я и сказал себе… Ведь она пропадёт — знаете, она сирота. Конечно, я не должен был это делать. Разумеется, это своеволие. И всё-таки… Как вам это объяснить, чтобы вы правильно поняли… У меня не хватает слов, но вы же понимаете. Одним словом, теперь что есть, то есть, — произнося эти слова, профессор задыхался, ему не хватало воздуха. И Рафаэль чувствовал какое-то удовлетворение, видя его мучения. Правда, одновременно он ощутил и боль, когда тот говорил о чьём-то большом таланте, и, скорее всего, ему не удалось скрыть выражения зависти, появившегося на лице.

Но одновременно он понял и то, что теперь этот большой талант вместе с мучениями профессора и всей его судьбой оказался, так сказать, в его руках. Ибо если он напишет пару слов по соответствующему адресу, если, скажем, пожалуется, выразит протест против изменения условий труда — это будет означать конец мечтам и планам не только профессора, но и опекаемого им таланта. Он знал, что профессор с огромным напряжением, как на иголках, ждёт его ответа. «Ну и пусть ждёт», — решил он. Хотя, с другой стороны, старик, несмотря на всё, был симпатичен ему — ведь тот не встал на колени, не сломался до конца, а пусть скрытно, замаскированно, но всё же выразил своё сопротивление.

— Я же говорил: это неловко… И всё-таки надеялся, что как коллега, как музыкант…

Рафаэля возмутила эта очередная доза слюнявой лести и притворства. Поэтому он решительно отставил стакан и пристально посмотрел на профессора сузившимися от злобы глазами. Льстивые слова обижали его, звучали как насмешка; кровь прилила к лицу. Даже голова слегка закружилась. Он почувствовал, что дрожит от вспыхнувшей ненависти… Ещё немножко — и он бы швырнул ему в лицо слова об экзамене, о загубленной жизни, может быть, даже кинул в него стакан или схватил за шиворот… Но, к счастью, гнев всё-таки превратился в суровое презрение и гневный обет мести. Может быть, он и в самом деле напишет донос — мысль об этом вертелась у него в голове, но предварительно он всласть поиздевается над стариком. Не торопясь и основательно…

Казалось, сквозь вражду и ненависть пробивается обещание какого-то нехорошего, тёмного удовольствия, от которого человек не может и не хочет отказаться.

— Где же вы её оставили… это ваше чудо? — ощущая свою силу, спросил он профессора, пристально глядя ему в глаза.

— Это ангел, феномен, господин Рафаэль! Да вы и сами увидите… Она у колокольни. Это драгоценность, ради которой следует жить… — старик в своём воодушевлении совершенно не замечал враждебности Рафаэля и его недобрых замыслов и потому принялся подробно рассказывать об исключительных способностях своего феномена, о его восприятии нюансов и ритма, об абсолютном слухе, о блестящей исполнительской технике…

— Вы не должны были оставлять её на улице. На холоде, в снегу, боже упаси… — притворно сожалел Рафаэль, — ведь я же вам сказал…

— Но ведь я… вначале я хотел… Ведь у вас кто-то мог быть. Кто-нибудь из села. Это было бы, вы же понимаете… Ну и с вами, как с коллегой, я хотел вначале поговорить. Я оставил ей свою шубу и тёплые платки… Надеюсь, она не замёрзнет. Как вы думаете? Не дай бог… Я и свои тёплые вещи ей отдал, шарф, например… Хотел, чтобы предварительно вы… Вы же понимаете, как это неудобно…

— Я ничего не имею против, господин Михник… Абсолютно ничего, — вздохнул он, словно само собой разумелось, что всё происходящее он очень хорошо понимает и что ему очень жаль, ведь такое драгоценное и вместе с тем несчастное существо должно ожидать на морозе.

Потом, развалившись на стуле, снова наполнил стакан.

II

Её звали Эмима… Она дышала совсем тихо, как-то потаённо и испуганно — словно даже во сне чего-то остерегалась. Профессор же время от времени всхрапывал или чмокал губами. Они даже ни разу не пошевелились с тех пор, как потушили свет и, полуодетыми, улеглись спать.

Часы противно скрипели, ветер налетал порывами и стучал в окно веткой груши.

Рафаэль безуспешно пытался заснуть, лёжа на жёсткой скамье возле печи. Он всё ещё был во власти волнения и замешательства, что-то непонятное продолжало клубиться в голове, жар, исходивший из печи, мешал дышать, вновь и вновь подогревая выпитое и подкрепляя всё то беспокойство, которое стучалось в его мысли подобно ветру.

Она была почти ребёнком.

Длинные тонкие пальцы боязливо погладили его ладонь, а в мягких темных глазах на миг промелькнула улыбка, словно тихая и такая же боязливая далёкая мечта.

Он не заметил в её поведении никакой надменности или избалованности, хотя всё время ожидал увидеть именно это, хотя знаменитый профессор Михник буквально таял и распускал слюни от восторга и готовности услужить.

Впрочем, когда через некоторое время она снова вторглась в его мысли, он должен был признать, что ничего особенного в ней нет. На вид ей лет семнадцать, как раз тот возраст, в котором все девчонки бывают робкими и — так или иначе — мечтательными. С такими никогда не знаешь — имея в виду талант — как там всё обернётся позднее. Даже самые опытные профессора не могут этого знать. Более того, впоследствии учителя сильнее всего разочаровываются именно в своих самых больших надеждах. И в такой же мере в себе самих. Часто случается, что эти испорченные старые козлы влюбляются в таких девиц — именно это — всё яснее казалось Рафаэлю — относится к Михнику. Чем больше он размышлял о приторной услужливости старика по отношению к девушке и обо всём, что тот делал для неё и что говорил о ней, о масляно-размягчённых взглядах, которые старик, оказавшись рядом с ней, никак не мог скрыть… тем сильнее Рафаэль убеждался в том, что всё это — отнюдь не воспитательный приём, а всего лишь глупость влюблённого старика, страдающего скрытой формой сумасшествия.

Мысленно он пытался составить письмо в канцелярию епископа и декану, в котором бы донёс на Михника. Может быть, только упомянул бы об этом, так, вскользь…

Впрочем, напоследок он попытался примириться со случившимся: вскоре будет видно, что к чему. Однако всё, вместе взятое, действовало ему на нервы. И особенно предписание о создании хоров, что в таких захолустьях наверняка нелегкое и неблагодарное занятие. Люди здесь упрямые, своевольные и сложные, между ними часто вспыхивают ссоры, они злы и эгоистичны — охотнее всего и лучше всего поют тогда, когда напьются, когда выражают в песне всё подспудное: о любви и о затаённых чувствах, то, о чём не решаются откровенно говорить между собой. Так или иначе, песни о влюблённости и любовных переживаниях становятся отражением всех этих чувств, при этом поющему не надо отваживаться на исповедь о своей жизни, ведь уже известный и близкий всем текст обо всём скажет сам. Собственные эмоции они выражают прежде всего голосом, мелодией, которую каждый стремится воспроизвести немного по-своему. А именно это стремление к индивидуально окрашенному пению надо сразу же выбить у них из головы. Разумеется, это прежде всего относится к литургическим песнопениям, на которых, как сказал профессор, особенно настаивают в епископской канцелярии. В тех приходах, где нет священника, в определённые часы должны исполняться литургические тексты, чтобы тем самым заменять мессу… Правда, Рафаэль в том или ином трактире иногда слышал и религиозные песни, однако они были совсем не похожи на литургическое пение, которое для простых людей является слишком трудным и чужим.

Он ворочался на скамейке, размышлял, рассматривая багрового уродца, вылезавшего из-за неплотно прикрытой печной заслонки. В то же время прислушивался к дыханию, часам и ветру… и к ночным птицам, которые стали подавать голоса с колокольни и из-под крыши.

Они подстерегали голубей… и казалось, что, сидя в засаде, птицы изливают друг другу свою боль.

Было жарко. Он обливался потом. То тут, то там непрестанно возникало чувство жжения. Напрасно он старался держать глаза закрытыми и ни о чём не думать, вызывать в памяти успокаивающие картины из прежних дней, которые прошли тихо и мирно. Дрожащий уродец на стене притягивал взгляд. Даже когда Рафаэль закрывал глаза, тот вырисовывался во тьме, и время от времени у него появлялись багровые глаза или такая же усмешка — как будто бы именно в темноте за веками он мог ожить и превратиться в нечто, связанное не только с печью. Может быть, это называют призраком, — подумал Рафаэль, — может быть, это и есть именно то, что однажды ночью приходит за своей добычей и никак не хочет быть жаром из печи или багровым уродливым пятном, мелькающим перед закрытыми глазами. Оно выходит из человека. И становится чем-то новым, другим. И ему показалось, что у каждого есть свой страх, как у профессора, так и у Эмимы, у декана, и даже у епископа. И каждый человек имеет собственный страх. Хотя им стремятся навязать один общий, так сказать, литургический… Если вот так, в темноте, зажмуриться, увидишь его. Правда, он чаще всего носит маску, так что в первую минуту его не узнаешь. А позже он начинает шастать на вольном воздухе, под открытым небом, как ему надо и как он хочет, пока, наконец, не останется в одиночестве, потерянный, никому не нужный.

Потом Рафаэлю стало казаться, что девчоночка не спит… Однако он не собирался об этом раздумывать. Профессор, который сам себе постелил на полу, храпел.

Наверное, в этом письме было бы лучше всего рассказать обо всём откровенно. Без утайки. Порядок, если это порядок, все должны соблюдать в равной мере. Ведь и он, Рафаэль, тоже мог бы завести какую-нибудь хорошенькую ученицу и, ни слова не говоря, поселить её в церковном доме…

Похоже, что из соседнего прихода они пришли пешком. По врбской долине, затемно, держась подальше от домов, чтобы их не заметили.

Ветер доносил крики сов. «Может, зовут друг друга, — подумал Рафаэль и снова, немного по-другому, взбил подушку… — Может, грозят друг другу. Или ищут себе пару. А может, что-то само по себе просится из них на волю и не даёт им молчать…»

Собственно говоря, Рафаэль предпочел бы ни о чём не думать. В голове копилась боль. Под мокрой от пота рубахой то тут, то там, особенно на спине, возникало чувство жжения. Ему было жалко, что и он не постелил себе на полу. Нужно было переставить стулья и стол, тот самый казенный письменный стол, на котором по-прежнему лежали бумаги и папки бывшего священника, просто придвинуть их ближе к шкафу. Тогда у него было бы достаточно места. По крайней мере, он бы всё-таки заснул. Но сейчас никак нельзя было затеять возню со стульями и столом — и единственным оставшимся утешением была для него мысль: ночь, даже зимняя, в конце концов когда-нибудь всё-таки кончается…

На следующий день он соорудил себе кровать в кухне. Понадобилось разобрать давно подгнивший и неиспользуемый шкаф и убрать весь хлам и старьё, скопившиеся на полках и по углам. Множество, скорее всего, никогда не мытых бутылок и точно такие же заплесневевшие, покрытые паутиной глиняные горшки грудами валялись на полу… Он уже довольно давно собирался отнести их в подвал. Но всё время откладывал это, поскольку до сих пор не пользовался в кухне ничем, кроме старой плиты, которая, к счастью, до сих пор хорошо грела, да и тяга у неё была неплохая.

Занимаясь уборкой, он между делом приготовил обед…

Правда, профессор, неповоротливый и неловкий, напрашивался в помощники, но никакой большой пользы от этого не было.

Эмима разбирала партитуру…

После обеда они осмотрели орган, и старика это явно удручило.

С постелью вышло легче, чем Рафаэлю показалось вначале: наверху он нашёл несколько разобранных, поломанных и засыпанных штукатуркой кроватей, из которых выбрал и починил одну, наиболее подходящую. Вот только стоящего матраса найти не удалось: те, что валялись наверху, почти совсем разлезлись от влаги и плесени. Однако с помощью одеял и какой-то старой, скорее всего, сшитой из собачьих шкур, шубы, которая была в приличном состоянии и которую он нашёл в одном из шкафов на чердаке, удалось соорудить довольно удобный тюфяк. Всё это он подсушил, вытряхнул и покрыл сверху всё ещё красивым бархатным покрывалом цвета красного вина, которое, наверное, когда-то употребляли в церкви. Об одеяле и подушке беспокоиться не пришлось, они остались от бывшего священника.

На ужин, перед вечерним благовестом, ели свиное сало, лук и оладьи… После этого они со стариком принялись обсуждать планы относительно хора, который нужно было собрать и хотя бы что-то разучить с ним до Рождества. Ведь именно этого от них требовали… мол, празднование Рождества обязательно должно состояться.

Они и проповедь по этому поводу пришлют, по крайней мере обещают — и Рафаэль в силу какой-то глупой, но всё ещё имеющейся предупредительности по отношению к профессору всё-таки согласился, что прочтёт её перед алтарем в рождественский сочельник.

Когда Эмима легла, профессор, приложив палец к губам, потребовал говорить потише, что в очередной раз возмутило Рафаэля, но в этом случае он предпочёл промолчать и без возражений согласился продолжить разговор в кухне — вполголоса, почти шёпотом.

— Прежде всего, нужно найти костяк, знаете, у каждого хора есть костяк, на котором всё держится и на котором строится всё здание, — пламенно, хотя и шёпотом, вещал профессор, — и вы, скорее всего, знаете таких людей, вы уже давно здесь, не так ли… и знаете людей.

— Как сказать, — безвольно кивнул головой Рафаэль, — я здесь с осени, мало с кем знаком… Ну да, знаю Грефлина, но…

— Ну, а этот Грефлин знает других, не так ли? Вот видите, с чего-то надо начать.

— Грефлин арендует церковные земли… Взамен даёт дрова и продукты, — бормотал Рафаэль, стараясь сдержать возмущение. — А в остальном церковь его не интересует. Да и других тоже.

— Я представляю, что ситуация далека от идеальной, скорее, всё наоборот, — чесал подбородок старик, — но знаете, господин Рафаэль, — при этих словах он выпрямился и почти официально повысил голос, так что Рафаэль, неприятно удивлённый, предпочёл отвести глаза, — за это дело мы возьмёмся всерьёз.

Рафаэлю очень хотелось в ответ состроить дерзкую и насмешливую гримасу, но вместо этого он в замешательстве нагнулся над столом и пробормотал, что, разумеется, согласен с этим. Он почувствовал, что в профессоре начали пробуждаться рвение — скорее всего, привычное — и самонадеянность, характерные для него в тех делах, в которых он, несомненно, был знатоком, и Рафаэль подумал, что этому надо своевременно, ещё до того, как старик разойдется, дать отпор. И всё-таки Рафаэль почему-то не нашёл в себе храбрости, да и вряд ли было разумно вот так сразу… Позже он, если понадобится, — по поводу Эмимы и чего другого — выскажет своё мнение профессору.

Поэтому Рафаэль решил, что в данный момент лучше сдерживаться и скрытничать. А уже в дальнейшем он при случае покажет зубы…

— Хор — это не шутка, скажу я вам… хор — это люди, — чуть более миролюбиво и уважительно втолковывал ему профессор, — человек в хоре — это не только голос и горло, но и душа, поверьте, и эти души нужно согласовать между собой и настроить на общий лад. Разумеется, я знаю, что каждый человек стремится выразить себя. Именно его душа к этому стремится. Как моя, так и ваша… И если этой душе предоставить такую возможность, разумеется, если сделать это соответствующим образом, тогда душа запоёт. Будет петь сама для себя. И будет петь в хоре. Поэтому, скажу я вам, не надо быть слишком малодушным…

— Я не верю в то, что вы найдёте здесь таланты, — поморщившись, ответил Рафаэль.

— Как это не найду, — не желал согласиться старик. — Необыкновенных, конечно, не открою, — решил слегка подправить своё утверждение старик, — такие дарования — исключительная редкость. Но ведь здесь они нам и не нужны. Они бы нам мешали. Однако всюду можно найти людей, у которых есть слух и которые любят петь…

— Да слышал я их там, в трактире, — нахмурился Рафаэль и глубоко вздохнул, давая понять, что ему надоели эти объяснения и что после всего того, чем он сегодня занимался, он имеет право быть усталым. Сказывалась бессонная ночь и в придачу к ней перетаскивание всякого хлама и уборка, поэтому ему очень хотелось прервать разглагольствования профессора.

Однако тот, охваченный пробудившимся рвением, явно не собирался обращать на это внимание…

— Вот видите, как раз об этом я и говорил. Люди поют. С этим не поспоришь. Нужно только пробудить интерес к хору. Использовать хитрость, если не получается иначе… А вы прямо завтра пойдете в трактир, о котором говорили, и так, ненавязчиво, как будто речь идёт о вашем личном удовольствии и восхищении их пением, привлечёте внимание поющих. А поскольку я не сомневаюсь, что вы тоже поёте, они с радостью пригласят вас к себе в компанию. Дадите им денег на литр вина, и дело пойдёт. Но — слушайте меня внимательно — про хор вы и не упоминайте. С этим нужно осторожно…

Рафаэль намеренно, как можно шире, зевнул и, поскольку сидел на кровати, развалился на ней, прислонившись плечами и головой к стенке… Он и глаза потер, но старик не обращал на это никакого внимания и дальше рассуждал о людях, которые составят костяк хора: они должны быть общительными и в то же время уважаемыми, однако не слишком уважаемыми, ибо это отталкивает от них большинство, и, само собой разумеется, нужно отобрать из них тех, кто при всём этом обладает к тому же голосом и слухом. «И к Грефлину, — заметил он, — было бы, конечно, хорошо зайти», — Рафаэль не мог сказать, поёт этот Грефлин или нет. — «Это нужно узнать, чтобы составить план дальнейших действий. Во всяком случае, надо сознавать, что в каждом кандидате особенно важно обратить внимание на дух, который нужно поднять и склонить на свою сторону. И дух, если его правильно увлечь и предложить то, что ему нужно, наверняка отзовётся…» После этого мысли Рафаэля принялись блуждать где-то далеко. Снаружи снова закричали совы. А внизу, под их криками, расстилались огромные, заколдованные пространства, безлюдные и бездорожные… Правда, он кивал профессору, особенно тогда, когда тот толковал о созвучиях и полифонии в литургической гимнике и одноголосных ударениях в шагах, но Рафаэль мало что в этом понимал, как и в циклической тонике, которая, само собой разумеется, стремится к согласованию с основным, хотя и малозаметным для слуха, ассонансом астральных структур.

— Всё-таки, — Рафаэль без особого интереса вернулся к разговору, — с этими людьми надо говорить на их языке…

— Конечно, конечно, — нетерпеливо прервал профессор, — однако…

— Я хочу сказать, к ним надо прислушиваться, — не сдавался Рафаэль.

— Прошу вас, ну!.. — старик сделал такую гримасу, как будто унюхал какое-то зловоние, и смерил Рафаэля надменным взглядом. Он даже сделал многозначительную паузу, которую Рафаэль, вопреки гневу, охватившему его при этих словах, не решился прервать. Он только вздохнул — выразив этим своё несогласие — и поменял позу; уже в следующий миг он презирал себя за лицемерие. Между тем профессор продолжал рассуждения, и его явно не интересовали ни обида Рафаэля, ни его, возможно, справедливые профессиональные замечания, которые тот впоследствии упрямо держал при себе, лишь иногда намекая на них с помощью зевков и нетерпеливого перемещения по кровати.

Там, внизу, простирались заснеженные дали, пустынные и немые, словно одержимые злом бездорожья, пустынные вырубки, глубокие снежные заносы и весь этот проклятый путь в никуда.

Уже на следующий вечер — так сказать, по долгу службы — Рафаэль должен был отправиться в трактир «У Аги». Ему совсем не хотелось идти туда. Трактир находился далеко, и лесная тропинка с церковного холма шла через узкое и малопривлекательное тёмное ущелье. При таком морозе и сугробах он бы даже пса вниз не погнал!

Снегопад всё ещё продолжался. Прерывистый резкий северный ветер завывал, взметал в воздух рыхлый снег и гнал его по голому гребню, округлой плешью возвышающемуся над поросшими лесом склонами. И колокольня на этот раз, вот так, снизу, если смотреть со склона наверх, показалась ему рогом на этой плеши…

Он отправился в путь вскоре после обеда. Густые клубы снежинок воронкообразно кружили над долиной. На дороге в ущелье снег был глубже, чем на склонах, — Рафаэль проваливался почти по пояс, длинный белый тулуп, скорее всего, оставшийся в церковном доме от бывшего священника, был при этом дополнительной, малоприятной помехой.

Кроме этого, он воспользовался и меховой шапкой священника, и кожаными сапогами, найденными в шкафу. Сейчас это, особенно сапоги и шапка, пришлось очень кстати.

Время от времени то тут, то там с ветвей падал снег, а из рощи густо растущих дубов расползалась по округе мгла.

Сапоги ему намазала Эмима…

— Давайте я вам помогу, — сказала она, когда он, приготовив тряпку и жир, собирался намазать сапоги, и после этих слов неожиданно присела перед ним на корточки и начала соскребать с обувки плесень. Профессору это явно не понравилось, тем не менее, он повернулся к окну, не вымолвив ни слова.

Под рыхлым снегом иногда попадалась ледяная корка. Поэтому он двигался осторожно, не торопясь, особенно по крутому склону над ущельем, когда приходилось хвататься за стволы и ветви деревьев, что вызывало дополнительную задержку.

За густыми зарослями молчали скрытые, невидимые овраги… и время от времени у него появлялось неясное, откуда-то издали выплывшее ощущение, что в этом сумеречном спокойствии дубов таится какая-то особая привлекательность, которая иногда охватывает одинокого путника и издали безгласно зовёт к себе, в себя, в свою бездонную глубину мира и покоя, который никогда не кончается и который никто никогда больше не нарушит. «Может быть, в этом виновата изложенная Михником теория ассонанса астральных структур, призывающих дух», — подумал он и торопливо обогнул одинокое, заснеженное изваяние Марии с ножом в груди. Из склона за ним, несмотря на снег и холод, бежал живой родник, а от источника и из-под него поднимался лёгкий пар… Даже в глазницы на лице Марии — он заметил это так, мимоходом, боковым зрением — набился снег, что добавляло полным скорби и боли глазам особое, почти пугающее выражение. Будто бы она сердито смотрела на полосу земли перед собой и ущелье за ней. И у ворон, которые стаями или поодиночке, неподвижные, промерзшие, сидели на нижних ветвях деревьев, стоявших вдоль дороги, был точно такой же взгляд. И Рафаэль чувствовал, что все они обладают каким-то общим знанием. Что ни одной птице не надо смотреть на других, дабы понять, что к чему. Они не боялись. Как будто всё были одинаково настроены на один и тот же лад и как будто все принадлежали этой сумеречной тишине. «Если вспомнить сказанное Михником, — подумал он, — то, так или иначе, это свидетельство ограниченности человеческого ума и слуха».

Кто знает?..

В любом случае Грефлин, который среди прочего арендует и этот приходской лес, должен заботиться о дороге к церкви, — Рафаэль решил, как можно скорее обратить на это его внимание — ведь без дороги ничего предпринять невозможно.

Будет очень трудно убедить кого-нибудь из жителей Врбье пробираться по такой дороге на спевки, скорее всего, они даже в рождественский вечер не придут в церковь.

Потягивая жганье из бутылки, которую, отправляясь в дорогу, Рафаэль тайком сунул в карман, он решил, что сам попробует договориться с Грефлином — может, тот согласится; с этим, безусловно, не терпящим отлагательства делом вряд ли стоит обращаться к декану.

Потом Рафаэлю показалось, так, на ходу, что где-то время от времени раздаётся звон. Очень далеко, совсем внизу, на равнине, вполне возможно, что на болоте. Однако, когда он остановился и, затаив дыхание, ещё раз внимательно прислушался, он услышал только тихий шелест снежинок, который мягкой пеленой со всех сторон обволакивал глубокую тишину.

Даже собаки не лаяли внизу, в Врбье или где-либо в другом месте… Даже если на деревья или склон горы налетал ветер, вокруг всё равно господствовала тишина, а когда он вновь решительно шагнул в снег, тишина осталась по-прежнему властной, неподвижной, точь-в-точь такой же — как издали, так и вблизи.

Внизу, на равнине, снега было больше. И ветер на чистополье задувал гораздо сильнее. Рафаэль ссутулился, поднял воротник и ускорил шаг.

III

Низкие, заметённые снегом дома в Врбье как-то нескладно теснились на краю леса — словно им было немного страшно стоять вот так, на открытом месте, и, робкие, неуверенные, они были готовы в случае опасности вновь броситься врассыпную и искать прибежища в лесу. С северной стороны равнины и неба над ней и с боковых склонов за ними медленно сгущался туман.

Из-за подгнивших заборов раздался лай собак.

То тут, то там за запотевшими окнами появлялись лица.

Пахло дымом.

Побаиваясь собак, которых не держали на цепи, Рафаэль на всякий случай шел подальше от заборов. Шагал прямо по целине. Поскольку большие, готовые к прыжку твари рычали возле заборов и были готовы перелететь через них. От их морд валил пар. А в злобном, угрожающем лае, в белой ощетиненной шерсти, в глазах и оскаленных клыках, угрожающе хватающих пустоту, было что-то дико враждебное.

Тяжесть навалилась ему на грудь. Его бросало в жар от неодолимой боязни, что одна из этих белых зверюг запросто может перемахнуть через забор и со всей силой своей злобы накинуться на него. Никто не пытался их успокоить. Никто не появился на пороге или во дворе хотя бы одного дома. Только в окна пялились.

Прежде всего из-за этих собак он и свернул в чей-то сад, через который можно было пройти к дому Грефлина, такому же приземистому, как другие, затаившемуся на вершине склона. По правде говоря, с окраины села трудно было что-то рассмотреть из-за высоких ореховых и грушевых деревьев, закрывавших дома. Казалось, что усадьба присела среди них на корточки.

На склоне между садом и лесом рос редкий кустарник. Село осталось в котловине — и через некоторое время псы один за другим затихли.

А подъём по склону, хотя и довольно пологому, вскоре сделался напряжённым и утомительным. Резкие порывы ветра сдували рыхлый снег с многочисленных невысоких сугробов, повсюду поднимавшихся с земли, и швыряли его в лицо, за воротник, в глаза и уши, в мысли и желания… Кроме того, неглубокие ямы были заметены снежными заносами, которые, подобно скрытым ловушкам, поджидали свою жертву, и Рафаэлю очень хотелось послать свои проклятья из самой глубины души — прямо в небо, когда он, снова и снова провалившись в снег по пояс или глубже, вынужден был руками хвататься за снег, который никак не мог служить опорой. В животе Рафаэль чувствовал какую-то слабость — и постепенно ему стало казаться, что горы понемногу удаляются, что склон сам по себе увеличивается в размерах и что расстояние до усадьбы Грефлина, определённое им из сада, ошибочно; только здесь, в снежных заносах, шаг за шагом, он понимал, что раньше протяжённость этого пути коварно скрывалась от него. Всё это кошмарное и утомительное передвижение через сугробы и наносы ничуть не означало приближения к тем грецким орехам и грушам, которые он видел из сада. Путь к ним был глубоко засыпан снегом… закрыт коварно прячущимся склоном холма, одинаково густыми зарослями кустарника, а расстояние до усадьбы, находившейся на вершине склона, оставалось прежним.

Он уже много раз собирался повернуть назад и возвратиться в село. Однако в последний миг ему снова и снова казалось позорным, что он не смог одолеть препятствий — он подозревал, что сельчане тайком смотрят в окна и ожидают именно его возвращения, поэтому он и шагал вперёд, без мыслей, отсутствующий, отчуждённый от всего, ослабевший, пошатывающийся, равнодушный ко всему, даже к вихреобразному ветру и снегу, к холоду и всё более сгущающемуся туману — ко всему тому в его жизни, что осталось позади, и к тому, что ждёт впереди. Он выхватил из кармана бутылку, глотал жганье и чувствовал, что пальцы понемногу деревенеют и в питье уже нет настоящей силы и вкуса, что оно совсем не жжёт горло. Будто бы он лакает воду. Ни по телу, ни по жилам не разливалось приятного тепла — только мысли начали понемногу утихать, но это не было ни дремотой, ни сном, скорее, на него наваливалось что-то серое, раздувшееся, и снаружи заползало к нему вовнутрь и становилось там тяжёлым, свинцовым и пригибало его к земле… Мелкие, тихие, густые снежинки всё ещё кружились у него перед глазами. Он подставлял им ладони, и они тихо угасали на них, и таяние каждой наводило на мысль о мимолётности красоты. Вокруг тихо шелестело. Он сидел и думал, что сидеть вот так — глупо. А тихо шелестящий круг медленно скользил куда-то вверх, в снегопад, в танец белых снежинок на сером немом фоне.

Похоже, ветер немного утих — или каким-то чудом именно вокруг него образовалось особое заветренное пространство, потому что, приглядевшись, буквально в шаге от себя он увидел снежинки, по-прежнему несущиеся в снежном вихре.

Ему было немного грустно.

А в мыслях у него стало рождаться что-то прекрасное: белая и мягкая тишина, — и он подумал, что, возможно, там… вдали остались только мягкая белизна и приглушённое ощущение того, что плывёшь вверх.

Ветер и снег останутся внизу. А мягкая белизна, окружающая тебя со всех сторон, неторопливо погасит тебя, чтобы ты исчез, как снежинка на широко открытой белой ладони.

Вечер прокрадывался в туман, который становился всё гуще и гуще.

Он поднёс к губам бутылку и подумал: «За твоё здоровье, Господи…» — Рафаэлю не было страшно. И он снова приложился к бутылке и ещё долго тянул из неё, он и за него, за Бога выпил… так что потом уже и на донышке ничего не осталось, и Рафаэль отшвырнул бутылку в сторону болота, из-за которого раздался приглушённый колокольный звон.

Потом снова воцарилась тишина.

Всё потонуло в тёмной мгле, которая окутала село и лес, и гребень холма, она казалась чудищем, которое и его намерено затащить в свой заколдованный круг.

Он поспешно встал.

И больше не думал о Грефлине.

А на вероятную усмешку таившихся за оконными занавесками сельчан ему было наплевать.

Пошатываясь, Рафаэль начал по собственным следам спускаться вниз. И вопреки всему пытался спешить. Ибо вся эта тишина, вся эта туманная тьма начала охватывать и его, и он чувствовал, что шум собственных шагов как-то помогает ему сопротивляться; если бы он кричал, это бы тоже помогло и, возможно, помешало бы этой туманной давящей тоске втянуть его в свой безмолвный, непрерывно сужающийся круг.

Только заслышав невдалеке собачий лай, он понял, что у него немного отлегло от сердца.

Дворы и дома тоже плотно прикрывала туманная тьма. Только местами в каком-нибудь из окон тускло мерцал свет.

Всё ещё пахло дымом.

Псы снова бросались на заборы, буквально задыхаясь от злобы.

Но на этот раз Рафаэль не слишком их боялся. Он шагал по проторенной тропинке с надеждой, что всё как-то обойдётся и что для защиты он при необходимости вырвет кол из ближайшего забора.

Трактир «У Аги», самый никудышный кабак в округе, тоже был окутан туманом. Слабый, красноватый свет, струившийся из зарешеченного окна, выходившего на тропинку, бросал на неё слабые, туманные отблески. Из трактира не доносилось голосов.

Когда он вошёл, над дверью зазвенел колокольчик. И тяжёлый, перегретый — как из котла — воздух ударил ему в лицо. В трактире на лавках сидело множество людей. Он кивнул им головой. В ответ они посмотрели на него как-то испытующе и удивлённо… а потом, все без исключения, замолчали, не сводя с него глаз. Он подошёл к стойке и ухватился за неё как за спасительную опору; только оттуда — словно из укрытия — он осмотрелся по сторонам.

Заметил снежный след, тянувшийся за ним от самых дверей. И они его тоже заметили. Правда, пол и без того был мокрым, однако комья снега, свалившиеся с его сапог и одежды, могли показаться присутствующим вызывающей неряшливостью, которая вряд ли могла им понравиться. Он позабыл стряхнуть снег перед входом и даже не сделал этого на пороге. С другой стороны, если бы он сейчас вернулся на порог и принялся отряхиваться, он не смог бы скрыть своё замешательство, которое бы они немедленно заметили, что отнюдь не принесло бы пользы ему и его предприятию. К тому же буфетчица, несмотря на всё, приветливо улыбнулась ему и — словно сочувствуя — со вздохом посетовала на снег.

Поэтому он остался у стойки и заказал жганья.

— Можете раздеться, давайте я вам помогу, — буфетчица подошла к нему после того, как с готовностью выполнила его заказ, и деликатно подождала, пока он, окоченевший и неуклюжий, снимет с себя пальто и шапку. С бровей, бороды и усов у него капало — и только после того, как Рафаэль вытер их ладонью, он понял, что заявился в трактир с заиндевевшим лицом и что, вероятно, именно поэтому все смотрели на него с таким удивлением. Они даже замолкли.

Аги не было видно. Буфетчица, которая работала сейчас, была намного моложе и привлекательнее, и на вид ей было лет тридцать. Приятная, соблазнительная, миниатюрная и гибкая, с коротко подстриженными чёрными волосами — одним словом, приятная неожиданность.

Правда, до сих пор он был тут всего дважды. В первые дни после приезда и один раз поздней осенью. Но не задерживался до вечера — ведь возвращаться надо по трудной пустынной дороге. Тогда работала Ага — за столом возле окна сидела компания из четырех, может быть, из пяти гуляк, которые уже после полудня хорошо набрались, пели песни и со смехом подшучивали над Агой. В тот раз ему стало досадно, что он должен возвращаться в церковный дом до наступления темноты… Ну и из-за вечернего благовеста, это само собой разумеется, ведь он только недавно был определён в этот приход и не мог решиться пренебрегать своими обязанностями. Именно из-за вечернего благовеста он и позже не захаживал в трактир, поскольку темнело прежде, чем ему удавалось отзвонить.

— А где же Ага? — спросил он скорее для того, чтобы прервать молчание после того, как буфетчица несколько раз подряд украдкой, с нескрываемым любопытством посмотрела на него — её большие, мягкие, скорее всего чёрные, а может быть, и карие глаза были полны жизни.

— Ага — моя тетя, — ответила она после того, как отнесла заказ и снова вернулась за стойку — весёлая и подвижная. — Тётя больна, — добавила она и снова убежала с подносом.

Только сейчас, в тепле, его понемногу начало пробирать жганье, выпитое на том самом проклятом грефлиновском склоне. Голова слегка кружилась. А тяжёлый пивной воздух давил на живот и лёгкие. Скорее всего, ему не следовало снова заказывать жганье, но не мог же он стоять возле стойки с пустой стопкой и пялиться на буфетчицу, которая вновь и вновь подходила к стойке и отходила от неё, и наполняла стаканы, и улыбалась, и в который раз притягивала его то походкой, то движениями рук или взглядом, то выражением лица, то вырезом блузки на красивой округлённой груди. И ему казалось, что очень быстро, по сути после первой рюмки, она заметила и поняла всё это… всё это одиночество, хмельное от жганья желание, которое сейчас он уже не мог и не хотел скрывать.

Правда, время от времени он вспоминал и о хоре… но он собирался дождаться благоприятного момента, хотя, собственно говоря, ему казалось, что с этими людьми можно говорить открыто, напрямую…

— Выпейте это, — удивила его буфетчица и поставила перед ним что-то вроде чая. — Вам понравится, — с улыбкой добавила она, когда он — скорее всего по-идиотски глупо и удивлённо — уставился на неё. Она по-дружески кивнула. И даже подмигнула, так, украдкой и ободряюще, словно хотела намекнуть, что всё будет как надо и что он спокойно может ей довериться. Ему нравилось это спокойное доверие. Хотя он не знал, как и чем он её привлёк. Да ведь с женщинами никогда ничего не поймешь. И сладкий, пахнущий ромом чай ему тоже нравился. Он был в самую меру горячим. И точно так же, как чай, его приятно согревала сладкая надежда на то, что потом, когда все разойдутся, может быть, ему удастся остаться с нею наедине.

Посетители трактира казались ему какими-то испуганными и затаившимися. Правда, вскоре после его появления они снова разговорились, однако это не было подлинной разгульной свободой — по сути дела они негромко переговаривались между собою, это походило на разговор людей, выпивающих рядом с мертвецом. Он заметил много пьяных физиономий, когда, делая вид, что ищет кого-то знакомого, несколько раз осмотрелся по сторонам. Стало ясно, что никто против него ничего не имеет. И на снег, который он не стряхнул с одежды и из-за которого вокруг него и по пути от двери до стойки образовались лужи и лужицы, никто не обращал внимания. Прежде всего он с самого начала, мгновенно увидел на их лицах, и пьяных тоже — какую-то озабоченность, точно их всех волновала одна и та же беда. И уж совершенно нелепо было ожидать, что кто-либо из них запоёт. По крайней мере сегодня вечером. Поэтому он решил, что для начала лучше заняться буфетчицей, ведь её благосклонность и возможная помощь так или иначе тоже могли бы принести пользу. Поэтому он дождался момента и с ласковой улыбкой спросил, как её зовут.

— Эмима, — с усмешкой ответила она…

— Как это — Эмима? — нелепо удивился он.

— Зовите меня так, — шепнула она, широко улыбаясь, однако в этой улыбке была доля замешательства, потом она наклонилась к нему через груду стаканов, будто бы хотела, чтобы сказанное услышал только он.

В такое совпадение трудно было поверить… Он смотрел на неё, опиравшуюся на стойку так близко от него, и не мог вымолвить ни слова. Она ждала. Всё с той же широкой улыбкой на губах… Тогда он подумал, что такое совпадение имён случается часто, что до сих пор он в своей жизни встретил по крайней мере двух Рафаэлей, не меньше пяти Кристин и несколько Лидий.

— Это имя означает «голубка», — ещё более доверительно добавила она… было совершенно очевидно, что его смущение забавляет её, — вы и так можете меня называть. — Это звучало как тёплый, полный призыва, но слегка прикрытый насмешкой намёк. Он попытался спрятать смущение, назойливо пробивавшееся в его улыбку и взгляд, пытался сделать что-нибудь, что выглядело бы так, как того требовал момент, по-мужски…

— Для него, — так же завлекающе продолжала она и взглядом показала на кого-то возле печи, — я могу быть и Сабиной. А для кого-нибудь другого — Ольгой. Зависит от того, кому как захочется.

Он не понял. Но его неприятно уколола мысль, что она так же близко подпускает к себе и других… его пронзило подозрение: может быть, она проститутка, которая готова любому оказать услугу — так, как кому захочется. Было ясно о чём он подумал. Но, судя по всему, это ей не мешало. Она даже добавила — без тени какого-либо смущения, — что для большинства присутствующих она «куколка» и ничего не имеет против этого. Он вынужден был признать, что желал бы хоть ещё раз увидеть и услышать, как она произносит это словечко «куколка» своими влажными и маняще надутыми губками… но вместе с тем его охватило неприятное разочарование, даже презрение, вызванное беспощадной мыслью, что эта женщина, скорее всего, с каждым ведёт себя так и что вполне возможно, прежде чем раздеться, она точно так же тепло и зовуще называет цену своих услуг. Он попытался подавить это разочарование, попытался усмехнуться, но не смог сделать ничего другого, как заказать себе ещё одну порцию спиртного.

Потом он склонялся над стаканом и раздумывал, стоит ли отправляться домой. Путь предстоял дальний. И одинокий. В таком тумане легко заблудиться… В то же время он тайком наблюдал за этой женщиной, когда она с подносом спешила к посетителям. Иногда их взгляды на мгновение встречались. Собственно говоря, он мог бы её полюбить.

— Ты, Польда… — его размышления прервал без сомнения пьяный тип, которого он раньше заметил в компании, что сидела возле печи. Пьяный прислонился спиной к буфетной стойке и, казалось, хотел заглянуть Рафаэлю в глаза — он был долговязым и худым, с запавшими щеками, высоким лбом, уродливо приплюснутым, немного хитроватым носом над пушистыми чёрными усами. Глаза у него были прищуренные, немного сонные и насмешливые, но взгляд довольно добродушный, как будто бы он всё воспринимает как шутку, с помощью которой хочет повеселить как Рафаэля, так и себя самого, а может быть, и компанию возле печи.

— Господи! Куда это тебя несло после обеда?.. Знаешь, я тебя видел. И сказал себе, мать твою, может, ты заблудился, иначе какого чёрта ты карабкаешься в гору.

— Я не Польда, — немного свысока возразил ему Рафаэль.

— Да ладно, ладно, — он почесал себе затылок и тут же после этого взлохматил свои чёрные, всклокоченные и, скорее всего, уже давно нечёсаные волосы.

— Я шёл наверх, к Грефлину, — против своей воли ответил Рафаэль, а так как он не хотел выглядеть грубым, добавил к своей реплике долю насмешки над той глупостью, которая заставила его тащиться на гору.

— Это ты, но… я же говорю, что баба сродни дьяволу, это так, особенно если молодая и если ей приспичит.

— Ах так? — язвительно осклабился Рафаэль, не понимая, что же на самом деле хотел сказать собеседник.

— Гм, ведь я говорю… Такого никому не пожелаешь. Но если взять, к примеру, такую молодую кобылу, как Грефлинка, то понятно, что её надо почаще объезжать, а иначе ей сам чёрт не брат. А здесь вообще… Баба просто-напросто взбесилась, так ведь. Мы то знаем, это точно…

Голова у Рафаэля была тяжёлая. К тому же она немного кружилась. Время от времени взгляд и мысли заволакивало туманной пеленой, поэтому ему было не до разгадывания и объяснения этих намёков, касающихся Грефлина и его — судя по всему — молодой и горячей жены. Он предпочёл напрямую спросить, что же тут приключилось.

— Да, но ведь это все знают… Она ему отраву подсыпала. Врбанова шкура — ничего другого и быть не может… Бабы от этого в бешенство впадают.

— А что, с ним случилось что-нибудь худое? — это интересовало Рафаэля больше всего.

— Пока ничего, но обязательно случится, не сомневайся. Это человека изведёт так, что ни один врач никогда ничего не поймёт. А нам доктора не верят.

Рафаэль ещё никогда не слышал ни о какой Врбановой шкуре, поэтому поинтересовался, что всё это значит.

— Понятно, что ты этого не знаешь, ведь ты нездешний. А вот в этих краях… в прежние времена, ей-ей, это было как чума…

Рафаэль заказал жганья на двоих.

— Это только бабы творят. Замужние. Такие, которым собственного мужика мало.

— Ах так, — усмехнулся Рафаэль и придвинул усатому жганье. Он побаивался, что этот тип дурачит его, может быть, для того, чтобы позабавить сидящих у печи, а может, он сам с придурью и теперь именно ему, Рафаэлю, травит всякие байки, которые другим уже приелись. Поэтому он с недоверием слушал рассказ об этой шкуре, кусочек которой, напоминающий серое сало, остаётся там, где Врбан покарябает свою кожу, обдерёт её до ссадины. Это может случиться где угодно: как дома, так и за его стенами. После этого женщина, из-за которой всё это затеяно, больше не знает, как с собой быть. Что-то её преследует, гонит куда попало, что-то всё время лезет в её мысли и что-то шепчет ей, и она все дни и ночи не только не может ничего делать, но и спать, и это продолжается до тех пор, пока она в конце концов не отравит мужа лоскутком этой кожи. Не каждая может потом вспомнить что с ней случилось и что она натворила. Но по ней это видно, даже потом, когда пройдёт время; она постоянно горит как в огне, бесперечь гоняется за мужчинами. Увидит мужика, всё равно — этого или другого, и задрожит, как в лихорадке, и тут уже ничто не поможет. Вроде бы она чувствует, как что-то несильно, но приятно, толчками ударяет её внизу живота… А вот её мужу приходит конец. Наверняка. Так или иначе. Это его изводит…

— И вот эта тоже, — он украдкой указал на буфетчицу — мы её «куколкой» зовём, — вот и она тоже это сделала. Всего два или три года прожила со своим муженьком, а потом он помер, бедолага.

Только сейчас Рафаэлю стало ясно, зачем они завели этот разговор. Заметили, что он положил глаз на буфетчицу, и потому всем скопом решили, наверное, для забавы разыграть его. Правда, все сидевшие возле печи казались хмурыми и даже унылыми, однако эта серьёзность могла быть всего лишь обманчивой маской в комедии, с помощью которой они хотели внести в своё времяпровождение некоторое разнообразие. Они наверняка слышали весь разговор. Да и буфетчица, наливая питьё и перемывая стаканы, тоже прислушивалась к нему. Вот только странно было, что никто при этом даже не ухмыльнулся — ни тайком, ни открыто. Видимо, они привыкли к своим маскам и таким вот играм. Собственно говоря, один только Рафаэль пытался изобразить нечто вроде беззаботной улыбки.

В этот раз жганье, которого он влил в себя довольно много, не действовало на него как обычно. Оно никак не могло вызвать настоящее головокружительное опьянение, но забралось в голову как надоедливая тяжесть, от которой всё как-то приглушённо болело, а мысли подергивались неприятной мглой. Сейчас ему больше всего хотелось к чему-нибудь прислониться и немного вздремнуть. Но тогда его, скорее всего, отправят домой, а он этого не хотел, потому что очень устал, а кроме того, боялся возвращаться в церковный дом в темноте и одиночестве. Разумеется, он бы никому в этом не признался и потому отправился бы в путь, если бы ему предложили. Выходит, лучше всего и дальше участвовать в этом дурацком трактирном розыгрыше.

— А я всё время считал, что Врбан и Урбан одно и то же, — изображая задумчивость, сказал он.

— Ну да, это так кажется, а на самом деле это не так, — отмахнулся от него абсолютно уверенный в себе, презрительно сморщившийся тип.

— Так кто же тогда этот Врбан? — не без интереса спросил он.

— Это дух.

На этот раз Рафаэль не смог сдержать улыбку, видя, каким серьёзным выражением лица сопровождалась эта фраза.

— Но как же может быть? — Рафаэль тоже попытался выглядеть серьёзным. — Дух и лоскуток кожи, то есть сало, непонятно…

— Что ты можешь знать? — выдохнул мужик и одним залпом опорожнил стакан. — Ничего ты не знаешь.

— Да, но я ведь ничего не говорю…

— Знаешь, что я тебе скажу? — чем-то обиженный собеседник угрожающе нацелил на него указательный палец, торчавший из сжатого кулака, — это не шутка. Мы тут все это знаем.

Рафаэль, желая сделать уступку несомненно рассерженному местному жителю, оглянулся по сторонам, пытаясь определить, есть ли в трактире кто-то ещё, кто верит в этого, судя по всему, вербного духа. Некоторые из присутствующих пристально взглянули на него.

— Ты их спроси, ну спроси их… — настаивал усатый.

— Конечно, я не знаю, откуда мне знать? — немного резко попытался успокоить его Рафаэль.

— Или отправляйся сейчас туда, к церкви, если ты такой смелый…

Этот вызов немного подогрел Рафаэля. И он подумал, что назло всему действительно отправится в путь.

— Приближается час волка, и среди тех, кто здесь сидит, ты не найдешь никого, кто отправится по болоту, а потом вверх лесом, — эти слова из-за возбуждения, бросившегося ему в голову, Рафаэль слышал так, словно они проходили через какую-то завесу… — Даже если бы нас набралось человек пять или десять, всё равно мы бы не пошли.

— Глупости! — Рафаэлю не осталось ничего другого, как махнуть рукой, схватить стакан и опорожнить его в доказательство своей храбрости.

— Ну скажи ты ему, скажи — пусть он знает, — усатый обратился к такому же худому и долговязому и в такой же мере неухоженному пьянчужке, который именно в этот момент протягивал буфетчице свой стакан, чтобы та снова его наполнила. Чертами лица они даже походили друг на друга, но у второго волосы не были такими чёрными, да и усов он явно не носил. Зато всё лицо заросло длинными редкими лохмами, отросшими по причине лености их владельца. У него уже и плешь появилась, в то время как курносый нос решительно выбивался вверх на фоне сонного пьяного равнодушия.

— Да ведь, да… Так оно и есть, — пробормотал пьянчужка, едва держась на непослушных ногах.

— Что значит «так оно и есть»? — недовольно выпалил Рафаэль, который не собирался пререкаться с ещё одним и к тому же, несомненно, ещё более пьяным дураком. Но тот решительно глянул прямо ему в глаза и потом ещё некоторое время молчаливо пялился на него. Вначале Рафаэль пытался отвечать ему таким же дерзким пристальным взглядом, но вскоре понял, что это — с учётом обстоятельств — не самое умное решение, поэтому он заставил себя улыбнуться и протянул пьянчужке руку.

— Я — Рафаэль.

— Да, — пренебрежительно кивнул пьяница, словно он заранее знал, как зовут чужака, или это было ему совершенно безразлично. Однако руку он всё-таки протянул и сообщил, что он Муйц. Скорее всего, его звали иначе…

— Что до Врбана, — несмотря на хмель, он знал, о чём идёт речь, — это не, — кивнул головой он, — это не… запомни, что я тебе говорю.

Рафаэль не понял. Вопросительно посмотрел на усатого, однако тот не счёл нужным что-либо добавлять или объяснять. Даже головой не кивнул.

— Я и впрямь не знаю, — попытался оправдаться Рафаэль.

— Не знаю, не знаю, — прервал его Муйц, — ты считаешь, что это не обязательно знать.

— Да, но это потому, что…

— Обязательно, — он снова не дал ему закончить фразу. — Знать обязательно. Ты должен знать. Хотя бы что-то на этом свете. Вы, городские, и эти ваши церковники всё время несёте какую-то чушь. Да ещё и нам пытаетесь её втемяшить. А сами ничего не знаете…

— Ведь…

— Да замолчи ты…

— Вили! — из-за стойки раздался голос буфетчицы, и это — о чудо! — разрядило ситуацию. Оба, и усатый, и пьянчужка, в одно мгновение поутихли. А с лица Муйца, или Вили, или как там его зовут, даже исчезла нелепая пьяная улыбка. В одно мгновение они вроде совсем присмирели.

— Да ведь, — подхалимски оправдывался усач, — мы просто разговариваем, просто так, ты же знаешь…

Но она не стала его слушать. Повернулась и отошла к столам. И Рафаэлю показалось, что усатый даже побледнел.

— Пст! — Муйц с наморщенным лбом и смиренно опущенными, вероятно в шутку, плечами предостерегающе приложил палец к губам и тут же, испугавшись, как бы этого не увидела буфетчица, поискал её взглядом. Потом тронул Рафаэля за рукав и, приглушив голос, продолжал: «Послушай, это серьёзные вещи. Поэтому я и говорю тебе. Не считай, будто все мы что-то придумываем. Это про Врбана, это правда. И тебе не стоит в сумерки или по ночам бродить здесь. Это его злит. Поэтому и всем нам может влететь…»

Он умолк, так как заметил приближавшуюся к ним буфетчицу. Усач с каким-то раскаяньем и вместе с тем со злостью ловил её взгляд. Но, судя по всему, не поймал.

— Ведь как раз это — ведь так? — я и говорил, — может быть, для того, чтобы прикрыть замешательство, он и вмешался в разговор.

— И твой долг состоит в том, чтобы знать это, — хотя и вполголоса, но с всё тем же лёгким оттенком угрозы заключил Муйц.

Рафаэль заметил, что буфетчица не возражает против содержания разговора, более того, она с ним согласна. Её не устраивали только манера и тон спорящих и прежде всего то, что Муйц повысил голос. В этом Рафаэль увидел надежду, что буфетчица защитит его и одновременно воспротивится обвинениям и угрожающим интонациям двух пьянчужек.

— Когда и где я буду ходить, это моё дело, — выпрямился он, — и никто не будет мне запрещать или указывать.

— Конечно, дорогой, конечно, — презрительно усмехнулся Муйц, — священник Срнец точно так же петушился…

— Ты пьян, Муйц, — резко оборвал его усач.

— А что, я ведь только говорю…

— Лучше помолчи, что ты в этом понимаешь.

— Да, но… — испуганно забормотал Муйц, который, судя по всему, смекнул, что сболтнул лишнего.

— Мы только то и хотим тебе сказать, — поспешил встрять в разговор усатый, — что этого дела с Врбаном вам не понять, факт… Но это не значит, что вам разрешено это высмеивать. Или навязывать нам своё.

— Побойтесь Бога, ничего я вам не навязываю, — возмутился Рафаэль и отступил на шаг от стойки. Этот разговор и в самом деле заинтересовал его. Тут ведь и о пропавшем священнике можно было бы что-нибудь узнать. И всё-таки он не хотел продолжать разговор в таком тоне и выслушивать упрёки, которые в его болезненно хмельной голове в первую очередь вызывали отпор и злость по отношению к пьяной тупости собеседников, победить которую он так и не смог. Он подумал, что при таких сильных суевериях организация хора может оказаться ещё более сложной задачей, чем предполагалось вначале. Поэтому он решил расспросить буфетчицу, чтобы та для начала потолковее объяснила ему, как на самом деле обстоят дела.

IV

За окнами трактира понемногу светало. Рафаэль, склонившийся над пустым стаканом, стоявшим на буфетной стойке, по-прежнему находился в состоянии ожидания и боролся со сном, ленивым и тяжёлым, забиравшимся во все члены и мысли и туманившимся перед глазами, как нестерпимо соблазнительная тишина и абсолютное отсутствие прочего мира. Буфетчица приходила и уходила, улыбалась и подавала надежды… словно манила его из какой-то туманной дали, так, ради шутки, а потом снова и снова исчезала из вида. Ему казалось, что этой ночью никто не покинул трактир, что всё это время посетители пили с неслабеющей жаждой и что их настроение всё время оставалось неизменным, но то тут, то там что-то ускользало от него в туман, сквозь который их не было слышно, — и тогда возникали обособленные зоны затишья, закраины тишины, и в такие минуты особенно хотелось задремать: ведь мысли — так или иначе — уже довольно давно стали никуда не годными, лишь по временам ему удавалось уловить одну из них, но он не подпускал её ближе, потому что для этого надо было сделать усилие, преодолеть некое препятствие, а он вовсе не собирался этим заниматься. Но они, эти самые мысли, даже издали не прекращали квакать, словно лягухи из илистого осадка выпитого жганья. Посетители трактира сидели с какими-то надутыми физиономиями, погружённые в свои раздумья и только иногда заглядывали друг другу в глаза… и тогда возникали слова и смыслы, и они теснились в какой-то воронке, похожей на круглую кромку стакана, которая притягивала взгляд, словно обладала какой-то колдовской силой — именно из-за этой воронки и всего с ней связанного человеческие лица выглядели такими, какими они выглядят из-за стекла, которое качается и колеблется. Сквозь него все лица искажены какими-то странно вытянутыми гримасами, которые, по сути дела, что-то означают, они с чем-то связаны, но кто знает, откуда, отчего и зачем они на самом деле появились. Человек не может понять это полностью, целиком потому, что всё время что-то маячит на втором плане — может, это духи; да, духи и всё то, из-за чего ночь и тишина — всего-навсего доказательства ограниченности человеческого ума и чувств. У буфетчицы тоже было в ухе кольцо, оно красиво покачивалось и поблёскивало, и притягивало взгляд и мысли, одну за другой, затягивало их в магический круг, который внезапно порабощает тебя, в котором слова растягиваются, как в стекле, которое всё качается и качается, идёт ко дну и всплывает, а в голове звенит и шумит, и всё вокруг кажется таким мутным, что ты уже больше не воспринимаешь ни позвякивания стекла, ни того, что перед тобой обычный стакан, потому что тебе кажется, что любая вещь таит в себе некую загадку, ускользающую от тебя в туман, колышащийся между этим и потусторонним миром в ожидании того, что будет потом… И если попытаться разгадать буфетчицу, то есть то, что в ней и с нею, и о ней, то, что её окружает, и то, что у неё внутри, то, что впереди, и то, что позади, вверху и внизу, то всё это будет постоянно переплетаться и завязываться узлами, и ускользать от тебя так, что в конце концов придётся согласиться с заключением, что всё это очень сильно отличается от предполагаемого и, наоборот, является совершенно противоположным ему, вызывающим недовольство собой и неуверенность, которая всегда становится более мучительной, если ты ждешь, а всё вокруг ускользает от тебя и уродливо вытягивается и превращается в неудобство и дремоту, которая туманится и гаснет у тебя в груди так, что ты едва не падаешь и чувствуешь только то, что ты сам себе лишний.

Потом они всё-таки стали расходиться…

Звонок над дверью беспрерывно звенел… и нарушал дремоту, которая охватила его, когда он — даже не осознавая, когда и как — оказался на лавке возле печи. Он бы заснул… но над дверью опять раздался звонок, и из неё потянуло холодом, потом это снова повторилось, и ещё, и ещё… это кто-то, уходя, почувствовал, что тащит на плечах тяжкую ношу, и решил вернуться, чтобы напоследок пропустить ещё один стаканчик, хотя Куколка, недовольно поморщившись, сообщала, что трактир закрывается, но тем не менее наливала каждому, кто просил.

Рафаэль остался в одиночестве и, сидя возле почти остывшей печи, боялся, что с минуты на минуту она и его выгонит в туман и снег, а потому притворился спящим. На самом деле ему мешали заснуть грохот отворяемой и затворяемой двери, все эти уходы и возвращения, и звон колокольчика, и холод, врывающийся в распахнутую дверь, и мысль о том, что ему, уставшему, недужному от выпитого, придётся карабкаться на церковный холм. Ему не удалось сделать что-либо из задуманного. Только напился допьяна, но на этот раз он чувствовал не приятную беззаботную расслабленность, а усталость, недовольство самим собой, голова у него болела, а в животе что-то крутило; он знал, что с этим противным состоянием бороться невозможно, нужно просто терпеть его, пока не пройдёт.

Больше всего ему хотелось растянуться на скамейке и спать.

Похоже буфетчица не собиралась его выгонять.

Она проходила совсем рядом с ним, когда убирала со столов. Потом закрыла дверь на задвижку, задёрнула занавески и сложила стулья на столы…

В трактире больше не было никого, кроме них.

— Я хотела, чтобы вы остались, — сказала она, закончив мыть стаканы и ещё раз поправив перед стеклянной дверцей шкафчика гладкие, коротко стриженные волосы. Было ясно: она знает, что он не спит и наблюдает за ней.

Вздохнув, она присела возле него и, будто не зная, что сказать, смотрела в пол. Рафаэлю подумалось, что он должен что-то сказать в своё оправдание, ведь он ни с того ни с сего остался в трактире. С другой стороны, попытка оправдаться казалась ему не совсем уместной — ведь она может подумать, что он просто побоялся отправиться в путь ночью по занесённой снегом дороге, струхнул, как заслуживающий презрения слабак, — это могло бы разочаровать её, а может, даже рассердить, и она тут же выставит его за дверь…

— Иногда человек не знает, — он решился немного пофилософствовать.

— А кто такая Эмима? — слегка задумчиво, не поднимая глаз, прервала его она.

— Ведь это вы… Не так ли? Вы сами…

— Я говорю о настоящей Эмиме.

Она явно не хотела, чтобы он притворялся. Хотела знать правду.

Однако Рафаэль не мог просто так выдать Михника, поэтому он возразил ей, что не знает никакой другой Эмимы.

— Кажется, здесь когда-то жила какая-то колдунья, — задумчиво продолжала буфетчица. — Её тоже так звали… Говорят, что иногда она появляется здесь…

— Ох уж эти ваши глупости, — усмехнулся Рафаэль. — Я всю ночь слушал россказни о каком-то Врбане…

— Я знаю.

— Да, но ведь это такая глупость, глупее просто не бывает!

— Это, — она вытащила из кармана на переднике какую-то бумажку, — выпало из вашей шапки.

Рафаэль решительно схватил листок и прочёл написанную карандашом и дважды подчёркнутую фразу: «ПРОФЕССОР СОБИРАЕТСЯ ВАС УБИТЬ!» Удивившись, он прочёл её ещё раз. И только потом, в самом низу, в правом углу записки заметил мелким почерком написанную подпись: «Ваша Эмима».

Буфетчица наблюдала за ним. В замешательстве он посмотрел на неё и ещё раз прочёл как саму фразу с восклицательным знаком в конце, так и подпись в нижнем углу: «Ваша Эмима»… Именно это, эта «Ваша Эмима» застряла у него в мыслях, как палка в колесе, так что он некоторое время не замечал ничего, кроме этого листка бумаги, который он, неизвестно почему, вертел в руках, как будто на нём можно было найти какой-то другой текст. Или найти в написанном другое значение. Он даже обратную сторону записки осмотрел несколько раз подряд, надеясь, что там можно найти какую-то приписку или объяснение, свидетельствующие о том, что речь идёт о шутке, розыгрыше, затеянном хитрой притворщицей, или о чём-нибудь в этом роде, и главное содержится не в сообщении, а в подписи: «Ваша…» — может быть, это следовало понимать именно так.

— Её знак — лист вербы, — задумчиво глядя на записку, сказала буфетчица. И Рафаэль невольно принялся разглядывать бумажку и почерк, стараясь найти в них хоть какое-то сходство с листом вербы, однако один только восклицательный знак — да и то с натяжкой — жирный, округлый, можно было принять за лист.

— А она красивая? — немного смущённо спросила женщина и посмотрела ему в глаза, как будто именно в них искала ответ. Именно этот взгляд смутил Рафаэля до такой степени, что он, нахмурившийся, немного отсутствующий, кивнул, сдержанно согласившись с ней.

— Но ведь я же сказал, что… — он тут же попытался исправить свою ошибку, — что не знаю никакой Эмимы…

Но это не могло обмануть женщину или заставить её усомниться в правдивости того кивка, которым он фактически всё признал. Она вновь слегка наклонилась вперёд и спрятала лицо в ладони, будто тем самым старалась подчеркнуть, что она не хочет обращать внимание на эту глупую ложь, с помощью которой он надеялся выкрутиться, и за которую она его, вероятно, презирала; потом, после паузы, она всё-таки спросила его, кто такой этот профессор.

— Это знаменитый профессор Аазар Михник, музыкальный теоретик и преподаватель консерватории, одно из самых знаменитых имён теории музыки… Его послали с заданием организовать здесь хор… — он понял, что снова проговорился, но сейчас это не казалось ему столь большой ошибкой, ведь так или иначе он собирался поговорить с буфетчицей о хоре. Вот только исходя из инструкций, данных ему Михником, он рассказал об этом слишком рано и в неподходящий момент, но с учётом всех обстоятельств это никак нельзя было считать непоправимой ошибкой.

— А вы этому верите? — как будто ей всё уже ясно, вздохнула женщина.

— Чему? — он без всякой необходимости изобразил из себя дурака.

— Этому, о профессоре, — строго пояснила она.

— Этого профессора я давно знаю, — почти хвастливо ответил он. — Ведь я у него учился.

Это её смутило. По крайней мере так ему показалось. Произвело на неё впечатление. Скорее всего, она не предполагала, что он, Рафаэль, когда-то учился в консерватории. Ему было приятно, с каким недоумением и удивлением она на него посмотрела. Он даже сам себе поверил, будто мог и вправду там учиться и только незначительная мелочь сыграла роковую роль в том, что его тогда не приняли, — может быть, виной было то, как он вошёл в кабинет, где заседала приёмная комиссия, может, им не понравился пробор в его волосах, может, его взгляд был недостаточно почтительным… Кто его знает, и вообще, зачем ему распространяться об этом перед кем бы то ни было? Даже сам Михник вряд ли решился бы отрицать, что он в самом деле у него учился, потому как наверняка не мог упомнить всех, кто начал учиться, а потом — по той или иной причине — бросил учёбу. Некоторым хочется по-своему, в своей собственной манере постигать музыку и её глубины, и это единственно правильный творческий подход, ведь тот, кто цепляется за того или иного преподавателя, а сам, самостоятельно, ничего не может, бесплоден, даже если у него диплом с отличием. Он бы с удовольствием объяснил ей это, чтобы она знала, как обстоят дела в сфере музыки.

— А вы уверены, что этот профессор всё ещё жив? — удивила его она.

В первый раз он даже не понял, на что она намекает. Правда, до недавнего времени он видел Михника всего один раз, но тогда он запомнил его на всю жизнь; сейчас, в этих, без сомнения, странных и унизительных для него и его репутации обстоятельствах, он вёл себя не столь высокомерно, как тогда в консерватории, и всё-таки Рафаэль ни в коем случае не спутал бы его с кем-нибудь, даже очень похожим на настоящего Михника. Это казалось ему абсолютно невозможным, ибо профессора, уничтожившего твои мечты, не так просто забыть, ты вспоминаешь о нём очень долго, он даже приходит к тебе во сне. Поэтому Рафаэль спокойно, с полной уверенностью в своей правоте ответил ей, что не может быть ни малейшего сомнения в том, что в Врбье направили настоящего Михника и было бы большой глупостью считать, что ему, Рафаэлю, подослали какого-то самозванца. Особенно тогда, когда речь идет о Михнике, который, так сказать, его коллега, с которым они часами вели очень интересные (это надо признать) беседы об ассонансе астральных структур и о тишине, являющейся теоретической предпосылкой бесконечного и в настоящий момент недоступного человеческим чувствам тонального спектра. А также о душе, заточённой в тело, не отвечающее её возможностям… он бы всё это ей объяснил, если бы она не прервала его своим, без сомнения, дурацким предположением, что этот профессор может быть Врбаном; они с Эмимой пара и потому часто появляются вместе.

— Вы не заметили, по какой тропинке они пришли и остались ли на ней их следы? — это её особенно интересовало.

Рафаэль не мог ответить на этот вопрос, поскольку не обратил на это ни малейшего внимания, и ему казалось совершенно бессмысленным рассуждать о подобных вещах, однако буфетчица гнула свою линию.

И было совершенно бессмысленно убеждать её в том, что всё это вместе взятое — сплошная глупость, захолустный разум, который никто не может стронуть с места и который до поры до времени может затаиться, а потом каждый раз снова проявляться, как глубоко укоренённый и во все времена действующий закон, который — говоря всерьёз — никто и никогда не сможет уничтожить. Он ничего не ответил. Было видно, что она и не ожидает ответа, как будто примирилась с тем, что об этом деле у неё своё представление и что он, Рафаэль, так или иначе, раньше или позже должен будет узнать истинную правду.

Однако ни её молчание, ни мысль о предостережении Эмимы, к которому он ни в коем случае не мог относиться серьёзно, вскоре уже нисколько не заботили Рафаэля. Убеждённый в своей правоте, он наблюдал за буфетчицей и, немного возбужденный её близостью, представлял, как было бы здорово взять её за руку и увидеть в её глазах тихое согласие. Раньше, так сказать, всю прошедшую ночь она — в том-то и дело — всё время ускользала от него. Справедливости ради надо сказать, что временами он замечал её манящий, только ему предназначенный взгляд или улыбку, приветливо-услужливое выражение лица, когда он только для того, чтобы быть рядом с ней, заказывал жганье и как бы невольно бросал взгляд на её красивую грудь в вырезе блузки, когда она склонялась навстречу ему гораздо ближе, чем это требовалось… Он наслаждался и манящей привлекательностью движений её тела, когда она, в тесно облегающей юбке с коротким белым передничком, едва доходившим до известного места, удалялась и возвращалась, наклонялась или тянулась к буфету или полкам с бутылками и стаканами, но тогда он ещё не заметил почти по-детски озорных черт, которые даже в серьёзном разговоре придавали ей некоторую шаловливость; не заметил он и длинных мягких ресниц, красиво изогнутых, ухоженных бровей и двух маленьких чёрных родинок и одной побольше на правой стороне лица. Особенно приятно было видеть, как она произносила слова с буквами «о» или «у», казалось, что при этом её губы складываются в мягкий и влажный поцелуй. Надо было только взять эти поцелуи, выпить их, эти «у» и «о», пока они сами просились с губ.

— Скажи «кукла» — тихо, прерывающимся от нежности голосом попросил он…

Она удивленно посмотрела на него.

— Ты так красиво это говоришь, — быстро, как будто бы это было простой шуткой, пояснил он. Похоже, она поняла, потому что её улыбка и выражение некоторого замешательства явно смягчились. Судя по всему, она и тыканье восприняла нормально. Поэтому он расхрабрился и взял её за руку. Она не отняла. Позволила целовать её пальцы и запястье. Он боялся её смутить…. Оба смотрели на руки и пальцы, нежно соединившиеся в скромно выраженном желании и, соединённые, успокоившиеся в новой неизвестности. Он знал, что должен как можно скорее и всё же без излишней торопливости завоевать что-нибудь ещё. Вот только начал он не с той руки, которую теперь, конечно же, не мог поменять… А она, скорее всего, ждала. Он обнял её за плечи и прижал к себе. Но левая рука для этого не годилась. Поэтому он поцеловал её лицо и сказал, что она красивая. Чувство нежности охватило его, когда она положила голову ему на ладонь…

— Мне так хорошо, когда ты меня ласкаешь, — шепнула она. Вероятно, это должно было означать разрешение на остальное, так что он решился поцеловать её шею, а потом ниже — грудь и даже колени. Она не позволила развести их. Даже когда он присел перед ней на корточки и попробовал действовать решительнее, не позволила. Пришлось действовать окольными путями — через бока и живот и через бедра, лаская их вниз и вверх, и снова по бокам к груди… Этому она не противилась. И глубокий вздох, который вырвался из её груди, когда он гладил её под блузкой, скорее всего означал, что она не может не разрешить ему, хотя знает, что это неправильно. Было изумительно хорошо нежно прикасаться пальцами к твердым соскам и ощущать её взволнованное дыхание и её теплые ладони у себя на лице и на шее. Он целовал их, эти ладони, и шептал в них, что она должна принадлежать ему, что им будет хорошо, что у неё красивая грудь и что в неё нельзя не влюбиться. В то же самое время, вопреки охватившим его возбуждению и желанию, он не чувствовал в промежности никакого напряжения. Почти ничего. Вероятно, ей надо было бы опустить туда свою руку и прикоснуться к нему, разбудить и наконец-то позволить проникнуть в нежное тепло меж бёдер… Но она не разрешила. Напрасно он снова и снова, то исподтишка, то решительно и страстно пытался добиться своего…

— Нет так нет, — напоследок вздохнул он и, немного обиженный и в то же время обессилевший, сел на пол.

— Не пойми это неправильно, — видимо, ей было жаль, и она, пытаясь хоть немного исправить ситуацию, со вздохом продолжила: — Твои ласки меня сильно возбуждают. Не знаю почему… Таких мужчин мало. — Она коснулась его волос вначале одной, потом двумя руками, наклонилась и горячо поцеловала его в губы.

— Поэтому я и боюсь.

Он хотел притянуть её к себе, на пол, хотел…

— Нет, не сегодня, — простонала она и решительно вырвалась из его рук.

Он должен был отступить. Хотя сделал это с неохотой и разочарованием, с упрёком и вместе с тем — с пониманием. И только одного он всё-таки не понял — чего же она боялась?

V

Где-то в тумане каркали вороны. Вероятно, их было много. Ветер утих. И снегопад прекратился.

Рафаэль имел весьма приблизительное представление о направлении, поскольку густой туман плотно окутывал склоны и церковный холм, а также болотистую равнину на севере.

Ни одна собака не залаяла… Потом контуры домов, один за другим, стали расплываться и утонули в серой мгле.

Говоря по правде, у него здорово полегчало на душе, когда село осталось позади. Он даже надеялся, что его там, в домах, из-за тумана никто не заметил…

Голова всё ещё была противно тяжёлой, да и то самое предостережение не давало покоя… Однако, несмотря на это, мысли о Куколке были приятным и радостным обещанием, в котором у него не было оснований сомневаться. Правда, в последний момент она от него ускользнула. Тем не менее он верил, что это ненадолго, что в первую ночь такой игры составной частью входит женское «нет», и в этом нежном и манящем «нет» уже скрывается «да». Потаскуха вряд ли бы так увёртывалась, даже если она не профессионалка… И в кривлянии он никак не мог её упрекнуть. И те её слова о прикосновениях казались ему особенно ободряющими, они грели его, когда он снова и снова оживлял их в своей памяти: насколько искренне она ему призналась, что его прикосновения — это нечто совершенно особенное, нечто сверхвозбуждающее, так что она даже испугалась, бедняжка. Может, чувствовала, что чересчур отдаётся ему. Что потом она может оказаться использованной, и брошенной, и в то же время бессильной перед своим желанием, чтобы всё это повторилось хотя бы один раз. Он вспомнил, что она дрожала, когда он её ласкал, что у неё были потные ладони и тихая, нежная просьба во взгляде, которую она уже не могла и не желала скрывать.

Ноги были непослушными и тяжёлыми.

То тут, то там ему попадались следы, которые — судя по всему — он сам и оставил накануне. Встречались и следы животных, скорее всего, собачьи, которые перекрещивались между собой. По правде говоря, сейчас ему вообще не хотелось размышлять об этом, но мысли всё равно назойливо лезли в голову и портили настроение и приятные воспоминания о буфетчице, которая сейчас, скорее всего, сгорая от желания и мыслей о нём, улеглась под пуховое одеяло совершенно нагая.

Вороны каркали — вероятно, они непрерывно кружили в тумане — и карканье постоянно доносилось то с одной, то с другой стороны, а зачастую отовсюду, будто птицы сопровождали его, будто что-то вносили в это одиночество, всегда одинаково пустынное и голое, выплывающее из тумана в облике какой-то усталости, которая тянется, и разрастается, и не может закончиться. Её нужно было заспать… как и это странное предостережение, которое постепенно всё-таки стало казаться ему немного сомнительным, по крайней мере необычным, почти невероятным — собственно говоря, он не знал, как к этому отнестись. Ещё более невероятным ему казалось, что всё это вместе взятое — просто глупая выдумка девчонки, с помощью которой она хочет привлечь его внимание… хотя, возможно, она могла бы сделать это любым другим способом. Может быть, он не заметил? Может, девушка решилась на такое от обиды и злости? Может быть, она ненавидит профессора? Впрочем, он бы с трудом поверил в то, что старик её использует… Хотя человек никогда не знает. Во всяком случае, он решил, что девушка должна всё объяснить ему сама — он-то знает, как её прижать, чтобы она созналась…

Подниматься вверх по склону, по нетронутому снегу, оказалось ещё труднее. К тому же было скользко. Поэтому иногда ему приходилось перебираться через какой-нибудь гребень на четвереньках. Знакомой лощины он не нашёл — да и не очень долго её разыскивал, потому что надеялся, что ему удастся подняться по склону поперёк, зигзагом, что вскоре из-за густых зарослей боярышника оказалось очень трудным делом, требующим приложения всё больших и больших усилий.

Вороны, всё ещё невидимые, по-прежнему кружили и каркали время от времени гонко, пронзительно, словно в действительности это были не птицы, а какая-то слуховая галлюцинация, которая кружит, и исчезает, и возвращается, и снова рассеивается в тишину. Наиболее странными казались их крики, когда они доносились издали. Будто бы каждая из птиц заглядывала в бездну и это лишало её сил. Крик был полон страха. Словно зов на помощь, когда опасность хватает за горло и из него вырываются короткие, приглушённые крики, которые только со стороны напоминают воронье карканье, а на самом деле относятся не только к птицам и птичьему царству.

Он и сам готов был кричать, звать человека. Себя… Может, легче было бы это спеть или дать сыграть оркестру. Только что бы музыканты ни пели и ни играли, наверняка их исполнению недоставало бы всего того, что происходит за стенами зала. А если кричать, он бы смог выкричать что-либо изнутри, и этот крик из глубины души был бы лишен любых примет внешнего мира. Тело — это всего-навсего инструмент. Который нужно тащить в гору, обходя терновник, из-за которого гора кажется особенно высокой, а склоны — крутыми, короче говоря, всё это — сплошное препятствие, которое проклинаешь и преодолеваешь, как можешь и умеешь… Ему захотелось лечь на спину и просто-напросто смотреть сквозь ветви на небо. Может быть, ему в конце концов удалось бы увидеть одну из ворон или то существо, которое каркало. Он верил, что, несмотря на снег и мороз, какое-то время с ним не случилось бы ничего плохого, ведь на нём были тулуп и шапка, в которых при подъёме в гору и так было слишком жарко, к тому же они были дополнительным грузом, дополнительной помехой в колючих кустах и среди всех тех ветвей, которые окутывали его и мешали идти, и хлестали, и царапали его до крови ободранные руки. Его и по лицу иногда хлестало как нарочно, а снег всё время сыпался с ветвей и довольно часто падал за воротник. Ему казалось, что его преследует какая-то злая сила, которая на каждом шагу создаёт ему трудности и тяжёлые испытания, словно она постоянно крутится рядом с ним и не хочет прекратить свои происки. Она и в его мысли понемногу забиралась, и они становились противными и назойливыми, неясными предчувствиями, от которых чем дальше, тем труднее было отвязаться. Прежде всего определённый, хотя и непонятный вес приобретало предостережение Эмимы, а то, что произошло с буфетчицей, теряло свою прелесть, словно стала расползаться тонкая пелена опьянения и сквозь прорехи предчувствие неумолимо и злобно усмехалось и скалило зубы ему в лицо. Оно заставляло искать смысл даже в каждом прожитом дне и превращалось в уродливую и мучительную картину будущих дней и ночей, когда Михник, возможно, с какой-нибудь отравой, ножом или с чем-нибудь другим совершит то, что, по всей вероятности, задумал. А вороны будут каркать, как и прежде.

Внезапно у него появилось ощущение, что кто-то стоит за его спиной. Будто этот кто-то собирается ударить его по голове… Он быстро пригнулся. И отшатнулся. И оглянулся…

За спиной стояли только деревья. И среди них несколько низких кустов боярышника. Внизу, и вверху, и повсюду вокруг колыхалась серая мгла. Ни малейшего шороха не было слышно, ни малейшего движения вблизи не видно. Вороны немного раньше разлетелись в разные стороны, и их вездесущее карканье теперь едва доносилось издалека.

На этот раз он был здорово обескуражен. Так что не мог пренебрежительно отмахнуться от почудившегося…

Хотя услышать или увидеть что-либо было невозможно.

Скорее всего, ему показалось… Он поднимался по склону, местами заледеневшему под снегом. И не мог удержаться от того, чтобы снова и снова в напряжённом ожидании не оглядываться на кусты и деревья, оставшиеся за его спиной, — хотя и знал, что озирается напрасно.

Он чувствовал, что это может уничтожить его… Если он ему уступит. Если он, например, сядет — всякое может случиться — и задремлет. Или поскользнётся на коварно спрятавшемся под снегом льду. Оно расправилось бы с ним спокойно и тихо. Даже если бы он кричал и звал на помощь… И то, что осталось бы от него, нашли бы, вероятно, только весной. Или никогда. Сказали бы, что он исчез. Что его забрали. Тут ведь забирают людей. И Михник вздохнул бы спокойно, ему наверняка не нравилось, что он, Рафаэль, знает об Эмиме. Это ведь, так или иначе, было для профессора рискованным и, разумеется, не могло ему нравиться. Поэтому его бы наверняка устроило, если бы с Рафаэлем что-нибудь случилось и обстоятельства приняли благоприятный для Михника оборот.

Ветка, которую он отклонил в сторону и потом неловко, точнее, слишком быстро отпустил, сбила у него с головы шапку.

Она упала вниз далеко от него.

И всё ещё катилась по склону.

Как корона.

Он махнул на это рукой.

Он был слишком усталым, чтобы лезть за ней вниз, а потом снова подниматься в гору. Правда, потом, гораздо выше, когда злость немного утихла, он стал сожалеть о своём решении: шапка была ему впору, и он мог бы пользоваться ею и дальше, но на этот раз нужно было бы очень долго спускаться вниз, если бы он решил вернуться за потерей.

На отлогих участках склона под снегом было очень много льда. Легче всего было двигаться возле деревьев, в зарослях боярышника, там было не так скользко и в случае надобности можно было ухватиться за куст или ветку. Здесь, на пологом склоне, он почти наверняка не скатился бы вниз далеко, да и не поранился бы всерьёз, и всё-таки падать в снег и выбираться из него было довольно неприятно, поэтому он предпочитал обходить открытые места и, по возможности, двигаться по закраинам.

Только наверху, на покатом участке целины, он немного отдохнул. И снова прислушался к воронам, которые, похоже, готовились к одному из своих странных, кратких переселений, когда они исчезают на неделю-другую, а потом, невзирая на погоду и холод, опять возвращаются небольшими группами и снова начинают сбиваться в стаи.

Его трясло от усталости. Руки и лицо саднило. Ноги в сапогах и всё тело под одеждой были мокрыми, и противная мысль о потерянной шапке как-то незаметно, сама собой, превратилась в адресованный себе упрёк, который на фоне всего остального вызывал неприятие того, что он предпринимал в эти годы, и ощущение своей собственной никчёмности. Он мог бы воздержаться от глупой попытки взобраться на гору к усадьбе Грефлина. И за пьянство он себя упрекал… И всё остальное по списку неудач и ошибок, ведь всё, что приходило ему на ум, казалось пропащим, представлялось сплошным несчастьем.

Когда после блужданий, разбитый и закоченевший от холода и слегка оглохший, он вошёл в церковный дом, Михник и Эмима, склонившиеся над нотами, каждый своим карандашом отбивали ритм по поверхности стола.

Они почти не обратили на него внимания…

По сути, только Эмима на мгновенье задержала на нём свой взгляд. В то время как Михник, недовольный тем, что ему помешали, а также невнимательностью Эмимы, стал отбивать ритм ещё громче. Этого было достаточно для того, чтобы они снова начали стучать согласованно, как один человек.

Рафаэль, не говоря ни слова, прошёл на кухню. По пути он заметил, что они остановили часы…

Он рухнул на кровать. Ему было наплевать и на часы, и на полуденный благовест. Он ещё раньше, когда дотащился до церкви, решил, что сегодня не будет звонить ни к полуденной, ни к вечерней молитве и что до завтра его никто и ничто на свете не вытащит из постели.

Однако потом он всё равно не мог заснуть.

Прислушивался к стуку и к мыши, которая скреблась где-то за шкафом. В плите потрескивал огонь. С крышки на кастрюле равномерно падала капля и противно шипела на явно перегревшейся поверхности. Несмотря на усталость, он всё равно не мог не думать об Эмиме и Михнике, и об угрозе, которая казалась весьма вероятной. Разумеется, ему было непонятно, как девчонка об этом узнала, трудно было поверить, что старик всем этим с ней поделился. В таком случае он мог превратить её в соучастницу преступления и, следовательно, после совершения убийства заставить её молчать. И всё-таки он должен был предположить, что прежде, чем это произойдёт, девушка может рассказать о его замыслах. Что она и сделала… А может быть, только заметила нечто, что пробудило в ней подозрение. Однако в этом случае предупреждение не звучало бы так убедительно. Наверное, она написала бы что-нибудь о предполагаемой возможности. Может быть, о подозрении. Но не о дважды подчёркнутой уверенности, сопровождаемой восклицательным знаком.

Легче всего было выполнить это, когда он спит.

Ведь в кухонной двери не было ни замка, ни ключа.

Всё тело жгло, и сапоги надо было снять. Замерзшие пальцы на руках и ногах болели, лицо горячечно пылало, но временами его охватывала дрожь и размягчённые мысли свёртывались в клубок… На столе возле окна лежали скатанный ковёр, несколько коробок и, скорее всего, картины в рамах, большое зеркало в блестящем обрамлении было прислонено к стене… Полки опустели. Всё снятое с них и вынутое из шкафов лежало на полу — какие-то тряпки, занавески, обрывки постельного белья, книги, кипы бумаг и что-то ещё… Весь этот кавардак, по сути дела, свидетельствовал о том, что Михник и Эмима принялись за уборку, что какие-то вещи они притащили из горницы или чердака и ни с того ни с сего решили навести в доме свой порядок. И тем самым показать ему, что их абсолютно не интересует, что он по этому поводу подумает. Одну картину, какой-то женский портрет, они уже повесили на прилегающей к окну стене… исхудалое восковое лицо выглядывало из-под серых растрёпанных волос… казалось, оно осуждает, даже угрожает… он отвернулся, укутался в одеяло и вопреки всему попытался заснуть. Но лицо с картины виделось ему даже через плотно прикрытые веки, как будто оно видело его насквозь и требовала от него покаяния или даже молитвы… словно у него было полное право требовать смирения и раскаяния, словно спрашивало Рафаэля, почему он не молится, оказавшись в такой бедности и нужде, почему не просит сострадания и прощения, хотя знает, что у него совсем не осталось сил, что он заболеет и что Михник хочет лишить его жизни… «Почему ты не боишься наказания? Бойся! Ведь ты отвержен и полностью обессилен, — безмолвно говорило оно. — Бойся и молись, Рафаэль… потому что там, наверху, есть страшные всевидящие и всезнающие глаза, там, наверху, — суд, который свершится, и наказание, которое никого не минет». — И говорило, что это были не вороны, не жганье и не усталые мысли — ничего подобного, совсем не то, над чем можно скорчить презрительную гримасу… Может, угроза. Может, предостережение. Может, всего лишь спектакль, который мы так или иначе разыгрываем, мы, горстка испуганного праха…

Кто-то тихо, осторожно открыл дверь.

И потаённо вошёл в кухню.

Рафаэль, лежавший лицом к стене, пробовал удержать волнение — он напряженно прислушивался к движениям и направлению шагов и лихорадочно соображал, как легче всего избежать нападения Михника или защититься от него и при этом — без крайней необходимости — не выдать то, что ему известно о его намерениях. Ему казалось, что лучше всего затаиться и ожидать и в последнюю минуту неожиданно кинуться на старика и сбить его на пол. Но приглушённое постукивание крышки кастрюли напоминало ему о кипятке, который тоже мог послужить оружием. Поэтому он не выдержал…

Возле плиты стояла Эмима.

И улыбалась ему.

— Прости, — сказала она, вдруг взяла и перешла «на ты»… А Рафаэль, опиравшийся на локти, не отрываясь смотрел на неё. Девушка небрежно помешивала ложкой в кастрюльке и не обращала на него никакого внимания. Он только удивлялся тому, как быстро она обжилась в доме. Она уже ничуть не напоминала ту испуганную девчонку, которая в первый вечер здесь, в церковном доме, даже во сне старалась дышать как можно тише. Её длинные волосы были зачёсаны назад и завязаны на затылке лентой. Она и передник надела. И возле плиты сейчас, когда она знала, что он не спит, двигалась, как настоящая, опытная хозяйка.

Он смотрел на неё… и вдруг с колокольни неумело и робко зазвонил колокол… потом заглох, как будто собирался с силами, и после этого затрезвонил более решительно…

Выходит, старик решил сам отзвонить полуденный благовест. Хотя было понятно, что он не умеет звонить, поскольку колокол всё время сбивался с ритма и бил, как на пожар. Рафаэль, у которого душа перевернулась от огорчения, был готов рвануться туда, на колокольню, и вырвать из рук старика верёвку — но пока бы он одевался и обувался… К тому же он не хотел терять возможности, которая ему представилась. Поэтому он отчётливо и громко спросил:

— Что означает ваша записка?

Эмима, которая, скорее всего, ожидала такой вопрос, продолжала спокойно мешать в кастрюле и ничего не ответила. Потом налила что-то в чашку из меньшей кастрюльки и поставила чашку на табуретку возле кровати. Он вспомнил, что вчера вечером буфетчица точно так же — внезапно и молча — подала ему чай, который точно так же пах ромом.

— Похоже, ты окоченел от холода, — сказала она, присев возле коробок и принявшись наводить порядок на полу. — Выпей, пока горячий.

Старик всё ещё продолжал мордовать колокол. Было тошно слушать, как он то ускоряет ритм, то задерживает движение колокола, тогда как должен был обеспечить его равномерные колебания, поэтому ему приходилось снова усиливать размах, чтобы хоть иногда бить во всю силу; потом он снова забывал, как надо держать верёвку, так что звук становился слабеньким и ломким.

— Объясните, зачем вы это написали, — настаивал он.

Эмима повернулась и, глядя на него вполоборота, над коробкой, точно всё это её забавляло, язвительно усмехнулась:

— Вам что, страшно?

— Такими вещами не шутят, — резко ответил он и спокойно вынес эту её усмешку, а она снова склонилась над коробкой и, скорее всего, в замешательстве начала шарить внутри и перекладывать её содержимое с места на место.

Убеждённый в том, что он припер её в угол одним-единственным взглядом, он взял чай, отпил несколько глотков и, довольный собою, снова удобно устроился на подушке. Подумал, что надо будет прочесть старику лекцию о колоколе как инструменте, который грешно и вульгарно использовать, не владея элементарными навыками, и о колокольном звоне как разновидности музыки, которая трижды в день своим ритмом и звучанием пробуждает в людях духовное начало.

— А я и не шутила, — удивила его Эмима и с коробкой в руках, рассерженная выскочила из кухни. Это звучало серьёзно… однако, вслед за тем, он усмехнулся, поскольку был совершенно уверен, что речь идёт о злой шутке слегка влюблённой девчонки, которая не знает, как себя вести. «Они такие, — с облегчением подумал он, — когда загорятся, достаточно одного только взгляда, одного только мгновения, чтобы они вспыхнули, как охапка соломы; о такой огонь можно обжечься, но от него нельзя по-настоящему согреться…» — Он мог над этим только посмеяться. А что ещё? Хотя втайне это его немного обрадовало. Разумеется, немного. Само собой…

Он довольно причмокнул губами и снова отпил всё ещё теплого чая, который приятно согрел его кровь и мысли.

VI

После этого он несколько дней всё-таки пролежал в лихорадке. Она скрутила его совершенно неожиданно, среди ночи.

Эмима ухаживала за ним. Заботливая и услужливая, она приходила и уходила, и по ночам тоже иногда тихонечко, на цыпочках заходила и, вероятно, убеждённая в том, что он спит, тихонько прикасалась к его лбу.

Когда он спал, ему чаще всего снились какие-то убийственные глупости об одержимых людях и обряде освящения колоколов.

Михник был недоволен. Вероятно, он занимался ремонтом органа. Да и с Эмимой дела шли не так, как он предполагал.

Приближался рождественский сочельник.

И надо было сделать в церкви то одно, то другое, заново декорировать алтари, украсить деревце и поставить ясли… потому что, в конце концов, буквально накануне Рождества из епископской канцелярии решили послать инспекторов, которые в придачу хотели послушать хор. Уже при одном взгляде на церковный дом, который Эмима полностью преобразила по-своему, они, вероятно, разинут рты от удивления. Конечно, они не скажут ничего хорошего обо всех тех картинах, которые она — по её словам — нашла на чердаке и с разрешения Михника развесила в передней, горнице и на кухне. Правда, Рафаэль тоже должен был признать, что все полотна, прежде всего те, что были написаны маслом или акварелью, отличались высоким качеством, подлинные живописные шедевры, однако их содержание, их мотивы ни в коем случае не подходили для церковного дома. В них не было абсолютно ничего набожного. Даже наоборот… Это были обнажённые фавны на каких-то лугах, сам Пан с торчащим членом, обнажённые, невероятно греховные женщины на траве под вербами, на берегу прудов и ручьёв, словно именно оттуда, из этих луж и ручьёв, к ним являлся соблазн… Она превратила церковный дом в самую настоящую галерею греха, а Михник в ответ на замечание Рафаэля только махнул рукой и с презрительной гримасой знатока добавил, что именно такие произведения способствуют развитию таланта. После этого Рафаэль больше не приставал к нему с возражениями, он и ответственности за это не чувствовал, ведь, в конце концов, Михник был его принципалом и по долгу службы должен был знать, что в этом случае допустимо, а что — нет.

Беспокойство Рафаэля прежде всего было связано с органом и церковью, в которой столько времени царил беспорядок, что это почти наверняка могло стоить ему службы, если бы инспекторы вошли в церковь после посещения церковного дома. Однако высокая температура, головокружение и резкий, сухой кашель, который всё время донимал его, не позволяли ему встать и заняться наведением порядка. Даже чаи и отвары Эмимы не очень-то ему помогали, однако он всё равно был благодарен ей за заботу… особенно за её ночные посещения, которые она, вероятно, должна была скрывать от Михника.

О намерениях Михника он её больше не спрашивал. Да это и не особенно интересовало его. Однако по ночам он всё-таки запирал бы дверь, если бы это было возможно. Правда, спал он плохо. Кошмарные сны иногда неожиданно врывались даже в его бодрствование — мысли отправлялись скитаться в тоскливое тенистое пространство, как будто он лежал под редкими ветвями, освещёнными почти слепящим лунным светом… Куда-то, где снова избивали и закидывали камнями колокол, который недавно сбросили с колокольни на болоте… Время от времени в зарослях что-то жалобно позванивало. Словно стонало от боли.

Он должен был облачиться в одеяние епископа.

Прямо на ходу. По-другому не получалось.

Ибо страна была проклята и люди в ней одержимы… Правда, эта одержимость была не слишком заметна. Только посвящённый и опытный взгляд мог заметить эту характерную немощность во взглядах, в усмешках, но она была слышна и в царстве листвы и ветвей, на холмах и полях, в болотах и на пустошах, а иногда даже в птичьем щебете.

Злой дух это был.

Как огромное невидимое бремя, он тяготел над страною и над всем, что было в ней.

Злой дух и его проклятая власть… это можно было заметить в том случае, если видишь, например, два человеческих лица, но при этом не видишь их плеч и, следовательно, не знаешь о том, что один из этих людей Несёт на плечах тяжкую ношу, а второй свободен от неё. Но во взгляде, в лице того, кто несёт ношу, видна точно такая же немощность, даже голос у него другой, и слова имеют другое значение… А если бремя на всех и на всём — это трудно заметить. Различия просто-напросто не существует. Тот или другой переносят то же самое. Поэтому неопытный взгляд не замечает истины.

И, если среди деревьев самотёком расползаются волчьи тени, ты об этом не узнаешь.

В самом деле, ты сплошь и рядом сознаёшь, что волки белые и не имеют тени, но этого недостаточно — дело в том, что это вполне может быть обычным безумием, в котором нет ничего реального.

Значит, надо в епископском облачении пробраться сквозь все болотные чащи под редкими ветвями, пробиться к людям, подойти поближе к каждому из них и заглянуть ему в лицо, в его немощь, которая подобна той, что появляется от тяжести на плечах. Когда видишь и знаешь, что всё это не безумие среди волчьих теней, что речь идёт о всеобщем зле, которое никак нельзя уничтожить избиением колокола и швырянием в него камней.

Только он, Рафаэль, знал, что в одержимости виноват не колокол, а епископ. Да. Потому что именно епископ совершил страшную ошибку, благословив этот колокол. Следовательно, именно епископ должен признать свою вину и повторить обряд.

А епископ ничего не признал и ничего не предпринял.

Даже днём, когда в кухне не было ни Эмимы, ни Михника, он в полу-беспамятстве рассматривал большую картину над кроватью и очень много размышлял об этом.

Правда, Эмима довольно часто приносила ему чай, отвары и еду всё с той же немного непонятной усмешкой и тем же влекущим покачиванием гибкого тела. Она приходила и уходила, как одобрение и утешение… временами она казалась ему почти сном в своём длинном облегающем платье, призраком, который медленно вырастает из лихорадки и понемногу исчезает вместе с ней. Ему хотелось позвать её, пусть она вернётся, и он поговорил бы с ней… о чём-нибудь — может быть, о церкви и совместной подготовке к сочельнику. «Только бы она вернулась, — временами думал он, — села бы к нему на кровать и притронулась ко лбу, а он бы вдыхал её близость, запах её молодого тела, видел её мягкие, немного мечтательные глаза… Он бы просто смотрел на неё, и они молчали бы вместе. Может, он бы слегка коснулся её руки, может, улыбнулся бы ей, а она в ответ улыбнулась бы ему… Однако каждый раз дверь за ней закрывалась. Пламя плиты бросало в темноту свой багровый свет. От окна струилось бледное сияние снежной ночи. Картина на стене возле окна, с которой днем смотрела старая мрачная дама, во мраке превращалась в тёмное пятно, а девушки с сатирами и фавнами, те, что над кроватью, прятались, скрывались за расползшимися контурами, в которых нельзя было распознать ни лиц, ни тел, ни той удивительно беззаботной прелести молодого вожделения, которое когда-то было живым и неизвестно, когда замерло, остановилось, и только ночь — каждый раз снова и снова — выпускает их на свободу. В невидимый мир. На те самые солнечные и тенистые луга, покрытые мягкой травой и пёстрыми цветами. Это те прекрасные и сокровенные рощи, до которых не доходит звон колокола и где демоны спокойно творят свои дела, это те когда-то потерянные сказки, до которых не добралась власть церкви. Однако всё это таится по ту сторону колючих порубок и пустошей, по ту сторону болотных зарослей и разорванных дикими ущельями холмов, для которых колокол будет звонить напрасно, если он не освящён по всем правилам. Если, скажем, епископ при исполнении обряда ошибся… Потому что каждый колокол нужно по всем правилам помазать и заговорить. Только тогда всё будет в порядке. Если же не будет соблюден необходимый ритуал, всё потеряет смысл, силу, и злой дух будет царствовать дальше, а люди останутся одержимыми и будут смотреть на мир сальными глазами… даже тогда, когда они толпятся возле церкви, построенной на болоте. А из зарослей рвётся резкий северный ветер, и юбки у женщин тесно прилипают к ногам, а уголки платков волнуются от его порывов… Лица у всех покраснели. И немного набухли от мороза и, вероятно, от вина и от греха, который виден на лице у каждой и который каждая напрасно пытается скрыть за показной набожностью.

А Рафаэль, наспех влезший в епископское облачение, всё-таки вырвался из зарослей вьюнов и репейника и, весь растрёпанный и выпачканный грязью, выступил вперед.

Мужчины, которые незадолго до того избивали колокол и швыряли в него камнями, один за другим незаметно побросали камни и колья и с почтением выстроились в две колонны перед стоящим на помосте колоколом. Их лица всё ещё были багровыми от ярости, а кривые, исподлобные взгляды из-под нахмуренных бровей означали, что колокол ожидает новое наказание, раз уж в этот раз не удалось исполнить задуманное. Именно из-за их недоверия и замаскированной угрозы Рафаэлю всё это время кажется, будто он позабыл обряд.

Никто не знает, что надо делать… Рафаэль убеждён, что лучше всего было бы перенести церемонию. Но ещё до того, как ему удалось произнести несколько слов, которые вертелись у него в голове и которыми он собирался призвать их спокойно разойтись по домам, к нему подошла пожилая дама с восковым лицом и шепнула: «Семь псалмов».

То, что над колоколом надо прочитать семь псалмов, Рафаэль, разумеется, знает, однако трудность состоит в том, что он не взял с собой книгу и не знает эти семь псалмов наизусть. У него в памяти сохранились только отдельные строки. И он бросает их, в беспорядке, в эти лицемерные лица, в их кривые ухмылки… К тому же ветер дует совсем не так, как нужно, огонь и дым должны обдувать колокол, вместо того их непрестанно относит в сторону, и они попадают в глаза, в лица женщин и в узкий клок тумана прямо над зарослями.

— Мир подобен драгоценному побегу… — Рафаэль как-то сумел сосредоточиться и вопреки предостерегающим жестам дамы, которая выражает своё негодование знатока на глазах у всех присутствующих, решается продолжить, — побегу, который хозяин посадил на незанятой посевами вырубке… При этом, дорогие братья и сестры, он наверняка не думал ни о заморозках, ни о засухе, ни о граде. Ведь день был хорошим и тёплым. И солнце пригревало в самую меру. И птицы в ближайших рощах пели так красиво. И в соседнем овраге именно в этот момент трубил олень. У хозяина, поверьте мне, было хорошо на сердце… и мысль у него была благая, и когда он сел отдохнуть, он был доволен, что посадил этот побег.

Багровые от ветра и жганья лица задумчиво хмурились. Глядели пристально и недоверчиво. Скорее всего, обдумывали, правильно ли то, что он говорит, или нет. Он должен был их убедить, ведь они могли наброситься и на него.

— И этот побег, — против воли продолжал он дрожащим голосом, словно вопреки всему бросал вызов этому хмурому недоверию, — пустил ростки. Уже той же самой осенью на нём появилось несколько цветков… Но однажды ночью к этим драгоценным молодым корням подобралась полёвка.

Ему нравилось то, что он говорил.

— Бродяга-олень по вырубкам тоже добрался до молодого деревца и мимоходом пощипал его листья. Откуда ни возьмись появились гусеницы… И хозяин, у которого постоянно портилось настроение, недовольно качал головой, глядя на потраву.

Он на мгновение умолк.

Они ждали.

И тогда ему неизвестно почему захотелось разозлить их, бросить всю правду в эти опухшие от пьянства, гримасничающие лица.

— Он и на саженец, дорогие братья и сестры, — почти злорадно усмехнулся он, — он и на саженец глядел с недовольством. Потому что раньше ни олень, ни полёвка, ни гусеница не причиняли ему неудобства. Его не волновали ненастья, град и засуха. Он наслаждался миром и спокойствием, бесконечной, самодовольной беззаботностью и удобным использованием всего того, что появилось у него само собой и не требовало какой-либо особой заботы и внимания. И не приносило ущерба.

Вызывающе медленной походкой, подчеркнуто выпрямив спину, он шагнул в группу плечистых мужчин, на лицах которых появилось неприязненное выражение. Сердито хмурившиеся женщины отводили глаза. Седовласая дама, сжимавшая руки, как будто в страхе перед угрожающим несчастьем, быстро шевелила губами в тихой, рыдающей молитве.

— Собственно говоря, наш хозяин уже хотел вырвать из земли это молодое деревце, — он остановился перед насупившимся, одышливым, скорее всего от злобы, толстяком, как будто бы именно ему, а не только толпе собирался адресовать свои упрёки. — Хотел уничтожить его! — крикнул он в молчаливую толпу, так, что стоявший перед ним спесивец невольно вздрогнул и опустил глаза. Поэтому Рафаэль свысока, уничтожающе посмотрел на него и остановился. — Сжечь! — прошипел он после намеренно вызывающей паузы так, что слюна слетела с его губ; казалось, он хочет напомнить о том, что огонь всё ещё горит. — Но ему стало жалко деревце, — он понизил голос. — Из-за нескольких здоровых неповрежденных ростков он его пожалел. И из-за этих нескольких ростков он даже поставил ему подпорки… Что-нибудь другое он не хотел, а вероятно, и не мог сделать…

Дым, который валил прямо ему в лицо, мешал дышать и вызывал кашель. Так что ему пришлось замолчать. Пошатываясь, он устремился к даме, стоявшей возле колокола; ему с трудом удавалось сохранять равновесие и удерживаться на ногах. Разумеется, они сразу это заметили. Его слабость. И кто-то хрипло завопил в наступившую тишину: «Это он виноват!»

— Мы и есть это молодое деревце, дорогие братья и сестры… — простонал он сквозь кашель, словно просил пощады. — Растём, даём побеги, разрастаемся вниз, вверх и в ширину… а однажды ночью придёт олень и мимоходом повредит крону, и на следующую ночь к деревцу подберется полёвка, гусеницы сгрызут наши листья, а птицы выдолбят кору… — Надо было поторопиться, высказаться как можно скорее, потому что их терпению приходил конец и в лицах, даже женских, появлялось что-то волчье. — Каждую весну приходит ненастье с вихрями и градом, — всё более пискливым голосом надсадно вещал он, — каждое лето приносит жару и засухи, каждая осень — затяжные проливные дожди, лужи и плесень, каждая зима — снег, лед и морозы… Нам страшно. Страшно каждой ночью, каждой весной… злые духи подползают к нам, смерть трубит из ущелья… — Женщины пронзительно закричали — как вороны. А спесиво наморщенный толстяк первым подобрал камень. Потом они пошли в наступление. Со всех сторон. Грубые. И чужие. И дикие. С оскаленными зубами. Со злым духом в глазах.

Наверное, он кричал.

Попытался отступить.

«Скорее под колокол! Только бы под колокол…» — заметалась в голове дурацкая мысль и замерла. Когда рядом с кроватью, прямо над собой, он увидел Михника.

Тот стоял над постелью. В темноте.

Пламя из плиты бросало на него багровые отблески и подчёркивало белизну широко открытых глаз.

— Что вам?! — крикнул Рафаэль и в замешательстве приподнялся на локтях. — Что вы здесь делаете?

Однако Михник не ответил ему и не отвёл взгляда. Казалось, что он намеревался что-то сделать, но отсвет из плиты предательски выдал его, и он на мгновение застыл в нерешительности… хотя не собирался отказаться от исполнения своего замысла. Правую руку он слегка завёл за спину, как будто что-то прятал в ней. Рафаэля осенило: Михник пришел его убить. А он, приподнявшись на локтях, вряд ли мог оказать ему сопротивление… Свет, идущий от плиты, продолжал по-прежнему подрагивать во тьме, освещая и глаза, и восковую бледность лица, которое уже не было прежним, взаправдашним, которое как-то замерло, и на нём застыла только одна цель, только одна гримаса, которой Рафаэль до сих пор никогда не видел.

— Уходите… Идите спать, — сдавленным голосом произнёс он… однако Михник не пошевелился. И этот взгляд, и это выражение лица беспощадно свидетельствовали о твердости принятого решения, которое, как ни крути, не может быть изменено, и его нельзя смягчить никакими просьбами и никаким раскаянием. Даже дыхания нельзя было увидеть на этом бледном лице. Глаза у него не моргали. Казалось, что кто-то из жалости принарядил мертвеца. Не обнаружив при этом ни малейшего вкуса.

В голове у Рафаэля от лихорадки, от нависшей над ним опасности в беспорядке перемешались самые разные мысли и ощущения, и он не мог вырваться из кружащегося вихрем ужаса, освободиться от него, неожиданно зажавшего его в тиски и лишившего возможности хоть как-то воспротивиться ему, подняться над ним, убежать от него или довериться Божьей воле. Сердце обессиленно замирало в груди. Дыхание останавливалось. Всё тело взмокло от пота. И всё это было дрожью, слабостью и бессилием, тягостным ощущением безволия, отнимавшим последние крохи рассудительности, которые иногда возникали на поверхности этого водоворота, и каждый раз вновь ускользали и тонули в нём, подобно слабому дуновению ветерка в удушающем мареве зноя. Так слабая искорка огня на мгновение вспыхивает во тьме и тут же гаснет, не дав ни спасения, ни света.

Позже, когда, всё ещё охваченный волнением, он всматривался в ночь и дрожащий свет, выбивающийся из плиты, он уже не мог вспомнить, как же всё это, собственно говоря, закончилось — как и когда старик ушёл и действительно ли он что-то прятал за спиной. Пересохшие губы и горло саднило и жгло. Голову болезненно сжимало… И тревога не проходила, и мысли метались в ожидании того, что старик — с тем или иным предметом в руке — снова появится в кухне.

Готовый вскочить, как только он вновь увидит его, он полулёжа ожидал Михника…

Где-то под полом что-то грызла мышь или крыса, и в дровяном сундуке время от времени кто-то скрёбся. Свет от плиты понемногу слабел.

Он прислушивался, стараясь понять, что творится в горнице, но из-за закрытой двери ничего не было слышно.

Так всё и продолжалось до самого утра. Он ни на минуту не смог заснуть… Огонь в плите уже давно угас. А едва стало светать, из картины над кроватью начали медленно выплывать обнажённые фигуры девушек и сатиров в вербной роще — как будто они возвращались откуда-то из ночи, как будто бы снова замирали в своём неподвижном соблазне вожделения.

VII

Когда совсем рассвело, он попытался убедить себя, что появление Михника ему просто-напросто прибредилось. Потому что оно миновало вместе с ночью, память о нём почти стерлась, осталось только чувство неловкости, которое напоминает утренние впечатления от снов, кажущихся странной непонятной действительностью, созданной из видений и попыток убежать от ужаса; днём обычно не знаешь, что она означает и что с ней делать. Он подумал: вероятно, дух самочинно отправляется к другим духам, и всё, что ты видел, происходит с ними. Кто знает… Его одолевала дремота. Из горницы доносилось приглушённое покашливание Михника. Вскоре после этого он перхал уже в коридоре, — скорее всего, это означало, что он встал и, не желая будить Эмиму, отправляется к органу.

Лихорадка немного спала. И дышать тоже стало легче. Но голова всё-таки немного кружилась, а тело было слабым и квёлым, поэтому он завернулся в одеяло и прежде всего попытался забыть о пережитом кошмаре и обо всём, что пробуждало беспокойство и какие-то неприятные видения, которые прогоняли сон. Но потом, через некоторое время, он всё-таки заснул и, скорее всего, спал бы глубоко и спокойно по крайней мере до полудня, если бы Михник не ввалился в кухню и не сбросил с грохотом возле плиты охапку дров. Он сделал это нарочно. Однако Рафаэлю удалось скрыть беспокойство, разбудившее его, буквально вытащившее из сна; ему ещё долго не удавалось унять дрожь в руках и ногах.

— Доброе утро, — как можно более спокойно обратился он к старику. Услышал в ответ какое-то непонятное бормотание — скорее всего, недовольное; старик вёл себя так, будто всё, связанное с переноской дров и их укладкой возле плиты, никак нельзя было выполнить без грохота и что он ничуть не виноват, если этот грохот кому-то мешает спать.

— Господин Михник, — начал Рафаэль, но в тот же миг передумал и после небольшой паузы сказал, что прежде, чем начать спевки, нужно как-то расчистить дорогу, которая сейчас совершенно непроходима. Но Михник молчаливо и медленно складывал дрова в ящик и не собирался отвлекаться от этого занятия. Он был бледным. Осунувшимся. Под глазами — большие тёмные круги. Только резко вздёрнутый нос и белые, по-прежнему ухоженные усы и борода придавали его виду решительность и твёрдость. Весьма ухоженная внешность, которой не всегда можно доверять…

— Что касается дороги — это не важно, — аккуратно сложив все дрова, пробормотал он и с трудом выпрямил согнутые в коленях ноги. Он даже не посмотрел на кровать, выходя из кухни. И Рафаэля охватило чувство вины. И одновременно гнева и боязни. По сути дела, он должен как можно раньше поговорить с Эмимой, поговорить обо всём, тем более о Михнике, потому что старик ведёт себя отвратительно и это не приносит пользы ни ему самому, ни Рафаэлю. Он собирался упомянуть и о возможном приезде инспекторов в связи с празднованием Рождества. Правда, если об этом поразмыслить более трезво, такая возможность маловероятна, но полностью исключить её тоже нельзя.

Он знал, что Эмима придёт затопить плиту и поставить чай, поэтому поправил одеяло и подушку и устроился так, чтобы скорее сидеть, чем лежать, это казалось ему более подходящим, если она присядет на кровать. Он и волосы, усы и бороду слегка привёл в порядок и потом с задумчивым видом и скрещёнными, словно для молитвы, руками стал разглядывать стену, а немного позже — картину, которая напомнила ему о Куколке и о её Врбане, вероятно, означавшем какую-то старую языческую глупость, с которой человек время от времени встречается в захолустье. И удивляется. Не может поверить, что люди на самом деле настолько суеверны. Хоть плачь, хоть смейся, но это так. Если бы они не были настолько уверены, что этот злодей может накинуться на их баб, они бы ни с того ни с сего не назвали бы его Врбаном. Не дьяволом, или чёртом, или как-то иначе, как говорили в то время. Но если человек верит в дьявола, он точно так же может верить в сатира или в какого-нибудь Врбана, если уж он так решил…

В кухню медленно, потихоньку, скорее всего, боясь разбудить его, если он спит, вошла Эмима.

— Ой… если я помешала… — она остановилась, как только заметила, что он бодрствует и, скрестив руки, смотрит на стену. Скорее всего, она не знала, что скрещённые на груди руки являются защитой от искушения… только когда он с мягкой, но всё ещё немного отсутствующей улыбкой и прощающе полуприкрытыми глазами кивнул ей, она решилась подойти к постели.

— Всё в порядке. Я чувствую себя намного лучше, — улыбнулся он, увидев, каким озабоченным взглядом она на него посмотрела.

— Такие ощущения иногда бывают обманчивыми, — заключила она с решительностью знатока и медленно, как-то задумчиво принялась рассматривать плиту, так что Рафаэль немного забеспокоился: неужели он так плохо выглядит. Хотя знал, что бессонная ночь наверняка оставила свой след.

— Наверное, мне пора встать, — сказал он, не столько веря сказанному, сколько желая произвести хорошее впечатление. — Надо убраться в церкви…

— Прежде всего тебе надо выпить чаю, — прервала его она, словно не хотела выслушивать глупости.

— Не знаю, где моя одежда, — несмотря на её недовольство, настаивал он. Но и Эмима притворилась, будто ничего не слышит. Растопив плиту, она подошла к окну и через некоторое время, словно размышляя вслух, вздохнула: «Жаль, что не видно озера…»

Рафаэлю показалось глупостью утешать её из-за озера, которое не видно из окна, поэтому он улёгся поудобнее и уставился на картину, на вербную рощу, в этот раз показавшуюся ему каким-то отрадным прибежищем… Потом стал украдкой наблюдать за девушкой, задумчиво стоящей у окна и, казалось, ничуть не обращавшей на него внимания. Длинные каштановые волосы волнами покрывали её спину. Боязливо, как будто его могли уличить в краже, он разглядывал неслышно зовущие контуры её тела под утренним халатом — готовый в любой момент отвернуться, спрятать свой взгляд, который наверняка выдал бы его своей непристойной мягкостью. Он догадывался, что эта странная девушка знает гораздо больше, чем можно было предположить, и что сейчас она нарочно не оглядывается на Рафаэля, тем самым позволяя ему разглядывать себя, — она даже нагнулась немного в сторону и прислонилась к оконной раме и зовуще повела бёдрами так, чтобы они выглядели под халатом ещё красивее. Он подумал, что, может быть, под халатом ничего больше нет… и что ему надо быть храбрым. Собственно говоря, он чем дальше, тем больше воспринимал это совместное молчание как немую близость, как договор, который необязательно произносить, однако он существует, и оба одинаково понимают его.

— Почему ты не хочешь объяснить мне твоё сообщение? — спросил он почти умоляющим тоном. Она не обернулась. Даже не пошевелилась. Стояла, прислонившись к окну, и, может быть, ожидала, что он спросит ещё раз и ещё более просительным тоном. Он решил, что не станет. Что не допустит таких забав и такого самодовольства. Он даже отвёл в сторону взгляд. И снова стал рассматривать картину.

— Теперь всё изменилось, — помолчав, всё-таки сказала она, как будто бы речь шла о мелочи, о которой даже не стоит говорить.

— Ах так, — он тоже придал своей реплике видимость небрежности.

— Изменилось, потому что я этого хочу, — выпрямилась она и быстрым привычным движением поправила пряди волос, упавшие ей на лицо.

— Ну, если это так — значит, я могу спать спокойно, — язвительно заметил он и вместе с тем на самом деле почувствовал облегчение. В первую очередь касавшееся ночного происшествия, ибо, приняв во внимание утреннюю бледность Михника и его поведение, он уже почти поверил, что вряд ли всё это ему только померещилось и что старик в самом деле мог иметь столь невероятный и, скорее всего, болезненный замысел…

А девушка, смотревшая на огонь и мешавшая чай с серьёзно-рассерженным лицом, казалась ему смешной. Он намеренно не сводил с неё глаз, когда она оглянулась и немного скованно направилась к нему с полной чашкой в руках.

— А ты красивая, — он хотел немного пошутить, но в его голосе совершенно неожиданно послышалось ещё нечто, ни в малейшей степени не похожее на шутку.

Она покраснела, наклонилась над кроватью и дрогнувшей рукой поставила чашку на табуретку. А когда выпрямилась и порывисто обернулась в сторону двери, всё её лицо было залито румянцем.

Он хотел окликнуть её, когда она почти бегом покидала кухню, но именно в этот момент он не смог вымолвить ни слова.

Потом он всё утро напрасно ожидал, что она придёт готовить обед. Но ни она, ни Михник ни разу не заглянули в кухню. Ему даже пришлось поддерживать огонь в плите. Вплоть до полудня он всего дважды слышал доносившийся из горницы кашель старика, но складывалось впечатление, что он заглядывал туда в поисках каких-то нужных ему вещей и тут же исчезал снова.

Эмима красила коридор винно-кровавой краской. Она не посмотрела на него, когда он, в разношенных туфлях и кое-как застегнутом пальто, прошел мимо неё. Поэтому он не сказал ей ни слова.

Чай к жганью ему тоже пришлось кипятить самому. Больше всего он обрадовался именно возможности выпить, и ему было совершенно безразлично, что пришло время полуденного благовеста, о котором, очевидно, позабыл и Михник.

Впрочем, ему казалось, что и Михник с Эмимой тоже поссорились. Их утренние, а также послеобеденные уроки на этот раз не состоялись. Никто не отбивал по столу такт. Похоже, они даже за стол не сели, хотя потом, после полудня, Михник довольно часто заходил в горницу, он даже несколько раз подряд вызывал Эмиму в коридор, но девушку это совершенно очевидно не интересовало.

Вечером, очень вежливо, как и подобает, старик постучал в дверь, прежде чем войти в кухню. Рафаэль, закутавшийся в одеяло, дремал в приятном подпитии… и вначале даже не собирался оборачиваться, услышав, что старик сел за стол.

— Нам нужно поговорить, — через некоторое время пробормотал он, как будто бы ему было очень трудно говорить. Да и Рафаэль, который не сразу, а только через некоторое время повернулся на постели, сделал это с большим трудом. И с безмолвным отпором посмотрел на него, что старик, разумеется, заметил и чему вряд ли был рад. Даже по его лицу было видно, что ему очень трудно преодолевать самого себя, что он чувствует себя униженным и начинает этот разговор вопреки своему желанию. Рафаэль с большим недовольством подумал, что речь пойдёт о приближающемся Рождестве и обо всех обязанностях, которые были на них возложены, — вероятно, это, в конце концов, и заставило старика взяться за ум.

— Я хочу поговорить об Эмиме… — слова старика удивили Рафаэля. Было совершенно очевидно, что он не может скрыть своего замешательства и недовольства и в то же время своего бессилия по отношению ко всему тому, что заставило его прийти в кухню и начать этот разговор. И Рафаэль нарочно пренебрежительно оттопырил нижнюю губу и пожал плечами, а потом совершенно серьёзно решил, что его не слишком сильно интересует то, что связано с девушкой, и пусть эти двое сами договариваются между собой и решают свои проблемы.

— Собственно говоря… — ещё в большем замешательстве мямлил старик, — так сказать… как бы я сказал, дело немного щекотливое, необычное… и я прошу вас: пусть это останется между нами. — Он взглянул на дверь, словно опасаясь, что она закрыта недостаточно плотно… После этого он негромко и нервно постучал пальцем по столу и посмотрел в окно. — Знаете, — продолжал он, — она молода, очень одарена, в этом нет ни малейшего сомнения, я же говорю, что это исключительный талант — однако… к тому же эта молодая, здоровая девушка со своими тараканами и сложностями и всем прочим, как говорится — вы же понимаете… — Рафаэль удивлённо смотрел на старика и не хотел даже одним-единственным жестом помочь ему избавиться от муки, которая, по-видимому, очень сильно давила на него. Однако он не усмехнулся в ответ на эти слова, не иронизировал над ними, хотя — по совести говоря — ему надоело дожидаться, когда же старик выдавит из себя слова о том, что на самом деле угнетало и мучило его.

— Я бы, ведь вы сами это видите, сделал для неё всё — конечно, из-за таланта, не так ли, ведь это исключительное дарование, похожее, как вам сказать, на какой-то необычайно редкий цветок, о котором нужно заботиться и которому нужно давать всё, что он просит и требует. Она и просит, поверьте мне. И требует тоже. Что поделаешь… Она же молода. А я — вы видите… Ну хорошо. Это не такая большая проблема. Проблема в том, как я это вижу, а поверьте, что я прав… она влюблена в вас. И по этой причине не хочет заниматься ни теорией, ни этюдами, как я ни пытаюсь. Смотрит в одну точку или поглядывает на дверь — ожидая вас… в этом нет сомнения… и прислушивается к вашим шагам, к вашему кашлю, и всё такое… Я не знаю… Мне хочется услышать, что вы об этом думаете и заметили ли вы это…

Рафаэль молчал, простодушно пожал плечами, сделав вид, что он совершенно ничего не заметил, что он ничего не думает по этому поводу и не собирается думать в дальнейшем, поскольку всё это его нисколько не интересует. Поскольку ему хватает других забот. О которых и стоит разговаривать в первую очередь.

— Я ведь размышлял об этом и так, и эдак… но всё никуда не годится, — склонившись к постели и глядя в пол, продолжал старик. — Другого выхода нет. Как ни крути. Знаете, я не могу равнодушно относиться к тому, что девочка регрессирует, что она — так же, как и я здесь — теряет время и все мои попытки — как горох об стенку. Поверьте. Поэтому я решил, как лучше сказать… просто попросить вас быть с нею поприветливее… Я не хочу сказать — то есть… одним словом, вы же знаете, будьте ласковым, понимающим человеком и тому подобное. Возможно, потом это пройдёт.

— Хорошо, — совсем неожиданно для старика коротко и ясно заявил Рафаэль. Словно он был большим знатоком в таких делах, и словно ему было всё абсолютно ясно, и что они обо всём договорились, и что всё это без сомнения выполнимо.

Старик посмотрел на него удивлённо и недоверчиво. Рафаэль встретил его взгляд совершенно спокойно, ему казалось, что не стоит опускать глаза и смягчать их выражение. Ему нравилось, что старик не знает о происходящем на самом деле. И ему казалось правильным, чтобы так оставалось и в дальнейшем.

VIII

В церкви царил страшный хаос… Первым делом Рафаэль принялся подметать пол, затем обратил внимание на паутину, в изобилии висевшую по углам и возле окон, а также на алтарях, скульптурах и изображении крестного пути. Бросались в глаза и окна, которые, вероятно, никто никогда не мыл. Вдоль нефа с потолка и стен почти везде падала штукатурка. По-видимому, протекала крыша. На стенах чернели большие пятна, оставленные влагой. Всё сделанное из дерева было съедено червями и подпорчено гнилью, в то время как покрывала, ковры, скатерти и даже облачения священников в ризнице были непоправимо испорчены плесенью.

Гнилой, затхлый полумрак, подобно невнятному тёмному отчаянию, забирался в легкие и мысли, когда он, опираясь о метлу, снова разглядывал беспорядок и обветшание, с которыми явно не мог справиться…

Необходимо абсолютно всё перекрасить или ободрать штукатурку и обновить фрески, то тут, то там проступавшие из-под более поздних слоёв. Надо было починить крышу. Обновить алтарь. Заменить окна, рамы картин и скамейки. Что-нибудь сделать с сыростью на полу. Отремонтировать исповедальню, сломанную решётку около главного алтаря, опасно закреплённую церковную кафедру и ведущие к ней ступеньки, шкафы в ризнице, заменить перепревшие верёвки и заржавевшие цепи и крючья, на которых висели, по-видимому, очень старые люстры и подсвечники. Нужно было бы… всё, что попалось ему на глаза, абсолютно всё нужно было заменить, разобрать, разрушить и воссоздать заново, особенно потолок, покрытый множеством трещин, — он мог обрушиться в любой момент.

Под ним даже кашлять было опасно.

И без того короткие и скудные дни проходили очень быстро. Ему нужны были бы козлы и лестница, столярные и строительные инструменты, щётки, краски и кисти, новые цепи и верёвки, хоть какая-нибудь годная к употреблению метла на довольно длинной ручке и очень большое желание сражаться с паутиной, уничтожение которой на первых порах требовало немалого труда. До той, что висела высоко в углах над колоннами и выступами и вообще под сводом потолка, он так или иначе не мог добраться. Там, под сводом, были звёзды, которые казались погасшими, и оттуда, раскрошившийся и треснувший, был едва виден остаток глаза в треугольнике — в прошлом, наверное, в золотом обрамлении.

На большом потемневшем портрете св. Урбана в главном алтаре появились капли, похожие на дождевые. Словно картина потела и капли выбивались из-под краски. Лицо, застывшее в суровом осуждении, казалось покрытым пузырьками. Точно так же выглядели и руки — приподнятая в благословляющем жесте правая и опущенная, со свитком, левая. А ведь сырости здесь не было. По крайней мере так ему казалось. Рафаэль вначале осторожно вытер рамку. К самому полотну он сперва не решился прикоснуться, хотя оно было покрыто пылью и паутиной, — боялся, что всё изображенное на полотне, включая лицо, свиток и благословение, останется на тряпке, если он притронется ею к картине. Позднее, удостоверившись, что краски на полотне не размокли и пузырьки возникли в верхних слоях, он очень осторожно, легонько прикасался тряпкой к морщинистой поверхности, поскольку всё ещё опасался, что со строгого лица великого инквизитора в багрово-красном бархате может отшелушиться кусок краски. Михник в эти дни тоже подолгу находился в церкви. Словно большая мышь, он всё время скребся возле органа. Однако Рафаэль не обращал на него внимания. Хотя иногда, например, когда он занимался ангелами, помещавшимися в самых недоступных местах, ему была крайне необходима чья-нибудь помощь. Прежде всего в такие минуты он вспоминал Эмиму. Однако же… Разумеется, он мог подойти к ней, особенно в те моменты, когда старик торчал за органом. С каждым днём она всё больше привлекала его. Он радостно наблюдал за ней, когда она, в повязанной на затылке косынке, в старых, тесно облегающих брюках, в большой, не по размеру, рубашке, необыкновенно решительная, гибкая, вся в пятнах краски, крутилась в церковном доме. Она всё успевала сделать… Даже лестницу, ведущую в верхние, неиспользуемые помещения в этом разваливающемся доме, она вымыла и покрасила, устроила ванную комнату — большую деревянную кадку и котёл над плитой, — натёрла воском полы и даже доску в уборной, выстирала и выгладила тряпки, вытрясла ковры, привела в порядок кладовку и побелила её… словом, все годные для употребления помещения дома теперь производили впечатление яркого, не совсем соответствующего церковным правилам, но вместе с тем приятного и тёплого жилья.

Правда, она всё ещё сердилась на него. Молча проходила мимо. Но иногда он всё-таки ловил её взгляд и красноречивый упрек в нём, а румянец, который так часто вспыхивал на её лице в его присутствии, говорил о многом. И если бы он подошёл, обнял её и решительно и нежно положил на кровать… Да и к Куколке, которая, скорее всего, с нетерпением ожидала его, надо было наведаться. Иногда утром он решал, что после полудня отправится в путь, и каждый раз, сам не понимая почему, оставался то в церкви, то в кухне, а вечером, после благовеста, сидел за бутылкой.

Однажды ночью, когда он пробирался через горницу в уборную, ему показалось, что постель Михника пуста.

Возвращаясь, он снова посмотрел на неё. Сквозь окно сиял лунный свет… Разумеется, к самой постели он не подошёл, у него и в глазах, и в голове мутилось от выпитого жганья, но постель и вправду казалась пустой. Эмима лежала на спине. На её лицо из-за наполовину задёрнутой занавески ложилась тень, и Рафаэль испытывал ощущение, что она не спит и даже смотрит на него, когда он, остановившись, приглядывается к постели Михника. Это ощущение даже утром и потом, в течение всего дня, когда он чинил и мыл скамейки, неприятно волновало его, ибо взгляд девушки казался ему зловещим и неподвижным, словно какая-то икона пристально смотрела на него.

Разумеется, он убедил себя, что во всём виновато жганье. Однако вечером он всё равно решил, что ночью снова заглянет в горницу.

Но не заглянул.

Заснул. И как убитый спал до самого утра. Что с ним случалось довольно редко. Поэтому он задумался: а не подмешала ли она ему что-нибудь в чай, или в жганье, или в ужин? В то утро он даже чувствовал какую-то слабость в конечностях и в голове, но это подозрение не исключало того, что так или иначе это могло быть последствием выпивки. Ему не было ясно, в чём тут дело. И какое-то странное ощущение не давало ему покоя, поэтому он решил, что в этот вечер уляжется спать без ужина, чая и жганья и в полном сознании попробует разобраться, что же здесь происходит на самом деле.

Однако вечер выдался длинный и скучный. В горнице Эмима и Михник снова стучали по столу. Рафаэль сидел на кровати и ждал — собственно говоря, его ожидание началось сразу после вечернего благовеста… Относительно ужина, несмотря на удивление Эмимы, он отговорку нашёл, а вот с непочатой бутылкой жганья, словно нарочно выставленной на столе, дело оказалось сложнее. Пришлось немного выпить. Ровно столько, чтобы можно было бодрствовать, разглядывая картину с похотливыми девицами и фавнами в вербной роще, мечтать о Куколке, вспоминать прошлое, а потом думать об Эмиме, о её молодой нетронутой прелести и о её влюблённом призыве, который рано или поздно сыграет свою роль, всколыхнёт человека, пробудит в нём сатира. Да и он сам уже с трудом укрощал этого сатира. Даже жганье не придавало ему силу сопротивляться этому желанию, которое вползло в его одиночество, как сатир, заполнив его мысли и сны; в церкви, когда он очищал от пыли и грязи самые набожные лики, оно подкрадывалось и увивалось вокруг него, и не давало ему покоя… Он пришёл к выводу, что сатиры существуют. Что, собственно говоря, он сам носит в себе сатира. И что по ночам, когда человек не знает об этом, такой сатир отправляется за добычей — может, к нимфам из женских неудовлетворенностей и одиночеств. И если уж своего демона он может именовать дьяволом, то тогда нечистого Эмимы следует называть дьяволицей; в любом случае следует признать, что они являются парой и что человек, без сомнения, слабее их. «Это обитающие в человеке духи, — рассуждал он, — именно их с давних пор рисовали, воплощали в музыке, пении и танце».

Когда Эмима и Михник перестали стучать по столу, он попытался определить, не собираются ли они ложиться спать. В это время Эмима несколько раз подряд приглушённо хихикнула, что вызвало у него неприятное беспокойство, и он уже собрался войти в горницу, а затем, под предлогом посетить уборную, направиться в коридор. Из горницы время от времени раздавался какой-то шум. Но свет они не погасили. Скорее всего, если он и впрямь хочет узнать, чем они там так долго заняты, ему нужно подойти к двери и подслушивать их разговор и подсматривать в замочную скважину, но в любой момент один из них может войти в кухню и застать его за этим занятием. Следовательно, лучше всего погасить свет и, лёжа в постели, дожидаться подходящего момента…

Неожиданно они вошли. Тихо. Тайком. Идя друг за другом. И зажгли свет… Михник держал в руках поднос, на котором стояли чайник, чашки и вазочка с печеньем.

Эмима, словно в замешательстве, подошла к плите, а Михник поставил поднос на стол и небрежно, грязными руками подобрал несколько печеньиц, которые упали из вазочки.

— Добрый вечер, Рафаэль… — произнёс он с многозначительным намёком, как будто речь шла не только о неожиданном визите, но и была своего рода напоминанием, предостережением, при котором любая деликатность или притворство являются совершенно излишними. И во взгляде старика сквозили тот же самый намёк и та же самая цель. Он не обратил внимания на недовольство Рафаэля, который тем самым давал понять, что его бесцеремонно разбудили. Старик с какой-то властной неряшливостью взял чашку, не вынув из неё палец, и принялся наливать в неё какую-то жидкость из чайника.

— Давайте мне, — подошла Эмима и, пока он не намочил палец, отобрала у него чашку и чайник. Рафаэль с упрёком посмотрел на него, но старик не обращал на это ни малейшего внимания — на его лице даже появилось весьма презрительное выражение; потом он, скорее для собственного удовольствия, начал помешивать горячие угли и подкидывать в плиту поленья. Между тем Эмима подвинула стул и с каким-то беспокойством протянула ему чашку, расплескав при этом немного бурой, довольно густой жидкости, а печенье с вареньем в очередной раз просыпалось на уже испачканный вареньем и смоченный жидкостью поднос.

— Ой, какая я неловкая! — она попыталась скрыть замешательство. — Чашка уж очень маленькая!

— А что это такое? — недовольно, как будто бы всё ещё спросонья, попытался понять происходящее Рафаэль.

— Варварин день, — с явным желанием в беглом, умоляющем взгляде объяснила Эмима, надеясь, что это и для него что-нибудь значит. Он вспомнил, что в этот день дети с раннего утра ходили по деревням и желали заспанным людям много цыплят, много уток, свиней, много хлеба, хорошую кобылу и много детей.

— Ночь белой волчицы, — с этими словами Михник выпрямился над плитой. Сейчас, освещённый отсветом пламени, он показался Рафаэлю совсем другим, и что-то волчье сверкнуло в его пристальном взгляде.

Правда, на мгновение.

Из-за отблеска огня…

Как только он отодвинулся от плиты, это впечатление сразу исчезло. Однако Рафаэль и после этого на всякий случай наблюдал за ним. И с внезапным религиозным жаром, порождённым в основном страхом, словно ему нужно было немедленно отвергнуть всё, что могло быть языческим, он в упрямо-проповеднической позе изрёк:

— Пока искупитель не спас нас, врата ада и рая были закрыты…

Михник и Эмима удивлённо переглянулись. Да и сам Рафаэль потом не знал, почему он так начал, но всё равно продолжал:

— До тех пор потерянные духи скитались повсюду и пугали людей. Отсюда и пошли все эти сказки. А сейчас всё, слава Богу, по-другому. Демоны изгнаны. Души умерших, покинувшие свои мёртвые тела, призваны на суд и по его решению посланы туда, куда заслужили… Больше они не возвращаются…

Ему казалось, что говорить такие вещи профессору — страшная глупость, что он выставил себя на посмешище. Пока он говорил, Михник несколько раз бесцеремонно вздохнул. И один раз тогда, когда Рафаэль уже замолчал. И молчание, последовавшее за его словами, было неприятным для всех.

— Кто верует — знает, что это так, — вопреки всему, будто он полностью убеждён в своей правоте, завершил Рафаэль, словно поставил точку над «i» и, как бы выполнив свой долг, с показным спокойствием принялся за чай и печенье. Хотя байки о волчице и Врбане на этот раз здорово раздражали его, хотя он чувствовал, что не сделал того, что нужно было сделать, что, вероятно, никогда не справится с этой задачей, что, похоже, для этого он слишком слаб, слишком грешен в своих мыслях и желаниях. Вероятно, священник Срнец тоже не смог убедить этих людей, впавших в сумасшествие и неразумие, — ведь они в течение столетий не смогли понять, что подлинное спасение, подлинное искупление может принести только Бог, только вера. С огнём, бичом и мечом.

При мысли о глупых крестьянах, встреченных в трактире, его охватило чувство враждебности, плохо совместимой с заповедями любви.

Там, внизу, мешались умом пьяницы, а здесь — Михник и эта девица…

Правда, он и сам в церкви почти каждый день втихомолку осуждал папу Урбана и его одобрение действий инквизиции, а также резню, которая творилась с его благословения, но это ни в коей мере не могло заставить его согласиться с поклонением какой-то волчице и Врбану и всяким глупостям… Он с осуждением исподлобья посматривал на Михника и Эмиму, отхлёбывая питьё из чашки, и они казались ему мрачными и бледными, как будто на этих лицах можно было увидеть какую-то цель, какое-то зло, которое они собирались сотворить. Сладковатое питьё было весьма странным, а слюна от него становилась очень густой. Его осенила мысль, что они даже не пригубили напитка и что в этой чашечке может быть яд!

Холодный ужас охватил его.

Сердце сильно забилось и перевернулось. В животе что-то сдавило. В голову — откуда-то из живота — стало пробираться легкое головокружение. Он сжал руки. Они дрожали. И стали мокрыми.

Мысли заметались, на них легла сумрачная тень, выплывшая откуда-то снизу, — может быть, предвестие той тьмы, которая позже разрастётся и охватит всё вокруг… и внезапно всё станет одиноким, и чёрным, и немым… Сжавшись в комок, он ожидал боли. Судороги. Отчаянных перебоев сердца. Ему становилось холодно. Он покрылся потом. Он чувствовал, что нужно как можно скорее предпринять что-либо… Михник с кажущимся безучастием сидел за столом и наблюдал за ним. Эмима, которая, вероятно, знала; что за всем этим последует, в ужасе смотрела в окно… Он подумал, что ему нужно немедленно вызвать рвоту. И тут же засунул палец себе в рот. У него судорожно сжались горло и внутренности, на глаза навернулись слёзы; разжиженную слюну, поднявшуюся к горлу, он выплюнул.

— Послезавтра день святого Николая, — произнесла Эмима. Где-то далеко. Без особого смысла. В молчании. Никому. Себе. Он вытер слюну. И попробовал снова. С помощью пальца. В этот раз надо было засунуть его поглубже. И держать подольше. Пока всё содержимое желудка не поднимется вверх. Но он никак не мог сделать этого в присутствии Эмимы, которая, заметив, что с ним происходит, ринулась к кровати.

— Тебе плохо? — воскликнула она, словно и в самом деле испугалась за него. А Михник тоже приподнялся над столом. Может быть, они обменялись взглядами. Может, тайком подмигнули друг другу и определили, что всё идёт как надо и вскоре…

— Оставьте меня, — он избежал её прикосновения. — Мне надо… — словно оправдываясь, простонал он и быстро выбрался из постели, хотя ноги были отяжелевшими, хотя его занесло так, что он чуть не упал, а голова закружилась так, словно в ней колебался тяжёлый маятник… Кажется, девушка хотела что-то накинуть ему на плечи, но он не стал ждать, не позволил проявить это — скорее всего фальшивое — внимание. Он и Михника, который хотел его поддержать, оттолкнул и самостоятельно, несмотря на головокружение добрался до уборной, где долго мучился и скрёб себя по горлу, пока наконец не вызвал рвоту. Сделать это бесшумно не удалось. Он не мог удержаться от стона, который вызывала тошнота, в которую снова и снова нужно было вторгаться, чтобы она, пусть и неохотно, снова породила судорогу… Ему ежеминутно казалось, что он упадёт. Михник дожидался под дверью и несколько раз заглядывал в уборную… словно хотел определить, осталась ли в желудке хотя бы частица отравы, которая всё-таки прикончит его.

— Его рвало, — многозначительно сообщил Эмиме старик, когда они вернулись в кухню, и она с озабоченно-вопрошающим взглядом устремилась навстречу им.

Рафаэля по-прежнему шатало из стороны в сторону, глаза застилало туманом, и он со стоном попросил стакан солёной воды, хотя и не чувствовал больше никакой тошноты. Однако сладкий привкус чая и печенья надоедливо ощущался во рту. Но Эмима не выполнила его просьбу. Она обхватила его сзади, со спины. И словно желая показать, что в этих делах разбирается лучше Михника, повела его к кровати. Она прижималась к его спине так, что он чувствовал её девичью упругую грудь и такой же упругий бугорок внизу живота.

— Тебе надо лечь, — взволнованно переводя дыхание, шепнула она ему на ухо.

И сама села к нему на постель.

Когда он осмотрелся, Михника на кухне уже не было.

Только Эмима сидела рядом и смотрела на него. Он не решался заглянуть ей в глаза. Хотя чувствовал, что она этого ждёт. Тошнота прошла. Головокружение и туман в глазах тоже исчезли.

— Я заварила слишком крепкий чай, — оправдывалась она, — не подумала о том, что ты к этому непривычен…

Он не мешал ей говорить. И молчать после того, как она рассказала, что в их краях на Варварин день всегда пили вербный чай из толченой вербы и меда, который абсолютно безвреден, но может показаться слишком крепким тем, кто к нему непривычен.

— Он и для любви хорош, — помолчав, тихо добавила она и опустила глаза. — И против сглаза.

Он всё ещё чувствовал прикосновения её упругой груди к своей спине и сладостное тепло её бедра… в то же время ему было неприятно и неловко при мысли, что она, скорее всего, видела, как сильно и безосновательно он испугался, как, вне себя, засовывал палец в глотку, как раздувало его живот, и ему было стыдно за свою плаксивую просьбу дать ему солёной воды, за проповеднический пафос и трусость, которая столь обнажённо и приземлённо сама себя разоблачила.

Она поцеловала его. И это пришлось ей по вкусу. Особенно ей нравились усы и борода — наверное, именно поэтому она поцеловала его снова, уже не столь робко, как в первый раз.

Он поцеловал её ладонь прежде, чем она поспешно, будто испуганно сумела её отвести. Но потом она прижала её к лицу и благодарно улыбнулась ему, когда он принялся снова её целовать…

Дверь была не закрыта. Он боялся, что старик войдёт в кухню, и поэтому не мог навалиться на девчонку, хотя она явно этого хотела, и её улыбка была полна тихого и нежного ожидания. Она задрожала, когда он тайком, под одеялом обнял её за талию и слегка помял ладонью низ живота. Она взволнованно задышала… да и он почувствовал волнение, которое было настолько сильным, что он был готов наплевать на Михника, но ведь тот мог устроить скандал, если бы Рафаэль позволил себе слишком много по отношению к его питомице. Поэтому он попросил её прийти, когда старик заснёт, и подкрепил свою просьбу, которая в то же время была весьма решительным обещанием, поглаживанием живота чуть ниже пупка. Ниже не решился. Из-за старика. Хотя Эмима совсем не сопротивлялась.

— Да ведь это не важно, — шепнула она так, словно это было чистой правдой. И сразу же после этого на удивление решительно, не размышляя, сама опустила его руку ниже, прямо на размягчённое пылающее гнёздышко между бедрами. Он не стал демонстрировать своё изумление и прямо через рубашку жадно рванулся туда, к зовущему округлённому холмику, вытянутым пальцем вниз… Сейчас он уже не думал о Михнике. Потому что там, в ладони, под всеми четырьмя пальцами таилась невероятная роскошь страсти, и нежности, и желания, так что у него горели и ладонь, и разум, и промежность, он должен был двигаться… И она тоже двигалась едва приметно и как бы тайком поводила бёдрами то в одну, то в другую сторону, и ему не оставалось ничего иного, как протянуть руку под рубашку и ласкать, и погружать пальцы в тёплое открывающееся лоно между нежными завитками волос, которое хотело и жаждало прикосновений и движений, большое, влажное и предназначенное ему… он был вынужден снова вспомнить о Михнике, даже вполглаза посмотрел на дверь. Но Эмима благодарно поглаживала его руку и ещё сильнее прижимала её к лону между широко раздвинутыми ногами, словно боялась, что он выйдет из игры и неожиданно всё, что с ними происходит, закончится, ускользнёт и превратится в мучительно разгоревшееся и неисполненное желание. Он обнял её свободной рукой… И вскоре ощутил, как её жаждущая рука ринулась под одеяло вниз, на мгновение — словно в удивлении — остановилась, а потом, не задумываясь, как-то жадно и решительно обхватила его твердый, приподнявшийся член. Он был готов насадить её на себя… Если бы не шорох в горнице. Совсем рядом с дверью. Так что он в напряжённом ожидании замер, затаил дыхание и быстро отвёл руку… Но Эмима не обращала внимание на шорох. Она продолжала сжимать и гладить член и как-то умело ласкать его кончиками пальцев…

— Так мы не сможем, — шёпотом пожаловался он, не отводя глаз от двери. — Старик знает, — пояснил он, когда она, в удивлении, вопросительно посмотрела на него, не понимая, почему он замер. И сразу же затем склонилась над ним и поцеловала долгим и влажным поцелуем. Он даже на мгновение ощутил между губами её язык, словно она затеяла какую-то шутливую игру. Он не оттолкнул её. Не смог. Хотя озабоченно посмотрел на дверь.

— Старик ничего не знает, — усмехнулась она, сопровождая слова мягким, укоряющим взглядом, и поспешила снова поцеловать его… Однако он так не мог.

— Подожди, — простонал он и, словно поясняя, что им надо внимательно прислушиваться и приглядываться, вытянул шею и посмотрел на дверь.

— Да что это с тобой? — нетерпеливо вздохнула она. — Ведь там никого нет!

Вначале он подумал, что она сказала это просто так, и снова начал прислушиваться…

— Нет его, нет, говорю тебе. Кроме нас, никого нет, — снова, не задумываясь, подтвердила она.

Однако вопреки её утверждению, а может быть, именно благодаря ему всё происходящее ничуть не меньше мучило его. Прежнее сомнение ожило в мыслях, словно неясная угроза — всё, о чём ему говорила Куколка, внезапно показалось ему почти возможным. Трудно представить, чтобы после всего случившегося старик взял и куда-то ушёл… В это время Эмима улеглась на нём, раздвинув ноги. Она сама, без его помощи, разделась и сама с глубоким вздохом облегчения оседлала его… Он чувствовал мягкое тепло. Чувствовал её движения. Слышал довольные, до безумия разнеженные стоны и видел лицо, на котором не было ничего, кроме наслаждения. В узком, мягко оправленном влагалище что-то приятно и возбуждающе пульсировало. И ощущение, что вопреки всему он вошёл в неё по-мужски твердо, всё больше и больше охватывало его и отвлекало от подозрения и сомнений, которым не было доступа сюда, в это наслаждение, нараставшее с каждым его или её движением и требовавшее от него всё больше и больше, так что он всё поднимался и поднимался, держа её в объятиях, а она тесно прижималась к нему, громко всхлипывая, пока наконец он вместе с ней не перевалился на колени так, что её голова моталась из стороны в сторону, задевая картину на стене, и всё это напоминало волны, которые плещут о берег, мягко набегая на него, и колышутся, и превращаются в водоворот, и в конце концов их закручивает в один огромный вал, который вместе с криком накрывает тело… и потом снова наступает спокойствие — и картина на стене, горящая лампа на столе и глядящее во тьму окно… и влюблённая девушка у тебя в объятиях, которая продолжает нежно целовать твою шею, которая благодарно прижимается к тебе; время от времени что-то легонько толкает её в спину, и она, тепло открытая всем ощущениям, не может этому сопротивляться, хотя знает, что продолжения пока не будет, сама знает — ей ни о чём не надо говорить… После длительного нежного поцелуя в губы она довольно улыбается и поправляет волосы на затылке, нагибает голову и словно издали рассматривает его, и в её влюбленном взгляде возникает боязливый вопрос, который требует ответа.

— Всё было здорово, — с трудом переводя дыхание, шепнул он, нежно уложил её на постель и, словно заботясь о том, чтобы она не простудилась, укутал одеялом до самой шеи. Дверь в горницу всё ещё была открыта. Она прижалась к нему и шепнула на ухо: «Я тебя люблю…»

Ему нравились её шепот и эти слова. Однако ему не хотелось их повторить. Не до того ему было. Надо было бы заглянуть за дверь, хотя теперь ему было совершенно ясно, что старика в горнице нет…

— Куда он подевался? — через некоторое время спросил он.

— Не всё ли равно? — вздохнула она, прижимаясь к нему своим горячим и влажным бедром, а потом и промежностью, — о нём можешь не беспокоиться, — добавила она и засунула ему в ухо свой язык.

Он с трудом вынес это слюнявое чмоканье, от которого по телу расползались противные мурашки.

Наверное, и она это почувствовала, потому что улеглась на спину и стала смотреть в потолок — вероятно, она немного обиделась. Однако сейчас ему казалось ненужным утешать её. Он только легонько пожал ей руку в запястье, прежде чем встал, оделся и вошёл в горницу.

Кухонная дверь с треском ударилась о косяк. Может быть, он невольно потянул её за собой…

Потом снова сама по себе хлопнула.

В кромешной тьме почти ничего не было видно. Занавеска на окне была задёрнута. Стенные часы по-прежнему молчали. Постель возле стены была невидима, но оттуда не доносилось ни малейшего шороха, ни дыхания. Поэтому он вернулся в кухню за лампой. И беглым взглядом, брошенным на Эмиму, увидел — то ли на лице, то ли на волосах — какую-то лёгкую тень, которая лежала одно мгновение и тут же исчезла, когда он пристально посмотрел на неё, словно краем глаза заметил что-то злое и коварное — нечто, на мгновение вторгшееся в душу и тут же, в то же мгновение, исчезнувшее.

— Я же тебе говорила, — зевнула она. — Ну иди же ко мне…

— Сейчас, — пробормотал он и, не оглянувшись на неё, поспешил в горницу, оставив позади себя пустую постель, и по коридору добрался до входной двери, которую старик, наверное, не закрыл за собой.

Когда он вернулся в кухню, Эмима, с ног до головы покрытая одеялом, лежащая лицом к стене, не обратила на него внимания. Длинные растрёпанные волосы в беспорядке рассыпались по подушке. Он осветил её лампой. Потом сел за стол и налил себе жганья.

— Ты больше меня не любишь? Почему? — не повернувшись, вздохнула она, услышав, что он наливает уже в третий раз.

Он молчал. И мрачно смотрел в пустоту. Собственно говоря, он не знал, что ответить. Больше всего ему хотелось избавиться от её близости — его тянуло выйти из дома в ночь, где можно будет надышаться морозной тишиной и вырвать из себя чувство вины, и раскаянье, и противное ощущение бессмысленности, самовольно пробравшееся к нему в душу.

Когда она повернулась, у неё в глазах были мольба и слёзы.

Ведь она была почти ребёнком… И именно из-за этого детского, что было и в выражении её лица, и в мольбе, и в слезе, тихо сползавшей по носу, он не смог отвести взгляд и уйти. Надо было утешить её и приласкать, медленно вытереть слезу указательным пальцем и шепнуть ей, что она хитрая девчонка. Он даже встал на колени возле постели, когда увидел, как на её губах задрожала мягкая улыбка, а тень на лице сменилась радостным доверием…

Только утром, когда в окно заглянул рассвет, босая и пьяная от любви, она тихо выскользнула в горницу.

IX

На столе лежали маски с кровавыми разводами вокруг глазниц. Белая и чёрная. С огненно-красными высунутыми языками. Ещё утром, немного погодя после того, как Эмима крадучись прошмыгнула к себе в комнату, он их заметил. Михник, открыв рот, громко сопел на своей постели, да и Эмима, скорее всего, уже заснула — не взглянула на него даже тогда, когда он, отзвонив, хотя и с опозданием, вернулся к себе. Не взглянула.

Да и он тоже чувствовал себя усталым — каким-то выжатым и вялым, его бил озноб, и колени у него подгибались, когда он, несмотря ни на что, всё-таки отправился на колокольню, и отзвонил, и принёс дров, и затопил печь, и вскипятил чай. При этом что-то всё время предвещало ему недоброе, хотя смутное беспокойство, не дававшее заснуть после того, как он лёг, соединялось с приятным чувством удовлетворения, которое не хотело считаться с теми последствиями, возможность которых невольно приходила на ум.

А маски были связаны именно с этим.

Они не могли означать ничего хорошего.

Ему казалось, что Михник нарочно, со злым умыслом, положил их так, чтобы обе, одна возле другой, были обращены к двери и их никак нельзя было не заметить, глядя в комнату из кухни. Скорее всего, и Эмима их тоже сразу заметила. Их набухшие морщинистые лица казались порождением похоти и греха. Чёрная всем своим расползшимся лицом выражала требовательность, властность. Белая — затаённую мольбу. И то и другое было одинаково отталкивающим. И вызывало отвращение. Только в любви, в самозабвенной страсти на лице человека может появиться такое выражение, и тогда все лица становятся удивительно похожими друг на друга, потому что страсть — это одна и та же полная неистовства гримаса, говорящая о желании и готовности отдаться, всегда означающая одно и то же. Обычно ей предшествуют улыбки, намёки, малоприметные игривые жесты и ужимки, какое-то радостное чувство обещания и одновременно отторжения, словно обещанное снова и снова оборачивается уклончивостью, которую нужно очень мягко и вместе с тем решительно победить прикосновениями, поцелуями и взглядами, полными желания; нужно победить, потому что это игра на сближение и отступление, непрекращающийся бег по кругу, начинающийся снова, снова и снова, какой-то собачий восторг, который в конце концов превращается в объятие, в конце концов становится близостью, яростными толчками, и мольбой «ещё, ещё», и стонами, и всхлипами, и набухшей отрешённостью во взгляде, в выражении лица, и напряжённое ожидание судороги и теплой волны, которая набежит на пустые, размётанные мысли. Этим заканчивается… На первый взгляд. Если посмотреть со стороны. Так это прячется. И смотрит откуда-то из тьмы, словно какое-то непонятное животное с этой своей разлезшейся застывшей гримасой, которую человек едва ли может воспринять как свою — неподвижный сатир, неподвижная нимфа — кто его знает… да, может быть, это дьявольское наваждение или проделки Врбана, а может быть, всего-навсего простое человеческое чувство… В то утро выкрашенные в красный цвет стены кухни обжигали его своим излучением, и в то утро старая дама на висящей возле окна картине казалась судьей, собравшим все необходимые доказательства для вынесения самого сурового приговора.

— Вы будете епископом, — спокойно, начальственным тоном, не допускающим никаких возражений и отговорок, распорядился Михник, разбудивший его ещё до полудня и сообщивший о своём намерении организовать шествие в честь Святого Николая. При этих словах стоявшая в дверях Эмима глупо захихикала. В то время как он, Рафаэль, не успевший окончательно проснуться, страдающий от неприятного чувства вины, не осмелился возразить Михнику. К тому же на нём не было никакой одежды. Поэтому он не мог выбраться из-под одеяла — ведь Михник стоял рядом, не спуская с него глаз.

— Вставайте, вставайте, не церемоньтесь, — сказал он, и Рафаэлю показалось, что старик насмехается над тем, что ему известно, и по крайней мере сейчас ни в чём не собирается упрекать ни его, ни Эмиму. Казалось, что ему не мешает то, что произошло ночью между ним и этой девушкой, что в глубине души он, может быть, даже доволен, что всё случилось именно так. Однако, несмотря на это предположение, Рафаэль не мог до конца доверять Михнику. Может быть, это всего-навсего коварное стариковское притворство…

— А мы с господином профессором будем чертями! — шутливо и с несомненным удовольствием от этого замысла добавила Эмима.

В глубине души он должен был признаться себе, что ему тоже хотелось бы быть чёртом.

— Здесь, — старик показал ему на стоящую под столом большую коробку, — всё, что вам необходимо.

— Это было на чердаке, — словно прочитав мысли Рафаэля, объяснила Эмима. И села за стол. И старик тоже уселся за стол. Было ясно: они знают, что он лежит под одеялом абсолютно голым. И решили на этот счёт позабавиться. Впрочем, догадаться об этом им было нетрудно — ведь подштанники, майка, рубашка и брюки лежали на полу рядом с кроватью. Ночью он просто сбросил их с себя. А утром, отправляясь на колокольню звонить, натянул пуловер и брюки на голое тело, обул сапоги и надел тулуп — лень, за которую он теперь себя проклинал, сейчас стала причиной этой неприятности. Разумеется, ему после возвращения домой не надо было снова раздеваться, однако дело было не только в этом: он испытывал удовольствие при мысли о том, что под одеялом всё ещё сохранилось немного тепла от её тела и от всего того, чем они занимались всю ночь. После такой ночи, невзирая на всё происходящее, было очень приятно лежать обнажённым на тёплом бархате, который к тому же всё ещё сохранял её запах. А теперь всё обернулось сплошной неприятностью. И неловкостью. И одновременно развлечением для этой парочки, которая беззастенчиво ожидала, когда же он наконец выберется из постели. Хотя бы Эмима не должна была проявлять такого бесцеремонного непотребства! Однако никакого толку от этих мысленных упреков не было. Потому что в конце концов ему пришлось встать. Он решительно откинул одеяло. И встал. Как будто бы это ничего не значит. Он не спешил, подбирая с пола майку, и носки, и подштанники. Они за ним наблюдали. Без смущения. И ему показалось, что на лице Михника, так же как на лице Эмимы, появилось выражение определённого удовольствия, которое они не собирались скрывать. Может быть, оно вообще являлось насмешкой. Как бы там ни было, по крайней мере с виду это не напоминало ни враждебность, ни ревность.

Михник, который при подготовке предстоящего маскарада был единственным человеком, обладающим правом выбирать роль по своему вкусу, вырядился в одежды белого дьявола. Отлично сшитый из длинноворсного материала комбинезон с приподнятым хвостом и снежно-белыми копытами вместо сапог, с багровыми рожками над заострёнными ушами, с длинными белыми космами на перчатках был сделан с подлинным мастерством, так что человек, даже не надевая маски, невольно уподоблялся маскарадному персонажу.

— Вам будет жарко, — со знанием дела предупредила старика Эмима, умело помогая Рафаэлю облачиться в костюм епископа, который был необычайно подобен настоящему епископскому облачению.

— И тебе тоже, — через некоторое время добавила она и украдкой, заигрывая, проскользнула рукой между его ногами. Ему это понравилось. Потом и она сама, в одном нижнем белье, влезла в черный комбинезон с небольшим брюшком и огромным задом, поросшим редкими чёрными космами.

Начинало смеркаться, когда они направились в долину. Связанные собачьей цепью, черти выглядели как настоящие. Рафаэль возглавил шествие. Все шагали молча, впритык, один за другим, и казалось, в их мыслях и душах обосновался какой-то страх, словно они боялись нарушить тишину и опускающийся на лесные заросли сумрак. Собачья цепь тихонько позвякивала в такт шагам, и профессора, шагавшего сразу за Рафаэлем, начала мучить одышка — воздух с трудом проникал сквозь узкие прорези тесно прилегавшей к лицу маски. Собственно говоря, трудно было поверить в то, что старик придаёт такое значение этому маскараду, потому что обрывистую тропинку, проложенную в ущелье, совсем замело, и Рафаэль заранее беспокоился о том, каково придётся им, особенно старику, когда они в полной темноте, уставшие, будут на обратном пути подниматься в гору. Однако было бы напрасно в чём-то его убеждать. Он даже слышать не хотел о подарках, без которых праздник не будет тем, чего ожидают и дети, и взрослые. Только пожал плечами: дескать, здесь главное — не подарки, а вера и страх, борьба между добром и злом. Что до Эмимы, то у неё явно прошло недавнее игривое настроение, она беспрестанно, особенно после того, как они, миновав статую Марии, стали спускаться в долину, оглядывалась назад, как будто там, за её спиной, таилась какая-то опасность.

Мрак быстро сгущался… Между деревьями, росшими на склоне, стлался густой туман. Рафаэль, не понимая, зачем он это делает, всё время внимательно следил за тем, чтобы не зазвенел колокольчик, привязанный Эмимой к ручке фонаря. Он никак не мог избавиться от неприятного чувства. Напрасно он пытался думать о евангельском тексте, который читают в день святого Николая, и о несправедливости, сопровождающей раздачу талантов. Потому что его внимание снова и снова привлекали тишина между деревьями, и таившее в себе угрозу мрачное молчание спутников, и холодная неподвижность мрачных деревьев и мрачных зарослей на склонах ущелья.

Потом шагавший следом за ним Михник что-то забормотал. Что-то бессвязное. Смысла в его бормотании не было и потом, хотя каждый раз он бормотал по-разному. Казалось, что он своим низко-горловым клекотом для собственного удовольствия пытается помочь себе при ходьбе. Как будто бы его развлекало это приглушенное подвывание, рычание и ворчание…

— Да вы снимите маску! Легче же будет, — пытался прекратить это бормотание Рафаэль. Но на старика это не подействовало. Он заворчал ещё громче, будто впал в детство из-за этой дурацкой маски и роли, в которую он вживался всё больше и больше.

Ночь наступила раньше, чем они спустились в долину. Ущелье и деревья на склонах окутал туман. Слабый свет фонаря с трудом превозмогал темноту. И Рафаэлю стало казаться, что когда-то он видел во сне нечто подобное и что в этом сне он не решался посмотреть на то, что происходит позади него. Сейчас ему тоже было не по себе, если надо было оглянуться. Напрасно он убеждал себя, что это всего-навсего маски, что всё вместе это лишь старинный обычай… ведь Михник и Эмима вели себя очень странно, словно их охватило какое-то сумасшествие — так время от времени ему казалось. И Эмиму тоже. Да. Правда, вначале она шла тихо, молча, постоянно озираясь по сторонам, словно чего-то боялась. Однако потом и она совсем тихонько стала подавать голос, будто отвечала Михнику, хотя это не было ни речью, ни мурлыканьем какой-то мелодии или хотя бы её ритма. Собственно говоря, Михник в основном издавал какие-то булькающие звуки и рычал, в то время как она всхлипывала и постанывала, а время от времени тоненько и тихо хихикала. Разумеется, Рафаэль сперва считал, что они нарочно разыгрывают перед ним этот дурацкий фарс, но потом, поскольку это всё продолжалось и продолжалось, он не мог избавиться от ощущения, что всё это они делают всерьёз.

— Если хотите, мы можем остановиться. Ведь нам не к спеху, — сказал он, не оборачиваясь. Но ответа не последовало. По крайней мере такого, чтобы его можно было понять. Не было. Они продолжали играть в свои игры…

— Эмима… — попытался он изменить тактику. Даже остановился и сделал шаг в сторону, чтобы освободить дорогу старику. Однако в тот же миг они, словно по приказу, тоже остановились. И смотрели на него — словно два отвратительных олицетворения похоти в этих своих масках…

— Послушай, Эмима, — невзирая ни на что, снова начал он. Но не мог придумать, что он мог бы сказать ей в присутствии старика. Не хватало слов. Поэтому он махнул рукой, будто бы передумал разговаривать. И проворчал: мол, как хотят, и, посрамлённый, зашагал вперёд.

Они в ответ захихикали. На сей раз злобно. Так, что это его задело. Будто бы в этом таилось презрение ко всему, даже к тому, что произошло ночью. И словно мучительная боль в утробе, в нём родилось отвращение к себе и к старику, который снова, как больное животное, издавал булькающие звуки и хрипел, идя вслед за ним.

Внизу, на равнине, Рафаэль свернул к кустарнику, густо разросшемуся возле болота. Ему казалось, что он выбрал правильный путь, потому что там, между кустов, меньше снега, и поэтому будет легче всего добраться до деревни. Правда, в этой стороне тропинка немного петляла и иногда заводила прямо в болото, так что часто приходилось отклоняться от неё и идти по целине. Это вскоре сбило его с толку, так что он уже не был уверен, что идёт правильным путём. Чего доброго, так они могли обогнуть деревню, не заметив её! Кто знает, куда их занесёт, шагай они и дальше по замерзшим лужам и пустынной затерянной глухомани, из которой потом будет трудно вернуться назад! Между тем Михник и Эмима, похоже, не очень беспокоились о правильности выбранного направления. Они просто следовали за ним, куда бы он ни свернул. Будто бы им важно было только одно — всё время не отставать от него… Иногда он даже нарочно петлял, чтобы им было труднее поспевать за ним, хотя епископское облачение и ему здорово мешало при ходьбе, однако он утешал себя тем, что им в их комбинезонах и с копытами на ногах вместо нормальных сапог ещё хуже; прежде всего это было чрезмерной нагрузкой для Михника, но, к удивлению Рафаэля, тот ни на что не жаловался. Старик даже не отставал от него ни на мгновение, хотя Рафаэль намеренно выбирал трудный путь, чтобы у профессора наконец прошла охота выкаблучиваться и чтобы тот, уставший и задыхающийся, в конце концов снял маску и, может быть, даже попросил о небольшой передышке. Но профессор обладал невероятной выносливостью и упрямством, ведь Рафаэль в тяжёлом епископском одеянии уже здорово взмок и измучился, но так и не смог вымотать старика. Да и Эмима — по крайней мере с виду — без всякого труда выдерживала темп. Правда, Рафаэль шагал по целине, а они шли по его следам, но, несмотря на это, его здорово удивляло, а время от времени даже обескураживало то, что внизу, на равнине, получалось так, что, следуя за ним по пятам, они, по сути дела, подгоняли его и, похоже, это их устраивало, они именно этого и добивались. Поэтому он всё больше сомневался в правильности выбранного направления. Если он останавливался — останавливались и они. Если поворачивал назад — они молча пропускали его и следовали за ним, и кто знает, почему со всех сторон из тумана выступали вербы, и справа, и слева… отовсюду, куда ни посмотри, куда ни поверни — нигде уже не было видно прежней, длинной и широкой пустоши, простершейся между болотами и холмами, прежних пастбищ, которые нужно было пересечь, чтобы по откосам добраться до деревни. Повсюду одни вербы… словно странные неподвижные существа, которые стоят и молчат, и преграждают дорогу, и из-за них приходится идти окольными путями, петлистыми тропками, которые, скорее всего, никуда не ведут, — они подобны проклятию, от которого невозможно избавиться. Много раз они пересекали тропинку, по которой уже проходили раньше, — и направление пропадало, терялось, скрывалось из виду, рассеивалось как дым — без начала, без конца, со вспыхивающей и вновь и вновь гаснущей надеждой, заманивающей всё глубже и глубже в заросли вербы. Скорее всего, надо было кричать, чтобы в Врбье проснулись собаки. Если село не очень далеко…

— Мы заблудились, — он наконец остановился и признал то, что довольно давно было очевидным.

Но на тропинке за ним больше никого не было.

Они исчезли, а он не представлял себе, когда это произошло и куда они направились, — может быть, нарочно свернули в сторону, а может быть, немного отстали от него, когда он намеренно таскал их за собой по зарослям ивняка то туда, то сюда и даже не оглядывался на них — в любом случае они не могли уйти далеко; ему казалось, что совсем недавно, в нескольких метрах отсюда он ещё слышал, как они идут совсем рядом с ним. Поэтому он подождал, поднял фонарь повыше и внимательно прислушался к туманной мгле. Дальше раскидистых верб разглядеть что-нибудь было невозможно.

— Эмима! — позвал он, подождал и ещё несколько раз прокричал в темноту, каждый раз — громче, с оттенком злости, с оттенком тоски и надеждой на то, что кто-то из них всё-таки отзовётся. Но вместо ответа на него со всех сторон навалилось безмолвие, бездонное и холодное, и чужое, как смерть, принявшая обличье туманной и заснеженной ночи; она, смерть, ничего не видит и ничего не слышит. Он торопливо зашагал по тропинке назад — мимо раскидистых верб, через замёрзшую канаву, а потом метнулся к какой-то прикрытой снегом куче веток, скорее всего, занесённых сюда паводком, и двинулся вперёд, вдоль поломанных ветром зарослей камыша, к искривлённой вербе, возле которой они в последний раз пересекли заснеженную тропу. Там он снова остановился, осмотрелся и прислушался. Но о Михнике и Эмиме не было ни слуху, ни духу. Одно можно было предположить: они вернулись назад по той же дороге и потом, возле этой вербы, свернули вправо или влево.

Становилось зябко — стоило только подольше постоять на одном месте.

Он чувствовал, что сапоги и тяжёлое епископское облачение пропитались влагой, которая под влиянием холода становится колючей и раздражает кожу, так что противный озноб начинает бить его изнутри, что тоскливая усталость и непреходящее напряжение завязываются в один узел, который невозможно развязать.

Напрасно он звал.

Даже псы его не слышали.

Коварная тропинка одинаково радушно звала и вправо, и влево, и он знал, что неправильное решение при таком морозе, в бесконечных снежных заносах может привести к тому, что потом уже никак не удастся исправить, ибо такое случается один раз и в конце концов обязательно приводит к гибели.

Напрасно он проклинал Михника и ещё больше Эмиму — надо было шагнуть в занесённую снегом тропу. Колокольчик на ручке фонаря звенел, и узкий, беспомощный луч света падал на тропу, и там, где он падал, вспыхивали светящиеся, блестящие искры. Казалось, они остро и беспощадно режут уставшие глаза. Рука, в которой он нёс епископский посох, одеревенела. Ему очень хотелось воткнуть посох в снег, да так и оставить в каком-нибудь сугробе; он и фонарь готов был бросить, если бы ему не казалось, что после этого он будет чувствовать себя совершенно одиноким и потерянным. И может быть, именно из-за света фонаря, освещавшего заснеженную тропу, ему время от времени казалось, что чуть подальше, во мгле, появится чей-то силуэт — краем глаза он успевал его заметить: на снежно-белом фоне затаившаяся в снегу белая тень — словно белый волк из кошмарных снов, или дьявол, или призрак смерти, неожиданно промелькнувший перед глазами и вызвавший болезненный озноб в сердце.

Потом на тропинке, недалеко от него, что-то забормотало.

Как Михник.

И тут же тёмный силуэт стал невидимым.

— Эмима! — простонал он. — Не валяйте дурака! Я знаю, что вы рядом… — он упрекал и умолял одновременно.

Но ответа не было.

И следов тоже. По крайней мере там, где они должны были быть… Тем не менее уже через мгновение он снова разглядел еле видные фигуры — идущие друг за другом, скорее всего, до сих пор связанные собачьей цепью. Они, согнувшись, брели по тропе и через несколько шагов снова исчезли в ночи.

Словно тени — появятся и тут же исчезнут.

Он был убеждён, что они разыгрывают его. Поэтому не хотел их звать. Делал вид, что знает правильный путь, и молча шагал вперед. Колокольчик звенел, как звенит при причастии, которое дают умирающему, — одиноко и потерянно. И пробуждал в душе какую-то горечь. Или печаль, которая капля за каплей падает в тишину. И имеет своё значение. Скорее всего, для Михника это бы не было музыкой. Он бы к ней не прислушался. Вместо этого разыгрывает дурацкий фарс. Понятно, что и Эмима её не слышала. Кто его знает, чего они хотели, появляясь то впереди него, то сзади и мелькая рядом с ним, словно два призрака. Он перестал обращать на них внимание. Хотя иногда ему казалось, что они одновременно могут быть и спереди, и сзади, и в зарослях, и посреди вырубки. Они даже пытались замести свои следы. Ведь то, что в этом месте тропа то разветвлялась, то переплеталась с другими, — несомненно, их работа! Их старания раньше или позже заставят его заблудиться. К счастью, можно было разглядеть следы копыт — они были более узкими и глубокими, — что позволило ему выбрать свою тропу, по которой он решил двигаться несмотря на то, что твердой уверенности в своей правоте у него не было. А тропа извивалась, она по-прежнему змеилась между вербами и канавами, и было похоже, что именно она подарит спасение.

Рафаэль остановился и, приложив замёрзшие руки к губам, во весь голос закричал во тьму.

Крик разнёсся далеко-далеко.

Но тут же прерванное на миг молчание снова обрушилось на едва вспыхнувшую надежду.

Потом он снова блуждал во тьме.

Иногда то тут, то там он слышал голоса Михника или Эмимы, несколько раз они даже промелькнули мимо него в густом тумане, после чего тут же исчезли в нём. Странно всё это выглядело! И не могло означать только дурацкую шутку — слишком уж быстро они прошмыгивали то туда, то сюда, исчезали и снова появлялись, как будто какая-то неведомая сила приносила их и снова уносила — какой-то неощутимый, едва заметный ветер. Странно всё это выглядело. И продолжалось тоже странно. А он тем временем шёл и шёл… А за ним — что-то похожее на сглаз, на кошмар, от которого человек не может избавиться самостоятельно, но и на помощь позвать не может.

Колокольчик вызванивает последнюю молитву. Поминальную. Заупокойную.

Мороз крепчает.

И в ногах — тяжесть, и в мыслях всё меньше желаний, и между вербами — спереди, и сзади, и вокруг — в заснеженном бездорожье — дремучее одиночество, а в свете фонаря что-то часто, остро мигает. Мелкие лучики, искорки, звёздочки повсюду загораются, и сбегаются, и рассеиваются, и кружатся в мягкой белизне — стараются казаться приятными и привлекательными; сияние, блёстки, искорки — совсем маленькие, — волшебная пыль, притягивающая взгляд, и сны на берегу какого-то белого озера, где больше нет верб, вместо них — изнеженные белизной женщины, полные изнеженных желаний, тихие женщины, святые женщины, которые видят во сне волшебную пыль и, никому не принадлежа, ждут своей белой любви…

И там когда-то…

Белая давность впереди и позади.

Белые сны и белые любови.

Маленький, кряжистый белый бог влюблённо подвывает поблизости.

Молчи, белый бог!

Потому что сны — это дремучее одиночество. Белые женщины нежатся в них. Они большие. О-о-о-о-о… Большие. И много молчат. И помногу любят. И многого хотят. О-о-о-о-о… Одна из них превратилась в сияние и сбила с его головы митру. Другая вырвала из рук посох. Хотели и колокольчик, и фонарь отобрать… И всё время мелькали перед ним. Повсюду.

И хотели. Жадно. Как рыбы.

О-о-о-о-о…

И Эмима тоже тянулась к ним.

X

Дом, в который она его привела, оказался чужим. Чьи-то вещи валялись по углам, на полу и на столе, воняло грязью, потом, репой, капустой и испорченной нищей, так что у него противно защемило в груди, когда они вошли в комнату и все эти запахи ударили ему в нос. Над плитой висели грязные портянки и пара длинных мужских подштанников, кто-то выгреб из плиты золу и забыл её убрать. На жерди под закопчённым потолком висело несколько кусков чёрного от сажи мяса и набитый свиной пузырь. Стены в изобилии украшены жирными черноватыми пятнами и каплями, которые — особенно по углам — сверкали в свете лампы словно капли пота старого, измученного дома, который уже мало напоминал человеческое жильё. Он подумал о духах, которые, вероятно, забираются в такие развалюхи… и мог только удивляться, как привычно ведёт себя Эмима, которая открыла дверь, зажгла свет и сбросила прямо на пол какой-то хлам и тряпки со скамейки, на которую собиралась сесть.

— Снимите это, — негромко пробормотала она и устало опустила голову в ладони. Она выглядела очень изменившейся. Старше, чем была. И что-то холодное, натянутое в её лице делало её совсем другой, почти чужой… Да и сам он, измученный, промёрзший и одеревеневший, больше всего хотел сесть. Но кровать возле стены, покрытая толстым грязным одеялом, была занята, там, судя по всему, именно в этот момент проснулся — старый Грефлин… бледный, с запавшими глазами, он понемногу, с трудом приподнялся на локтях… и уже в следующее мгновение снова упал на подушку.

— Не обращайте на него внимания, — пренебрежительно поморщилась она и так, как будто всё это её очень утомляет, со вздохом опустила голову. То, что она обращалась к нему на «вы», тоже было чужим и неприятным. Грефлин, кажется, что-то хотел сказать, но выдавил из себя какое-то жалобное хмыканье, которое ровным счётом ничего не значило.

— Да… хорошо… правильно, — рассеянно ответила она, как будто все это ей уже давно надоело и она не собиралась уделять этому какое-либо внимание. Однако Грефлин, несмотря на это, снова захныкал и протянул к ней руку, как будто хотел дотронуться до неё или о чём-то её попросить, но не мог это высказать.

— Может, он хочет пить, — попытался помочь Рафаэль.

— Пить он хочет, как же, — возразила она, — у него до сих пор только одно на уме и вертится. — Рафаэль не понял. Ибо то, на что она с язвительной усмешкой намекала, казалось ему совершенно невероятным. Поэтому он подошёл к ведру и, налив в старый оббитый ковш воды, предложил её бедняге. Но Грефлин отвернулся в сторону.

На костистых, туго обтянутых кожей скулах застыло отражение какой-то боли, на восковом лбу блестели капли нота, а в полузакрытых, отёкших глазах на мгновение блеснула направленная именно против него, Рафаэля, непонятная ему враждебность.

— Я же вам говорю, — она пожала плечами и подошла к плите, где, к своему неудовольствию, обнаружила, что ничего съедобного здесь нет, а воняет, как в свинарнике… Рафаэль молча снимал с себя епископское облачение, его била дрожь, а пальцы были непослушными и не могли развязать все эти ленты и узлы, так что в результате он просто сорвал их с себя. В это время Эмима вышла, вероятно, за дровами. А Грефлин снова долго и умоляюще хныкал ей вослед.

— Да ведь она скоро вернётся, — утешил его Рафаэль. И снова заметил в его взгляде бессильную враждебность. Такой он ещё никогда не видел. Она была болезненной и лихорадочной, живущей в глубине души и мучительной… Ей не нужно было утешения.

Такая враждебность готова убивать. Если может.

— Знаете, я заблудился, — невзирая на это постарался оправдаться Рафаэль, — я был святым Николаем и даже не знаю, как всё случилось… в таком тумане человеку легко заблудиться. Если бы Эмима не пришла… Я и сам не понимаю, как она меня нашла… Бог его знает. Я уже думал — ну хорошо, это всякому суждено, вот только место и время неизвестно, что поделаешь… Ты оказываешься именно там. Иного не дано. — Он подумал, что смертельно больному человеку, вероятно, не стоит говорить об этом, поэтому принялся тараторить про снег и мороз и про то, что, по правде говоря, он не знает, почему он здесь… однако старик по-прежнему презирал и ненавидел всё, о чём он говорил, каждое слово в отдельности, каждый взгляд, каждое движение и не сводил с него своих опухших, неподвижных глаз, которые, вероятно, видели очень плохо.

— Я ещё раньше хотел к вам зайти, — продолжал Рафаэль, — хотел договориться… Но узнал, что вы больны… Внизу в трактире сказали… Но мы ещё поговорим о деле. Когда поправитесь. Это может подождать… — Он обрадовался появлению Эмимы, вернувшейся с охапкой дров. Ибо враждебность во взгляде Грефлина тут же превратилась в мольбу о спасении. Что до Эмимы… Она на самом деле была иной, до такой степени иной, что это приводило в замешательство. И волосы у неё висели как-то убого, наподобие тряпок, но, несмотря на это, очевидное сходство с девушкой из церковного дома не вызывало никаких сомнений.

— Я должен вас поблагодарить… — он тоже перешёл на вы — не знаю, что было бы, если бы вы мне не помогли. Заблудиться в таком тумане чертовски опасно…

Он напрасно ожидал, что она оглянется на него или что-нибудь скажет в ответ. Дрова, без сомнения, мокрые, дымились; хотя она пыталась раздуть огонь и из щелей на плите валил дым.

Дымоход, похоже, тоже надо прочистить. От окна и стены по спине тянуло ужасным холодом, поэтому он и сам был рад заняться плитой, чтобы хоть немного согреться. У Грефлина начался приступ сухого острого кашля, который попусту надсаживает горло и режет лёгкие и снова и снова вырывается из них и никак не кончается… Он задыхался и сипел, и хрипел, и жадно глотал воздух, словно наступил его смертный час. Скорее всего, ему надо было сесть — чтобы легче дышать, чтобы кашель успокоился, выпить какой-нибудь отвар или сироп, да, наверное, и глоток воды был бы кстати… Но Эмима не обращала внимания на этот приступ. Её это не тревожило. Хотя старик даже посинел от боли и судорог, душивших его всё сильнее. В конце концов Рафаэль наклонился над ним… но старик рывком увернулся в сторону и, словно непослушный ребёнок, вырвался из рук Рафаэля, который пытался усадить его.

— Оставьте его, — совершенно спокойно сказала Эмима, всё ещё стоявшая у плиты. — Он просто прикидывается. — И Рафаэль, хотя ему было страшно от того, что тяжелобольной человек задохнётся у него на глазах, нехотя прекратил свои попытки. Ничего другого ему не оставалось, поскольку старик изо всех сил отбивался от его помощи.

— Но ведь… — возразил он женщине.

— Я приготовила вам постель, — прервала его она и отошла от плиты, которую, судя по всему, так и не удалось растопить. А потом, не говоря ни слова, жестом позвала его в сени, а оттуда ввела в низкую и узкую, но неожиданно чистую и уютно обставленную комнату… между тем старик продолжал во весь голос стонать и всхлипывать.

— Вот тут, располагайтесь… — она зажгла свет и показала ему комнатку. Рафаэль уловил в её движениях лёгкое замешательство, поэтому взял её за руку и заглянул ей прямо в глаза.

— Я должен поблагодарить тебя, Эмима, — внезапно он и сам почувствовал замешательство, — сегодня ты меня спасла… — Однако женщина явно ничего не понимала. Она отвела руку. В её взгляде было удивление…

— Знаете, я вас не понимаю, — по-прежнему недоумённо ответила она… — Отдохните. — Я приду попозже, может, вам что-нибудь понадобится, а сейчас… муж, вы же видите, он в тяжёлом состоянии… с ним трудно…

И она вышла. Не сказав, что собирается делать. И Рафаэль некоторое время по-дурацки пялился на дверь, за которой она исчезла. И не знал, что ему об этом думать, как понимать всю эту сумятицу, в которой всё так странно смешалось и в которой, судя по всему, он играл роль полного идиота. Здесь всё становилось совсем другим… Он сел на мягкую, пахнущую травами постель и пытался сосредоточиться, разобраться в ситуации, в которой он принял за Эмиму совершенно незнакомую женщину и в которой оказался, не зная, как это произошло. Он мог заключить только одно: эта женщина нашла его под вербами…

Он припомнил, что спрашивал у неё про Михника, что она поддерживала его, по крайней мере тогда, когда они поднимались в гору, что всё это время он был убеждён, что возвращается с Эмимой в церковный дом. Сознание ему не изменяло. И там, под вербами, тоже. Хотя все его мысли превращались в странные картины, в какой-то кошмар, который расплывался, терял очертания и был не совсем чётким… В любом случае эта женщина, судя по всему — Грефлинка, должна была быть по крайней мере сестрой Эмимы, и притом очень похожей на неё, которая бог знает почему оказалась среди этих верб… которые, вероятно, были не так уж далеко от села. Она могла услышать колокольчик или, что более вероятно, его крики, которыми он надеялся разбудить собак, чтобы потом ориентироваться по их лаю. Он невольно, с чувством неприязни, вспомнил Куколкин рассказ о колдунье… И всё эти глупости, которые он услышал в трактире. Прискорбно. Разумеется, он не мог в это верить, согласиться с чем-то таким… Однако, нарядившийся дьяволом Михник, стал совсем не таким, как раньше. И Эмима тоже. Как они бесились в этих снежных сугробах, доходивших им по крайней мере до колена. А он настолько замучился, что, скорее всего, заснул бы и замёрз… если бы не появилась эта женщина, которая — совершенно ясно — не была Эмимой. Выходит, эта парочка — защемило у него в груди — всё ещё там, в зарослях кустарника или рощах верб, затерявшихся в снегу и тумане, и это произошло по его, Рафаэля, вине, хотя они изо всех сил старались запутать его, выставить его дураком, хотя они не ответили на его крики и ему всё время казалось, будто им совершенно безразлично, доберутся ли они до села или нет. Несмотря на это, он не имел права бросить их. По крайней мере сейчас, когда ему немного лучше, он должен что-то предпринять, может быть, пойти в село и попросить людей, чтобы они пошли на поиски. Конечно, он знал, что разговаривать с обитателями села — по крайней мере в свете этих трактирных разговоров — будет трудно, но тем не менее он не может сидеть, ничего не делая и зная, что хотя бы частично по его вине в этот момент умирают два человека, какими бы глупыми и легкомысленными они ни были.

Он больше не мог сдерживать себя. Это слитком грызло его. Он должен был что-то сделать. Хотя бы посоветоваться с женщиной, ведь она знает, где нашла его… и где — по всей вероятности — следует искать и тех двоих.

Поэтому он направился в сени.

Грефлин перестал кашлять.

Да и её не было слышно…

Но, когда он открыл дверь и заглянул в кухню, туда, где стояла постель, он не поверил собственным глазам. Женщина верхом сидела на Грефлине, таком больном… и медленно, размеренно поводила боками. Грефлин тихо постанывал…

Рафаэль тут же отступил в сени. Они его не видели.

Лучше всего было смыться вон из дома, куда-нибудь — в село или церковный дом, в трактир — он чувствовал неприязнь к тем двоим, из кухни, и к тому болезненному, что происходит между ними. Это возбуждало в нём отвращение. И даже запах трав, наполнявший комнату, казался гнусно притягательным зловонием, которое, несмотря на всё, проникает в твоё нутро, волю и силы, после чего человек сидит и ждёт, и не знает, что ему поделать с самим собой. Правда, его всё ещё мучила мысль об Эмиме и Михнике… Если бы у него было пальто, он бы, почти наверняка, отправился в село и там, в трактире, попросил о помощи. А так он ни на что не мог решиться… если бы он снова собрался выйти на мороз, в снег и туман, без помощи этой странной женщины, он бы мог сделать это только в епископском облачении. Вылезать из дома в одном пиджаке и непросохших брюках было бы более, чем глупо. В таком виде далеко не уйдёшь. Поэтому он, как на иголках, ждал, когда те, в кухне, закончат свои делишки… Он лёг. И снова встал. И снова ходил из угла в угол по узкой комнатке и заглядывал в окно, хотя сквозь него ничего не было видно. Открыть его не удалось. В оконном стекле он мог увидеть только себя, своё лицо, и это немного грело, немного… и в то же время его охватывало неприятное ощущение, что он занимается тем, что никак не подходит к сложившейся ситуации. Ему надо выйти из дома — в туман, в мороз… на помощь людям, которые частично по его вине именно сейчас замерзают в снегу. А потом ему пришло в голову, что так или иначе кто-то где-то умирает и этому ничем нельзя помочь. И что на самом деле ему уже давно доставляет особое удовольствие размышлять о женских спальнях, о том, едва уловимом аромате, который по-настоящему почувствуешь, только находясь совсем близко. Пахнет какими-то цветами… словно мягким теплом, затаённой прелестью — многоопытным коварством, казалось бы, совсем непреднамеренным…

Что-то загремело в кухне. Потом снова воцарилась тишина. Он прислушивался к себе.

Понемногу его мысли снова воспарили в высоту, стали лёгкими, блестящими и переливающимися, словно ему не надо было куда-то тащиться в холодном тумане. У него появилось желание улыбнуться собственному отражению в оконном стекле, смеяться, хохотать, подавать надежды, конечно, только кажущиеся, взглядом, шуткой, усмешкой, ровно настолько, чтобы было видно, чтобы было двусмысленно и вместе с тем надёжно, на всякий случай, разумеется, пока он не будет окончательно убеждён в победе и готов пользоваться благосклонностью… для того, чтобы без всяких опасений оказаться крепким и твёрдым и счастливо пробуждённым в нежных похотливых руках… Так много всего соединилось в этих мыслях, неспешных, почти ленивых, столько всего стремилось пробиться на поверхность, но не могло этого сделать… Словно слегка опухшие, мысли и всё, что неуклюже копошилось вокруг них, в тот же миг снова ускользали, и до них невозможно было дотянуться… словно они превращались в одну-единственную картину, в один-единственный образ где-то далеко, в утробе ночи, мёртвую гравюру в каком-то округло-распухшем колыхании, в котором ни за что нельзя ухватиться, в котором уже ничего не кажется особенно значительным и заслуживающим того, чтобы спускаться с заоблачных высот. Пахло дымом из сновидений — тем самым, который улетал с северным ветром, потому что не было псалмов, потому что не было любви и веры в спасение — только видение, видение духа, ложившееся как бремя на грудь, так, что глаза с трудом смотрели на свет, на собственное изображение, уродливо расплывающееся в окне — и не могли создать что-либо, хотя бы отдалённо напоминающее избавление. Он смотрел и пытался оценить привлекательность собственной осанки, растрёпанных волос и всё ещё не просохших усов и бороды, которые никак не могли кого-то очаровать, вызвать желание поцеловать, ибо нечто постоянно внушало отвращение и не хотело превратиться в красоту и было непреодолимо — он выглядел бы гораздо лучше, если бы надел на себя маску недоброй скуки, бесчувствия, кривляния, тем более, что время от времени это и на самом деле в нём появлялось. К тому же именно сейчас он очень чётко почувствовал, что тогда, когда ему снился колокол, он должен был сказать людям, что зло тоже приходит от Бога, ибо иначе и быть не может. Он бы мог прочесть им проповедь о библейском змее, как о милости божьей, ибо зло должно было быть необыкновенно сильным, чтобы чистую любовь превратить в наказание, необыкновенно сильным, доступным только Богу — и ещё добавил бы, после паузы, что тайна — это выдуманная величина, что есть ослепление, которое ведёт в сумасшествие… и это не грех, если ты ласкаешь обнажённую плоть, если видишь во сне девушку с мечтательными глазами и вдруг наяву, в какой-то комнатушке ждёшь чужую жену с одним только желанием как можно быстрее лечь рядом и заняться любовью. Ему было больно от того, что женщина, так похожая на Эмиму, сейчас отдаётся больному старику. Ему было противно и из-за неё, из-за этой женщины. Он не хотел об этом думать. Но это чувство возвращалось снова и снова, полное омерзения, вони и одновременно очищения, подобное грязи в углах, и на стенах, и на кровати, на которой они сейчас трахаются. Он лёг. И попробовал позабыть. Думать о другом. Было темно. И пахло травами. И её наготой, залезавшей в мысли, Эмимой, которая не хотела оставить его в покое — и красивая, и стройная, и холодная, улыбалась, прощаясь с ним.

— Я его убью, — огорошила его женщина, даже притронулась к нему, села совсем близко и, растрёпанная, в одной рубашке, смотрела куда-то в пустоту. Он ничего не ответил. Ему казалось, что на ней ещё надета эта дьявольская маска, что вопреки всему она на самом деле — Эмима.

— Знаю, что вы меня презираете…

— Завтра я буду звонить в колокол для вас, — он оборвал её и погладил по руке, которая в следующий миг прижалась к нему. — Я всегда звоню для кого-нибудь, — солгал он, — хотя этого никто не знает. А вот вы будете знать.

Она молчала и гладила его по запястью…

— Вы знаете, колокольный звон — это музыка… — сказал он, не зная, продолжать ему дальше или нет… потом всё-таки добавил, что будет звонить в знак благодарности, хотя там внизу, под вербами, перед самым её приходом ему казалось, что умереть совсем не трудно и что он до сих пор не знает, является ли жизнь благодеянием или, как иногда кажется, наказанием.

— Со мной были ещё двое, — признался он.

— Помогите мне, — будто только что очнувшись, попросила она.

— Может быть, это была даже ваша сестра, — он предпочёл сделать вид, что не слышал её слов. — У вас есть сестра?

— У меня их несколько, — немного нетерпеливо и как-то неохотно вымолвила она, — по правде говоря, здесь, в Врбье, все родственники. И мы с моим тоже…

— Она была очень похожа на вас. Только я не знаю…

— Мне холодно, — вздрогнула она, и не дожидаясь его приглашения, залезла под одеяло и тесно прижалась к нему.

Наверное, ему было очень неприятно… И молчать тоже было неприятно, когда она прижималась к нему и, вероятно, ожидала, что он её приласкает, начнёт целовать и вскоре позабудет о той, другой. Он даже не пошевелился. И мысли о Михнике, Эмиме и больном Грефлине превратились в обвинение, которое тяжёлым грузом легло на грудь и возбуждало отпор против этой женщины, которая, несмотря на всё, явно предлагала ему себя. Ему чудилось, что рядом с ним лежит сука. Однако он не мог тут же выгнать её из её собственной постели, а ему самому не хватало решимости немедленно покинуть этот дом.

— А как вы меня нашли там, внизу? — несмотря на разочарование ему удалось выдавить из себя нечто подобное приветливости.

— Не надо сейчас об этом, — шепнула она и призывно разведя ноги, положила на него своё горячее бедро… поскольку он всё ещё не реагировал на это, она добавила, что он был недалеко от её дома и она услышала его крики.

— Мне бы только погреться, — мягко и слюняво шептала она прямо в ухо, — это так здорово, когда в доме настоящий мужчина.

— А я был убеждён, что я на болоте… — он попытался продолжить разговор, хотя она снова тёрлась о него своим бедром и, возбуждённая, тяжело дышащая, лизала его шею и за ушами так, что по нему пробежала дрожь.

— А как же муж? — он попытался её успокоить. Даже оттолкнул её и отодвинулся в сторону, но она снова прижалась к нему.

— Не беспокойся. Он спит… Да если бы и не спал. Он ведь не встаёт с кровати, — выдохнула она и привалилась к нему с открытым и влажным лоном, и это всё-таки возбудило его, вопреки нежеланию.

— Совсем недавно ты его объезжала… — в его словах был и упрёк, и презрение, потому что та влага, с которой она тёрлась о его бок, скорее всего, была спермой её мужа, больного бог знает какой болезнью…

— Значит ты видел, — деланно удивилась она.

— Нет, — решительно возразил он.

— Знаешь, это… с мужем, — вздохнула она, — сплошная мука. Ты даже представить себе не можешь. Не знаешь, каково приходится женщине. Я готова его убить, когда он непрестанно пристаёт с просьбами. И, наверное, убью, если он вскорости не сдохнет. Или себя… Долго я не выдержу. Чувствую себя… как тебе поточней сказать… Чувствую себя… — она всхлипнула. — Ох, если бы ты знал, — она пыталась подавить рвущийся из неё плач. — Я его никогда не любила… Но желала ему добра… Всегда старалась… Всегда хотела…

Он прижал её к себе и легонько погладил по волосам.

— Ты не знаешь, каково женщине… — она не могла справиться со слезами и громко зарыдала, так, что, вероятно, было слышно в кухне. — Этого никто не понимает… никто не знает, как это болит… Когда всё не имеет смысла, какое бремя эти дни и годы…

— Перестань, ведь он услышит, — успокаивал он её.

— А мне всё равно… Пусть сдохнет…

Он понял, что нет смысла утешать её, так будет ещё хуже, потому что она станет жалеть себя ещё больше, поэтому он дал ей выплакаться и смотрел в потолок, пытаясь подавить неловкость, в очередной раз переплетающуюся с какими-то неясными мыслями и раздражением. Она рассказывала о своём несчастье и обманутых мечтах… Он слушал вполуха. То, что она говорила, казалось ему неважным, даже лживым, какой-то сплошной жалостью по отношению к себе, жалостью, которую нельзя оправдать. Да и сочувствия это не заслуживает. По правде говоря, когда она замолчала и только всхлипывала, приглушённо рыдая, он слушал это с большим интересом. Эти, то длящиеся, то сдавленные, вскрики, вопреки их фальшивой основе, на самом деле означали боль и тоску. Может быть, мольбу и крик о помощи… они могли стать музыкой. Могли стать душой, которая хочет выразить себя, которая ищет выход из лабиринта ошибок, спасения от глухого нескончаемого одиночества и бессилия.

— Когда-то ты заблудилась, — вслух подумал он и сразу же после этого, не дав ей возможность ответить, спросил, нет ли у неё под рукой какого-нибудь спиртного, если можно — крепкого… Ему и впрямь не хватало выпивки. И для того, чтобы расхрабриться — тоже. Может быть, с помощью спиртного ему бы удалось как-то избавиться от неловкости и всех тех мыслей, которые убийственно таились под поверхностью и были похожи на болезненное сумасшествие, в котором никому нельзя признаться.

Она потихоньку вышла и потихоньку вернулась.

— Я тоже выпью, — сказала она, когда он должен был передохнуть от продолжительных, приятно жгучих глотков и отстранил бутылку от губ. Она тоже сделала несколько больших глотков, и сквозь слёзы смущённо улыбнулась ему, и снова протянула бутылку… Ему понравилось, что она так храбро и без стеснения отхлебнула питья, хотя оно было очень крепким и быстро побежало по жилам.

— Раньше я танцевала… Очень любила танцевать… — она снова завела разговор.

— Лучше пей, — оборвал он её. — Питьё-то хорошее.

— А я и на столе танцевала, если просили. Правда… Да ведь теперь всё равно, — подумав, сказала она и, судя по всему, решила, что стоит напиться.

Через некоторое время она принесла новую бутылку.

А потом стала танцевать. Вначале в рубашке… Она взвивала руки над головой, и качала бёдрами, и смеялась — в каком-то своём собственном ритме, — и была похожа на призыв из туманной дали, нежно предложенную прелесть, которая завоёвывает и взгляд, и мысли. Она казалась совсем лёгкой, мягкой, чарующей красотой, прикрытой рубашкою, которая привлекает к себе, в себя… в ритме, непохожем на цыганский, в котором скрытое пламя… которое беспокоит мысли… Давай, девочка! Эмима, давай… он был готов отбивать этот ритм своими ладонями. Он его чувствовал. В себе. Словно она одновременно танцевала за себя и за него. В нём всё горело и двигалось вместе с её бёдрами — медленно вперёд и медленно назад… После одного очень смелого движения она приподняла рубашку… и отбросила её, а потом гладила себя и ласкала, и целовала, и поводила плечами так, что тряслась её роскошная, мягко закруглённая грудь, и казалось, что с каждым движением она расцветает и манит, манит к себе. Ему казалось, что так танцуют на берегу озера, в новолуние, в ритме лёгких, едва слышных волн, подобно которым раскачиваются бёдра и высоко вздымается грудь, которые пробуждают желание и страсть, и пробегают по телу как волнение, и разгораются в животе, и пробегают по спине, и дрожью пронзают плечи. Они во взгляде, в улыбке, в волосах и руках, которые извиваются в танце, словно просят дать им частицу неба, немного солнечных лучей… а где-то далеко, на берегу озера, в задумчивости сидит коренастый белый бог и смотрит белым взглядом, и сердито хмурится от вожделения, и покачивается в ритме танцующей задницы, и влекущих бёдер, и ног, и всего обнажённого тела… ха! И не сводит глаз с её движений, и покачивается в их ритме. А там над озером луна, совсем молодой серп. Ха! И кажется, что великая невидимая богиня неторопливо пролетает по небу…

У него всё плыло перед глазами, когда он смотрел на неё. И мысли тоже плыли в аромате засушенных цветов и трав. Он тянулся к бутылке и отхлёбывал из неё. Он и ей время от времени предлагал. И пытался её поймать. А она ускользала. Вновь и вновь. С улыбкой. С обещанием. Словно хотела, чтобы он следовал за ней.

Словно звала его в рай.

Даже когда он встал и попытался её схватить, она ускользнула.

— Разденься, — приказала она ему из угла.

Ей было смешно, когда он послушался и, раздеваясь, смотрел на неё, словно на жертву, на которую он наверняка накинется. Он приближался к ней, раскинув руки, осторожными мелкими шагами — такими направляются, когда хотят поймать осторожного пугливого зверька. С высоко поднявшимся членом. Она глубоко дышала, ноздри у неё раздувались. Он поднял плечи ещё выше, стиснул челюсти, прищурил глаза и напряг мышцы, и словно когти растопырил судорожно сжатые пальцы. Он хотел прямо там, в углу, наклонить её перед собой…

Её взгляд блуждал. Высоко поднявшаяся грудь с набрякшими сосками дышала взволнованно и глубоко. Она улыбалась. С вызовом. Ему хотелось схватить её за волосы, поставить на колени. И безжалостно глубоко засадить ей в рот. Чтобы она стонала от преданности. Чтобы слюна текла у неё по подбородку, когда она будет жадно втягивать член и лизать его, и всхлипывать, и благодарно смотреть снизу вверх…

И всё-таки она снова от него ускользнула.

Прежде, чем он успел схватить её, она вскочила на стоящий под окном стул и спрыгнула с него на кровать. Он даже прикоснуться к ней не успел. А ей было смешно. Даже подмигнула задницей, а вызывающее «у-у», скорее всего, должно было означать, дескать, если он хочет, ему придётся хотя бы немного потрудиться. Он был слишком пьян… Ему стало немного неловко, когда он в довершенье всего задел тот самый стул, который упал со страшным грохотом. Он напряжённо прислушивался к тому, что делается за дверью… как будто он мог избежать этого грохота… А её, судя по всему, это совершенно не волновало. Она продолжала беззаботно хихикать и, корча гримасы, подманивать его к себе.

— С меня хватит, — затаился он, как будто бы и в самом деле так решил, и пытался нащупать бутылку, стоявшую где-то возле постели. Похоже, она поверила ему, когда он изобразил полное равнодушие к ней и интерес к куда-то запропастившейся бутылке — а может, и не поверила… но после того, как он порывисто схватил её за талию, перестала сопротивляться.

Только тяжело дышала и стонала, когда он решительно нагнул её перед собой… и время от времени, когда он толчками победно вторгался в неё, разгорячённую и мягкую, ему казалось, что стонет не только она, но и лежащий в кухне старик.

Может, так оно и было, а может, нет…

Ранним утром, когда он уходил, когда в сенях она, всё такая же лёгкая и горячая, прижалась к нему и шепнула, что она принадлежит только ему, что теперь она не сможет без него и пусть он обязательно придёт вечером. Ему казалось, что старик в кухне плачет. И что он плакал всё это время… Быстро, ничего не обещая, он попрощался и в пальто, которое она ему одолжила, с помятым епископским облачением под мышкой заспешил в морозный туман.

XI

Вороны сидели на ветках. В великоватом пальто из мягкого (скорее всего, заячьего) меха с высоким воротником было тепло и уютно. Протоптанная в снегу тропа вела в долину.

На холмах и в низинах всё ещё лежал туман, поэтому на сей раз Рафаэль твёрдо решил ни на шаг не сходить с тропы, даже несмотря на то, что она, по всей вероятности, вела в деревню, которую он, особенно этим утром, куда охотнее обошёл бы стороной. Однако подворье Грефлина так быстро скрылось в тумане и обзор так пугающе сузился, что ему не оставалось ничего другого, как идти по тропе, не сходя с неё ни на шаг, хотя это его здорово раздражало. Ему казалось, что туман между ближайшими ветками и воронами рассеивается и с каждой минутой становится всё светлее. Он подумал, что перед самой деревней нужно будет свернуть к церковному дому, потому что если сельчане увидят его, то представят всё то, что он проделывал ночью с женой больного. Очень возможно, что они в состоянии сделать выводы и его осудить… Он и сам осуждал и себя, и её. Его снова и снова точно обжигало огнём, когда он вспоминал хнычущий стон, доносившийся из кухни. И точно шип, застрявший в груди, кололо и поминутно отзывалось болью воспоминание, от которого и ему самому хотелось застонать. Да ещё этот запах шлюхи, въевшийся в его пиджак и остальную одежду, всё время напоминал о ней и о мучительной, отвратительной похоти, которая облепляла мысли, точно израсходованная, застоявшаяся слизь. Время от времени он сплёвывал, но это не помогало. Тогда он тёр снегом лицо. И всё ещё слегка саднившие руки. Лучше всего было бы раздеться и голым покататься по снегу, и в любом случае сделать это вдалеке от домов, и людей, и их взглядов, липких, как навозные мухи, — надо бежать от них и запереться в церковном доме. Но нет — нужно идти к людям, по крайней мере ради Михника и Эмимы. Может быть, они спаслись, а может быть… их отыщут только весной. Эта мысль отозвалась в нём болью, однако в ней было и что-то утешительное — казалось, что до весны было ещё далеко, за это время он, уж конечно, сумеет убедить легковерных людей, что эти двое просто-напросто уехали. На самом деле только Грефлинка знала, что он оставил Михника и Эмиму в болоте, однако ему казалось, что Грефлинку он легко сумеет убедить — и чем раньше, тем лучше, — раз уж они сами ничего не сделали для их спасения.

Декану он тоже решил как можно скорее дать знать об их исчезновении и пришёл к выводу, что на самом деле его никто ни в чём не сможет обвинить. Он мог без сомнений и колебаний рассказать всю правду о произошедшем. Или почти всю. Он умолчал бы только о Грефлинке и добавил бы, что вечером чувствовал себя слишком слабым и слишком замёрзшим, чтобы что-то предпринять.

И под такой версией, разумеется, и Грефлинка в своих интересах немедленно, без раздумий подписалась бы.

Из тумана перед ним выступили первые грушевые деревья и вскоре после этого — покосившиеся домишки Врбья. Собаки молчали. Было слишком поздно, подумал он, спускаясь вниз по улице, чтобы прятать где-то облачение епископа. Но в этом также не было больше никакой необходимости, потому что он решил правдиво рассказать обо всём, что было, и здесь, в деревне, и перед деканом, за исключением эпизода с Грефлинкой.

Между домами он никого не встретил.

Он притворялся, как будто имеет какие-то неотложные дела и у него нет ни времени, ни желания заглядывать в окна к случайным зевакам. Даже странное отсутствие собак во дворах, казалось, не заинтересовало его.

Трактир «У Аги» был закрыт.

Последние пьяницы, должно быть, только недавно вышли оттуда, и он надеялся, что Куколка, возможно, всё ещё там. Неожиданно для себя он возлагал на неё очень много надежд. Ему хотелось бы увидеть её, даже если только на одно мгновение, даже если в такой час это её рассердит.

Он долго стучал и звал, настойчиво и упрямо, потому что ему казалось, что один-единственный её взгляд, одно-единственное дружеское слово спасут его от тяжкого чувства стыда, который остался после Грефлинки и хнычущих стонов больного и к тому же предельно униженного старика на кухне. И насчет Эмимы и Михника он хотел сначала довериться именно ей. Она бы успокоила его, утешила… А он бы потом поведал ей о сходстве между Грефлинкой и Эмимой. И попытался бы снова её убедить, что ведьмы — всего лишь идиотское суеверие, возникшее в захолустной дыре…

Всё-таки Ага открыла ставни и окно над дверью.

— Что нужно? — прорычала она ему, как молодая собака, захлёбывающаяся лаем у двери.

— Я хотел бы чего-нибудь выпить и…

— Закрыто! — рявкнула она и захлопнула ставни и сразу за этим окно так, что зазвенели стёкла. Он остолбенел от неожиданности. Без сил. Это было так, как будто он только что увидел ведьму — жирную и со странными глазами, одним махом беспощадно уничтожившую все его надежды. И в то же время его, как молния, поразило острое чувство, что чем-то — бог знает, чем и почему — Ага напомнила ему Эмиму. Это ощущение было таким ясным, таким сильным, что он просто оцепенел и не мог ничего возразить, ничего не мог понять, и вообще не был способен думать ни о чём, кроме как о том, что, вероятно, сошёл с ума и в ближайшее время, возможно, очень скоро свихнётся окончательно, если не сможет встретиться с Куколкой. Однако же всё прочее было таким, как он видел, как ощущал: дверь и задвижка, и снег на балясинах перил, вывеска «У Аги», осыпавшаяся возле дверного косяка штукатурка, туман, и дома вокруг, закрытые ставни. Ни в чём из того, что он видел, не было ничего необычного. Он также мог совершенно остро, совершенно ясно смотреть и видеть, что всё вокруг было совершенно нормальным, и не удваивалось, и ниоткуда ничего не торчало. Он точно знал, кто он, как и почему здесь оказался, и точно знал, что любой ценой хочет и должен увидеть Куколку, даже если, войдя в дверь, он разнесёт в пух и прах всё, что попадёт под руку, — и тогда старуха узнает, кто такой Рафаэль Меден… и как надо к нему относиться.

Но дверь открылась ещё до того, как он всерьёз за неё взялся.

В дверях стояла Куколка.

Она выглядела немного испуганной, немного суровой.

И долго молчала. Он тоже молчал. Она накинула на себя только халат — белый в синий горошек. И надела домашние туфли на босу ногу. Он почувствовал, что его лицо как-то смягчается от глупой улыбки, в своём роде смирения и просьбы, бесконечно тупого смущения, с которым он ничего не мог поделать.

— Я только хотел бы… — сконфуженно начал он, — я изображал святого Николая, и теперь мне нужно переодеться в другую одежду. Вместо этой…

Глупо и совсем беспомощно он вытянул перед собой измятое облачение. Почему-то он был не в силах посмотреть ей в глаза, в которых, вероятно, читалось осуждение его дурацкой проблемы, а также презрение и жалость. Напрасно он к ней пришёл. Он чувствовал себя убогим и униженным. И ему было больно оттого, что она не хотела забрать тряпки, которые он так и держал в вытянутых руках, как последний идиот.

— Входи, Рафаэль, — сказала она наконец. Голос её звучал серьёзно, предостерегающе и холодно — возможно, даже слегка обиженно; во всяком случае, в нём не было ни тени того понимания и нежного тепла, о которых он мечтал, пока шёл сюда. Она позволила ему войти и снова заперла дверь.

В трактире было темно и мрачно. Пахло кислятиной — жганьем, хмелем, людьми, которые, очевидно, только что ушли. Печь была ещё тёплой.

— Итак, ты говоришь, что шёл на праздник святого Николая, — сказала она со вздохом и уселась на стул возле одного из неприбранных столов.

— Да… только, так сказать… — попытался он выкрутиться, устало и обессиленно опускаясь на лавку у печки. — Но я хотел, думал, что…

— Но дошёл ты только до Грефлинки, — с укором отрезала она, быстро встала и потянулась через стойку к полке за бутылкой жганья и стаканом.

— Знаешь, ты такая… Я не знаю. Я много о тебе думал, — он попытался уклониться от разговора о Грефлинке.

Она молча наполнила стакан и протянула ему. И после того, как он смущённо пробормотал слова благодарности, поставила почти полную бутылку на лавку рядом с ним.

— Ты такая… Я не знаю, как нужно говорить… Ты другая, — снова задумчиво начал он, держа стакан жганья трясущейся рукой. — Тебя нельзя не любить.

Она только вздохнула, как будто всё это было ей прежде всего неприятно и как будто она устала и не может дождаться, чтобы он ушел. Конечно, она могла бы попросту указать ему на дверь… конечно, она дала ему целую бутылку жганья… но всё это выглядело как готовность услужить посетителю и не более того. Однако он всё же решился ей сказать:

— Знаешь… что-то со мной произошло. Собственно говоря, я здесь, чтобы тебе рассказать. Я не знаю, кому ещё…

— Ну, может, Грефлинке, — снова закончила она с ядовитым упрёком.

— Понимаешь, на самом деле Грефлинка меня нашла и спасла… И больше ничего не было, — солгал он.

— Значит, с тобой, говорю тебе, всё куда хуже, чем ты думаешь, — и она выпрямилась, как будто решила закончить разговор.

— Видишь, я боялся… — несмотря на это, продолжал он, — что профессор и Эмима вчера замёрзли в лесу.

— Да брось ты! — она скорчила злую гримасу, однако не встала с места, как намеревалась.

— Я и сам чуть не замёрз, — настаивал он. — Мы сбились с пути. И потерялись где-то среди зарослей вербы. Не знаю… Был туман, и темно… Я думаю, они остались там. Я был не в силах… Эта Грефлинка меня нашла. Я так и не знаю, где и как. Мне это непонятно. Я не помню себя…

— Они не замёрзли, Рафаэль, — она покачала головой, как будто сожалея, что это не так. — Такое не замерзает.

Он непонимающе молчал.

— Они целую ночь бесились в деревне, — вздохнула она. — Ходили от дома к дому, подсунули тебе Грефлинку и других соблазняли… Они черти, чтоб ты знал.

Он невольно улыбнулся. Ему стало легче. Несмотря ни на что, это легковерие его смешило. Было радостно, что он может ей объяснить.

— Говоришь, они тоже были здесь? — он не мог скрыть радости от этого спасительного известия. — Говоришь, они черти? Раньше ты рассказывала про Врбана и ведьму, а теперь уже и о…

— Это одно и то же, — она оставалась совершенно серьёзной и явно верила в то, что говорила.

— Знаешь, что? — он решил терпеливо отнестись к такой умилительной наивности. — Вчера был день святого Николая. И мы нарядились. Смотри, я был епископом. А они двое — да, чертями. Но потом мы заблудились. Заплутали. Эти двое были связаны собачьей цепью, поэтому шли вместе — и сами свернули куда-то не туда. Понятия не имею, когда и где… Значит, мы искали друг друга. В тумане и темноте они меня прозевали. И, как ты говоришь, к счастью, нашлись в деревне.

— И попросту про тебя забыли, — снисходительно кивнула она.

— Ну… возможно, они подумали, что я вполне смогу справиться сам…

Она снова сочувственно кивнула и одновременно с этим отрицательно покачала головой, как будто ей всё было совершенно ясно и как будто она должна была признать, что не в силах помочь ему и даже не знает, как что делать.

— Ну и отлично, — несмотря на это, он улыбнулся. — Праздновать день святого Николая без святого Николая — действительно проделки дьявола. — Довольный, он налил себе ещё. Ему казалось, что теперь всё прояснилось, потому что по-другому просто не могло быть, и что поэтому то беспокойство, которое мучило его, совершенно не имеет смысла. Даже сходство Грефлинки и Аги с Эмимой сейчас, рядом с Куколкой, казалось просто причудившимся в момент слабости — в общем, подумалось ему, сама Грефлинка признавала, что в этой деревне все, так сказать, друг с другом в родстве. Вместе с тем это, по крайней мере отчасти, объясняло приезд профессора в эту дыру — если Эмима была здешней уроженкой, ему, возможно, легче было решиться и согласиться ради неё перебраться сюда… Рафаэль не хотел разбираться в этом — он предпочёл бы приласкать Куколку. Он хотел бы обнять её, прижать к себе. Он хотел бы сказать ей что-нибудь хорошее и услышать, что она его любит. Несмотря на Грефлинку и Эмиму… И что она простила его, чтобы он и сам смог себя простить.

— Ты когда-нибудь слушал северный ветер? — задумчиво спросила она, как будто мысли её блуждали где-то далеко. — Это воют мёртвые волки.

Ему не хотелось ей возражать.

— Иногда и правда звучит похоже, — кивнул он скорей для того, чтобы ей угодить.

— Ты ничего не знаешь, — продолжала она отрешённо, как будто не слыша его слов. — Так бывает только в волчьи ночи. Тогда они совсем близко. Тогда они здесь. Даже в людях.

Это звучало странно. Конечно, он мог бы возразить, что волки, которые прячутся в ветре и даже в людях, — это пустые слова. Он мог бы поспорить и, как намеревался сначала, попытаться её убедить в том, что никаких демонических Врбанов и ведьм попросту не бывает, что они не существуют, что даже черти — просто-напросто выдумка, в них его, впрочем, никто не смог бы заставить поверить. Выдумка священников, мог бы добавить он. Однако даже в нём самом что-то протестовало против такого отрицания — возможно, это была часть того, что дожидалось возможности раньше или позже снова прокрасться в его кошмары, а в них белые призраки волков были не ложью, а реальностью. Если бы он снова закрыл глаза, то, возможно, снова бы их увидел, потому что этот образ запечатлелся в его мыслях и в течение дня время от времени вспоминался. Он думал, что, вообще-то, люди могли бы обладать и неким духовным зрением и при помощи этого зрения можно было бы заглянуть внутрь самого себя, а также видеть сквозь стены, через холмы и дали, и даже читать мысли и чувства других людей. Когда он направлял свои мысли и думал о лестнице и верхних комнатах трактира, он мог увидеть Агу. Когда обращал мысленный взор в сторону Грефлина — видел смертельно истощённого больного и похотливую женщину; когда думал о церковном доме… а когда думал о волчьих ночах, о том или другом глухом одиночестве, то мог, сфокусировав внимание, видеть белые коварные тени… которые, впрочем, не воспринимал совсем серьёзно.

— Знай, эти двое — зло, — застала она его врасплох. — Значит, ты не можешь оставаться рядом с ними.

— Понимаешь, что сбивает меня с толку? — продолжал он. — Грефлинка была похожа на Эмиму — казалось, что они почти одно и то же. Но и Ага тоже… — он почувствовал стыд за собственные слова. Поэтому он поспешно допил жганье, скривился и добавил, как подобает мужчине, что всё это на самом деле глупости и что ему надо возвращаться в церковный дом. Куколка посмотрела на потолок, как будто прислушиваясь к тому, что происходило в верхних комнатах, и как будто испытывая страх перед тем, что наверху.

— Так ты говоришь, она тоже? — прошептала она со страхом, как будто едва могла поверить…

— Да, я ведь это просто так сказал, — он скорчил недовольную мину. — Ты устала. А я должен идти звонить. — Он действительно встал с лавки — решительно, как будто этим мог хотя бы отчасти прикрыть собственную убогость, с которой он ничего не мог поделать и из-за которой он так злился на себя самого.

Она странно взглянула на него, встала и забрала бутылку, а потом уставилась на дверь за стойкой, через которую, видимо, можно было попасть в верхние комнаты, как будто оттуда могло появиться что-то страшное, и, как потерянная, осталась стоять посреди зала.

— Слушай, спрячь это для меня, — смущенно пробормотал он, показывая на облачение епископа. — Я зайду как-нибудь вечером…

Наверное, и вправду надо было бы как-нибудь к ней зайти. Возможно, она ждала. Возможно, он мог бы её поцеловать, и приласкать, и… Он и сам не знал, почему так торопится выбраться из трактира и почему он даже не оглянулся на неё, пока не захлопнул за собой дверь и, опустив голову, заспешил к церковному дому, как будто у него было срочное дело.

XII

В церковном доме он и в самом деле нашёл Михника и Эмиму.

Они были как-то молчаливы.

Правда, вначале они с наигранным удивлением спросили его, где он был, но на самом деле это их совсем не интересовало, хотя он попытался им объяснить, что даже сам не знает, где именно он блуждал и как та женщина его спасла. «Не считайте нас дураками!» — грозно закончил разговор Михник и пошёл к органу.

Эмима тоже дулась, как будто она могла с полным правом считать его виноватым в том, что именно из-за него был испорчен праздник святого Николая, и вообще во всём, что было важным и что она чувствовала по отношению к нему.

Кстати, все эти дни, несмотря на холод, она провела большую часть времени у органа, который, очевидно, Михник уже наполовину починил и на котором она всё время играла какие-то прелюдии для флейты и баса.

Ничего другого не было слышно.

Но по ночам Эмима, несмотря ни на что, приходила на кухню. Точно так же, как в первую ночь после злосчастного праздника святого Николая: она, недолго думая, по-хозяйски легла рядом с ним и молча набросилась на него, как ни в чём не бывало.

Он не мог сопротивляться.

Он ждал её каждую ночь и, навострив уши, с нетерпением прислушивался, когда она наконец тихо придёт и тихо откроет дверь.

И каждое утро ненавидел себя за это.

И её он тоже ненавидел.

Она унижала его… больше всего своим молчанием, которое продолжалось между ними и которое он сам не хотел или не мог прервать.

В мыслях он находил убежище у Куколки.

Даже по ночам.

Конечно, ему не всегда удавалось, закрыв глаза, представить её. А когда удавалось, у неё часто было страдальческое лицо.

— Сегодня вечером собирается церковный комитет, — не сказал, а скорее пригрозил Михник за два дня до праздника святой Луции.

Эмима молчала, словно была союзницей в этом заговоре.

— На заседании, помимо всего прочего, обсудят вас и ваше поведение, — добавил он между прочим, — поэтому я надеюсь, что вы будете при сём присутствовать.

Рафаэль не ответил. Ему казалось обидным что-то спрашивать, а тем более доставлять старику несомненное удовольствие, проявив своё беспокойство. В конце концов, на случай любых обсуждений у него в рукаве был собственный козырь, о котором старик знал и по отношению к которому проявлял деланное безразличие.

Он спокойно встал из-за стола, пошёл на кухню и лёг на кровать.

Но спокоен он не был.

По правде говоря, это тревожило его.

Бледная дама на стене походила на судью. А пейзаж с сатирами и нимфами под вербами на морском берегу напоминал о том, что ему пришлось оправдываться перед парой трактирных завсегдатаев.

Он улыбнулся.

И повернулся на бок.

Однако после этого он уже не мог снова оставаться безучастным. Потому что Михник совершенно явно строил какой-то план, наверняка существовала какая-то интрига, у которой была определённая цель.

Вдобавок старик совершенно один, на свой страх и риск и к тому же тайно созвал совет прихожан.

Рафаэль с нетерпением ждал вечера.

Он даже пошёл в церковь. Просто так, чтобы сделать что-нибудь — например, убрать из алтаря метлу и ведро. Он ещё раз протёр дарохранительницу, а также изъеденную раму пошедшего пузырями изображения святого Урбана, то бишь Врбануса VIII, как было подписано в левом нижнем углу картины.

Раньше он никогда не замечал этой надписи…

И теперь, возможно, тоже не заметил бы, если бы его внимание не привлекла относительно недавняя трещина на краске именно в этом углу и прямо над надписью…

Михник и Эмима весь день упражнялись на органе… Гнусавые шепчущие флейты тонкими голосами пели какие-то повторяющиеся стаккато, в то время как басы глухо громыхали свой скорбный аккомпанемент, который никак не подходил к лёгкому кружению стаккато и означал какую-то тёмную и зловещую глубину под трепетно дрожащей поверхностью.

Они угрожали, эти басы…

И ему казалось, что эти двое играли озеро, и вербы вдалеке, и северный ветер, и всю глубину, скрытую в озере, в вербах и ветре, которая как предугадываемая чернота вырывается на свободу и выступает на передний план. Было в этих басах что-то дикое и угрюмое. Он мог только слушать ещё и ещё, и вместе с тем в глубине души желать, чтобы они говорили что-нибудь другое.

Он предпочёл уйти из церкви и вернулся к себе в кухню — и снова тщетно попытался успокоить свои перепуганные мысли, которые вызывали глухую тоску и почти непостижимый страх перед наступавшим вечером.

Ещё не успело стемнеть, как прихожане стали собираться.

Они приходили поодиночке.

Рафаэль слышал, как они толпились в коридоре, как Эмима льстиво и услужливо заискивала перед ними, помогая снимать пальто, и как сухо, официально и свысока приветствовал их Михник.

Значит, Эмима не пряталась… это утешало его и помогало собраться с силами в ожидании вечера. Ведь это можно было использовать как козырь в споре с возможными обвинениями Михника. В её голосе не было даже малейшей тени смущения — она чирикала, словно находилась среди старых знакомых, и наливала им, судя по звону стаканов, и даже шутила с ними.

И картины на стенах, при помощи которых он также готовился нанести удар по Михнику, по-видимому, не мешали гостям, поскольку в оживлённой болтовне не было ни тени гнева или осуждения по отношению к старику, который явно управлял ситуацией с лёгкостью и знанием дела.

Затем они начали.

Без него.

Он думал, что они позовут его… Конечно, он мог просто-напросто выйти к ним — всё это время, пока они собирались, да и сейчас он мог сделать это… если бы не глупое смущение и этот страх неизвестно перед чем, который вырос в нём за этот день ожидания.

Он почувствовал, как горят щёки… словно от чувства вины и стыда.

Рафаэль навострил уши, боясь, что неосторожным шумом привлечёт к себе их внимание, и попытался понять Михника, который очень подробно распространялся об ошибках, которые были сделаны или могут быть сделаны. Однако это совсем не обязательно должно привести к совершенству или несовершенству, а только к неправильным догадкам, которые отягощают дух. «А его надо освободить, — подчеркнул он. А тот, кто отягощает и ограничивает его, тот виноват… Не только перед самим собой, но и перед другими, потому что способствует колдовству и порабощению. Это серьёзный проступок, который определённо заслуживает сурового наказания». Потом Михник сказал — а точнее солгал — о прошениях, которые он с того дня, как оказался в этом приходе, постоянно посылал декану и в епископство, и теперь, ввиду всех отрицательных ответов, он предлагает, чтобы они сами объединились для духовного освобождения. Для начала он предложил хор и музыку… и сразу вслед за тем перешёл к злым духам, которые всячески лгут, надевают маски и действуют втайне, исподтишка.

— Это враждебная сила, которая не заслуживает пощады, — продолжал он, бросая слова в их сосредоточенное молчание, — это яд, который маленькими, почти невидимыми каплями может упасть в лучшее вино. И чем тогда станет это вино? Да. Ядом. Вы правильно подумали. И именно поэтому мы здесь собрались. И именно поэтому мы должны сегодня решить…

Воцарилась тишина, в которой кто-то сдавленно кашлянул и скрипнул стулом.

— В этот момент, — продолжал Михник, выдержав паузу, — очень важно иметь представление о том, кто с нами, а кто против нас. Каждый из вас точно знает кого-нибудь, с кем нужно было бы хорошо и правильно поработать. Для нашего и их же блага, разумеется. Потому что, как известно, вина не всегда имеет одинаковый вес, и одни виноваты больше, а другие меньше, следовательно, одним ещё можно помочь, а другим уже нельзя. И именно ради них, ради тех, кому ещё можно помочь, мы сегодня обязаны назвать имена. Пожалуйста… Ваши предложения…

Послышалось сдавленное бормотание, как будто пришедшие должны были вначале обсудить друг с другом возможного кандидата. Однако вскоре они замолчали, что, очевидно, свидетельствовало о достаточной степени согласия.

— Итак, прошу вас… — настаивал Михник.

Никто не вызвался говорить. Конечно, они чувствовали себя неспокойно, так что кто-то снова закашлял, однако ответа не последовало.

— Ну, это не к спеху, — Михник не хотел отступаться. — Хорошенько всё обдумайте, каждый должен решать, по совести. И я говорю: да, малая капля яда может остаться незамеченной и с виду казаться совсем невинной. Вы и сами это знаете… — Потом он с некоторым нетерпением и настойчивостью позвал Эмиму, что, судя по всему, означало, что она снова должна им налить, поскольку после этого снова раздались звон стаканов и льстивые уговоры Эмимы выпить ещё.

И Рафаэлю показалось, что это именно тот момент, который он не должен пропустить.

Михник, судя по всему, потерял нить разговора. Очевидно, он не мог выполнить то, что задумал. И Рафаэль решил его разоблачить.

Он решительно распахнул дверь и вошёл в комнату.

Гости сидели в основном на лавке у печи и на двух кроватях. Все четыре стула, которые имелись в церковном доме, тоже были заняты. И Рафаэль остался стоять в центре комнаты.

И старый Грефлин, хотя и исхудавший, и мертвенно-бледный, с лихорадочно блестевшими из-под кустистых бровей глазами, тоже сидел среди собравшихся. На мгновение их взгляды встретились — сбивчивые мысли Рафаэля из-за этой непредвиденной встречи прихватило холодом, он почувствовал, как будто в него вонзилось острие ножа.

Он нигде не нашёл себе места, убежища, где можно было сесть и хотя бы отчасти укрыться от взглядов Грефлина и всех остальных, которые тоже не сулили ничего хорошего.

— Заходите. Заходите… — холодно и насмешливо встретил его Михник, который сидел с какими-то листками за рабочим столом священника. От него явно не укрылись слабость, замешательство и трусливое смущение, из-за которых у Рафаэля у всех на глазах дрожали колени и перехватывало дыхание, так что он только глупо улыбался и озирался, а потом, подчиняясь призыву Михника, вправду остановился, ни в малейшей степени не представляя, что ему делать.

— Господин Рафаэль Меден, — представил его старик собравшимся, насмешливо выделяя слова, и сделал длинную, многозначительную паузу, которая упала на Рафаэля словно полностью заслуженное презрение, от которого он не знал как, да и не в силах был защититься, и которое видел в глазах всех присутствовавших.

— Я думаю, что вы хотя бы немного его знаете, — наконец продолжил старик тем же тоном. Снова воцарилась тишина, и первым кивнул Грефлин. Потом кивнули Муйц и его усатый собутыльник, и ещё те люди, которых Рафаэль видел впервые и которые, однако, судя по их злорадным лицам и злым взглядам, тоже не желали ему ничего хорошего.

Эмима сидела на стуле у двери в коридор и явно не желала прийти ему на помощь в его бедственном положении. Она просто отвернулась и опустила глаза.

— Итак… Наш бывший причетник и органист… — старик снова прервал молчание. — Прошу, прошу… — с показным желанием подбодрить он провоцировал, и унижал, и, можно сказать, срамил его перед всеми этими пьянчугами и особенно перед Эмимой, которая даже не скрывала своего презрения к его бессилию, слабоумию и к его беде, из которой он всё не мог выбраться.

— Добрый вечер, — как-то жалко выдавил он.

Никто не ответил на его приветствие.

Как будто бы это казалось им совершенно неважным. Как будто они ждали продолжения речи. И Михник с Эмимой тоже ждали… Собственно говоря, они вели себя так, как будто уже сосредоточенно слушали, хотя он молчал и только лихорадочно подыскивал слова, чтобы хоть что-нибудь сказать. Молчали стенные часы, и в оконном стекле, на фоне глубокой ночной темноты, влажной и неживой, молчало отражение комнаты и всех, кто в неё набился.

— Дорогие прихожане… — пролепетал он… Некоторые насмешливо заулыбались в ответ, другие неодобрительно завздыхали. А Грефлин упорно таращился, и ненавидел, и ждал, и, по всей видимости, замышлял адскую месть за унижение в ночь святого Николая.

— Хотя мы с вами не очень хорошо знакомы, — как-то вяло начал он, — то есть я имею в виду, что мы просто недавно вместе, — он поспешил исправить свою ошибку, когда снова ощутил со всех сторон общее осуждение. — И хотя мы живём во времена злых духов… — случайно оговорился он в своём смятении… — То есть… то есть во время, когда к нам приближаются волчьи ночи…

— Да что же это такое? — при общем одобрении запротестовал из угла у печки пронырливый толстощёкий тип. Он сильно покраснел, лицо исказилось вязкой гримасой, после чего он, явно взбудораженный общим вниманием, обратившимся на него после его возмущённой реплики, что-то шёпотом объяснил соседу, который одобрительно кивнул.

— Ну что же, господин Рафаэль, если вы хотите что-нибудь ещё сказать… — с растущим недовольством напомнил о себе Михник, отвечая на смятённый взгляд Рафаэля, полный мольбы о помощи, своим жестким неприятием. — Если же нет…

— Как вы знаете, у нас нет священника, — Рафаэль вновь попытался продолжить, — и, как уже сказал господин профессор, в обозримое время нового пастыря ждать не приходится, однако у нас по крайней мере есть колокола…

— У тебя прежде всего есть выпивка и бабы, — перебил его, к радости почти всех собравшихся, пьяный Муйц. На Грефлина напал приступ кашля. Михник постукивал пальцами по столу и ждал.

— Но сейчас, я полагаю, мы собрались ради других вещей, — снова вопреки всему попытался выкрутиться Рафаэль. — Сейчас мы собрались, чтобы поговорить о нашей духовной жизни, так сказать, о нашем бытии… и для того, чтобы подготовиться к празднованию Рождества…

Однако они его не слушали.

Он понимал, что нет никакого смысла кричать и злиться в ответ на насмешки и нетерпимость, потому что всё это в любом случае закончится неудачей и Михник в конце концов добьётся того, чего хотел. Поэтому он закончил укоризненным: «Ну хорошо, говорите теперь вы». Однако это ни в малейшей степени никого не задело и не заинтересовало — они его просто не слушали, поэтому он, пристыжённый, снова отступил к двери на кухню, нахмурился и решил, что простоит, прислонившись к двери, не говоря ни слова, словно живое осуждение происходящего, до самого конца этого злосчастного фарса, а затем, возможно под конец, ещё раз выскажется.

Они не обращали на него никакого внимания.

Михник снова взял слово — и назвал присутствующих столпами будущего…

— Разумеется, — он предупреждающе повысил голос, — как вы слышали, как вы видите, мы здесь не одни. Не забывайте об этом! Потому что даже если кто-то один из вас даст слабину, это нанесёт такой вред, который, будет очень трудно исправить. И зло обернётся именно против вас, против каждого из вас. Дьявол будет интриговать. Лгать. Попытается вас подкупить. Будет заискивать перед вами. Всё сразу. Верьте мне. И ещё много чего. Ещё он приползёт к вашим жёнам и дочерям. И попытается добиться своего через них. И это, как вы сами знаете, не шутки. Это яд, который, возможно, уничтожит всё, к чему мы стремимся… Поэтому я думаю, можно с уверенностью сказать, что каждый из вас и все вместе мы найдём правильное решение и сможем по-настоящему отпраздновать наше Рождество и настоящую, подлинно нашу мистерию.

— Он — Врбан! — закричал Рафаэль словно в каком-то исступлении и показал пальцем на Михника.

Присутствующие были поражены.

— А эта Эмима — ведьма и зло, которое пытается вас соблазнить! — поспешил он с ещё большим воодушевлением. Но мгновенное замешательство растворилось в снисходительных насмешках — как будто относительно этого его выпада, который в первую очередь всем им показался неслыханной глупостью, не стоило и волноваться, как будто они услышали что-то, над чем смеются только озорные детишки, тогда как для них, взрослых людей, это была просто глупость, способная вызвать максимум снисходительное сочувствие. Михник одобрил их улыбкой и вдобавок насмешливым покачиванием головы. А Эмима испытывала только презрение, которого явно не скрывала. И как раз её поведение чуть-чуть не стало последней каплей, ещё немного — и он бы снова указал на неё и громко и внятно объявил при всём собрании, что она каждую ночь с ним спит. Но он сдержался. Едва сдержался. К счастью, вовремя понял, что в первую очередь хуже всего будет ему самому. Он и так бы с удовольствием провалился сквозь землю. Он и так уже не знал, куда деваться с самим собой и с глупостью, которую он проблеял и которая так невероятно жестоко по нему ударила, что он с удовольствием пустился бы наутёк, спрятался бы и никогда больше не показывался перед этими людьми. И ничего нельзя было исправить. Он мог только падать ещё ниже. У всех на глазах. Для него было совершенно очевидно, что они действительно с жестоким удовольствием изгоняли его. Даже там, в трактире. Даже Куколка… И что все вместе, медленно, шаг за шагом подготавливали его падение. При помощи Эмимы они поймали в свои сети Михника… Рафаэлю стало ясно, что кто-то в костюме дьявола одурачил его тогда под вербами и направил к Грефлинке. Как ни крути, постоянно, снова и снова, получалось одно и то же: он был обманут ими, как набитый дурак.

Он не слышал их.

У него шумело в ушах. Очевидно, они затем обсуждали хор и сошлись на предложении Михника, что все собравшиеся будут участвовать в хоре.

И Эмима снова налила всем. Кроме него…

Наконец он собрался с силами и, как дворняга, которую пинками прогнали вон, потащился на кухню, и с ужасно болезненным ощущением, как будто он во второй раз провалил перед профессором экзамен и на этот раз окончательно, упал на кровать.

XIII

Однако после этого не произошло ничего особенного.

Разумеется, этой ночью он не мог уснуть. Он проклинал себя и всех, и давал себе клятву, что утром сразу отправится к декану, а возможно, и прямо к епископу, и, невзирая на последствия, которые могли коснуться его самого, если бы он открыто во всём сознался, донесёт на Михника и его потаскуху. Однако для начала он, конечно, должен был бы проверить, на самом ли деле старика когда-либо официально посылали в Врбье, потому что он был убеждён, что на самом деле речь идёт о каком-то еретическом заговоре деревни против церкви и церковных законов. Эта «истинно наша, подлинно наша мистерия», которую Михник при всех обещал устроить накануне Рождества, не выходила у него из головы просто потому, что мистерия, которую устроили старик и его потаскуха для него, Рафаэля, не могла означать ничего другого, кроме самоуправства, которое нужно было пресечь.

В то же время он ненавидел всех этих проклятых пьяниц, чьи насмешливые лица всю ночь маячили у него перед глазами. Он и Куколку ненавидел, и эта ненависть была самой болезненной из всех.

К счастью, потаскуха Михника в кухне не появилась…

Однако уже на следующий день и Михник, и Эмима попытались вести себя как ни в чём не бывало.

Они приготовили обед — и для него тоже — и немного удивились, когда он буркнул, что не будет есть, и предпочёл уйти в церковь с бутылкой, где, без малейшей охоты что-либо делать, слонялся, скучал и пил жганье, которое было для него единственным утешением, единственным спасением от жестокой, глубоко застрявшей боли, которая всё никак и никак не утихала.

А перед глазами у него снова плясали лица. Лики святых — со страдальчески-горестными глазами, — отрешённые лики праведников в полумраке серебристого нефа во главе с Врбанусом VIII безмолвно и вместе с тем угрожающе поджидали, пока придут люди — все эти пьяницы, эти шлюхи из Врбья, существование которых на самом деле не имело никакого смысла. Он бы приковал их всех к скамьям, как рабов на галерах… Пусть молчат, пусть ждут, пока не проснётся сильный и суровый капитан и истина не пробьётся в их затуманенные хмелем блуждающие мысли. Он даже сам был готов подтолкнуть её, эту истину, чтобы она безжалостно упала и жгла, чтобы все до последнего человека в патетическом забытьи, словно эти святые с преданно-страдальческими лицами, погрузились в единую смиренную мольбу о помиловании. И тогда он встал бы перед ними, широко расставив ноги, и с издёвкой прокричал: «Этот корабль, дорогие мои, плывёт в никуда!»

Он расхаживал из угла в угол — так, что его шаги отдавались эхом от каменных плит — и, утешая самого себя, мечтал о наказании, которое с его помощью, если он только доберётся до епископа, наверняка постигнет Михника и потаскушку Эмиму. Так или иначе, это было решено. Ему нужен был только хороший план. На этот раз он не хотел торопиться. В душе вздымался мрак — холодной, отрешённой и какой-то незнакомой тишиной давило на него от алтарей и стен, и от всех этих смиренных бледных лиц, каждое из которых на свой лад отрицало людей и возвеличивало страдающее смирение, и за всем этим сурово наблюдал облачённый в алый бархат Врбанус VIII. Даже зазубренный треугольник на потолке, на котором почти не осталось позолоты, выглядел более приветливым, чем он. Таким мрачным показалось ему это здание, этот неф, этот корабль, который был не в состоянии дать ни веселья, ни счастья. Свет с трудом проникал в тусклые витражные окна, а в глазах деревянных фигур застыла смерть. Мёртвые картины, мёртвые мысли, последний путь и могущественный рыцарь в алом, мёртвое молчание, мёртвый мрак, смерть и приговор, вынесенный в соответствии со степенью смирения и раскаяния… «Этот корабль, дорогие мои, — только изображение рая», — сказал бы он им. В том числе Грефлину, измождённое лицо которого, словно галлюцинация, вертелось перед его глазами. Оно как будто просило подаяния, кривилось и в то же время беззвучно разевало рот, словно ежесекундно молило о помощи. Оно уже ни к чему и ни к кому не питало ненависти. Только бледно и безмолвно умоляло, как будто искало освобождения от невыносимого унижения и страдания. Рафаэль попытался отогнать этот образ, словно докучливое видение, которое неизвестно почему вылезает на передний план. Однако запавшие, потухшие глаза на костистом лице снова и снова умоляли его, как будто просили указать направление, которое сами не могли выбрать. В налившихся кровью подглазниках таилась история о грехе, и о похотливой женщине, и вонзившемся в грудь страдании, которое уже не может больше вызвать ни ненависть, ни боль — одно лишь мучительное горе, которое, как говорят, угасает последним.

Когда он, покачиваясь от выпитого жганья, вернулся в церковный дом, Михник и Эмима были одеты Луциями.

Белой и чёрной.

На столе лежали те же самые маски, которые они надевали на святого Николая.

Он смерил их взглядом и хотел молча уйти в кухню.

— Рафаэль, — остановил его Михник, — наденьте это.

Он ни с того ни с сего раскомандовался и сунул ему в руки какую-то белую собачью шкуру, или что-то в этом роде, с двумя торчащими ушами и уродливой зубастой мордой.

— Зачем это? — запротестовал Рафаэль.

— Затем, что сегодня Луциин вечер, не так ли? — льстивооживлённым голосом попыталась уговорить его Эмима.

— Не стану я ничего надевать! — пробормотал он себе под нос и спокойно, но решительно пошёл на кухню.

— Господин Меден! — старик за его спиной властно повысил голос. Однако Рафаэль не обратил на него никакого внимания. Он захлопнул дверь под носом у старика и спокойно улёгся на кровать.

Тем не менее Михник вошёл в кухню.

— Господин Меден, обращаю ваше внимание… — он прямо задыхался от возмущения.

— Обращайте, обращайте! — вздохнул Рафаэль и отвернулся к стене.

И старик, который ясно понял, что в этот раз ничего от него не добьётся, после короткого угрожающего молчания ушёл из кухни.

Однако сразу вслед за этим пришла Эмима.

Совсем тихо подкралась к кровати. Он слышал её. Однако не хотел оборачиваться. Тогда она пребольно, как будто когтями, впилась ему под мышки — так, что он взвился от боли.

В чёрной маске, в чёрном халате, с густыми прядями на голове, сплетёнными из ниток, она действительно удивила его. Он вздрогнул, увидев её в таком виде.

— Скажи, как я тебе нравлюсь? — хихикнула она под маской, тогда как он больше всего хотел бы пинками вышвырнуть её из кухни.

— Отставь меня в покое! — прошипел он, вне себя от ярости, снова улёгся и отвернулся к стене.

Он ненавидел её. Его буквально душила ярость от того, что она стоит рядом, и ждёт, и своим молчанием просит его встать. Не стало легче и тогда, когда Эмима вышла, когда через некоторое время за ней и Михником захлопнулась входная дверь и в доме воцарилась тишина.

Он прислушивался к порывам ветра и пытался уснуть.

По стене дома снаружи постоянно скребла ветка груши. И в порывах ветра ему слышались шаги, словно какой-то подозрительный гость завернул за угол… Он жалел, что прямо с утра не отправился к декану и, собственно говоря, не сделал ничего, что должен был сделать, потому что каждое промедление означало вину, которую всё труднее будет оправдать. Он был убеждён, что декан захочет знать, отчего он не пришёл сразу, когда всё было ясно с самого начала — собственно говоря, уже в тот вечер, когда эти двое пришли сюда, и он невольно посодействовал Михнику в его делишках. Он должен был сразу уведомить декана. Ещё до того, как они стали в доме хозяевами. Ещё до того, как Рафаэль спутался с этой, судя по всему, несовершеннолетней шлюхой. И ещё до того, как по деревне стали ходить слухи… Он сам сильно провинился. И в придачу можно ожидать, что к ним, этим слухам, ещё что-нибудь добавят, и что даже Грефлин, с огромным трудом выбравшийся из дома, скажет своё слово. Они могли бы навесить на него даже ересь, потому что он не мог отрицать, что назвал старика Врбаном, то есть демоном, как они бы, конечно, объяснили, а девушку — ведьмой и злом, которое пытается их соблазнить. Епископ был бы в ярости, услышав что-то подобное о своих подчинённых, и защищаться от такого обвинения даже перед деканом, не говоря уже о епископе, было бы чрезвычайно трудно. Даже письмо Эмимы о намерении профессора убить его он не сохранил.

Он знал, что ни покаяние, ни признание своей вины ни к чему не приведёт. Что в лучшем случае его просто-напросто отстранят от какой бы то ни было церковной службы и что от этой грязи он не отмоется до конца жизни. Чем больше он думал о случившемся, тем безнадёжнее представлялась ему вся ситуация. Ничего нельзя было сделать. Он мог только ждать и надеяться, что рано или поздно как-нибудь из этого выберется, что рано или поздно ему представится возможность…

Ветер крепчал.

На колокольне заухали совы.

И взгляд бледной дамы из темноты как-то приблизился — как будто она высунулась из рамы на стене, наклонилась к его постели и пытается до него дотянуться. Как будто она решила прийти именно этой ночью… «Если бы она вышла из своей рамы, то была бы чем-то другим, — осенило его. — И прежде — всё это время — она могла быть чем-то другим». Ему бы следовало только посмеяться над этим глупым чувством и мыслями, которые сбивали его с толку и пугали, однако он был не в силах прибегнуть к спасительной иронии, потому что это было бы всё равно что насмехаться над самой смертью и над всем настоящим и будущим, что не могло означать только привычку и видимость, над которыми человек рано или поздно скорчит пренебрежительную гримасу. В этой темноте и тишине с завыванием ветра и уханьем сов за стенами дома всё было настоящим. Включая мертвецов и смерть. И всё это смотрело на него и в него, тянулось к нему, в него, несмотря на то, что он отвернулся к стене, накрылся с головой и постарался думать о пустоте и голом небытии, скрывающемся за привычной иллюзией.

К шуму ветра вдали присоединилось завывание страшных голосов — глухие и размашистые, они, казалось, доносились со стороны низменности на севере, и совы на колокольне вплели свою тягучую меланхолию в сдавленную, страстную, шелестящую басовую партию ветра. Они звучали как тёмные, то грустные, то соблазнительные призывы над сдавленным тремоло дальних просторов ночи.

Он знал, что должен отвлечься, что допоздна не заснёт и что в этот раз он прежде всего сам, в связи со сложившейся незавидной ситуацией на службе, несмотря на гнев, всё же мог бы прозвонить к вечерне. Конечно, ему очень не хотелось покидать тёплую кухню. Однако через некоторое время он, несмотря ни на что, всё-таки встал и отправился на колокольню.

Он не стал зажигать лампу. В комнате ему со стола ухмыльнулась мертвая собачья морда, и в ночном свете, который падал через незанавешенное окно, при мимолётном взгляде на неё казалось, что она движется, а мех как будто бы шевелится. Он поспешно прошёл через переднюю. Мимо Пана, мимо сатиров и нимф, коз и косуль, мимо стаи волков с обнажённой красоткой в центре — они, почти невидимые, всё так же молчали в тишине, которая царила в коридоре, и только внизу, на полу, неохотно и совсем чуть-чуть расступались от шума быстрых шагов.

Он нарочно захлопнул дверь с такой силой, что шум эхом раскатился по церковному дому, и заторопился к колокольне сквозь светлую ночь, не глядя по сторонам.

В церкви тоже стояла мрачная тишина.

И Рафаэль вспомнил страшный сон, в котором он увидел на покинутой колокольне немую, беззубо улыбающуюся старуху с ужасным взглядом, которая двигалась ему навстречу, как бледная восковая тень.

Глубокий, сдавленный шёпот ветра снова пронёсся над холмом. Снова затянул свою протяжную песню сыч, и Рафаэль осторожно, с чувством потянул за верёвку — и колокол прозвучал именно так — тихо и нежно, как надо… достаточно нежно для ветра и для сыча… с точно рассчитанным постепенным ускорением темпа в мягко звучащем перезвоне, который через несколько тактов снова замедлился и держался в стенках колокола до тех пор, пока в тихом, всё дальше улетающем «largo», похожем на угасающее желание, не растворился окончательно в шуме, поднявшемся над церковным домом и грушевыми деревьями. Совы ухали не умолкая. Подальше от колокольни, в дубовой роще, тоже отзывалась то одна, то другая. Это было как эхо или призыв к бегству в одиночество далёких гряд, лугов и оврагов, в вой ветра, в его глухой рёв, который то креп, то слабел, то приближался, то снова удалялся и время от времени порывами налетал с холмов. И именно в этих редких порывах надо было звонить в подветренную сторону, каждый раз немного по-другому, чтобы приспособиться к силе фона, но каждый раз в нужный момент, так чтобы это звучало, как волна, которая с силой накатывается на южное побережье, на скрытые поляны тишины между рощами верб и в горячие разнеженные сны под молодым месяцем в зените. Иногда средний или маленький колокол подходили лучше, чем большой. Но только для одного, короткого рубленого удара в порыве ветра. Мягким, спокойным линиям ветра часто подпевала, как тихий повторяющийся мотив, серенада сыча. И паузы между ними требовали чего-то вроде прощального соло колокола. И Рафаэль отзванивал свои ритмические фигуры в почти концертном пафосе. В основном всеми тремя колоколами, а погребальным колоколом он время от времени подчёркивал почти неразличимую главную тему. В промежуточных партиях тишины она скользила как просьба, как ожидание, а после этого то снова шумела над холмами, то пронзительно кричала или ликовала во тьме… И в этом звучащем мире глубин, дальних и ближних просторов и редких криков хищных птиц, в одной из возникших пауз Рафаэль наконец, с точно выверенными интервалами, нежно зазвонил в погребальный колокол своё соло — двенадцать часов… — которое звучало во все стороны одинаково решительно, и спокойно, и неторопливо… в ритме духа, который в этот раз не мог ошибиться — как прощание и вызов.

Только позже, когда на обратном пути он задвинул засов на входной двери и уже снова валялся на кровати, ему пришло в голову, что из-за такого благовеста его могли бы выставить за дверь. Вообще-то, никто не позволял ему сочинять собственную «Аве Марию». И ритм, и звучание, и длительность были строго оговорены — так же и звон погребального колокола для верующих людей на самом деле регулировался строгими правилами, не допускалось никакой свободы исполнения. Он и сам точно не знал, зачем нарушил эти правила. Сумасбродная идея, в которой была изрядная доля бунтарства и эгоизма, привела его к этому абсолютно непривычному исполнению колокольного звона, будь то звон в один колокол или во все разом, и с одной стороны, и так, и иначе, как будто что-то диктовало ему внутри, когда он слушал ветер, сычей и сов, и тишину ночи. Теперь Рафаэль пожалел об этом, поскольку предоставил Михнику и прочим ещё один повод для обвинения, который они смогут использовать перед деканом и даже епископом во вред ему: «Он дурачится с колоколами, высмеивает благовест и “Аве Марию”…» — могли бы добавить они к своим обвинениям, и даже если бы он сказал в свою защиту, что это было только один раз, это всё равно не осталось бы безнаказанным. Только Грефлинка, возможно, верила, что он, несмотря ни на что, звонил так только ради них двоих. Он бы напрасно пытался убедить их, что каждый колокол — это инструмент и что утренние и вечерние «Аве Мария» могут быть великолепными концертами, если, конечно, тот, кто звонит в колокола, тонко чувствует звук, тишину и ветер, дальние дали, а также расстояния, а также утреннее и вечернее настроение людей; если он говорит своим слушателям, говорит людским душам, что нужно пробудиться и выразиться в едином порыве. Он бы напрасно говорил им это, потому что они тут же решили бы, что он сумасшедший, или пьяный, или предатель-еретик, которого нужно как можно скорее скомпрометировать и удалить из тех кругов, в которых он мог вызвать нежелательные настроения и тем самым причинить вред.

Малодушие, которое его охватило, он заливал жганьем. Пытался забыть. Вообще всё. Пытался найти выход и спасение, по крайней мере брешь в заколдованном круге, которые дали бы ему утешение и отвагу, хотя и знал, что никогда не вырвется на свободу. Только если бы он, полный раскаяния, обещал, что с этих пор будет зависимым, послушным, заслуживающим доверия подданным Михника или, возможно, по его требованию попросил бы прощения перед всем комитетом, они бы, возможно, его пощадили. И у Грефлина он тоже должен был бы просить прощения. Возможно, и у Эмимы. Всем вместе и каждому в отдельности он должен был поклониться подобающим образом, и потом, может быть до конца своих дней, смиренно принимать всё, что им нравится. Возможно, это было бы правильно, и ему не грозил бы гнев ни декана, ни епископа. Да и кто бы мог упрекнуть его в преданности и смирении, которые являются уважаемыми и почитаемыми даже на небесах добродетелями? А подчиняться вышестоящему — конечно, и в этом нет греха и преступления, ни здесь, ни там… Ему казалось правильным, что он запер дверь на засов.

Однако через некоторое время ему послышалось, что в дверь кто-то скребется. Что скрипнула половица. Может быть, это просто затрещала древесина. Может быть, ветка груши царапала стену…

Потом раздался стук.

Совершенно отчётливый… Хотя, возможно, стучали не в кухонную дверь. Возможно, стучали в горнице или даже в передней.

— Кто там? — спросил он на всякий случай.

И, словно в ответ, где-то — то ли в комнате, то ли в передней — снова застучали.

Он зажёг свет и вышел в кухню.

Морда на столе уродливо ухмылялась.

— Кто там? — повторил он в воцарившейся тишине. И подумал, что это царапанье было очень похоже на звук скребущих собачьих когтей и что, возможно, эта шкура с оскаленной мордой… Он посветил вниз. Морда и вправду ухмылялась. Она и вправду глядела на него — стеклянно и мёртво, как глядят все чучела. Луч света мутно отразился в стеклянных глазах. Белые резцы мёртво ухмылялись. И больше ничего. Поэтому он просто дошёл до двери в коридор и рывком распахнул её. Никого. Расхрабрившись, он вышел в коридор. Но теперь что-то зашуршало в горнице, так что он резко обернулся и посветил туда. Снова ничего. Возможно, только ветер. И ветка груши. Собачья шкура лежала, ухмылялась и смотрела так же, как прежде. И всё вокруг было точно таким, как прежде. Свет лампы дрожал, и когда он оглянулся, и повернулся, и сделал шаг, по стенам заплясали молчаливые тени. То тут, то там, от той или от другой вещи исходило слабое мерцание. Но он нигде не видел ничего подозрительного, поэтому вернулся в кухню и на всякий случай ещё постоял у закрытой двери, прислушиваясь к тому, что происходит в комнате и в коридоре, и к ветке груши, которая после длительного перерыва снова принялась стучаться в стену. Но царапанье ветки ничуть не походило на шум, который он слышал до того. Это была вовсе не ветка… «Возможно, мне это просто кажется, — он скривил рот, — частично из-за жганья, частично из-за усталости и беспокойства… И в дымоходе запросто могла отслоиться скопившаяся сажа», — подумалось ему, и он попытался избавиться от ощущения, что бледная дама на стене глядит прямо на него и читает его мысли и что в её глазах он выглядит абсолютно смешным. Он бы мог вышвырнуть её в окно. Однако она всё равно, возможно, смотрела бы и видела, и, даже если бы он ни с того ни с сего бросил её в огонь, ничего бы не изменилось. Потому что казалось невозможным избавиться от такой картины и попросту выбросить её из памяти, если она однажды запечатлелась в ней. «Такие картины обладают душой, — пронзила его мысль, — каждая из них — и та, что в коридоре, и та, что в церкви, с Врбанусом VIII…»

Лучше уж нить. Он прямо-таки через силу влил в себя жганье. Так что кухня снова стала как будто стеклянная, потом стала изгибаться, словно размякла, и закачалась, как на волнах.

— Этот корабль плывет в никуда! — громко усмехнулся он и прислушался к шуму в горнице, похожему на сопение и вынюхивание. Прямо у кухонной двери.

Уж лучше пить…

Он сказал себе, что такое может порой послышаться — от мыслей или от жганья, и от ветра, и от ветки груши, и от сажи в дымоходе — шум вверху или внизу, шлёпанье собачьих лап в горнице… вверху или внизу. Он положил рядом кочергу — просто на всякий случай. Оно принюхивалось и беспокойно шныряло по комнате, но в кухню так и не заглянуло.

Разумеется, он размахнулся бы.

И ударил бы изо всей силы.

Чем бы это ни было.

Прямо по лобной кости — если у этого имелась лобная кость… если бы оно заглянуло сюда, если бы вошло или, как во сне, на невидимой волне вплыло бы в кухню. Хотя если бы оно было таким, как во сне, или плыло бы на волне, не было бы слышно ни шлёпанья, ни сопения, и оно бы не шуршало, и не постукивало, и подавно не просило бы приглашения.

Уж лучше пить.

Он выпил ещё и вполголоса замурлыкал какую-то мелодию, привязавшуюся к нему неизвестно когда и откуда — одинокую, лениво колышущуюся, в приглушённом регистре. Она превосходно подходила к жганью и к нимфам в ивняке — ха, словно судёнышко, словно желание, которое не торопилось, — как судёнышко, как желание с мёртвым героем, которое медленно и безостановочно кружилось; ха, девушки, нимфы… эта мелодия не вела к берегу, эта мелодия вела в никуда, она остаётся только судёнышком, только желанием… всегда на одном и том же расстоянии, которое никогда не уменьшается.

— Стучи, стучи! — иногда бормотал он в пьяной шаткой убеждённости, что ему на всё наплевать. — А ты пялься, если тебе угодно! — крикнул он бледной даме с портрета, которая действительно выглядывала из рамы и в тумане качалась туда-сюда. И нимфочки в камышах, и вербы, и сатиры тоже качались во мгле, и он верил, что за колыханием можно разглядеть какой-то берег — тот берег, который является не землей, а только рамой мелодии, которая никуда не ведёт. Неважно, куда ты плывёшь, герой… Краем глаза он заметил сквозь туман фигуру в черном одеянии и в маске — фигуру, бесшумно исчезнувшую прежде, чем он успел её как следует рассмотреть. Дверь тихо закрылась. И именно то, что он видел — он мог бы поклясться, что видел совершенно отчётливо, как тихо и украдкой закрылась дверь — могло означать, что фигура тоже была настоящей, а не привиделась ему с пьяных глаз. Сначала он подумал, что это, возможно, вернулись старик и Эмима и что это его не интересует. Однако затем, пока он ждал, прислушивался к тому, что происходит в горнице, он вспомнил о запертой входной двери — и больше не был уверен, что это они. Его подмывало взглянуть и проверить — а значит, убедиться, — потому что так тайно и бесшумно Эмима никогда не появлялась, и к тому же у неё не было привычки, уходя, рассеиваться как туман. Конечно, иногда, по ночам, она приходила и уходила тихо, но не так, совсем не так — словно ночной кошмар или призрак. На всякий случай он взял кочергу и, покачиваясь, двинулся к двери в горницу. Ему было не всё равно, совсем не всё равно, однако он чувствовал себя спровоцированным и вместе с тем обязанным встать лицом к лицу с истиной. Себя он также считал частью этой истины. По-другому и быть не могло. И ему казалось, что с кочергой в руке он был особенно убедителен.

Прежде чем войти в горницу, он постучал. Однако ответа не получил. Тогда он распахнул дверь и покрепче вцепился в кочергу.

Но комната была такой же, как прежде. И всё же не совсем такой же…

Исчезла собачья шкура с ухмыляющейся мордой. И эта пропажа зияла пустотой на столе, в горнице, в безмолвии. Хотя он и пытался объяснить себе, пытался поверить, что это Эмима вернулась, чтобы забрать шкуру, что это её он на самом деле видел в дверях, что она дуется на него и поэтому не поздоровалась, что всё это вместе взятое — совершенная глупость, что ему наплевать, что по-другому просто и быть не может… Хотя он был абсолютно уверен, что в этот раз точно, без всякого сомнения, запер дверь.

XIV

Время от времени ему казалось, что он ничего больше не понимает, потому что всё произошедшее как-то отодвинулось, прошло мимо — почти так, как будто на самом деле ничего и не случилось. Каким образом Михник и Эмима в ночь святой Луции вошли в церковный дом, несмотря на запертую дверь, он тоже не понимал. Утром он просто-напросто обнаружил их в горнице. И никто даже не упомянул запертую дверь. Поэтому он предпочёл оставить всё случившееся при себе. И в конце концов даже засомневался, действительно ли он запер дверь. И про собачью, а может, волчью, шкуру тоже предпочёл не упоминать. Она исчезла…

Правда, в эти дни он пил больше обычного.

В сущности, он чувствовал себя отвергнутым, обойдённым, даже ничтожным, и, так сказать, его уже списали со счетов, хотя вслух этого пока не говорили. Например, Михник проинформировал его, что впредь они будут звонить иначе… и не сказал как. Что же касается церкви — похоже, было уже решено, что жители деревни сами приведут её в порядок и украсят. Поэтому ему не оставалось ничего другого, кроме как изо дня в день хлестать жганье, а ночами пьяно и покорно надеяться, что раньше или позже Эмиме снова захочется близости.

Он часто думал, что нужно пойти к декану, но это было всё, на что хватало его сил. Потому что решиться было трудно, а мысль пуститься в дорогу по такому снегу и в такой мороз казалась скорее шуткой. Поэтому, безусловно, лучше было ждать и держать себя в руках в присутствии старика, который молчаливо и хмуро расхаживал по дому.

Таким одиноким и отвергнутым он себя никогда раньше не чувствовал. У него никого не было, никого он не интересовал, он даже самому себе надоел и мешал. И история с Куколкой всё ещё отзывалась в нём болью. Она только поиграла с ним — и оставила в дураках… Иначе он не мог думать: она была с ними заодно — и с Михником, и с Эмимой; возможно, все, кто был в трактире, организовали заговор, о котором он даже не догадывался, и таким образом мешали ему донести обо всём руководству. Не раз он собирался просто так с утра взять и заглянуть в трактир, и самолично во всём удостовериться, и высказать всё бесстыжей стерве. Это бы ни к чему не привело. И всё же… Он бы показал этим чёртовым отродьям, что может и готов в одиночку встать посреди трактира и решиться выступить один против всех, если так нужно, и что он может ударить, и чертовски сильно ударить. Потом они могли бы, пожалуй, его убить, да, и он чувствовал бы себя героем. И если бы он пал, то пал бы как мужчина, как герой — так сказать, как скала истины и достоинства…

Его не пригласили даже на спевки.

В тот день — кажется, это как раз был день святого Урбана, — когда стало смеркаться, Михник долго и сумбурно звонил в погребальный колокол. После этого они стали собираться перед колокольней. Пришли многие. И потом весь вечер, до глубокой ночи, завывали и гнусно бормотали в церкви, что звучало невероятно печально. Орган тоже было слышно. Рафаэль совсем недолго простоял перед колокольней. А потом предпочёл уйти. Какого чёрта!.. Он не хотел, чтобы его там видели. И потом не задавал никаких вопросов. Хотя в тот вечер он в самом деле собирался попросту стукнуть кулаком по столу и потребовать громкого и ясного ответа. Однако и потом, в ту же ночь, то есть, по всей вероятности, прямо на святого Урбана, снова раздался вой. Не в церкви. И не человеческий… Целую ночь он не сомкнул глаз. Правда, он пил… Но вой слышал наверняка.

Ветер доносил его из-за дубовой рощи.

Именно в ту ночь он вспомнил о проповеди. На него снизошло чувство сродни чистой, ясной небесной благодати. Оно полностью захватило его так, что потом он двигался, как в тумане, с одним-единственным обетом, с одной мыслью в голове, которая была и волнением, и беспокойством, и радостью, и бедой… однако прежде всего решимостью — твёрдой решимостью, которую ничто не могло поколебать.

На следующий вечер они снова завывали в церкви под аккомпанемент органа. Солирующий женский голос взлетал и падал, как на волнах. Слов было не разобрать, однако пение могло означать тоскливое одиночество на завывающем, колышущемся фоне. Состояние духа в свободном парении над унылой, завывающей бездной… Он стоял возле церкви. И слушал. И не осмеливался войти.

Днём ему тоже было не по себе. С каждым шагом, с каждой встречей с Михником или с Эмимой он чувствовал, что он им мешает. Любая необходимость выйти из кухни причиняла ему боль и отвращение. Больше всего ему хотелось бы забиться куда-нибудь. Они же приходили в кухню с полным правом, как хозяева. В любое время. И им не было до него никакого дела.

Поэтому днём он предпочитал уходить из дома, подолгу гуляя по вырубке позади церкви. Так было легче. В ветвях дубов каркали невидимые вороны. От холодного воздуха утихали и боль, и грусть, и то жалкое чувство беспомощности, которое злило и мучило его и которому он тщетно пытался сопротивляться, размышляя о проповеди — той самой проповеди, которую он пережёвывал снова и снова и которая снова и снова оборачивалась жалкой глупостью, которую он никогда ни перед кем не осмелился бы произнести вслух.

До Рождества оставалось всего два дня… А с проповедью ему снова и снова не везло — в голову не хотело приходить ни единой правильной мысли, и поэтому он скитался как потерянный и выбирал дорогу просто так, без определённых планов и целей. В ветвях дубов на ветру снова каркали вороны.

Пойти в деревню он не осмеливался.

Хотя его тянуло в трактир, хотя история с Куколкой причиняла ему боль, как глубокая рана… Однако он был убеждён, что Грефлин настроил против него тамошних пьяниц, и предчувствие, что на сей раз это добром не кончится, мешало ему пойти в трактир.

Он решался пройти по этой дороге только до статуи Марии возле источника. Он был по горло сыт кухней и лежанием в кровати, и ему нравилось вот так, во второй половине дня, немного передохнуть от всех этих неприятностей и постоянного пьянства. Даже порывы ветра радовали Рафаэля. И прогулка вниз по склону приятно оживляла. Покой, которым веяло от деревьев, наполнял его чем-то вроде храбрости, как будто речь шла об одном и том же — об этих деревьях, о нём самом, о статуе Марии возле источника, об одной и той же по своей сути истине, об одних и тех же принципах и связи, которую он не мог разорвать. Даже вороны каркали о том же…

Потом он долго стоял перед каменной Марией, не отводя взгляда от страдания, запечатлённого на её лице, и ножа, воткнутого в её грудь…

Его нельзя было вытащить.

Выражение боли с её лица тоже нельзя было стереть.

Так должно было быть.

И будет впредь.

Из-под берега за спиной статуи из источника поднимался пар. Вода из него тоненькими струйками падала на каменный поддон, под таким же каменным и странно деформированным жёлобом. И поддон, и жёлоб свидетельствовали о том, что они были сделаны из того же камня, что и статуя Марии; видимо, тогда, когда ставили изваяние, сразу не обложили камнем источник, понемногу, тонкой струйкой падающий в тишину, в рану, которая болит день и ночь. И сливается с этой раной и этой болью. За это время камень постарел, на нём появились щербины, на поддоне образовалась выемка, дождь, снег и ветер отшлифовали черты лица и складки одежды, часть ручки ножа, вероятно, отвалилась уже давно. А тишина и источник были как новенькие… Он заботливо очистил лицо Марии от снега и льда, вынул льдинки из складок возле рта и из глаз, полуприкрытых от боли, каменно устремлённых куда-то вдаль, за кроны деревьев — не прямо в небо, а немного ниже и чуть в сторону от него, словно эти глаза наблюдали за каркающими воронами… Он тоже посмотрел в ту сторону. На дубы под хмурым серым небом, заслонявшие равнину вдали и вербы с северной стороны, которые были и далью, и молчанием, и воображаемым соприкосновением неба и земли, здешних и потусторонних одиночеств.

В этом каменном лице нельзя было увидеть никакой радости и никакой любви. Никакой надежды. Горестная боль всё длилась и длилась и всё-гаки — вопреки всему, была полна спокойствия. И в окружающих деревьях тоже царило такое же спокойствие. И в однообразном карканье ворон, и в источнике. Ни малейшей любви, ни малейшей радости или надежды, один только покой, бездонный, широко распахнутый покой… И ни малейшего страха.

Он почувствовал, что именно страх, по сути дела, и является тем бременем, тем злым духом, который уродует взгляды и мысли, который преследует и вводит в заблуждение, против которого надо звонить особо ценным колоколом, в борьбе с которым надо любить, и надеяться, и быть смиренным. Такой страх заползает в человека и захватывает власть… на корабле, который плывёт в никуда.

И, может быть, именно из-за этих мыслей он как-то неожиданно, как-то невольно, решил всё-таки пойти к Куколке. Пусть видят, что ему хватит для этого храбрости, что он не такой, как они его себе представляют, — сказал он себе и зашагал вниз по склону.

Тропа была довольно утоптанной. Да и времени у него было в избытке. А прежняя боязнь понемногу тонула в спокойствии, господствовавшем среди деревьев, и исчезала из мыслей, как наконец-то обнаруженная ошибка, которая уже отступает и вскоре совсем исчезнет.

Спускаясь вниз, он снова размышлял о проповеди… а также о спокойствии и гармонии, о спокойном согласном единении голосов и тишины — о согласовании с целым, с совершенством, которое не может принадлежать кому-то одному, не может быть чьей-то особенностью. Поэтому оно кажется людям недостижимым и непостижимым — хотя оно всегда здесь и сейчас. Хорошая музыка может к нему приблизиться, — соглашался он, если она, само собой разумеется, создана по мере человека и не служит ему только для забавы, а отражает стремление к созвучию духа и целого, то бишь духа и лесов, и ветра, и деревьев, и ворон… и ассонансу астральных структур вблизи и вдали. Всё остальное, вероятно, является суетой, своеобразным утешением и путешествием в никуда, может быть, даже страхом утратить своё «я»… Ему было жалко, что он не поговорил об этом с Михником, ведь тот наверняка многое об этом знает, а он, по своей собственной глупости, теряет доступную ему возможность. И он решил, что попробует договориться с ним — и со всеми остальными, даже с Грефлином… И с этой целью в рождественский сочельник будет говорить в своей проповеди о любви — даже если — с каждым днём это кажется всё менее вероятным — если ему пришлют обещанный официальный текст… ведь к нему можно будет добавить что-то своё. Его радовала мысль о возможности пойти на компромисс с людьми. Навсегда. С некоторыми прямо сегодня. Прежде всего с Куколкой. И со всеми, кого застанет в трактире. Может, он даже зайдёт к Грефлину… Рафаэль был даже растроган своим намерением и благородством, которое спонтанно разгоралось в нём. Он попросит прощения, скажет о своём раскаянии, да, скажет, без стыда и страха за своё «я».

Внизу, на равнине, тропинка стала разделяться и теряться в разных направлениях, одна даже вела к болоту, само собой, она не могла быть кратчайшей дорогой до Врбья. Скорее всего, и с той стороны кто-то добирался на спевки.

Как раз оттуда…

Потому что чем ближе он подходил к Врбью, тем меньше и уже становилась тропинка. Это наводило на какие-то странные размышления, сомнения, рождало ощущение неизвестности… тоскливую озабоченность — ведь, судя по тропинке из Врбья, прямиком к церкви ходили всего три человека… в то время как остальные, неизвестно почему, предпочитали собственные окольные пути — через болото, заросли — может быть, с другого конца села, может, с каких-то хуторов, о которых он не знал, или из скрытых, одиноких хижин, разбросанных в дальней и ближней округе.

Кто его знает…

Село казалось вымершим. Правда, в воздухе пахло дымом… Но над трубами дыма не было. То тут, то там зияли разбитые окна. Некоторые из них были заткнуты тряпками. А в большинстве случаев закрыты ставнями; кое-как прибитые и поломанные, они только подчёркивали запустение, царившее в этих облупленных и разрушающихся стенах. Эти дома уже давно никто не ремонтировал. Словно их владельцам было абсолютно всё равно. Некоторые крыши были готовы обрушиться под тяжестью снега, они выглядели измученной бедностью, которая именно здесь собиралась похоронить себя под развалинами. Он и раньше довольно часто видел подобную нищету, но она никогда не ложилась на душу так тяжело; ему подумалось, что в такой нужде и бедности люди могут только ненавидеть друг друга и что, по сути дела, бедность порождена этой самой ненавистью. Как проклятие, которого нельзя избежать, из которого нельзя вырваться в какую-либо радость, в какое-либо удовольствие или добрый замысел. «Здесь, в таких условиях, — он снова впал в скептицизм, — нет места для проповедей и прекраснодушных обещаний, ибо в их душах тлеет проклятие и горит вражда, коварная злоба, которая разъедает утробу, затаившийся бес, который тайком шипит и кусает своими клыками, забирается в мысли, забирается в сны и, как змей, следит за жертвой неотступным затаённым взглядом. Таким людям бессмысленно говорить о том, что именно здесь начинается путь, ведущий в небеса. Они воспримут это как насмешку. И, скривив губы, смачно плюнут в ответ».

Даже собак не было видно.

Скрип шагов замирал в неподвижной тишине.

И Агин трактир издали казался мёртвым, покинутым.

Ставни были закрыты.

Хорошо утоптанная тропинка, ведущая к самой двери, была покрыта поблёскивающим на солнце льдом. И ступеньки блестели точно так же… тем не менее он постучал. И вслед за тем сильнее, решительнее. Будто бы имел на это право, будто пришёл получить какой-то долг и намерен выбить его так или иначе. Он хотел, чтобы Куколка, после всего того, что она с ним сделала, посмотрела ему в глаза. Гордо выпрямившись, он бы смерил её взглядом… И сразу после этого простил. Сразу. Всё. Как сестре.

Однако дверь отворила Ага.

Он даже отступил на шаг, когда увидел её в дверях. Толстая и бледная, с опухшими глазами и распущенными пепельными волосами, она беззубо улыбнулась ему.

— Заходи, заходи, не бойся, — пригласила она.

— Вообще-то мне нужна Куколка, — смущённо тянул он, я хочу её увидеть, если можно… — у Аги даже толстые губы под длинным крючковатым носом были синеватого цвета, отёки под глазами серо-красными, а её нездоровая кожа на разбухшем лице, расплывшемся в деланной приветливости, казалась немного разваренной. И всё-таки даже такая, как есть, она чем-то, может быть глазами, взглядом, может усмешкой, напоминала Эмиму…

— Я ищу Куколку, — повторил он в замешательстве.

— Ты имеешь в виду Анну, — доброжелательно-понимающим тоном сказала она.

— Я не знаю… Так её называют…

— Заходи, — неожиданно изменившимся повелительным тоном распорядилась она.

Даже выражение её лица означало приказ, почти угрозу, и не подчиниться этому приказу было невозможно. Словно ей или Куколке он причинил когда-то какие-то неприятности и теперь должен ответить за содеянное, искупить свою вину… Это сбило его с толку. И он послушался. Как только он вошёл, она сразу закрыла дверь на засов; в пустом трактирном зале было почти темно.

— Я хотел поговорить с ней, с Куколкой, то бишь, как вы говорите, с Анной… Я не знал её имени, а люди её называют то так, то эдак. Так что человек, если он нездешний, не знает… — с немного тоскливой поспешностью принялся объяснять Рафаэль, — вижу, что у вас закрыто. Я ненадолго задержу её, если вы её позовёте. Пожалуйста…

— А о чём тебе с ней разговаривать? — строго и холодно отрезала Ага и поставила перед ним — скорее всего, заранее приготовленную — стопку жганья.

— Да, но… наверное, есть о чём, я даже сам не уверен, но всё же… Я думал, у неё найдётся время… и… но… вы же представляете, бывает, разговариваешь с человеком, а потом не знаешь, всё ли ты правильно понял, не так ли… вот я и надеялся, что она получше объяснит мне некоторые вещи.

— Это и я могу сделать, — пренебрежительно скривилась она и принесла себе какое-то непонятное питьё и, прежде чем села на стул, так же холодно и высокомерно осведомилась, понимает ли он её.

Он утвердительно кивнул, пожал плечами, уставился на стопку с жганьем и потом, после мучительной паузы, всё же продолжил разговор:

— Вы понимаете, я здесь чужак. Не знаю людей, обычаев и много чего… Нельзя ли всё-таки позвать Анну?… На минутку?

— Нет, — решительно кивнула она.

— Но почему? — настаивал он, и этот вопрос завис в наступившем молчании… и мучительно требовал ответа. Ага одним махом выпила своё мутное пойло и, словно на все лады пытаясь найти ответ, тщательно изучала осадок на дне чашки. Она даже подставила её под неяркий свет, сочившийся сквозь застеклённое окно над входом, и внимательно смотрела в неё. И только потом недовольно проворчала, что Анны здесь нет.

— А где же она? — требовательно спросил он.

— Не знаю, — отрезала она. Пей. И гуляй дальше.

— Мне очень хочется её найти, — он сменил требовательный тон на умоляющий… Но это не помогло. Потому что Ага встала и ещё более решительно, чем прежде, дала ему понять, что разговор закончен. Она взяла стопку, хотя он не выпил предложенного жганья, и унесла к стойке.

— Я думала, что ты умнее, — по пути вздохнула она и несколько раз кивнула головой, словно, по её мнению, у него не осталось решительно никаких надежд. Потом, откормленная и толстозадая, подошла к двери и распахнула её настежь.

— А когда Анна вернётся? — он всё-таки задал этот вопрос.

— Не могу тебе сказать, — безучастно ответила она, стоя там, на холоде, возле двери, и неприязненно нахмурившись, всем своим видом давая понять, что в связи с его делом больше ничего не хочет ни слушать, ни говорить.

— А ты у Грефленки спроси, — ядовито добавила она, когда он встал. Ему не оставалось ничего другого, как выйти из трактира. Только на крыльце он пробормотал нечто, означающее и прощальное приветствие, и упрёк, и негодование.

Она с грохотом захлопнула дверь и с таким же грохотом задвинула засов. А он, стоя возле крыльца, а потом побито и потерянно шагая по улице, упрекал себя за то, что так легко позволил себя прогнать, что — по сути — во всех ситуациях слишком быстро уступает, сдаётся и не способен ничего достичь. Его всегда загоняют в угол. И он всегда чувствует себя виноватым, всегда оказывается в немилости и не умеет и не может что-либо этому противопоставить.

Понемногу смеркалось. И одутловатое небо над равниной со своей мрачно-серой мглой разбухло почти до верб. Надо было хорошенько поторопиться, если он хотел до темноты добраться домой. И всё-таки он никак не мог примириться с мыслью, что не встретился с Куколкой, что она в самый канун рождества куда-то уехала. Может быть, Ага солгала? Кто его знает? Может, Куколка сама велела поступить с ним именно так?

Он свернул к крайнему дому на краю села. И только на пороге попробовал придумать какую-то уловку, которая хоть как-то оправдает столь неожиданный визит. Но ничего умного в голову не приходило. И всё-таки он постучал. К счастью, во дворе не было пса — его ворчание доносилось откуда-то из дома… Поэтому он не решился нажать на ручку и открыть дверь, а постучал несколько раз, один раз даже кулаком… но ответом послужило только приглушённое и низкое, горловое рычание.

Из хлева не доносилось ни звука. От пристенка по нетронутому снегу во дворе, пролегли, перекрещиваясь, большие собачьи следы. Похоже, в этом доме даже птицу не держали…

Да и у соседей, вероятно, дела обстояли не лучше. Это было видно даже издали.

Вообще-то в первых сумерках, туманно расползавшихся по холмам и долине, между грушевыми деревьями и домами, уже наступило время зажигать свет. По крайней мере где-нибудь в одном из окон мог засветиться огонь, в том или ином хлеве могла замычать корова, заблеять коза, мог захрюкать поросёнок или хотя бы загреметь цепью пёс… Это отсутствие звуков — собачьего лая, человеческих голосов — одним словом, жизни — производило гнетущее впечатление… Напрасно он прислушивался и приглядывался к окнам близлежащих домов, мёртвый полумрак и мёртвая тишина господствовали в домах, которые казались всё более мрачными, всё более мёртвыми. Его охватил ужас, хотя всё это означало только то, что люди куда-то ушли и перед уходом заперли псов по домам и, скорее всего, вернутся до наступления ночи.

В северную сторону с равнины задувал ветер, и небо казалось всё более низким, всё более плотно прикрывающим одиночество.

Некоторое время он не мог решить — вернуться к Аге или в церковный дом, его даже к Грефлинке потянуло, однако он всё-таки направился к церковному холму. Это показалось ему наиболее разумным — пока окончательно не стемнело. Поскольку на переплетающиеся между собой, запутанные тропинки нельзя было надеяться.

Потом зазвонил погребальный колокол.

Громко, набатно, захлёбываясь — так Михник звонил уже несколько вечеров подряд. Увечно. Грубо. Без чувства и ритма. Без замысла… Пока во всё более редких ударах не удалился, прихрамывая, на покой и не замер в затихающем ветре и в болотных зарослях.

Он, официально назначенный на эту должность звонарь, должен протестовать против такого благовеста, — думал Рафаэль, — ибо при вступлении в должность взял на себя ответственность, от которой, несмотря на появление Михника, его никто не освобождал, поэтому он должен был более решительно выступить против старика, как-то добиться справедливости.

Из зарослей со стороны болота, невдалеке от него, вынырнула какая-то фигура. Которая сгорбившись двигалась к холму. Он ускорил шаг. Ему хотелось догнать человека, скорее всего, спешившего на спевку.

— Эй, — закричал он, — подождите… — и помахал незнакомцу, который на мгновение приостановился оглянуться, но, судя по всему, его не очень интересовало общество Рафаэля… Он не собирался останавливаться и дожидаться его. Шагал вперёд, словно очень спешил и у него не было ни времени, ни желания заниматься чем-то другим. Поэтому Рафаэль прекратил свои попытки догнать незнакомца. Его обидело то, что идущий впереди — кем бы он ни был — шёл себе по тропе и ни разу не оглянулся. Это вызвало у него чувство горечи, он сам на себя сердился за то, что хотел стать спутником незнакомца, немного странного на вид, по крайней мере сзади, в полумраке, он, с большим капюшоном на голове и в тяжёлой меховой шубе, был похож на героя какого-то странного маскарада, который хочет остаться в одиночестве.

Рафаэль перестал думать о незнакомце. А потом с той же горечью думал о Куколке, Эмиме и Грефлинке и обо всех тех событиях, которые сплелись в тугой узел, может быть, из-за одного только Михника и его козней и замыслов, которых Рафаэль не мог себе объяснить.

Ещё не добравшись до подножия холма, он услышал за собой шаги.

Группа людей гуськом шествовала за ним. Они молчали. Он предпочёл отойти в сторону. И не смог поздороваться с ними, хотя некоторые из тех, кто проходил мимо него, кивали ему головой или приветствовали холодной насмешливой ухмылкой. Они торопились. С их губ в холодный сумрак слетали облачка пара. Среди них были женщины. И ему казалось, что они очень косо, очень сердито смотрят на него… Правда, ему удавалось рассмотреть далеко не все лица, поскольку идущие были замотаны в шали и платки, их шляпы и шапки были низко надвинуты на лоб, а воротники высоко подняты. Они прошли мимо него прежде, чем он сумел сосредоточиться и придумать что-либо подходящее.

И они удалились… ничуть не думая о нём.

В лощине под деревьями было ещё темнее. Ветер раскачивал ветки и мысли и вносил в них беспокойство, которое оседало где-то внутри, так что в голове всё шумело и сплеталось в клубок и отзывалось какими-то толчками, какими-то звуковыми галлюцинациями, когда то впереди него, то сзади скрипели чьи-то несуществующие шаги, когда перед глазами мелькали чьи-то зубастые усмешки и холодные глаза. Такие глаза были у бледной дамы с портрета, висевшего на стене в кухне. Так, в ночь святой Луции, скалила зубы мёртвая морда. Он знал, что это вылезает из потустороннего, а не из обычного человеческого мира, что оно никак не связано с людьми, которые шагали вверх по ложбине, не связано ни с ветром, ни с лесными шорохами, что это было специально придумано, чтобы напугать его, что оно забралось в его намять и не хочет покидать её. И во тьме корчит уродливые гримасы… Можно было поспешить за ушедшими. Можно было присоединиться к ним. И потом, мимоходом спросить их о Куколке. И о многом другом — о хоре, о Михнике, и Эмиме, и Грефлинке, и Аге, можно было, хотя бы со временем, стать одним из них, точно таким же, как они, здешним среди здешних, своим среди своих. И позабыть обо всём другом.

Его снова испугал кто-то, появившийся за его спиной, словно вынырнувший из тьмы и внезапно оказавшийся рядом…

— Добрый вечер, — буркнул Рафаэль.

— Добрый, добрый, — бросил тот и поспешил вперёд.

— Послушайте… простите… — Рафаэль тоже прибавил шаг. — Я думаю, может быть, нам необязательно идти порознь… Ведь мы идём в одном направлении и… — Тропа была слишком узкой для двоих, поэтому ему надо было ступить в снег рядом с ней, если он хотел идти рядом с этим человеком, который, совершенно очевидно, не был ни разговорчивым, ни общительным… Его лицо было покрыто щетиной. И этот попутчик как-то сухо, как-то искоса и недоверчиво поглядывал на него из-под капюшона. Было видно, что и этот тип предпочитает идти в одиночку. Он казался очень настороженным, словно ожидал какого-то подвоха, словно ни в коей мере не мог поверить приветливости Рафаэля, в которой, скорее всего, видел притворство и ложь, и всё время шёл в напряженной готовности отскочить в сторону при малейшей опасности. А Рафаэлю хотелось, чтобы тот испытывал к нему доверие, он даже пытался его, это доверие, завоевать, кивая головой и улыбаясь, но потом увидел, что не знает, с чего же всё-таки начать разговор, не нашёл подходящих слов и молча шагал рядом с попутчиком.

— Как много снега, — он наконец-то придумал тему для беседы. Но потом сообразил, что так начинать разговор очень глупо и, развивая мысль, добавил, что зимой это часто бывает и совершенно нормально, если перед Рождеством снега выпадает особенно много. Попутчик ничего не ответил. Поэтому Рафаэль решил действовать напрямую: «Вы Куколку знаете?.. — и получил в ответ уклончивый взгляд, из которого ничего нельзя было понять. — Я говорю… — он не собирался прекращать разговор, — об Анне… о той, что буфетчица в Агином трактире…

Но мужик снова промолчал. Он с ещё большей настороженностью следил за Рафаэлем, как будто в его расспросах видел проявление того вероломства, которого он и ожидал от спутника.

— Да я ведь не хотел чего-нибудь такого, — попытался хоть немного успокоить его Рафаэль, — она молодая, привлекательная, это так… очень живая, не так ли… когда хочет привлечь к себе внимание… что-то в ней есть, это наверняка, о чём тут говорить, мы, мужики, такие вещи сразу замечаем…

Ему помешал скрип шагов, приближавшихся к ним сзади. Оглянувшись, он увидел совсем близко цепочку сгорбленных фигур, которые гуськом, с низко надвинутыми на лоб шапками, с поднятыми воротниками, замотанные в шали и платки, торопливо шагали по тропинке… Рафаэль отступил в снег ещё дальше от тропы. Идущие что-то пробормотали, приветствуя его осторожного спутника, а потом дружно заспешили вперёд.

Рафаэль так и стоял на месте.

И больше не пытался их догнать.

Ему было грустно. С горечью на сердце и в мыслях он подумал, что ему совсем не хочется возвращаться в церковный дом. Ибо прихожане открыто избегали его. Совершенно очевидно, что Михник и Эмима достигли своей цели.

Однако ему не оставалось ничего другого, как — вопреки всему — продолжать подниматься на гору. Куда ему деться ночью? Правда, больше всего ему хотелось просто отправиться в ночь; чтобы в конце концов всё перешло в покой и гармоничные аккорды там, на противоположном берегу, с которого всё может показаться совершенно ничтожным… что расстояние между этим и потусторонним миром в действительности совсем не трудно преодолеть. Один прыжок, один шаг, одно движение, один-единственный приступ дрожи — и того меньше — и ты там. Наверное, трудность состоит только в том, — кивал он головой, — что это для нас непривычно…

Возле статуи Марии он немного передохнул.

И подумал, возможно, когда-то на этом месте кого-то убили или кто-то, неизвестно почему, дал обет и исполнил обещанное. Она всё ещё стояла спокойно и безмолвно, с головой, слегка повёрнутой на север. И источник всё ещё одиноко и звонко струился и, размеренный и тихий в этой тишине, вероятно, означал то же самое, что и лампадка во тьме большого неподвижного корабля страхов и обещаний, который на самом деле никого никуда не везёт — потому что плывёт через ничто, которого нет, и расстояния, которых нет, есть только одно: человеческое в человеке, которое должно миновать, закончиться.

Когда он собирался продолжить путь, его кто-то позвал…

По-женски.

Потихоньку.

Немолодым голосом.

Возле дерева рядом со статуей зашевелилась чья-то фигура.

Ему захотелось убежать.

Старообразная и скованная фигура приближалась к нему.

— Я тебя поджидала…

На бледном как воск лице, под большим, небрежно повязанным платком, появилась скованная улыбка, которая — вероятно — должна была скрыть намерения женщины…

— Эмима?.. — он попытался утаить свой страх.

Это была не Эмима. У неё была другая походка. И только что сказанные слова она произнесла иначе, иначе усмехнулась. Как дама с портрета в кухне…

— Куда же ты пропал, — упрекнула она.

Грефлинка… очень бледная, скорее всего, больная, так что он не мог поверить, что это она… Она и правда походила на бледную даму. И одновременно на Эмиму…

— Ты обо мне позабыл… А ты же знаешь, каково приходится, когда кого-то ждёшь и ждёшь…

Он отстранился, когда она хотела прильнуть к нему.

— Я думала, что ты хотя бы пальто принесёшь, — попеняла ему она.

Он забормотал, что хотел, но всё же не знал, стоит ли это делать…

— Обними меня, — попросила.

Он не решался до неё дотронуться. И её прикосновений тоже избегал. И её глаз, которые неподвижно и холодно требовали всё и сразу и были не в состоянии понять той муки, и беды, и страха, которые он уже не мог скрывать.

— Посмотри, вот здесь, — она глазами показала на куст, — мы можем лечь. Вполне подходит, если двое этого действительно хотят.

— Я не хочу, — пискливо и почти умоляюще выдавил он.

— Пожалуйста, прошу тебя, Рафи… — после паузы она стала говорить тише и схватила его за лацканы пальто.

— Но мы же не можем здесь… — защищался он. Хотелось повернуться и сбежать от этой, судя по всему, очень больной женщины, которая так мерзко приставала к нему и, скорее всего, уже не хотела и не могла обуздать себя. Эти восковая бледность и странно холодные глаза, с которыми она предлагала себя и умоляла о близости, пугали его. Он был убеждён, что она заболела, подцепила от старого Грефлина невесть какую болезнь.

— Поцелуй меня… — шепнула она ему прямо в ухо, так что он заледенел от ужаса, оттолкнул её от себя, и она, пошатнувшись, сошла с тропинки в снег и с трудом удержалась на неловких, непослушных ногах.

На мгновение в её немигающих глазах появилось такое выражение, какое бывает у раненой собаки. А потом она заплакала, без слёз, просто всхлипывала, потом зарыдала и стала попрекать Куколкой и Эмимой…

— Представь себе, я обо всём знаю, — стиснув зубы, причитала она, — и о том, что они тебя больше не любят, избегают тебя, а эта Агина девка взяла да уехала… — Он пытался прервать её, убедить, что то, о чём она здесь болтает, его совершенно не интересует, он по горло сыт всем этим… однако ничего не помогало. Остановить её не удалось, и он узнал, что Куколка уехала куда-то к озеру… Он не спросил почему, как и на какое время… ничего не хотелось спрашивать.

— Ты думаешь, будто то, что было со мной, ничего не значит… — всхлипывала она. — Но ты ничего не знаешь, да будет тебе известно. Ты ещё увидишь, ты ещё попросишь…

Он взял и ушёл. Размашистыми, решительными шагами. Вверх, к церковному дому. Ни разу не захотел оглянуться и посмотреть на неё, хотя она всё ещё всхлипывала, и рыдала, и обвиняла, и звала его… будто она, старообразная и обессиленная, тонула в порывах ветра, уносившего её, и где-то далеко-далеко исчезала в просторной, бездонной тишине ночи.

Он пытался забыть её, Грефлинку… Она непрестанно маячила перед его глазами, блуждала и оступалась в сугроб, и её покидали силы. Трубы органа затихли. И хористы, вероятно, разошлись… Напрасно он утешал себя тем, что, возвращаясь с холма, они нашли Грефлинку и помогли ей добраться до подворья.

Михника и Эмимы не было дома.

Он жалел Грефлинку… Она с трудом держалась на ногах, уставшее промёрзшее тело под невидимым бременем клонилось к земле: когда он закрыл глаза, почудилось, что она подошла поближе. Словно боялась. И с тихим, больным стариком внутри себя, боязливо целовала…

Когда хористы проходили мимо, она спряталась за деревом. Не хотела возвращаться вместе с ними.

Он пил и пытался думать о другом… Однако ветер, перелетавший через холм, круживший вокруг дома и стучавший по стене веткой груши, снова и снова пробуждал чёрные мысли, взлетавшие во тьму, словно сбившиеся в стаю вороны, рассевшиеся на ветвях дубов… а она всё блуждала, всё спотыкалась, с бледным как воск старообразным лицом, с восковой бледностью в душе и вожделением, бессильно повторявшим его имя.

— Обними меня… Рафи, — возвращались к нему её слова, — поцелуй меня… просила она с восковой бледностью в глазах. Она смотрела прямо в кухню, прямо на его кровать… всё более замерзающая от ветра и всё более превращающаяся в частицу ночи.

Он упрекал себя за то, что не проводил её в деревню. Только тогда можно было сказать ей, что он больше не будет встречаться с нею — так, как она того хочет — и что ей надо вернуться к мужу. После этого он бы мог быть спокоен. Не смог бы упрекнуть себя ни в чём. Он ничего бы ей не был должен. А так — мучило его — обессиленная и больная женщина легко могла заблудиться там, среди верб. Если это уже не произошло… Он ворочался с боку на бок, метался на постели, вставал, наливал жганья и подходил к окну, сквозь которое, как ни старайся, ничего нельзя было увидеть, подбрасывал дрова в плиту и проклинал бабье сумасшествие, которое охватывает их даже под старость, и они становятся настолько одержимыми, что не знают, что с собой поделать. Попутно утешал себя тем, что ничего ей не обещал, ни о чём не просил, что она сама хотела того, что случилось той ночью, и, следовательно, ему не в чем себя винить. И никто другой не имеет на это право. Ведь она сама пришла. Её никто никуда не приглашал. Тем не менее, он мог проводить её до деревни, а по пути попытаться вразумить. Но ведь она и потом могла совершить какую-нибудь глупость, потому что в дом, к Грефлину, он бы точно с ней не пошёл. Конечно, она и сама могла бы взять себя в руки после того, как он ясно дал бы понять, что не собирается удовлетворять её желания, могла бы уяснить себе, что то, что было между ними, объясняется опьянением и некоторой долей благодарности, каким-то безумием, которое не может и не должно продолжаться.

Однако предчувствие, которое не проходило и сдавливало грудь, не удавалось прогнать. Напрасно он повторял свои доводы то так, то эдак, напрасно наливал и пил, и таращился в окно, напрасно пытался думать о Куколке, о проповеди, о событиях в Врбье, о хоре и странно протяжном пении в сопровождении органа… Он снова и снова должен был прислушиваться к вою ветра и ждать, и поглядывать на даму на стене, которую было очень плохо видно в багровых отблесках, вырывавшихся сквозь трещины в плите… тем не менее, чёрные мысли снова и снова отправлялись именно туда, поближе к ней, спотыкающейся, едва удерживающейся на ногах, хватающейся то за одно дерево, то за другое и всё глубже и глубже теряющейся где-то на равнине.

Так, в сумасшедшем танце, они отправляются в ночь, когда их охватывает желание, так они превращаются во что-то другое, то, что таится в вербах и тишине, так сбрасывают с себя бремя и становятся добычей смерти… словно шелуха на каком-то берегу, и мучительные желания, и мучительные прощания, и все эти ненужные дороги и корабли, несущие страх и утешение. А пустоты нет. О-о-о-о…

Он встал и направился на колокольню. Вспомнил, что он ей обещал. Может быть, она услышит колокольный звон и найдёт дорогу домой. А может… спутницу — динь-динь в сторону северного ветра до белой перины и белых красот под молодым месяцем в зените.

Звонил он долго.

А ветер завывал над холмом и чёрными мыслями, которые кружили над немыми волнами и жганьем, собирались в кучку, и расползались, и вихрем вращались в водовороте, и вертелись, и парили между мягкими звуками колокола — и одновременно с ними что-то подвывало… может быть, пёс, а может быть, обрывки мыслей, которые таким способом дают о себе знать. В Урбанову ночь было так же: вначале что-то завывало приглушенно, издали. Это было слышно в кухне, а потом — в кошмарных снах, тех белых одиночествах и белых кружениях за ободками глаз, которые могут означать пляшущие белые подобия вдоль узкой тропинки, ведущей в никуда. Так ему казалось… А рядом крутилась костлявая.

И на этот раз в конце благовеста он зазвонил в погребальный колокол. С двенадцатью медленными и соразмерно звучащими ударами… поскольку это относилось к ритуалу, к тому же часов на колокольне установить не смогли.

После этого ему стало легче. Конечно, он не мог знать, куда повернула Грефлинка, пока он звонил, но во всяком случае это могло помочь ей ориентироваться — этого хватило, чтобы, немного успокоившись, он улёгся на кровать… Теперь Грефлинка перестала маячить у него перед глазами. Она могла отправиться домой или в ночь. Дело выбора. Отговаривать некому…

Он ещё не успел полностью заснуть, как его разбудила Эмима. Она легла рядом и молча набросилась на него, как будто в эти дни между ними не случилось ничего дурного.

— Я больше не хочу этого с тобой, — оттолкнул он её и перевернулся на живот.

Но она, голая и похотливая, снова принялась за своё… разжигала его, тёрлась о спину, горячо дышала ему в затылок. Он отнял свою руку, когда она прижала её к влажному, разгоряченному влагалищу. Потом сообразил, что она могла бы помочь ему, например, найти Куколку, что он мог бы, хотя Эмима его больше не привлекала, хотя ему не хотелось этого, также как не хотелось с Грефлинкой, более того — в нём всё противилось этому… но ведь всё это можно было обернуть в свою пользу. Она очень напоминала Грефлинку… даже взгляд был такой же — холодный и алчный… так что ему снова захотелось отвернуться, когда он всё-таки посмотрел на неё и даже погладил по руке, которой она схватила его за бедро. Она ничего не сказала. Не улыбнулась. Она просто требовала.

— Подожди… ты же видишь, я спал, — притворялся он, — надо хлебнуть пару глотков… — На этот раз он оттолкнул её осторожнее, с притворным обещанием и отправился за бутылкой, стоявшей на столе. Он и угли в плите помешал, и дров подкинул, а потом и ей предложил выпить из бутылки. Выпила. Как Грефлинка той ночью…

— Эмима, — осторожно начал он, — я хотел бы узнать, ведь я ничего не понимаю…

Ей, однако, было не до разговоров. Она только недовольно вздохнула и сделала гримасу, совершенно бесстыдную и высокомерную, словно хотела довести до его сведения, что данный момент не подходит для того, чтобы начинать с ним беседу, и что вообще любые разговоры с ним являются бессмысленными и ненужными.

— Вот говорили о каком-то озере, — наперекор всему продолжал Рафаэль, — и ты тоже сказала… — Она нетерпеливо поправила волосы с новым упрекающим вздохом и села на край постели, словно решила подождать, когда он наконец перестанет докучать ей с расспросами. Он тоже сел. Прямо за стол. И обиженно и сердито уставился на стоящую перед ним бутылку. Пусть подождёт. В конце концов может и уйти. Ему бы даже легче стало. К тому же его злило, что он вообще затеял этот разговор. Нужно было сразу, когда она осмелилась его разбудить, спокойно и свысока выставить её за дверь. Как соплюшку, которая ему надоела. Вот и все дела. Только он в очередной в своей жизни раз пропустил этот подходящий момент… для того, чтобы проявить свою решительность — в очередной раз он сообразил это слишком поздно, и эта медлительность, эта запоздалая решительность делала его зависимым и неспособным к какому-либо отпору и стойкости в отношениях с людьми. В этих случаях он никогда не умел и не мог справиться с собой. Правда, потом, в мыслях, когда было уже поздно или в одиночестве, если это не касалось реальных проблем, он всё преодолевал, но это было убожеством побеждённого, проигравшего, слабостью, против которой не было никакого лекарства, кроме жганья и пьяных мечтаний, размышлений и даже мудрствований, лекарством, действовавшим только в момент опьянения, после которого всё снова рушилось и пропадало.

Лучше уж пить…

— Сегодня ты помешал нам репетировать, — в конце концов заметила Эмима. Это прозвучало так, как будто его поступок являлся необычайно важной провинностью, в связи с которой она не сможет ему помочь, даже если захочет.

— Когда? — слишком заинтересованно удивился он.

— Сам знаешь, — сердито сказала она, — ты нарочно это сделал, бесцеремонно, нахально.

— Но ведь в церкви никого не было, — он попытался исправить своё дурацкое изумление наигранным спокойствием.

— В этот момент мы обучали их молчанию, — вздохнула она.

На этот раз он попытался скрыть своё удивление. Притворился, что ему, музыканту, знатоку, известен этот момент хоровой спевки, хотя до сих пор он никогда не слышал, чтобы кто-то обучал сценическому молчанию. Он только пожал плечами, показывая, что не может быть виновным в том, что сделал по неведению и что так или иначе уже нельзя исправить.

— Но ведь я звонарь, — протянул он немного надменно, поскольку ему показалось уместным после услышанных упрёков напомнить ей о своём положении в этом доме.

— Нет, — холодно и спокойно отрезала она.

— Кто это сказал? — он деланно усмехнулся… В ответ она только покачала головой, словно этот вопрос показался ей совершенной дикостью. И этот жест, эта не до конца понятная уверенность снова смутили его — похоже, что она заметила его смущение, и это ей понравилось… поэтому он поспешно схватил бутылку и решительно, по-мужски, сделал несколько больших глотков.

— Вы, все вместе, можете придумывать обо мне что угодно, — он снова усмехнулся и, беззаботный, довольный на вид, причмокнул губами. — Вы все, да будет тебе известно… — повторил он и махнул рукой.

Потом они молчали. Рафаэль видел, что она улеглась на кровати навзничь, широко раскинув ноги, словно была абсолютно уверена в себе и в том, что от неё не требуется ничего другого; видя её в такой позе, он наверняка долго не выдержит. Однако она слишком напоминала Грефлинку с её холодным голодом в глазах… Ему не хотелось смотреть на неё. Он глядел прямо перед собой или на пустую бутылку… или куда-то туда, в свою убогость, и прятался сам в себе, и боялся, что она снова начнёт требовать.

Время от времени она шевелилась, вздыхала и будто от какого-то укола долго втягивала в себя воздух и — судя хотя бы по шорохам — вздрагивала, словно её свело судорогой, или это было вызвано какими-то мыслями или намерением, от которого она явно не собиралась отказаться.

А он в это время пил… и пытался думать о Куколке, о симпатичных и привлекательных чертах её лица, о её — почти детской — кокетливости и лёгкой ласкающей улыбке. Но ему не очень удавалось мысленно представлять её такой, какой хотел; она казалась какой-то чужой, расплывчатой и почти неживой; а когда он зажмуривался, всё перед ним качалось на немых волнах и, покачиваясь, сужалось и расширялось, и искажалось, и постоянно кружилось в медленном, невидимом течении сквозь тьму, и замедлить или остановить его было невозможно. Его куда-то несло, тащило и кружило, словно в воронке — уносило всё дальше, всё глубже… в муку мученическую, а Куколка, мягко улыбающаяся от ласки, приходила и приходила, и не могла прийти.

— Рафи, — с кровати раздался стонущий зов… Он не обратил на него внимания. Даже не посмотрел на неё. Даже глаз не открыл. Хотя в груди защемило от тупой боли, словно от чувства вины и мучительной боязни чего-то неизвестного, едва угадываемого в кошмарах, которые он до сих пор не считал нужным воспринимать всерьёз. Они проходили. И тонули… И всё-таки оттуда его иногда тоже звали по имени. Не всегда голос был женским. Иногда это был шёпот. Иногда долетало как эхо, отклик, прорвавшийся сквозь какую-то зыбкость или против ветра, иногда кто-то произносил его имя очень отчётливо, будто находился совсем рядом, а иногда неслышно, едва различимо. Но с тем же самым значением. Наверное, и Куколка с её мягкой улыбкой, когда она с коротко подстриженными чёрными волосами, с игривой добротой в чёрных глазах и ярко-красной, как губы, косынкой на шее, произнесла бы именно так… она приближалась к нему, но не могла пробраться сквозь колышущуюся тьму, сквозь поток, который увлёк её и кружил, и поднимал, и опускал, и не мог означать ни возвращения, ни утешения, ни ожидаемой встречи и даже спасения, никакого спасения для героя, для мертвеца, для убожества, и беды, и боли за угасшие мечты под молодым месяцем в зените, и для надежды, мягко улыбающейся из неизменной дали.

— На этот раз ты отзвонил. Окончательно! — разбудила его Эмима. Эти слова она прошипела холодно и угрожающе… будто змея проползла по сердцу… и решительной походкой, выпрямившись и расправив плечи, с высоко поднятой головой вышла из кухни.

Против течения… показалось ему.

Будто что-то останавливало её, когда она уходила. Будто что-то опрокинуло её навзничь… в неустойчивость, в развороты, в колыхание и водовороты, в эту остановившуюся даль, которая забилась на немых волнах и не могла остановиться, не могла миновать…

Когда потом, всё ещё сидя возле стола, он проснулся во второй раз, в кухонное окно заглядывал день.

Правда, туманный и унылый, но всё-таки день, а никак не утро.

Болезненная опустошённость в голове, и разбитость во всём теле, и пустая бутылка на столе, едва он открыл глаза и потянулся, сразу вызвали в нём приступ малодушия, ощущение, что он сам себе лишний и ненужный.

То, что произошло между ним и Эмимой, камнем лежало на его душе…

Его шатало, когда он встал из-за стола. В голове всё шло кругом. Противно сухие губы и горло горели от невыносимого жжения, щёки лихорадочно пылали от страха и какой-то неизвестной вины, с которой надо было разобраться на свежем воздухе.

Две пожилые, низкие и толстозадые тётки, которых он до сих пор никогда не видел в Врбье, прибирались в коридоре.

Судя по всему, уборку в горнице они уже закончили… Они посмотрели на него искоса и недоверчиво, когда он, не сказав ни слова и не поздоровавшись, прошёл мимо них, закрыл дверь и направился по тропинке к церкви. Потом захихикали ему вслед. А он подумал, что они, с опухшими и побагровевшими лицами, скорее всего, пьяны и что вообще на них лежит печать греха…

Перед колокольней, вероятно с раннего утра, усиленно разгребали снег. Над входной дверью в церковь висел какой-то венок из засушенных цветов и дубовых листьев… Из церкви тоже слышались мужские и женские голоса, непринуждённые разговоры и пререкания, совсем не связанные со святынями в дарохранительнице и бледной набожностью и смирением статуй святых и их изображений на алтарях и стенах.

Он вошёл.

И сразу же, у входа, наступил на ту самую, расстеленную на полу, белую, скорее всего, собачью шкуру.

Они затихли.

В центре, между колоннами перед главным алтарём, он сразу, уже из дверей, заметил высокие, украшенные листвой козлы… а на люстрах и на стенах слева и справа висели украшения из сухих листьев и цветов, — никакой зелени, никаких яслей, ни одной ели там не было… Он удивился, не обращая внимания на людей, которые прекратили работу и исподтишка, втихую наблюдали за ним, словно он был назойливым нахалом. Очень медленно, словно выполняя служебные обязанности, он ходил по церкви, останавливаясь то перед одним, то перед другим украшением; иногда они висели на фигурах и картинах, изображающих некоторых святых, и только тогда, когда он звонкими шагами прошёл весь неф, когда он подошёл поближе к козлам, он заметил на них небольшой хлебец… или какую-то коричневато-жёлтую лепёшку… верхние корки которой были украшены отпечатками широко улыбающихся губ, носа и глаз… по краям было изображено нечто, подобное листьям вербы, и чем-то серым и жирным нарисованы солнечные лучи…

— А это что такое? — крикнул он удивлённо-строгим голосом… так, что его слова эхом раскатились по нефу… словно он отчитывал мальчишек, уличённых в неприличном бесстыдстве.

Никто не ответил.

Но и взглядов они не отвели.

— Кто это вам разрешил? — продолжал он с той же строгостью… Однако после этого, окружённый предупреждающим, враждебным молчанием, всё-таки не решился перевернуть козлы… хотя вначале, разъярённый, собирался это сделать… он только возмущённо покачал головой. Выпрямившись, со строгой угрожающе лицемерной миной на лице — словно он очень хорошо знал, что ему надо делать в таких обстоятельствах — и такой же походкой… он поспешил к выходу и захлопнул за собой тяжёлую дверь.

Ему показалось, что они и на этот раз захихикали за его спиной.

Впрочем… он совсем не представлял, что ему предпринять.

До декана было далеко.

До епископа — в десять раз дальше.

А он был слишком слабым.

Слишком несмелым…

Всё послеобеденное время его что-то непрерывно мучило, угнетало — вероятно, в какой-то степени это объяснялось выпитым ночью жганьем, — он ходил по кухне из угла в угол, и по горнице, и по коридору, и снова возвращался в кухню, он больше не мог лежать на кровати или сидеть за столом… Хотя давешние тётки при его появлении корчили гримасы и хотя, в конце концов, он и сам себе надоел со своим бессмысленным хождением.

Ни Михника, ни Эмимы не было видно.

В течение всего послеполуденного времени.

Он бы им сказал… на этот раз почти наверняка. Пригрозил бы им. Деканом. Епископом. Самим Богом!.. И сорвал бы со стен церковного дома всю эту развратную мазню, всех этих коз и козлов и стай волков, всех этих сатиров и фавнов, и Пана, и голых распутниц… с которых утром тётки смели пыль так же заботливо, как и со всего остального в коридоре и горнице — в кухню они, разумеется, не заглянули.

Сам он, без Михника и Эмимы, или по крайней мере одного из них, несмотря ни на что, всё-таки не решился уничтожить церковное имущество. Правда, он снял с кухонных стен все эти картинки… но, несмотря на тот отпор, который они сейчас в нём вызывали, не решился разодрать их. Просто положил на стол для бумаг. Так он метался и ждал.

До вечера.

До полной темноты… когда он наконец услышал доносившиеся из горницы голоса, вначале Эмимы, а потом и старика.

Они разговаривали вполголоса.

Они и в дом вошли так — тайком… Но в тот момент, когда он хотел, когда он должен был решительно встать перед ними, там, в горнице, и во всё горло прорычать им свои угрозы во имя Господне… все в нём упало, свернулось.

Исчезло.

Так что он уже не знал, как быть.

Поэтому он, как за якорь спасения, ухватился за мысль, что, по сути дела, лучше подождать, пусть они сотворят, пусть выполнят то, что задумали, пусть совершат реальный проступок, может быть, даже какое-то богохульство… вот тогда-то он и выйдет на сцену. В качестве свидетеля. В качестве обвинителя… Тогда на них рыкнут декан и епископ — и ещё кто-нибудь оттуда, сверху. В то время как он, Рафаэль, добавит кое-что своё. Ему даже захотелось смеяться. В глубине души. Над всем минувшим. Над всем, что пришлось пережить. Даже над теми растоптанными на экзамене мечтами тоже хотелось посмеяться…

Он затаился. На кровати.

Повернулся лицом к стене. И старался не пропустить ни голосов, ни шума из горницы, и убеждал себя, что в эту ночь он будет бдительными глазами и ушами его преосвященства епископа, наивысших церковных властей… которые сумеют оценить его верность — когда он, потом, подкрепит всё это свидетельствами очевидцев из Врбья, которых он с помощью специалистов сможет подготовить к тому, чтобы они всё достоверно изложили и подтвердили.

Однако через некоторое время в этом ожидании, в этих обещаниях и решениях стала возникать тревога, не обвинят ли его в предполагаемом сообщничестве, предполагаемом соучастии, а это — вопреки всему — могло прийти на ум декану или даже епископу. Его вполне могут спросить, почему он не заявил об этом сразу же, почему не поступал в соответствии с должностными обязанностями, как только у него возникли подозрения, если он уже тогда понял характер готовящихся мероприятий. И Михник, или кто угодно из Врбья, может, Грефлин, может, даже Эмима… могли бы тут же сообщить кое-что, что не пойдёт ему на пользу и что у вышестоящего начальства вызвало бы подозрения и привело бы в негодование. Тогда не поможет ни одна отговорка. Ведь они могут врать, и что тогда… Это мучило его. Отзывалось корчами в животе. Но на него давило раскаяние… которое ни в коей мере не могло означать избавления от мук, от беды, от вины, от тисков, которые сдавливали его. Что может он в одиночку против всех? То есть против тех, кто может припугнуть остальных, чтобы те подтвердили их версию? Ведь совершенно очевидно, что весь хор, весь комитет на стороне Михника. В то время как он не знает никого, разве что Грефлинку, которая по причине своего сумасшествия, может быть, и решилась бы заступиться за него. За Куколку он бы не мог поручиться. Он прилагал слишком мало усилий, чтобы сблизиться с людьми. Слишком держался за свою индивидуальность. Слишком много думал о себе. Вместо того чтобы вспоминать о ближних. О заповедях любви…

Он ворочался с боку на бок.

Он страдал. Как, может быть, никогда раньше. Ему казалось, что даже тогда, после провала на экзамене, он не так сильно мучился и терзался. Хотя этой мукой ему пришлось переболеть. Перенести её. В одиночестве.

Бутылка со жганьем, которую он ещё утром принёс из кладовки и которую потом, днём, едва пригубил, почти нетронутая поджидала на столе… Правда, в течение дня он её потихонечку ненавидел… но ему всё равно не оставалось ничего другого, как в конце концов приложиться к ней и несколько раз подряд отхлебнуть. Утешая себя, он подумал: уж лучше пусть всё вертится, качается, и ходит ходуном, и зыбится, и куда-то плывёт. Пусть плывёт. Куда угодно.

В этот вечер Михник звонил немного иначе. Разумеется, всё ещё увечно и недужно, словно призывал к греху, а не к молитве. И всё-таки отдельные удары звучали шире, с большим достоинством, не налетая, не спотыкаясь друг о друга.

Он не хотел встречаться со стариком.

Поэтому, пока тот звонил, торопливо засунул бутылку в карман тулупа, оделся потеплее, молча прошёл мимо сидевшей в горнице Эмимы и спрятался за углом дома. И так, спрятавшись, ожидал, переминаясь с ноги на ногу на холоде и ветру, притоптывал и то и дело прикладывался к бутылке, чтобы хоть как-то унять дрожь, причиной которой было скорее волнение, а не морозная ясная ночь.

Над дубами показалась луна. И потом долго сверкала сверху, с того самого места немного выше крон, словно из укрытия наблюдала за звёздным сводом и не могла решить, куда ей двигаться дальше. Звёзды, помаргивая, мерцали над хорошо знакомыми им глубинами, там, наверху, как будто смотрели, лучистые и светозарные, словно всё видели и ждали…

Поздно уже было. А ожидание тянулось… а мороз исподтишка забирался в живот и щипал замёрзшие ноги даже сквозь подмётки, и чертовски не доставало шапки на промёрзших до боли волосах, на которые снова и снова накатывали леденящие волны, и застывали в них, и болезненно вздрагивали в мыслях и желаниях. А перед глазами всё колыхалось. Конечно, он мог вернуться в дом. Мог обращать на всё это меньше внимания, махнуть рукой и отойти в сторону, и послать всё куда подальше…

Может быть, он в конце концов и впрямь вернулся бы в кухню, если бы они — по отдельности и группками — не стали подтягиваться на холм… большинство было одето в белые тулупы с большими капюшонами на голове, замёрзшие, сгорбившиеся.

В церкви было темно.

Однако, несмотря на это, они заходили внутрь.

На мгновение ему захотелось поспешить туда и зажечь свечи, про которые Михник и Эмима, очевидно, позабыли. В ризнице, в нижнем ящике шкафа их было полным-полно. Так у него был повод присоединиться к ним и смотреть на дубовые козлы, вместо дерева ели, и хлеб, вместо восковой фигуры младенца в яслях из сосновой коры. И сказать себе, что на самом деле значимо только то, что человек носит в себе, и то, что он чувствует по отношению к другим… Он бы и запел с ними, если бы умел. Это их «виилууууйлеоооо…» — или как там его — так ему в прежние вечера слышалось вперемежку со звуками органа. Мог бы и любое другое, то, что им нравится и кажется подходящим. Даже если бы они пели «воооолкууууймоо», он бы им подпевал и думал о своём. По-своему.

С этими мыслями он, согнувшись, как и они, поспешил в церковь.

Слегка пахло дымом…

Только лампадка светилась багрово-красным огнём.

Может, прямо над козлами перед главным алтарём…

Он встал сбоку от исповедальни и пытался понять, что ж это так тлеет… И наблюдал, как все входящие вытирают ноги о шкуру, постеленную возле двери… Некоторые потом проходили мимо него, на хоры, в то время как остальные, согласно правилам, рассаживались на скамейках слева и справа.

Наверное, и они должны были учуять запах дыма. Однако, похоже, им казалось, будто это в порядке вещей — то, что пахнет дымом, что где-то что-то тлеет… Поэтому и он пытался примириться с этим и убедить себя, что запах дыма относится к ритуалу, к обычаям и что ему не следует беспокоиться по этому поводу.

Пришли Михник и Эмима и проследовали мимо него на хоры.

Они его не заметили.

Среди последних, тех, которые подходили по одиночке и словно боясь опоздать к началу, торопливо вступали в тёмно-красный сумрак, была Куколка… Стряхнула снег. Торопливо вытерла ноги. И поспешила куда-то к колоннам.

Он потерял её из виду.

Готов был кинуться за ней…

Но тут воцарилось молчание. Даже кашлять почти перестали. Кто-то тихо затворил двери… Во всём чувствовался какой-то глубокий сосредоточенный восторг, некая связь, некое устремление в кроваво-красный сумрак, в кроваво-красную тишину, в которой совсем рядом с ним пульсировало только его собственное сердце и еле слышно раздавалось дыхание, которое он невольно, словно что-то сильно сжимало горло, сдерживал.

Напрасно он ожидал, что что-то начнётся.

Всё так и продолжалось… неподвижное, неслышное и почти зловещее… будто замершее в кровавом сумраке… в котором на скамейках, стенах и алтарях вырисовывались тёмные, похожие на тени фигуры. Ему становилось мучительно больно. Он с трудом мог поверить, что всё это время никому не захотелось кашлянуть, или чихнуть, или высморкаться… и ему начало казаться, что этот сумрачный багряный свет в самом деле означает кровь, которой они поклоняются… Он намеренно громко вздохнул. Потоптался на месте. И после этого, правда приглушённо, кашлянул… Никто не обратил внимания. Они продолжали молчать с той же одержимостью. Ни один человек не оглянулся. Не пошевелился… словно они не слышали или им не было до него никакого дела.

И, может быть, именно поэтому он решился.

И сделал первый, гулко отозвавшийся шаг… и шагал вперёд… прямо посреди нефа… как обладающий властью человек, который хочет и знает, как должно быть, который не интересуется какими-то захолустными бреднями, деревенскими психозами и который совсем не боится никого и ничего, который имеет право и должен поступить именно так, решительно шагать в самый центр, в безмолвные взгляды, в багровый сумрак… У него сильно колотилось сердце. Перед глазами всё качалось и кружилось. Ноги с трудом повиновались ему… Но рождённая святым чувством долга и жганьем храбрость гнала его вперёд, прямо на церковную кафедру — по крутым трухлявым ступенькам, по покривившимся и щелеватым доскам, к едва дышащей на ладан ограде… Мыслей почти не было. Только замешательство. Какая-то разбухшая тусклость во взгляде. И неуёмная дрожь в груди, от которой лёгкие едва втягивали воздух, но были не в состоянии справиться с выдохом, так что в боках у него кололо и жгло от перенапряжения… и от устремлённых снизу неподвижных и настороженных взглядов.

— Когда я принял эту должность… эту честь, — едва выдавил он, поскольку писклявый голос ломался и подрагивал, пауза мучительно затягивалась, и он едва мог произнести какие-то слабые, задыхающиеся слова, которые превращались в молчание… — и поскольку я принял назначение… непосредственно от самого господина профессора Михника… я обязан выполнить свой долг…

Они всё ещё не кашляли.

Всё теми же неподвижными, багрово-красными взглядами пялились на кафедру.

— Дорогие братья и сестры, — он взял разгон, после которого едва мог вымолвить, что сегодня рождественский сочельник…

— Там… вероятно, осталась только мягкая белизна… — снова начал он. — И в этой мягкой белизне повсюду вокруг нас таиться благодать, которая понемногу гасит твой огонёк и ты, как снежинка, таешь в широко раскрытой белой ладони…

Он удивлялся, что нашёл такую удачную мысль. И с дыханием сразу стало легче. Сердце частило, выбираясь из мучительного приступа судорожной дрожи… и мысли светлели…

— Туда ведёт наш путь, дорогие братья и сестры… Не надо пугаться тени, которая всегда предшествует смерти…

Всё-таки ему надо было сделать паузу. Он задыхался, словно рывком поднял тяжёлый груз… ему казалось, что они прислушиваются к его словам…

— Посмотрите, сам Бог спустился на землю и унизил себя, приняв бессильное человеческое подобие… чтобы показать, как можно и как нужно любить. Сам Бог, братья и сестры…

Голова всё ещё кружилась от полуобморочной слабости. Но голос становился более сильным, более ясным и решительным, и мысли не так часто ускользали в то грохочущее кружение, из которого совсем недавно нельзя было извлечь абсолютно ничего. А сознание того, что они не видят его лица, придавало ему дополнительное спокойствие.

— Он, который мог явиться с громом и молнией, который мог подчинить себе мир огнём, пламенем и страшными бедствиями, который мог в одно мгновение добиться того, чтобы все как один, испуганные и смиренные, упали перед Ним ниц. И в один голос твердили Ему о преданности…

Вероятно, Михник тоже слушал его.

И Куколка, и Эмима…

— Упали бы ниц владыки, — расхрабрившись продолжил он. — Упали бы полководцы. Упали бы армии. Все, богатые и бедные, правые и неправые, ползли бы к Его ногам и с испуганным сердцем отказались бы от всякой гордыни, всякой лжи, всякого честолюбия, зависти и злобы, от всего, что порождает зло… чтобы под стопами Всемогущего была только ровная чистая белизна. Только смирение, братья и сестры. Без капли сопротивления в побеждённой груди.

Он даже позволил себе многозначительную паузу.

— Ведь Он не пришёл с молнией и громом, — словно в утешение он понизил голос… — не с бедствиями и несчастьями… Пришёл маленьким беспомощным ребёнком, дорогие мои. Не во дворец. Не в храм. Но в хлев. В ясли. И именно из этого жалкого хлева, из этих яслей в наши сердца, как волшебный дар, воссиял свет. И каждый из нас принял этот волшебный дар…

На мгновение он замолчал.

Мысль как-то прервалась.

И молчание, которое давило снизу, показалось ему пучиной, готовой поглотить его в любой момент….

С хора в низкой тональности, как-то угрожающе мрачно подали голос трубы органа. А в некоторых глазах там, внизу, появились холодно-красные жёсткие всполохи.

— И что же представляет из себя этот дар?

По сути дела, он и самого себя спрашивал.

— Заглянем в свои души, — он терял силы.

Он напрасно искал ответ.

Зловещий голос органа всё больше набирал силу…

Он почувствовал, что они больше не ждут ответа… что они перестали его слушать.

Что они прислушиваются к органу, трубы которого взвыли в зловещем аккорде… Было бесполезно встревать в этот аккорд. Бросаться в эту тяжёлую и тёмную волну, этот багряный сумрак, захлёстывавший мысли и взгляды тех, кто был внизу. Было бы бесполезно вещать им о Божьей любви… о заповедях… об утешении… о божьей милости… И потом, в спокойное ясное тремоло, он тоже не решился что-то кричать, поскольку сильный женский альт протяжно и грозноустрашающе затянул: «Виииилу-у-у-у-ймоооо».

Он выбежал на улицу.

Сам не зная как.

В церкви творилось что-то ужасное.

И в церковном доме тоже…

Скорее вниз, по склону, по снегу… Он спешил и спотыкался, бежал между дубами и кустами боярышника и ущельями, которые темнели и, вместе с тем, белели в мутном свете. А эта дрожь, это завывание в женском альте, всё ещё звучало в ушах и означало глубоко запрятанную боль, и ужас, и муку, и необходимость бегства. За каким-то утешением. Может быть, у декана… Может быть, у епископа… А может, в мягкой белизне — зовущей, готовой принять…

Его не пугала ни эта белизна, ни холод, ни разбросанные между деревьев пятна лунного света. Он знал, что хотя бы к декану сможет пробиться… Пытался успокоить себя. И спокойно определить направление движения. Избежать этих коварных зарослей на склоне, этих обледеневших и скользких обрывов — и найти тропу, которую он потерял там, наверху, возле церкви; она всё равно должна была быть недалеко от того места, где он свернул в кустарник. Однако в этот раз даже в этих зарослях и между деревьями идти было не так уж трудно. Он проваливался не слишком глубоко. Иногда даже мог идти довольно широким и торопливым шагом… и не так часто огибал какие-то пропасти, овраги или заросли — обходил их и снова, напрямую, спускался вниз к равнине, открывающейся взгляду — широкой, освещённой лунным светом.

Однако, когда он свернул прямо к Врбью, когда ему показалось, что он доберётся туда без всяких трудностей, его поджидала неожиданность… Вербы росли и слева, и справа. И камыш тоже. Правда, Рафаэль понимал, что на этот раз спустился с холма иначе, чем обычно, что он не обращал достаточного внимания на заросли и растительность по сторонам от спуска, поскольку знал направление, а в лунном свете совершенно чётко были видны холмы с правой стороны по ходу движения, по которым он ориентировался. Но теперь он не видел их между зарослями кустарника и вербами. Некоторое время это его совсем не беспокоило. Он просто спешил. А потом… ему захотелось вернуться, к холму, к этим зарослям у его подножия, мимо которых он вначале пошёл напрямик — и вскоре после этого… совсем скоро повернул направо…

Позади себя он услышал шум.

Похожий на шаги…

Вслед за тем кто-то тихо позвал его с другой стороны.

Он хотел убедиться, что это вызвано игрой воображения, волнением… но постоянно, снова и снова слышал за собой всё то же поскрипывание снега, всё те же шаги, тот же шум, который можно было объяснить порывом ветра или жганьем…

Он всё-таки повернул назад и попытался вернуться к зарослям возле подножия холма.

Но зарослей больше не было.

Только вербы и камыш, и какие-то прикрытые снегом завалы, только это и было вокруг… Холодное и белое одиночество, которое однажды — раз и навсегда — сомкнётся, да так и останется. Которое может означать только одно…

Вот только потом оно всё-таки открылось. Широко распахнулось… белое, под луной в зените. Белое чистополье. Белая равнина, похожая на пашню, у которой нет ни конца, ни края.

И молчание означало ту же белизну… и лучики света, блёстки лунного света и большого белого пса с холодными чёрными глазами, который, опустив морду, следовал за ним спокойно и бесшумно.

ф

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР — международная организация, призванная устанавливать культурные связи между государствами, говорящими на славянских языках. Основной целью Форума является представление традиций и культур славянских стран как внутри, так и за славянскими пределами. Деятельность Форума направлена на повышение узнаваемости и присутствия славянских культур как основы для взаимного понимания и приятия различными народами друг друга.

www.fsk.si

ЮÔ

СТО СЛАВЯНСКИХ РОМАНОВ

Проектом «СТО СЛАВЯНСКИХ РОМАНОВ» Форум славянских культур открывает интенсивный книгообмен между славянскими народами, а также распространение славянской литературы в неславянском мире. Государства-участники проекта с помощью партнеров, профессиональных объединений, выбрали по десять романов, опубликованных после падения Берлинской стены. Единственным критерием отбора является художественная ценность произведений. В проекте нашел отражение опыт наших стран переходного периода, глобализационной волны и переживаний прошлого. Нас ждут захватывающие интеллектуальные приключения и неожиданные открытия.

Владо Жабот (р. 1958) — словенский писатель, лауреат Премии фонда Франце Прешерна (1996), в течение 2003–2007 гг. председатель Союза словенских писателей, инициатор многих значимых литературных и культурных проектов. В его произведениях особую роль играет переживание неизведанного, таинственного. Знаток славянской мифологии и христианской традиции, тонко чувствующий природу и человека как ее неотъемлемую часть, в своих прозаических произведениях В. Жабот достигает такой насыщенности образов, концентрации смыслов и ритма, которая роднит их с поэзией.

«Волчьи ночи» (1996) были признаны лучшим романом года и отмечены премией «Кресник» (1997). В повествовании царят присущие XX столетию душевное беспокойство, смятение, неудовлетворенность. Воссоздается могучая природа родного писателю Прекмурья с его древними преданиями и мистическими силами, не постижимыми разумом. Магия безбрежных покрытых снегом пространств, северный ветер, светящиеся в ночи глаза белого волка завораживают…

…Именно страх, по сути дела, и является тем бременем, тем злым духом, который уродует взгляды и мысли, который преследует и вводит в заблуждение, против которого надо звонить особо ценным колоколом, в борьбе с которым надо любить, и надеяться, и быть смиренным. Такой страх заползает в человека и захватывает власть… на корабле, который плывет в никуда.

ЮÔ

СТО СЛАВЯНСКИХ РОМАНОВ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Жганье — словенское название алкогольных напитков, получаемых через кипячение и дистилляцию.

2

В данном случае — должностное лицо католической церкви, наблюдающее за группой приходов.

Content

Владо Жабот
Волчьи ночи

От издательства

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Примечания