Инна Туголукова

Собака мордой вниз

* * *

У каждого внутри есть тайный враг, своего рода пятая колонна, готовая атаковать в любую минуту. У одного это почки, у другого печень, у третьего предстательная железа, она же простата. У Сони Образцовой это был язык.

«И черт меня дернул, – каждый раз думала Соня. – Кого он там за что дергает, неизвестно. Каждого за свое. А вот меня точно за язык. И сколько я всего претерпела из-за этой своей говорливости – несть числа. Но с упорством маньяка, с завидным постоянством наступаю все на те же грабли. И они долбят меня рукояткой по толоконному лбу…»

1

В канун Нового года всех пригласили на корпоративную вечеринку. В их маленькой редакции такое и не снилось. Но теперь Соня работала в компании «Вельтмобил», так что гуляли широко. Тем более что в последнее время дела рванули в гору. Как говорили, благодаря новому генеральному директору Арнольду Вячеславовичу Гусеву.

Арнольд Гусев – ну не бред? При звуках этого имени Соня представляла себе томного брюнета с напомаженными волосами и тонкими усиками, сладострастно стонущего на груди тупой пышнотелой блондинки. Интересно, как его звали в детстве? Арик? Нодик? Соня даже заглянула в энциклопедию личных имен, так, из чистого любопытства. Оказалось, есть варианты: Аря, Нодя и Ноля. Можно только догадываться, какие комплексы развиваются у мальчика с кличкой Ноля.

Вообще Соня вычурных имен не любила, считала, что от них одни неприятности. Безумные родители выпендриваются, а страдают безвинные дети. Например, ее бабушку, простую русскую женщину, назвали Констанция. Так захотел ее отец, советский, между прочим, колхозник. «Откуда у парня испанская грусть», теперь уж никто не узнает. То ли скушал чего-нибудь, то ли всеобщая грамотность подкачала, но только регистраторша в сельсовете, ничтоже сумняшеся, записала ее как Квитанция. Так ей, видимо, было понятнее. Тем более что и фамилия у новорожденной была соответствующая – Овечкина. И после бабушкиной смерти они еще долго бегали по судам, устанавливая факт родственных отношений.

Новый генеральный директор между тем оказался рано облысевшим шатеном с красиво седеющими висками и без усов. Насчет тупой пышнотелой блондинки история пока умалчивала, зато доподлинно было известно, что приехал он покорять Москву из Смоленска, где оставил бывшую жену и все, что нажил непосильным трудом. А поскольку первыми в покоренные города врываются танки, то и Арнольд Гусев попер на столицу железным конем, все сметая на своем пути. И сразу стал притчей во языцех. Со знаком минус, естественно, потому что рядовых сотрудников, как выяснилось, и за людей-то не считал.

Теперь они работали с восьми до двадцати трех, лучились обязательными приветливыми улыбками, ходили, как детдомовские, в одинаковой желтой спецодежде и с карточками на груди, чтобы покупатели точно знали, на кого пожаловаться в случае чего. А шаг влево, шаг вправо или тем паче открытое выражение неудовольствия карались немедленным увольнением.

Между прочим, еще неизвестно, чем Нодя Гусев занимался в Смоленске и что он вообще за… гусь лапчатый. Вот, например, она, Соня, окончила факультет журналистики МГУ. Это вам не кот начихал. А сюда пришла работать исключительно из-за высокой зарплаты. В редакции о таких деньгах она и мечтать не могла, даже если бы сутками бегала высунув язык и печаталась в каждом номере. Но зачем, спрашивается, нужны большие деньги, если их все равно некогда тратить?

Или вот еще один вопрос: к чему, скажите пожалуйста, салону мобильной связи тридцать первого декабря работать до двадцати трех часов, когда все потенциальные покупатели сидят за столом и работают вилками? В надежде, что какой-то идиот вдруг оторвется от своего оливье и побежит, ломая ноги, за новым мобильником? Но, если даже с трудом допустить его гипотетическое существование, что же, остальным, нормальным людям из-за одного идиота встречать Новый год в пути?

Собственно говоря, Соню этот вопрос интересовал чисто теоретически, исключительно из чувства попранной справедливости. Лично у нее тридцать первого декабря был законный выходной. Но вот, например, Нинка Капустина работает в центре Москвы, а живет, между прочим, в Одинцове. Ей каково?

Из-за Нинки-то все и случилось. Во время торжественной части, перед концертом и фуршетом, блистающий лысиной Арнольд Гусев заворожил подданных перспективами развития руководимой им империи «Вельтмобил» и, видимо, опьяненный будущими успехами, демократично предложил всем желающим поделиться с начальством наболевшим, накопившимся, так сказать, на сердце и в других жизненно важных органах.

Вот тут-то Нинка и впилась в нее, как энцефалитный клещ.

– Сонечка! Умоляю! Скажи про тридцать первое!

– Сама скажи.

– Ни за что! – затряслась Нинка. – Я его боюсь! В нем нет ничего человеческого…

– Так что же ты меня на заклание посылаешь?

– Не на заклание, а на подвиг! В твоей жизни всегда есть место подвигу, ты сама говорила. Тебя хлебом не корми – дай только совершить что-нибудь героическое. «Ни дня без поступка!» – вот твой девиз. А у меня личная жизнь рушится…

(«С каким наслаждением я уничтожаю этих тварей!» – приговаривал обычно Даник, давя занавеской жирных, оглушительно жужжащих осенних мух. На старой даче, куда они ездили, когда его жена Полина возвращалась в город, закрывая летний сезон. Соня потом стряхивала засохшие мушиные трупики на пол и заметала веником в совок. На занавесках и оконных стеклах оставались отвратительные следы. Если бы Нинка была мухой, она бы тоже прихлопнула ее недрогнувшей рукой. Но Нинка человек. Хотя жужжит так же невыносимо.)

– Можно мне сказать! – подняла руку Соня, устав слушать Нинкино нытье.

– Пожалуйста! – великодушно позволил Гусев.

– Наш салон на Тверской тридцать первого декабря работает до двадцати трех часов. И вот если я, допустим, живу в Одинцове, что же мне, встречать Новый год в электричке?

Арнольд Вячеславович изящно склонился к микрофону и произнес всего одно слово:

– Да.

Пунцовая от негодования, Соня рухнула на место и сердито воззрилась на Нинку. Но та предусмотрительно опустила очи долу. Зато Козья Морда из президиума просто ела ее глазами.

Козьей Мордой Соня с Нинкой называли свою начальницу – заведующую салоном Ингу Вольдемаровну, сорокалетнюю бесцветную даму, ненавидевшую весь мир вообще и женскую его половину в частности. Как полагали Соня с Нинкой, из-за полной сексуальной невостребованности.

Но тут Гусев что-то тихо сказал ей, и Инга мгновенно сменила маску, словно актер театра ноо, подавшись к нему всем своим тощим телом и преданно заглядывая в лицо. И Соня явственно представила, как задвигался ее копчик, крутя невидимым хвостом.

Во время фуршета Козья Морда бросала на нее многозначительные взгляды, в которых сквозило некое злорадное удовлетворение. Соня даже подумала, уж не распорядился ли бесчеловечный Гусев ее уволить, и вечер был окончательно испорчен.

Тайна раскрылась на следующее утро. Инга Вольдемаровна пригласила ее в свой кабинет и начала издалека:

– Вас приняли на работу, хотя вы давно превысили возрастной ценз, установленный для вашей должности…

(Долгая пауза, долженствующая позволить жертве в полной мере осознать незаслуженно пролившиеся на нее милости и блага. Можно подумать, Соне девяносто лет и ее взяли продавать мобильные телефоны при условии, что по совместительству она начнет посыпать дорожки собственным песком. И надо еще выяснить, кому с бодуна привиделось, что мобилы перестанут покупать, если продавцу перевалило за тридцать. Уж не Арнольду ли Гусеву, великому смоленскому реформатору?)

– Но при этом никто не давал вам права обсуждать действия руководящего звена…

Жертва благоразумно помалкивала.

– Может быть, вам не нравятся наши порядки?

– Мне нравятся наши порядки, – сдержанно ответила Соня. – Я просто хотела помочь Нине Капустиной.

– И вы ей помогли, – заверила Козья Морда. – Арнольд Вячеславович, человек в высшей степени гуманный, распорядился тридцать первого декабря заменить Капустину на рабочем месте, как иногороднюю. А поскольку, как мне известно, вы живете в пяти минутах ходьбы от салона, то вам и карты в руки. Считайте свою благородную миссию исполненной…

2

Это было правдой. Соня теперь действительно жила в самом центре, на бывшей Пушкинской улице, а ныне Большой Дмитровке, в огромной многокомнатной коммунальной квартире.

(Вот интересно, престарелые знаменитости, ностальгически вздыхающие с телевизионных экранов о своем коммунальном детстве, лукавят? Или люди в те годы и впрямь были другими – друзья, товарищи и братья? Или это просто тоска по юности, прекрасной во все времена и при любых обстоятельствах? Может, и она на старости лет будет с умилением вспоминать свою «воронью слободку» – отрыжку социализма?)

Но чтобы понять, как Соня здесь оказалась, придется вернуться в далекое прошлое, в тот роковой день, когда ее отец, профсоюзный деятель среднего звена, погиб в автомобильной катастрофе. А еще лучше в ту благословенную пору, когда все они были живы, здоровы, счастливы и ведать не ведали о будущих причудливых поворотах своей судьбы. Или это только маленькая Соня была счастливой, а все остальные лишь живы и здоровы?

Ее отец и мать были под стать друг другу – высокие и крупные, а Соня пошла, видимо, в бабушку Констанцию – стройную и тонкую в кости вопреки своему крестьянскому происхождению.

Отца Соня обожала и во время частых родительских размолвок, жестоко страдая, тайно вставала на его сторону, ненавидя мать за ее слезы, крики и претензии.

Первое горькое разочарование она испытала в шестнадцать лет, когда пришла с подружкой на большое профсоюзное мероприятие, после которого предполагался грандиозный концерт. Отец тогда работал начальником управления ВЦСПС и принес им с матерью красочный пригласительный билет на два лица. Но мать от приглашения отказалась, и Соня взяла подружку.

Перед началом мероприятия они прогуливались в фойе, и Соня заметила отца в группе озабоченных мужчин в одинаковых черных костюмах. Хотела было подойти, но тот махнул рукой, отметая ее порыв, и она только издали смотрела и гордилась перед подружкой, какой он красивый, значительный, как уважительно слушают его мужчины и пытаются привлечь внимание нарядные профсоюзные дамы.

Отец кого-то, видимо, ждал и явно нервничал, поглядывая то на часы, то на площадь за огромными стеклянными дверями фойе. И Соня, невольно заражаясь этим его волнением, тоже пристально всматривалась в подсвеченный фонарями сумрак.

К высоким ступеням медленно подкатила сверкающая черная «Волга», и отец рванулся к выходу, почти побежал. Шофер, обойдя машину, открыл заднюю дверцу, и наружу выбрался человек со смутно знакомым лицом в сером финском плаще и шляпе. Он величаво зашагал по ступеням, прямой, как памятник, с отсутствующим взором, а отец, словно уменьшившись в росте, бочком семенил чуть сбоку и даже как будто кланялся. И пока монумент сквозь притихшее фойе шествовал к комнате президиума, отец с покрасневшим лицом разгонял перед ним толпу, сердито шикая на людей, как на бестолково снующих под ногами кур. И было это мелко, ничтожно и стыдно до слез.

Образ отца, такой светлый, слегка потускнел, а пьедестал, на который он был воздвигнут, пошатнулся и дал трещину.

Следующим звеном в цепи разочарований стала та жуткая ночь, когда мать уехала на семинар библиотекарей в город Владимир. Соня проснулась по малой нужде и услышала голос отца из гостиной, такой странный, что, изменив маршрут, тихонько подошла к неплотно прикрытой двери и заглянула в щелку.

Отец сидел в кресле, прижав трубку к уху, и сюсюкал. Соня поначалу подумала – с маленьким ребенком, но быстро поняла свою ошибку, прослушав красочный перечень анатомических подробностей некоей Лялечки и последовавшие затем горячие обещания в ближайшем будущем разобраться с семейными проблемами и решить их в ее, Лялечкину, пользу.

Соня на цыпочках вернулась в комнату и села на кровать, охваченная таким бесконечным ужасом, что не могла даже плакать, а только дрожала и поскуливала, как маленький выброшенный на улицу замерзший щенок. Чтобы ее отец!.. Это невозможно было осмыслить, невозможно представить! Этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда! Да и думать в его возрасте о чем-то подобном неприлично! Неприлично! И хотя ее личный опыт в этой волнующей сфере был пока абсолютно ничтожен, знания в свои шестнадцать лет она имела вполне фундаментальные (спасибо отечественному книгоизданию и телевидению). И одна только мысль, что отец вытворяет нечто похожее, вызывала отвращение до тошноты.

И потрясенная Соня, охваченная юношеским максимализмом, презрела и отторгла его – пресмыкающегося перед власть имущими, воркующего, как апрельский голубь, предавшего их с матерью не будем говорить с кем.

Впрочем, вряд ли он успел заметить ее демонстративное пренебрежение, захваченный водоворотом дел, половодьем разбуженных чувств и связанных с этим сладостным пробуждением проблем. И не было ему знака: «Опомнись! Отведи беду!» А может, и был, да только он его не заметил в томлениях тела, настроенных совсем на другую волну. Теперь уж никто не узнает.

И в ту ненастную декабрьскую субботу беды ничто не предвещало. Сердце билось спокойно и ровно, не замерло в тот страшный миг, когда погасла жизнь ее отца. Быть может, потому, что не было уже меж ними тех тонких нитей, связующих родные души? Оборвал их отец, запутал в своих любовных метаниях.

Все повторяется и в жизни, и в природе. И в том году тоже «снег выпал только в январе», а декабрь тянулся свинцово-серый, мрачный и неестественно теплый.

– Пропал урожай, – сетовала мать, глядя в усеянное пупырышками дождя окно. – Ударят морозы, и все погибнет – и чеснок, и клубника, и цветы-многолетники. Помнишь, дедушку хоронили? Холода стояли двадцать семь градусов, снега по пояс. Задубели все на кладбище, могилу еле выдолбили. А нынче – копай не хочу. Съездить бы на дачу, посмотреть, что там делается. Да у отца теперь другие заботы, не допросишься…

«Неужели знает?» – подумала Соня.

Вот тут-то и зазвонил телефон, грянул как гром небесный, разрывая повисшую в комнате тишину. Звонили из ГАИ: отец доверил руль женщине, не имеющей водительских прав, та не справилась с управлением, но не пострадала, отделалась легкими ушибами, а он погиб – вылетел через лобовое стекло прямо под колеса другой машины. И Соня все не могла себе представить, как это отец, такой большой, вылетел через лобовое стекло…

Последующие несколько дней остались в памяти калейдоскопом отрывочных воспоминаний: мамины злые слезы, чувство нереальности, невозможности, тягостного ночного кошмара, какие-то хлопоты, деньги, люди – очень много людей. И незнакомая молодая женщина, последней ступившая в зал прощания. Все молча смотрели на нее, а Марта, отцова сестра, пошла с бешеными глазами, и та попятилась и исчезла.

Это уже потом, закружившись с Даником, Соня все поняла и всех простила. А тогда ненавидела и желала зла. Этой незнакомой молодой женщине, не отцу, который снова стал лучше всех, ни в чем не виноватый. А тогда жизнь без него казалась конченной, утратившей яркость и тепло, как тусклый и промозглый декабрь за окном. Ах, как сладко бы она сейчас простила! Приняла все, как есть, смирилась. Лишь бы жил. Но увы, увы…

Горе горькое, сковавшее душу, и эта готовность понять и простить странным образом уживались с обидой на отца за то, что бросил на произвол судьбы, оставил один на один с враждебным миром. Но время, накатываясь днями, неделями, месяцами, размыло боль и страх, оставив только тихую печаль. Тем более что год был выпускной, судьбоносный, и Соня, сдав школьные экзамены, начала готовиться к университетским.

Больше всего она боялась сочинения. Но душа ее, очищенная страданием, родила такие пронзительные строки, что несколько допущенных грамматических ошибок были уже не в счет. Потом она встретила Даника. А любовь, как известно, прекрасный врачеватель душевных ран.

Мать тоже больше не плакала. Но в отличие от Сони унижения не простила – нанесенной обиды, оставленной без достойного ответа – неминуемого раскаяния отца и ее последнего слова. После сороковин раздала бедным его одежду, на годину поставила памятник и вдовий свой долг выполняла исправно – дважды в год, в день рождения отца и в день его смерти, ездила на кладбище и прибирала могилу. Но Соня знала – это была пустая формальность – для людей.

Разбитую машину разрешили восстановить в гараже ВЦСПС – по тем временам огромное дело. Поднял ее из праха лучший автомеханик Егорыч – невысокий, жилистый, абсолютно невозмутимый мужчина. Полная противоположность большому, шумному, взрывному отцу.

Денег, кроме уплаченных в кассу, Егорыч не взял, хотя мать страстно пыталась отблагодарить. А узнав, что вести машину некому, вызвался помочь. Принимая возле бокса ключи, мать пригласила его отобедать.

– Это можно, – согласился Егорыч.

Ел он красиво, не жадно, от выпивки отказался. О себе рассказал скупо – с женой в разводе, детей нет. На прощание обещал помочь с машиной, ежели какой ремонт или, не дай Бог, авария.

Ближе к лету мать заговорила об одиночестве, о том, что она еще молодая женщина и рано ей куковать в холодной постели, что в доме, а тем более на даче без мужской руки не обойтись. А времена наступают шальные – одним не выжить.

Соня эти речи всерьез не воспринимала, но мать не унималась и однажды, смущаясь, сообщила, что дала объявление в брачную газету. И кто бы мог подумать, но женихи повалили косяком. То ли объявление оказалось удачно составленным, то ли весна воспламенила остывшие сердца, а может, так много мается меж людьми неприкаянных душ, что только позови – и слетятся, как бабочки на огонь, предвкушая долгожданное счастье…

Мать расцвела, расправила крылья и составила график смотрин. В состав жюри, кроме не слишком довольной грядущими переменами Сони, вошла еще отцова сестра Марта, женщина современная, тонкая и непредвзятая.

Но увы (или слава тебе, Господи?), ни опасениям Сони, ни надеждам матери сбыться не пришлось. Разве что насмешливое любопытство Марты было удовлетворено.

Всех претендентов на руку и сердце прекрасной вдовы можно было разделить на три категории: пьянчуги, не упустившие возможности выпить на халяву; больные, которым нужна сиделка; и предприимчивые, которым нужна работница – прачка, кухарка, уборщица и даже землекоп («Мадам, с вашими габаритами вы преобразите мою фазенду!»).

А когда поток страждущих, потихоньку скудея, истощился до полного исчезновения, позвонил Егорыч. И как-то все у них с матерью быстро сладилось. Соня, захваченная своей новой студенческой жизнью, оглянуться не успела, а в квартире, нате вам, пожалуйста, появился новый жилец.

Сообщая о грянувших переменах, мать зарделась, словно маков цвет. Они сидели перед ней, как два голубя, – малогабаритный невзрачный жених и трепетная невеста пятьдесят четвертого размера.

– Будьте счастливы, – сказала Соня. А что ей еще оставалось?

Конечно, она предпочла бы, чтобы мать в своем бальзаковском возрасте обошлась без сексуальных излишеств. Жили бы себе и жили, как хорошо! Однако никогда не озвучила бы этих своих пожеланий. И матери хотела только счастья. Хотя какое может быть счастье с Егорычем?

Но действительность превзошла все ее самые смелые, самые фантастические, самые невероятные ожидания. Мать летала на крыльях, светилась счастьем и даже пела, чего Соня не слышала от нее уже много лет.

Чем только он ее околдовал, хотелось бы знать? У матери спрашивать об этом было неловко. А Марта сказала:

– Значит, настоящий мужик.

– Егорыч?! – не поверила Соня.

– Молодая ты еще, – усмехнулась тетка. – Думаешь – настоящий, значит, красивый и богатый? Нет, моя дорогая. Настоящий – это когда женщина поет. Вот как твоя мать. А во дворце или в лачуге – это уже второй вопрос.

– Лучше петь во дворце, – резонно заметила Соня.

– А это уж как повезет…

Егорыч оказался человеком необременительным и даже полезным, а вернее, просто незаменимым. Все под его удивительными руками обретало второе дыхание: тикало, горело и охлаждало, всасывало и извергало, цвело и наливалось плодами; Соня под его руководством научилась водить машину и получила права; мать под его крылом помолодела на десять лет и заливалась, как курский соловей – «Вы хочете песен? Их есть у меня…»

Щуплый молчаливый Егорыч оказался жизнестойким, как Робинзон, и надежным, словно… Ой-ой-ой! Где же искать критерии надежности в наши пошатнувшиеся времена?

– А ну-ка! – подначивала Марта. – Давай, будущая журналистка, покажи нам свое виртуозное владение словом. Итак, надежен, словно?..

– «Весь аэропорт»?

– Не смешите меня!

– Вклад в сбербанке?

– Я вас умоляю!

– Швейцарский банк?

– Нет-нет-нет! Никаких заморских ценностей! Только отечественные твердыни.

– Слово олигарха!

– Да тьфу на него!

– Ну, тогда у меня остался последний козырь, – не сдавалась Соня. – Я бы пошла с Егорычем в разведку: в бою не дрогнет, в беде не бросит, под пытками не выдаст.

– Молодец! – хохотала Марта. – В самую точку. Интересно только, что они не поделили с прежней женой…

Они с теткой как-то особенно сблизились в тот период, притянутые друг к другу горечью утраты и одиночеством. Соня даже подумывала, не переехать ли к Марте, хотя бы на время. Но тут Егорыч сделал широкий жест и предложил ей свою комнату в коммуналке на улице Пушкинской, ныне Большая Дмитровка.

3

Вот так в девятнадцать лет Соня поселилась в самом центре Москвы, в старом, еще дореволюционной постройки доме с витыми чугунными перилами, черным ходом и лепными вознесенными на четырехметровую высоту потолками.

Когда-то в незапамятные времена квартира принадлежала богатому инженеру Копнову. После революции зажравшихся хозяев уплотнили до одной комнаты, где и теперь жила правнучка бывшего владельца с мужем и двумя детьми. Остальные три комнаты поделили пополам фанерными перегородками, прорубили двери, и получилось еще шесть комнатенок плюс каморка возле ванной.

В первой из них обитала Фросечка, безобидная старушка, сразу после войны пришедшая в Москву из голодной деревни. Здесь ее взяли няней к внуку сгинувшего в лагерях инженера Копнова, и она прижилась в чужой семье, пестуя уже третье поколение его потомков.

Во второй тихо гибла алкоголичка Анна Владимировна. Она ни с кем не общалась и практически не покидала своей берлоги. Сердобольная Фросечка рассказала Соне, что, когда умер муж, тоска толкнула несчастную женщину в объятия зеленого змия. Дочь выросла, завела свою семью, и зять, озверев от жизни с опустившейся женщиной, разменял квартиру, отселив ненавистную тещу в коммуналку.

В третьей комнате проживала маргинальная семейка – хамоватая Валентина, работавшая уборщицей на каком-то заводе, ее сын Витек, прыщавый подросток, тощий, как гицель (так говорила Фросечка, неизвестно где подхватившая это словечко, и Соня не знала, что оно означает). Витек был прожорлив, как солитер, и вечно простужен, и после его редких визитов в ванную на раковине оставались зеленые гроздья соплей.

Но самой отвратительной была баба Люба, мать Валентины, – неопрятная тучная старуха с больными слоновьими ногами и сальными лохмами, небрежно подколотыми на плоском затылке. Она подворовывала на кухне из соседских кастрюль и страдала недержанием мочи, которую не успевала донести до туалета. Валентина брала швабру и размазывала лужу по старинному дубовому паркету, после чего вывешивала на кухне нечеловеческого размера бабкины трусы, собственноручно сшитые из уворованного на заводе кумача. Игорь, муж правнучки инженера Копнова, цеплял их лыжной палкой и выбрасывал за окно. Однако после нового конфуза они опять краснознаменно реяли на бельевой веревке – то ли Валентина каждый раз подбирала трусы с земли, то ли запасы уворованного кумача были неистощимы.

– Это еще цветочки, – пугала Фросечка. – Вот погоди, муж ее Васька из тюрьмы объявится.

– И что будет? – волновалась Соня.

– Будут ягодки. Тут главное – на кухне ничего съестного не оставлять – сожрет и не подавится.

А вот про обитателей четвертой и пятой комнат можно было рассказывать только вместе – так тесно переплелись их судьбы.

Итак, если верить всезнающей Фросечке, жили-были две молодые семьи – Красновы с сыночком Лешенькой и Стариковы с дочкой Оленькой. Дети-одногодки вместе ходили в садик, мужья мирно сосуществовали, а жены дружили, выручая друг друга в разных бытовых неурядицах.

И вот однажды уехала Света Старикова погостить на недельку к своим родителям в Нижний Новгород, тогда еще город Горький, и дочку с собой взяла. А когда вернулась, муж ее, Константин, очень радовался. Уж так радовался – не знал, куда посадить, чем угостить. Света, конечно, довольная была, что, значит, он так по ним с дочкой соскучился, истосковался. А подруга ее, Наталья Краснова, очень по этому поводу нервничала, извелась вся, мол, уезжаешь с ребенком, а мужа одного оставляешь, смотри, как бы на подвиги не потянуло.

– Костика? – смеялась Света. – Да быть этого не может!

– Почему же?

– Да потому что не может быть – и все тут!

И чем больше досадовала Наталья, живописуя коварство и природную похотливость мужчин, чем больше сетовала на женскую тупость и слепоту, тем веселее отбивалась Светлана, дескать, так-то так, только к нам с Костиком никакого отношения не имеет.

И очень даже возможно, что некая тайна, сжигавшая изнутри ее соседку, никогда не стала бы явью, сгорев и просыпавшись пеплом, не поведи она себя с таким насмешливым упрямством. Но что толку в сослагательных наклонениях? Все было, как было.

– Спустись на землю! – заорала Наталья. – Открой глаза! Пока ты отсутствовала, твой безупречный Костик с ангельскими крыльями привел сюда бабу!

– Зачем? – не поверила Света.

– Зачем?! – задохнулась Наталья. – Я, конечно, свечу не держала. Но то, что они выжрали бутылку вина и погасили свет, это точно. Может, он ей слайды в темноте показывал на Оленькином проекторе? О роли семьи в жизни общества…

Но тут она увидела Светино лицо и осеклась, прикусила язык. Однако отыгрывать назад было уже поздно.

Потрясенный разоблачением, Константин яростно пытался изменить ситуацию – врал, каялся, кричал и даже плакал. Но реакция оказалась необратимой – Света с девочкой уехали в Нижний Новгород.

– Вот ведь какой грех Наталья на душу взяла, – сокрушалась Фросечка. – Другой кто по злобе мудрит, а она по дурости. Ляпнула сгоряча, а скольким людям напакостила. Не зря говорят, молчание – золото.

– А вот я бы не хотела жить во лжи, – возражала Соня. – По мне, лучше правда, пусть и горькая.

– Так ведь это твое личное дело. А кому другому, может, не нужна она, правда эта, ни сладкая, ни горькая. Он, может, и сам все видит, только не желает пока рубить по живому, переждать хочет, очухаться. А ему, вишь ты, доброхоты глаза открывают. Спасибо им большое, низкий поклон! А с открытыми глазами куда ж денешься? Хочешь не хочешь, а решение принимай. А в запале ничего хорошего не придумаешь. Может, у него, у Константина, и был-то всего один… эпизод. И жили бы себе, дочку растили…

– А как они сейчас, вы не знаете?

– Про Свету с дочкой ничего не слыхала. Сама не спрашивала, и никто не сказал. Вроде ездит он к ним иногда повидаться. А сам с тех пор так бобылем и мается. Хорохорится, конечно. «Я, – говорит, – больше и сам не женюсь и другим не посоветую. Охота, – говорит, – ярмо на себя надевать». Одному, мол, привольнее – хочешь, яичницу жарь, хочешь, пельмени вари. Красота! Сам себе господин. Да только одному мужику горько жить. Горше, чем бабе.

– А вроде есть у него женщина. Я видела…

– И-и, милая! – отмахнулась Фросечка. – Сколько их у него было-то! Которые на одну ночь, а которые подольше задерживались, а толку что? Счастья не купишь, а потеряешь – не вернешь. Рана, глядишь, и затянется, а шрам все одно остается. Мне, конечно, скажут: «Ты, мол, Фрося, своей судьбы не устроила, где ж тебе чужие критиковать?» Это правильно. Не дал мне Господь ни семьи, ни деток. С чужими людьми прожила, чужих детей пестовала. А только я одно понимаю: в жизни нам удачи немного отмерено. Один раз упустишь, а второго может и не быть. Беречь ее надо, удачу-то, коли уж она тебе выпала…

В шестой комнате, словно два скорпиона в банке, сидели две сестры, две старушки-погремушки, пребывающие в вечной конфронтации. Абсолютно несовместимые, они яростно спорили по каждому пустяку, втягивая соседей в надуманные конфликты. В качестве арбитра обычно призывалась благостная Фросечка. При этом вне тягостного тандема обе были милейшие женщины.

А в крохотной каморке возле ванной, которая в бытность инженера Копнова служила комнатой для прислуги, а возможно, кладовкой, теперь жила Соня. Диван-кровать, маленькая стенка «Ольховка», холодильник, журнальный столик и шкафчик для продуктов – вот и все наследство Егорыча. А больше сюда ничего и не втиснуть. Были еще стол, полка и табуретка на огромной кухне с четырьмя газовыми плитами и чугунной раковиной, но Соня там никогда не ела и не держала продуктов, памятуя о шаловливых ручонках бабы Любы.

Обитатели коммуналки встретили Соню абсолютно индифферентно. И только Фросечка на правах старожила полюбопытствовала, что за птица залетела в их запущенные сады, и сочла своим долгом развернуть перед ней подробное полотно непростой коммунальной жизни.

– Вот так-то, милая, – завершила она свое повествование. – Всех жильцов я тебе представила, все тайны раскрыла. Теперь своим умом живи. А уж как у тебя получится, я не знаю.

Получалось, прямо скажем, не очень.

Эйфория, вызванная обретением собственной комнаты и взрослой самостоятельной жизни, прошла очень быстро, почти мгновенно. Во-первых, Соня скучала по матери и по тому, что принято именовать отчим домом. Во-вторых, на нее навалились проблемы, о которых она раньше даже не задумывалась. Например, каждый день нужно было завтракать, обедать и ужинать. Ну, допустим, обедать можно в университете. Но оставались еще завтраки и ужины, а значит, приходилось покупать продукты, что-то из них готовить и планировать бюджет, состоявший из стипендии и некоторой суммы, ежемесячно отчисляемой матерью. В результате у Сони развился настоящий синдром – она все время боялась остаться голодной, ела, как верблюдица, впрок и в итоге поправилась на семь (!) килограммов.

В-третьих, ее искушали неисчислимые соблазны, которые приходилось героически преодолевать: пойти в кафе, но потом неделю не завтракать, пригласить друзей на вечеринку и нарваться на вой соседей, купить шикарные брючки и положить зубы на полку и так далее и тому подобное.

Но самыми ужасными оказались проблемы санитарно-гигиенические, доселе невиданные и неслыханные. Особенно по утрам, во время коллективного паломничества в омерзительный темно-зеленый туалет с тусклой лампочкой и ржавой цепочкой, свисающей из вознесенного под потолок сочащегося влагой бачка. Девятнадцать человек на один толчок – сюжет для небольшого триллера. Она и предположить не могла, что где-то так живут люди (да так ли еще живут!) на заре третьего тысячелетия. А как вам понравится «График посещения ванной комнаты»? Такой же, между прочим, тусклой и темно-зеленой. И это в самом центре Москвы! А она так много времени проводила в ванной (дома, конечно, не здесь)! Умывалась, причесывалась, натирала тело душистым гелем, красилась, наконец!

– Сколько можно сидеть в ванной! – недоумевал бывало отец. – Что вы тут делаете? Спите? И как только вы разбираетесь во всех этих пузырьках и склянках?

Теперь она проводила здесь считанные минуты и никогда ничего не оставляла. Белье и одежду стирала у матери, трусики и колготки сушила на батарее, а красилась-мазалась перед большим зеркалом, которое Егорыч привернул прямо к двери – больше было некуда.

В общем, тоска. Хотя, конечно, человек ко всему привыкает, почти ко всему, приспосабливается и живет дальше, если нет другого выхода. А если есть? Зачем терпеть такие неудобства? Ради эфемерной свободы? Так ее и дома особо не притесняли.

И Соня совсем было решила вернуться к матери. Но тут в ее жизни появился Даник.

4

Впервые она увидела Даника, когда училась на втором курсе. В общежитии на Мичуринском проспекте, куда они с Маргаритой приехали на отходную, устроенную парнем из их группы, отчисленным за хроническую неуспеваемость.

Маргарита по иронии судьбы была тогда ее подругой. Хотя, цитируя величайшего из поэтов, «вода и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой». Но видимо, парки, прядущие жизненную нить, придерживались иного мнения, поскольку свили их судьбы в тугую косичку – ее, Сонину, Маргариты и Даника.

Но это случилось чуть позже, а пока они дружили, видит Бог, по прихоти Маргариты – так она решила, и Соня не смогла противостоять ее натиску. На курсе их звали Уголек и Соломинка – вот оно, меткое народное слово! На фоне высокой стройной Сони низенькая кривоногая Маргарита казалась настоящей каракатицей. Но была она такая наглая, шумная, вызывающе роскошно одетая, что мгновенно выступала на первый план, оттесняла всех прочих, затмевала, задвигала, затыкала и прихлопывала.

Отец Маргариты – большая шишка с почти неограниченными возможностями – заложил прочный фундамент благоденствия не только своей обожаемой дочурки, но и всех ее потомков до седьмого колена, что, согласитесь, придает в жизни уверенности и утверждает в собственной абсолютной непогрешимости.

Но пока еще ниточки их судьбы тянулись параллельно. Они стояли в коридоре общежития на Мичуринском проспекте. И мимо шел Даник.

– Ого, какие здесь ходят мальчики! – громко сказала наглая Маргарита.

Он оглянулся и подмигнул им веселым карим глазом. Сердце у Сони замерло и забилось как сумасшедшее. «У меня никогда не будет такого парня», – подумала она, стараясь скрыть от Маргариты свое смятение.

Второй раз она увидела его возле университета. Он стоял на обочине и голосовал свернутой в трубочку газетой. Хорошо, что она замедлила шаг, вглядываясь в его лицо. Если бы неслась, по своему всегдашнему обыкновению, то уж точно растеклась бы по невесть откуда взявшемуся болвану на роликах, как муха по ветровому стеклу. А так они только стукнулись лбами, сжали друг друга в смертельном объятии и грянули оземь в позе миссионеров. При этом Соня ударилась головой об асфальт и осталась лежать, юная и прекрасная, разбросав вокруг себя руки и сумки, а болван на роликах умчался с космической скоростью.

Даник, надо отдать ему должное, повел себя как истинный джентльмен – кинул газетку в урну, собрал Соню с земли, перенес на лавочку со всеми ее причиндалами, вызвал «скорую помощь» и даже сопроводил в больницу, где у нее обнаружили сотрясение мозга со всеми вытекающими отсюда последствиями. Собственно, как он потом признавался, вот это-то медицинское подтверждение наличия у блондинки Сони мозгов вызвало его естественный интерес и определило дальнейшее к ней отношение.

Но это было потом. А на следующий день после досадного инцидента – Соня как раз разглядывала в зеркале ужасающий фингал под правым глазом – Даник появился в больничной палате и, белозубо улыбаясь, сказал:

– Здравствуйте, жертва дорожно-транспортного происшествия! Ну что, давайте знакомиться?

Вот так они стали встречаться. Правда, у Даника на тот момент не завершились еще прежние любовные отношения, в чем он честно и признался. Но обещал разобраться в ближайшее время, ибо, как он выразился, «любовь прошла, завяли помидоры». Соня не торопила, понимая, что быстро только сказка сказывается и кошки родятся.

Она тогда словно выпала из реальности, из пространства и времени – так сильно влюбилась. А может, сотрясенные ударом мозги сыграли с ней злую шутку. Но это был чудесный период, сотканный из смеха и грез, из первых прикосновений, предчувствия и никогда не сбывшихся надежд.

Даниил Подбельский – несчастье всей ее жизни. Язвительная Марта говорила, что между корнем и приставкой в его фамилии странным образом утеряна еще одна буква «е». И это досадное обстоятельство сокрыло глубинную суть его порочной натуры от таких наивных дурочек, как Соня. Но все это было потом, потом…

Приехал он из какой-то южной Богом забытой станицы и на все Сонины вопросы отшучивался, отмалчивался, отмахивался и отнекивался. Был он беден как церковная мышь и обстоятельства этого очень стыдился. Вот такой таинственный, романтический герой – штаны с дырой. Соня так никогда и не увидела ни одного его родственника. Словно некий гомункулус вырвался из лабораторной пробирки и начал жизнь с чистого листа, без корней и обязательств, без руля и ветрил. Но Соню это тогда не особенно волновало. Нужна ей была его родня? Хотя, конечно, могло бы насторожить своей неправильностью. Но не насторожило.

Даник тогда уже жил в высотке, и Соня ездила к нему на Воробьевы горы. Они гуляли по длинным пустым аллеям, целовались до изнеможения на лавочке у пруда возле китайского посольства и говорили, говорили, говорили.

В основном, конечно, ораторствовал Даник. Клеймил позором погрязшее в коррупции, развалившее страну правительство, карикатурного Ельцина, опозорившего Россию перед всем миром, ректорат, не способный поднять университет на должную высоту, деканат, абсолютно оторванный от новой юридической реальности. Жестко высмеивал замшелую нищую профессуру, нацеленную исключительно на взятки, и тупых, погрязших в пьянстве и разврате сокурсников (больше всего почему-то не любил москвичей).

С особенным удовольствием Даник обсуждал всевозможные способы счастливо разбогатеть и так вживался в вожделенный образ преуспевающего супермена, словно уже достиг сверкающей вершины финансового благополучия.

Соня в пространные рассуждения не вникала, шагала рядом, слушала голос, поглядывала умильно на чеканный профиль и переполнялась нежностью и любовью, которая воистину слепа, глуха и больна на голову.

Настал день, когда Соня привела его в свою комнатку. И все случилось, но так торопливо и неловко, что никакого удовольствия (не говоря уж о восторге с упоением) она не получила, а только недоумение – ради чего, собственно, ломается столько копий?

Оба были смущены и поспешили расстаться. Казалось даже, что навсегда. Но через пару дней все наладилось, теперь они не вылезали из постели, и Соня даже едва не вылетела из университета, дважды завалив английский.

Даник практически к ней переехал, даже перевез часть вещей, и мать не успевала паковать сумки с продуктами, недоумевая, что это за жор такой напал на Соню, которая прежде яростно отбивалась от любого куска. А поскольку охваченная эйфорией возлюбленная и думать не думала о такой прозе жизни, как презерватив, а Даник подобные мелочи и в голову не брал, произошло неизбежное.

Соня, краснея и смущаясь, сообщила ему о задержке и замерла в ожидании приговора. Даник, с минуту поиграв желваками, сказал, что готов жениться. Сердце забилось в радостном упоении, глаза увлажнились слезами, ангелы в горних высях протрубили победу, и на землю просыпались розовые лепестки. Соня, тихо вскрикнув, пала на грудь любимому, и события завертелись с устрашающей быстротой, завиваясь в тугую пружину.

Первой о грядущих великих переменах узнала заброшенная подружка Маргарита, давно уже гневно стучавшая в захлопнувшуюся перед носом дверь. Теперь они все время были втроем, почти не разлучались, горячо обсуждая совместные бизнес-проекты, один дерзновеннее другого. Тем более что для их осуществления появились вполне реальные перспективы – деньги и возможности всемогущего папы Марго (так она кокетливо представилась). Собственно, витийствовали в основном Маргарита с Даником, Соня больше помалкивала, захваченная своими чудесными переживаниями.

В женской консультации за окончательным приговором велели приходить недельки через две, но медицинскую карту завели. И Соня повезла Даника на смотрины. Мать с Егорычем по такому случаю наметали на стол, как на маланьину свадьбу. Но Соня, уже мучимая токсикозом, даже смотреть не могла на все эти изыски – еда казалась пресной, как трава, и недолго задерживалась в желудке.

(«Дыши глубже, – волновалась мама. – Дыши глубже!…Боже мой, какая жалость! Твои любимые баклажаны…»)

Зато Даник кулинарные способности будущей тещи оценил по достоинству. Он был непринужден, раскован и говорлив, как никогда. Очаровал мать, понравился Егорычу и даже Марте (правда, ненадолго), с которой весело пикировался, виртуозно избегая конкретных вопросов.

– Хороший парень, – сказала ей тетка на следующий день. – Только уж больно субтильный. Коляску с ребенком на третий этаж не поднимет. Подари ему хотя бы эспандер, пусть мышцы подкачает.

И Соня отправилась в спортивный магазин, где по совету продавца с хорошо накаченной мускулатурой купила спортивную палку, этакую закамуфлированную тугую пружину, которую требовалось сгибать нечеловеческим усилием, тренируя тем самым бицепсы и трицепсы.

Благоприобретенный спортивный снаряд Соня припрятала у Фросечки, чтобы в следующем месяце подарить Данику на день рождения. И даже сочинила к этому знаменательному случаю шутливый стишок, первые строчки которого сложились уже в метро под перестук колес и приступы мучительной тошноты, когда она возвращалась с покупкой домой.

Маргарита, узнав о грядущем торжестве, безапелляционно заявила:

– Праздновать будем у меня.

– С чего бы это? – вяло удивилась Соня, в душе ликуя, что, во-первых, не придется ютиться в ее каморке, а во-вторых (самое главное!), возиться на кухне и стоять у плиты, изнемогая от вида и запаха убийственной снеди. И что, интересно, путного могла она приготовить в таком состоянии? Маргарита тонко это почувствовала и взяла все хлопоты на себя. Вот что значит настоящая подруга. Остается только надеяться, что она, Соня, не проведет полвечера в туалете, извергая хозяйские деликатесы…

Накануне дня рождения озабоченный Даник сказал:

– Слушай, старушка, меня из общежития выселяют. Кто-то стукнул, что не живу. Надо там покантоваться какое-то время от греха подальше. – И начал собирать вещи.

– Да какая теперь разница? – удивилась беспечная Соня. – Если мы все равно поженимся? Пропишешься у меня – и все дела. Давно надо было заявление подавать.

– Ну, это когда еще будет. А пока без прописки мне что, домой возвращаться с неоконченным высшим? Турнут из университета и не задумаются. Зачем же рисковать на ерунде?

Он чмокнул взгрустнувшую Соню и отчалил, крикнув уже с лестничной площадки:

– Встретимся завтра у Маргариты! Не горюй, старушка!

…Что делает нормальный человек со здоровой психикой, пережив трагическую ситуацию? Правильно. Вычеркивает ее из памяти. Старается не думать, не вспоминать – не ковыряться в ране.

Но ненормальная Соня снова и снова в мельчайших деталях восстанавливала в мыслях этот злосчастный день – день рождения Даника, почти уже мужа, отца своего будущего ребенка (собственно, тогда уже существовавшего, терзавшего ее непреходящей мучительной тошнотой).

Проснулась она тем утром поздно и еще понежилась в постели, прислушиваясь к воскресной суете большой коммунальной квартиры.

Грустно, конечно, что Даник уехал. Зато не нужно готовить завтрак, судорожно подавляя противную тошноту, особенно почему-то беспощадную по утрам.

«А сам он что, не может сварить себе кашу? – гневалась Марта, успевшая уже разочароваться в потенциальном родственнике. – Казалось бы, не велик гусь». «Ну при чем тут гусь? – заступалась Соня. – Он же у меня в гостях. В чужой квартире, да к тому же еще и коммунальной. Мне не трудно пожарить ему яичницу». «А этот твой гость за все время принес в дом хотя бы одно яйцо? Не считая своих подержанных?» «Ну какое яйцо, Марта! Ты же знаешь его ситуацию – ничего, кроме стипендии. Он еле сводит концы с концами. Да он их вообще не сводит! Мне что, жалко для него тарелку супа?» «В мое время парни разгружали вагоны. Чтобы покормить свою девушку супом».

Но это так, лирическое отступление. А в то безмятежное утро Соня выскользнула из постели, покрутилась перед большим зеркалом на двери, разглядывая себя анфас и в профиль, но никаких изменений не обнаружила – живот был плоским и упругим, бедра узкими, а грудь… Вот грудь, и прежде немаленькая, налилась еще больше. Но кто сказал, что это плохо?

Она приняла душ, хотя это было не ее время – но что с того, если ванная все равно свободна? – и выпила чашку зеленого чаю с лимоном. Постояла у окна, глядя на замусоренный внутренний дворик и прислушиваясь, не попросится ли обратно чай, а главное, лимон. Но все обошлось, и Соня сочла это хорошим знаком – счастливым предзнаменованием.

Времени оставалось не так уж много – одеться, накраситься и по дороге купить цветы. Или мужчинам не дарят? Ну, тогда Маргарите – все-таки они справляют день рождения в ее доме. Тем более что от Сониного финансового участия она отказалась наотрез, просто-таки категорически. А Даник вряд ли догадается. Но можно ли винить его за это? Букет стоит целое состояние…

Соня перевела взгляд на приготовленный с вечера брючный костюм – новый, шикарный и, несомненно, очень дорогой – подарок матери на Новый год. Данику – лосьон для бритья, Соне – костюм. Вот такая социальная несправедливость. Каждой твари по харе.

Сколько ей осталось носить свои наряды? Месяц? Два? Прежде чем придется сменить их на одежку для бегемотиков. Она уже присмотрела себе кое-что симпатичное в магазине «Мать и дитя». Пофорсить бы напоследок в новом элегантном прикиде, да нельзя – неловко перед Даником, у которого даже костюма приличного нет, только джинсы да джемпер. Соня вздохнула и повесила костюмчик обратно в шкаф.

Вопреки ожиданиям Даник пришел с букетом, на фоне которого Сонины голландские хризантемы имели довольно бледный вид.

В необъятной квартире на Никитском бульваре нарядная Маргарита летала на коротеньких ножках в облаке чарующего аромата, ее всемогущий папаша весело погромыхивал начальственным баском, серенькая мама хлопотала вокруг огромного раблезианского стола, толпились какие-то гости, родственники, и Соня совсем растерялась, попав вместо ожидаемой студенческой пирушки на чужое семейное торжество да еще и со своим самоваром.

К тому же Маргарита на правах хозяйки посадила именинника возле себя во главе стола, а Соне досталось место рядом с каким-то паскудным мужичонкой, который прицепился к ней, как к собаке репей, недоумевая, почему она ничего не ест и не пьет, и норовя ненароком коснуться ее руки противной короткопалой лапой.

Соня бросала на Даника отчаянные взгляды, но тот, увлеченный беседой с влиятельным папашей, не обращал на нее никакого внимания. В общем, приятный междусобойчик, где до нее, случайной на этом празднике жизни, никому нет дела, кроме липучего соседа справа.

Гости быстро хмелели, разговор становился все громче, распадаясь на отдельные пьяные голоса. О виновнике торжества, похоже, вообще забыли, и Соня, желая восстановить попранную справедливость, а главное, прочитать свое замечательное стихотворение, встала и решительно постучала вилочкой по бокалу, хотя и опасалась, что написанное для веселого сборища однокашников здесь, на чужом пиру, вряд ли произведет должное впечатление.

– Прошу внимания! – сказала она звонким голосом, с ловкостью иллюзиониста извлекая из-за спины свой подарок. – Я хочу поздравить Даника с днем рождения и вручить ему вот этот тренажер, чтобы он еще больше окреп перед предстоящими суровыми жизненными испытаниями… – Тут она лукаво ему подмигнула. – И прочитать маленькое стихотворение, написанное по этому поводу.

И, убедившись, что гости оторвались от своих тарелок и рюмок, Соня вдохновенно продекламировала:

А мы вам палку подарили,

Мы подарили палку вам,

Чтобы вы мускулы развили

Назло завистливым врагам.

Чтобы, шаги чеканя четко,

Красивый, сильный, молодой,

Вы шли пружинистой походкой,

Играя мышцей налитой.

Сверкая крепкими зубами,

Орлиным оком поводя,

Коня смиряя удилами,

В избу горящую входя.

Чтоб в поединке с хулиганом

Могли его вы победить —

Огреть по мерзкой морде пьяной

И печень с почками отбить.

Чтобы, включив воображенье,

Могли вы тесто раскатать

Или в решающем сраженье

Жене уроки преподать.

Но вы ее боготворите!

И будьте счастливы вполне!

И много «палок» подарите

Своей красавице жене!

– Бесподобно! – простонал сосед справа, в поэтическом экстазе припадая к Сониному бедру.

Под аплодисменты и крики разогретых застольем гостей Соня подошла к Данику и крепко поцеловала его в губы. Стол взорвался криками «Горько!».

– Ну что ж, – улыбнулась Маргарита и тоже постучала вилочкой по бокалу. – Раз пошла такая пьянка, открою вам одну маленькую тайну.

– Не надо, Марго! – дернулся Даник. – Не здесь и не сейчас!

– Отчего же? – удивилась Маргарита. – Как раз здесь и именно сейчас. Папа! Мама! Можете нас поздравить! Мы с Даником сегодня утром подали заявление!

– Какое заявление? – полюбопытствовала смущенная собственным ошеломительным успехом Соня.

– В загс, – охотно пояснила Маргарита. – Заявление в загс. Но расписаться получится только через месяц. Раньше почему-то никак нельзя.

– Вот девка! – восхитился всемогущий папаша. – Вся в меня – своего не упустит!

– И чужого не отдаст, – ядовито дополнил кто-то из гостей.

Что было дальше, Соня не помнила – то ли сознание потеряла, то ли память. А очнулась, то бишь обрела себя во времени и пространстве, в своей комнатке, на диване, носом к стенке. Как она там оказалась, когда, а главное, сколько пролежала в этом своем коматозном состоянии, так и осталось невыясненным.

Первой тревогу забила бдительная Фросечка. Мать с Егорычем, получив пугающее сообщение, немедленно забрали Соню к себе в Кузьминки и вызвали Марту.

Семейный совет вынес подлому Данику единодушный приговор: плюнуть и забыть как страшный сон да к тому же и порадоваться, что предатель еще до свадьбы успел обнажить свою гнусную сущность.

– Сучность, – поправила Марта.

А вот относительно ребенка мнения разделились. Марта сочла абсурдной саму мысль о возможности его существования. Мать хранила растерянное молчание. А Егорыч просил подарить жизнь безвинному существу, обещая всемерную помощь и поддержку.

Последнее слово оставалось за Соней.

– Буду делать аборт, – сказала она. – Хочу, чтобы никто и ничто не напоминало мне об этом человеке.

Мать всплакнула, Егорыч осуждающе покачал головой, а Марта села на телефон. И уже на следующее утро Соня оказалась в огромной и душной больничной палате с наглухо закупоренными окнами, где, кроме нее, парились в ожидании экзекуции еще семеро женщин.

Больница, по сути, та же коммуналка, доведенная до абсурда, и личное пространство, ограниченное здесь тумбочкой и кроватью, не спасает от чужих голосов, взглядов и действий. Соня лежала с открытыми глазами и под болтовню соседок думала свою горькую думу.

Никогда еще она не чувствовала себя так плохо, даже после смерти отца. И проклятый токсикоз словно материализовывал душевные муки, и раскалывалась голова, и невозможно было поверить, что когда-нибудь снова вернутся прежние радость и легкость жизни.

А если так, то зачем тогда вообще жить? Очищать страданием душу? Но ведь предстоящий тяжкий грех уже не замолишь…

Уснуть бы и не проснуться. Обойтись без мук и запоздалых бессмысленных сожалений, без этой последней ослепительной вспышки животного ужаса перед неизбежным концом, вечным мраком небытия. Вот завтра и уснуть – не выйти из наркоза, и все дела. Тогда они оба поймут, что наделали, но будет поздно. Значит, только это ей теперь и осталось – дожить до завтра, день простоять да ночь продержаться.

На следующее утро Соню первой пригласили в операционную. Она казалась абсолютно спокойной, но зубы выбивали противную мелкую дробь. Толстая тетка-анестезиолог кольнула ее в вену и басом велела считать до двадцати. Соня послушно начала считать, но быстро сбилась и – о ужас! – забыла порядок цифр. Она уже хотела признаться в этом, но тетка-анестезиолог, видимо, сильно рассердившись, принялась трясти ее за плечо и даже похлопывать по щекам.

– Ну, давай, давай просыпайся! – словно через толстый слой ваты слышала Соня ее грубый голос. – Вот девки пошли! Пьют, курят – одну не усыпишь, другую не разбудишь… Очнулась? Перелезай на каталку.

– Но вы же мне ничего еще не сделали! – заплакала Соня. – Вы сделайте сначала!

– Другим разом, – пообещала тетка-анестезиолог.

– Но почему, почему?! – убивалась Соня, пока санитарка длинным пустым коридором везла ее в палату.

Придерживая между ног окровавленную пеленку, она перебралась на кровать, получила на живот резиновый пузырь со льдом и залилась горючими слезами.

– Ты чего? – склонилась над ней соседка по палате. – Чего ревешь? Больно?

– Мне не стали делать! – рыдала Соня. – И ничего, ничего не объяснили! Увезли и все-о-о…

– Да как же не стали, когда ты вся в крови? Это на тебя наркоз так действует – одни плачут, другие матом ругаются, а кто болтает – не остановишь. Спи давай.

– Так вы считаете?.. – всхлипнула Соня, поправила пузырь со льдом и провалилась в глубокий сон.

Проснулась она оттого, что рядом, на тумбочке, восхитительно пахло яйцо, оставшееся от нетронутого ею завтрака, – вареное вкрутую яйцо с треснувшей бежевой скорлупкой, через которую виднелся влажный тугой белок. А Соня, надо сказать, раньше, до токсикоза, любила это чудо природы во всех видах – скворчащую яичницу-глазунью с кусочками поджаренной любительской колбасы или бекона, яйца всмятку или в мешочек, а к ним хрустящие ломтики белой булки с маслом, румяный омлет (не толстый, рыхлый, бледный и дрожащий, а пышный, замешанный с тертым сыром и замоченным в молоке хлебным мякишем).

Но и в крутых яйцах тоже ведь была своя прелесть. Ах, какая была прелесть в крутых яйцах!

Соня зажмурилась и даже тихонько замычала от удовольствия, в два приема расправляясь с лакомым кусочком.

Ну почему, почему она отказалась от еды – целой сумки! – приготовленной матерью в больницу?! Правда, еще сегодня утром она не то что есть, думать не могла ни о чем подобном. При одном только упоминании того же яйца дунула бы в туалет обниматься с унитазом. А теперь вот готова сосать собственную лапу, только что это самое яйцо державшую. Соня понюхала пальцы и вздохнула. Интересно, когда здесь кормят, а главное, чем…

Горестные размышления прервала соседка по палате.

– Слава Богу, ожила, – засмеялась она. – А то лежала, как мумия египетская. На-ка вот, подкрепись. – И протянула пакет с упоительно пахнущими жареными пирожками.

– А с чем они? – оживилась алкающая Соня и, не дожидаясь ответа, впилась зубами в румяное маслянистое чудо. – С капустой! – удовлетворенно констатировала она. – Мои любимые! Никогда не ела ничего вкуснее.

– Ну, тебе сейчас нетрудно угодить. Ничего, завтра выпишут, отъешься. А я тут вторую неделю маюсь, – доверительно поделилась соседка. – Чего только не наслушалась. Книгу написать можно. Ведь в больнице, как в вагоне, заняться особенно нечем. Только лясы и точить. А душу облегчить каждому охота. Тем более никто тебя потом носом не ткнет в твои откровения. Ступил за ворота – словно с поезда сошел. Ищи-свищи ветра в поле.

Я вот раньше журнал выписывала, «Иностранную литературу», давно, еще в бескнижные времена. И прочитала там роман. Ни названия не помню, ни писателя, вроде какой-то латиноамериканец. А речь шла о том, что рухнул мост и погибли четыре человека, которые в тот момент на этом мосту находились. И автор задается вопросом: если в нашей жизни все заранее предопределено, значит, не случайно именно эти четверо оказались в ту минуту на роковом мосту и погибли? Ведь счет-то шел на минуты! Чуть раньше – проскочил, чуть позже – и не успел бы сделать этот свой последний шаг. Правда, интересно? И страшно. Я часто об этом думаю. Об этих вот секундах, роковых случайностях, которые по большому счету и правят бал нашей жизни. Значит, и мы не напрасно собрались здесь все вместе, в одной палате. В одно время и с единой целью. Если в жизни-то все заранее предопределено? А? Как ты считаешь?

– Вы имеете в виду, что если бы все эти женщины оставили ребенка, то и судьба бы у них сложилась совсем иначе?

– Не только это. Я, может, не могу объяснить… Но сегодня будет вечер воспоминаний, вот тогда ты меня поймешь. Вчера-то все больше помалкивали, а теперь, когда все позади… А ты духом не падай – он еще приползет к тебе на брюхе, виляя хвостом, – бросила соседка пробный камень в надежде уже сейчас услышать чужую печальную историю.

– О нет! – тонко улыбнулась Соня. – Я не имею дела с женатыми мужчинами. Это мой жизненный принцип.

5

Женатый мужчина Даник Подбельский отныне являлся ей в мечтах, мерещился в толпе и снился по ночам.

Когда мерещился, Соня напускала на себя надменно-презрительный вид, гордо вскидывала голову и походкой от бедра рассекала толпу, ледяным взглядом замораживая любую попытку вступить с ней в контакт. Это продолжалось до тех пор, пока однажды дорогу ей не преградил прыщавый парень с банальным приколом:

– Девушка, вам не кажется, что мы с вами уже где-то встречались?

– Возможно, – холодно кивнула Соня. – По-моему, я видела вас в зоопарке.

– Точно! – обрадовался парень. – На вашей клетке было написано «Верблюд – корабль пустыни»…

В мечтах прозревший Даник молил о прощении, и Соня, с лихвой насладившись его раскаянием, великодушно отпускала грехи – прощала все. И дальше, как водится, они жили долго и счастливо и умирали в один день, окруженные рыдающими детьми, внуками, кошками и собаками.

А вот сны Соне не подчинялись. Хотя где-то она читала, что умные люди давно научились управлять своими сновидениями – заказывать тематические просмотры и даже лично в них участвовать, как в любительских спектаклях, прерывая действие в нужном месте по собственному желанию и понимая, что это всего лишь сон.

Но Соне такие фокусы не давались, она и пробовать не пыталась – знала, что все равно не получится. Смотрела, что показывали, и просыпалась в слезах – Даник снился часто, наверное, потому что она все время о нем думала.

Конечно, отсутствие столь экзотических способностей, как постановка собственных сновидений, скорее норма, нежели отклонение от оной. Но отвергнутая Соня странным образом чувствовала свою ущербность, никчемность, второсортность и что там еще может чувствовать невеста, брошенная за ненадобностью у порога загса?

А в общем-то дело совсем не в этом, даже наверняка не в этом! А в том, что есть где-то женщины неземной красоты, недюжинного ума и ангельского характера, о которых мужчины мечтают, идут ради них на труд и на подвиг, слагают стихи и песни, пишут книги и снимают кино, а главное – хранят им верность до гробовой доски. Просто она, Соня, увы, не из их числа. Ни кожи у нее, ни рожи, ни дна ни покрышки, и пядей во лбу раз-два и обчелся, и ноги растут не от ушей, а откуда положено.

«Почему это ноги так плохо пахнут?» «А вы не забывайте, откуда они растут».

Но это так, присказка. А сказка в том, что таких, как она, Соня, очень много – выбирай любую и глумись над ней сколько влезет, пока не надоест. Но разве Маргарита лучше? Или оттого, что всемогущий папа назначил ее царицей мира, у дочки подросли ножки и прибавилось душевного очарования? Или для цариц это уже не суть важно?

На курсе приключившаяся мелодрама мгновенно стала всеобщим достоянием. А поскольку преуспевающих и наглых никто не любит, а отверженных и побитых, наоборот, любят все, то и с Соней носились как с писаной торбой, а злодейку Маргариту подвергли всеобщему остракизму. Но та только насмешливо кривила пухлые губы, мол, видала я вас всех в гробу в белых тапочках.

Впрочем, на свадьбу пошли всей группой (кроме Сони, естественно), не устояли – зал в «Метрополе», бомонд, богема, политическая элита – когда еще выпадет такая удача? «Из чистого любопытства, Соня! Ну, ты же понимаешь!»

Впечатлений и правда было несть числа – кто с кем, кто в чем, подарки, букеты, машины! А бриллианты! А стол! А платье у Маргариты! А как она вешалась на жениха, вы помните? Как лезла целоваться – он еле вырвался! Все видели, честное слово!

Однако страсти кипели недолго, поскольку стремительно приближалась защита диплома, который, кстати сказать, находился у Сони в зачаточном состоянии, и надо было немедленно садиться за работу. Следом грянули госэкзамены, а за ними – новая, рабочая жизнь, где Маргарите уж точно не оставалось никакого места, даже самого малюсенького.

Но во-первых, как известно, чего больше всего боишься, то с тобой и случается, а кого отторгаешь всеми силами, тот к тебе и липнет (и наоборот, между прочим – держи не держи, а если суждено потерять, потеряешь за милую душу). А во-вторых, Соне и самой до смерти хотелось знать, хоть одним глазком посмотреть, как поживает сладкая парочка – подлая разлучница Маргарита и Даник – коварный изменщик.

Бывшая подруга сама удовлетворила ее любопытство через два долгих года, когда все происшедшее с ними давно потеряло свою остроту и значение. Явилась в гости с бутылкой мартини и крохотными пирожными из итальянской кондитерской. Просто открыла дверь и вошла в ее комнату. Соня как раз собиралась поужинать и отрывала ножку от презентованной матерью курочки да так и застыла, прижав к груди испачканные жиром пальцы.

– Ну что, – усмехнулась Маргарита, – можно войти? Или прогонишь?

– Заходи, – чуть помедлив, разрешила деликатная Соня.

Вот так она из первых уст узнала печальную повесть о Данике и Маргарите. По версии последней, произошло следующее.

Нищего, безродного провинциала приняли в приличную московскую семью с традициями. Прописали, обласкали, одели с ног до головы и накормили досыта. С собой он принес две рваные майки и трусы в авоське. Но никто не сказал ему даже слова упрека. Наоборот! Жизненные блага безвозмездно и щедро просыпались на дурную голову – отдельная трехкомнатная квартира (полностью, заметьте, обставленная!), крутая машина (не «бентли», конечно, «фольксваген-гольф», но тоже, извините, не «Запорожец») и престижная работа в солидной юридической фирме.

И чем он ответил своим благодетелям? Как отблагодарил за неслыханную щедрость? Развелся с ней, Магаритой, и потребовал выплатить ему половину стоимости квартиры, приватизированной в равных долях! Уговаривал ее отец не делать этого, а она, дура, уперлась рогом – побоялась обидеть любимого мужа, чтоб он сдох, зараза!

Естественно, нахалу показали большой кукиш. Тогда он стал приводить баб, в открытую, представляешь?! А что поделаешь – частная собственность.

Отец прислал ребят разобраться, так эта сволочь стукнул, куда надо. Ведь все законы знает, сука! Хотели турнуть его с работы – и что ты думаешь? Обрюхатил дочку шефа, и та вцепилась в него руками, ногами и гениталиями. Ну ничего! Она еще узнает, какой подарочек получила!

Пришлось заплатить за его долю по рыночной стоимости, и он уехал на их же кровном «фольксвагене», мигнув на прощание габаритными огнями. Сволочь, сволочь, сволочь!!!

– Так что, Соня, дорогая, – заключила подвыпившая Маргарита, – забудь свои глупые обиды и преисполнись благодарности за то, что я избавила тебя от этого чудовища…

Соня, хорошо зная бывшую подругу, разделила услышанное на четыре – а то и на восемь! – прощаясь, обещала обязательно позвонить, но слова своего не сдержала и даже бумажку с номером телефона не сохранила – выбросила за ненадобностью с остатками курицы. Хотя Маргарита сулила устроить ее в РИА «Новости», где ударно трудилась с подачи всемогущего папаши.

– Лучше мыть подъезды, – сказала на это Марта, – чем якшаться с предательницей. – И конечно, была абсолютно права.

Соня в то время работала в маленькой окружной газете, поскольку, обив пороги больших и популярных изданий, убедилась, что без протекции дорога туда ей заказана и единственное, на что можно было рассчитывать, – это работа внештатным корреспондентом.

– Творите! – напутствовали ее в каждой редакции. – И если материал будет стоящий, обязательно вас напечатаем! Все с этого начинали…

И трудолюбивая Соня творила в свободное от основной работы время и даже что-то печатала в сокращенном до минимума варианте. Особым спросом пользовались душераздирающие истории для дамских журналов, которые те публиковали под видом читательских писем из городов и весей необъятной России и ближнего зарубежья.

Фантазия у Сони работала прекрасно, но не до пенсии же перебиваться случайными заработками?

Объявление о том, что компания «Вельтмобил», стремительно ворвавшаяся на коммуникативный рынок, набирает персонал в сеть своих магазинов, напечатала их газета. Соня тогда еще подумала: «Вот он, уродливый лик капитализма, – какой-то занюханный продавец получает в шесть раз больше дипломированного журналиста!» Ей бы и в голову не пришла причудливая идея так радикально поменять свою жизнь, если бы не два обстоятельства.

Сначала в редакции появился упитанный молодой человек Боря, великовозрастный сынок полезной дамы из префектуры. Толку от Бори было как от козла молока, но кто же будет кусать руку, доверчиво протянутую из органа власти? Только дурак. А их главный редактор дураком не был. То есть по большому счету он был, конечно, именно дураком, но в то же время как бы и нет.

Короче говоря, упитанный Боря утвердился в редакции и, к великой Сониной досаде, за соседним с ней столом. Он целыми днями висел на телефоне, порол чепуху и мешал сосредоточиться. Имел жену, маленькую дочку и любовницу Зину. Последнего обстоятельства не скрывал и чрезвычайно им гордился, считая себя крутым до потери сознательности.

Любовнице Зине (в отличие, кстати, от жены и дочки) Боря звонил по нескольку раз на дню – пускал слюни и сюсюкал так, что у Сони сводило челюсти. Но самый впечатляющий разговор происходил обычно после обеда, когда сытый Боря, порыгивая и ослабив галстук, набирал главный номер своей жизни и говорил педерастическим голосом:

– Кисинька покушкала?

– …

– А что кисинька кушкала? Супчик? Борщик! Ай молодец! А на второе?

– …

– Умница ты моя! А компотик пила?

– …

– А булочку? – вкрадчиво интересовался Боря, ерзая на стуле от избытка чувств, и Соне казалось, что в этот момент он истекает сладкими оргазмическими соками.

Ну какой, казалось бы, напасти можно ждать от подобного чудака? А вот, к примеру, такой. Как-то, возвращаясь в свою комнату от главного редактора, Соня столкнулась в дверях с озабоченным Борей, а усевшись на свой стул, почувствовала, что он еще теплый, будто кто-то нагрел его своей огнедышащей задницей.

Догадка сверкнула как молния, и Соня дрожащими руками полезла в сумочку, где нетронутой лежала только что полученная зарплата – пять тысяч. Десять новеньких хрустящих бумажек. Стопочка оказалась на месте, но, как выяснилось при подсчете, похудела на две пятисотенных. Боря оказался гуманистом – поделил по справедливости – тебе кучку и мне штучку.

Возмущенная Соня совсем уже было собралась уличить пройдоху, да призадумалась – стул давно остыл, а других доказательств у нее не было. Не пойман – не вор. А может, это ей в бухгалтерии по ошибке недодали? Пересчитала она деньги при получении? Нет. Или сама истратила да забыла. Или кто другой пошалил, а вовсе не Боря, чистый и непорочный.

И как завести такой разговор? Как сказать человеку: «Ты сидел на моем стуле и сдвинул его с места, а заодно умыкнул часть зарплаты»? Вот уж это точно не ее амплуа. Так что шум Соня поднимать не стала, а деньги отныне носила при себе, благо суммы были невелики – карман не тянули. А на мерзкого Борю даже глаз поднять не могла, как будто в чем-то перед ним провинилась, и очень это ее тяготило. Ну просто очень.

Вторая напасть нарисовалась в образе предприимчивой девицы из города Новая Ляля. Честное слово! Соня даже в справочнике посмотрела – действительно, есть такой город в Свердловской области, с железнодорожной станцией и даже большим целлюлозно-бумажным комбинатом, на котором, видимо, все рабочие места были уже заняты, и девица в поисках лучшей доли рванула прямиком в Москву. Вот с этой самой станции и рванула.

Звали ее Алевтина, и была она хороша, как молодая горячая лошадь, – косила бешеным глазом, веяла рыжей гривой, подрагивала мощным крупом и рыла копытом землю. На каком перекрестке судьбы юная дикарка встретила редактора окружной газеты и как ему удалось взнуздать и стреножить столь строптивое существо, неизвестно, но факт оставался фактом – в сердце последнего вспыхнула внезапная страсть и, как поется в известной песне, схватила мозолистой рукой за одно место.

Стесненный в средствах примерный до сего рокового дня семьянин совершенно справедливо рассудил, что лучше держать младую и вечно голодную кобылку на довольствии в редакции окружной газеты, нежели прикармливать из собственной скромной кормушки, и так уже тесно облепленной домочадцами.

Первое время Алевтина из отведенного ей стойла не высовывалась, являя собой никакую вовсе не кобылку, а скорее трепетную лань – тихую, ясную и безответную, но училась быстро и прилежно, как губка впитывая премудрости столичной жизни. Особенно тянулась она к Соне, приняв ее за образец, достойный подражания.

А Соня, надо сказать, на тот момент могла себе позволить некоторые изыски, несмотря на скромную зарплату, – спасибо Егорычу. Бывший профсоюзный начальник, приватизировав ведомственный гараж, открыл на его базе автомобильный сервисный центр и взял в долю Егорыча, хорошо понимая, что именно к этому мастеру клиенты слетятся как мухи на мед. И Соня много получала от щедрого отчима, а уж ее «Жигули», доведенные до совершенства, не уступали иной иномарке.

Между тем гостья Москвы Алевтина, или, как ее за глаза называли в редакции, Новая Ляля, на удивление быстро оперилась и заявила права на помеченную территорию. И то, что поначалу являлось лишь поводом к пересудам, неожиданно переросло в большую проблему для всей команды.

Преображенная пассия главного редактора закусила удила. Теперь она самозабвенно контролировала дисциплину – время прихода и ухода, несанкционированные отлучки в течение рабочего дня, чаепития, перекуры, праздные разговоры и, не дай Бог, распитие спиртных напитков – все заносилось в толстую тетрадочку и обстоятельно докладывалось шефу. Шеф потрясал тетрадочкой на планерках, коллектив потихоньку зверел и давался диву – «вот она, любовь окаянная», что делает с человеком, а ведь вроде нормальный был мужик, невредный.

Но когда Новая Ляля полезла свиным рылом в калашный ряд, то бишь начала вмешиваться в творческий процесс, страсти закипели нешуточные.

– Давайте с ним поговорим, с шефом, – предложила разумная Соня. – Он же все-таки не дурак и должен понять, что постель и газета – две большие разницы, как говорят в Одессе.

Коллектив предложение горячо одобрил и наделил Соню необходимыми полномочиями, хотя она, конечно, отбивалась изо всех сил. Но не отбилась – уболтали, можно сказать, втолкнули в кабинет. И чем дело кончилось? Противно вспомнить.

Шеф слушал хмуро, в глаза не глядел, играл желваками. Соня замолчала, и в комнате повисла тишина.

– Ну что ж, – наконец очнулся главный редактор. – Давно следовало понять, что с преступницей милосердие бессмысленно.

– Она преступница?! – ужаснулась Соня.

– Да нет, – зловеще усмехнулся шеф. – Она ответственный маленький человечек, честно выполняющий свою работу. А вот вы – воровка. Вы деньги украли.

– Ка-какие деньги? – опешила Соня.

– Вы украли у Бориса тысячу рублей. Он сказал мне об этом и просил не поднимать шума в надежде, что подобное не повторится. Надо было немедленно вас уволить, но я пошел на поводу у этого великодушного человека и совершил непростительную ошибку. Ибо теперь вы вознамерились извести честного сотрудника и посеять рознь в коллективе, чтобы легче было ловить рыбку в мутной воде.

– Вы что, сбрендили?! – закричала Соня. – Это же он украл у меня деньги!..

– Ну хватит! – хлопнул ладонью по столу главный редактор. – Или вы сегодня же пишете заявление по собственному желанию, или завтра я вас увольняю по статье.

Вот так Соня, без вины виноватая, осталась без работы. Написала заявление, собрала вещички, а с порога сказала Боре, который деловито строчил в блокноте, не поднимая глаз:

– Береги яйца, пидор.

И увидела, что тот испугался. Пустячок, а приятно!

6

Если вам кажется, что все кончено, перекреститесь, ибо жизнь продолжается, просто теперь она будет другая и, вполне возможно, гораздо лучше прежней.

– Слава Богу, выдралась из этого отстойника! – обрадовалась Марта, всегда умевшая рассмотреть оборотную сторону любой неприятности. – Тухла бы там до пенсии среди маргиналов.

– Рано или поздно я бы все равно поменяла работу. Но сама!

– Свежо предание. Болото затягивает, особенно таких, как ты.

– А какая я?

– Унылая. Пригорюнилась, как Аленушка на пеньке.

– Аленушка горюнилась на камушке.

– Ну так у нее братец был серенький козлик. А тебе-то с чего?

– А мне, ты считаешь, не с чего! – вскинулась Соня. – Жених с лучшей подругой помахали ручкой на пороге загса, ребенка потеряла, с работы выгнали как воровку без права реабилитации, а мне все хрен по деревне! Кто это побежал там, такой веселый? Да то Соня из ансамбля имени Кащенко!

– Тащишь по жизни былые обиды? Я думала, все это в прошлом.

– Я тоже так думала.

– Забудь его, Соня. В твоей жизни он больше не объявится, да и не дай тебе Бог.

– Я знаю.

(«Знаешь ты сюсю, да и то не усю», – поговаривал, бывало, главный редактор, ни дна ему ни покрышки. Еще он смачно высасывал из дуплистых зубов остатки корма, говорил «в двух тысяча таком-то году» и не всегда застегивал ширинку.)

– Ладно, Сонька, не горюй! Поторгуешь телефонами, все не семечками на базаре. А там посмотрим.

– Если возьмут.

– Возьмут, куда денутся.

Никуда не делись, на работу взяли и определили в салон на Тверской, в нескольких минутах ходьбы от дома, что уже можно было счесть большой удачей. Впрочем, обстоятельство это оказалось единственным со знаком плюс. В остальном же жизнь переменилась кардинально и отнюдь не в лучшую сторону. На смену вольным редакционным хлебам пришли жесткий график, железная дисциплина и зеленая тоска. Потому что какая же тут радость, скажите на милость, с утра до вечера продавать мобильные телефоны, сим-карты и иже с ними? Ни-ка-кой!

В жизни вообще мало радости. А может, это лишь видимость, поскольку нас все время манят иные вершины, которые и представляются счастьем.

Соне казалось, будто она бежит и бежит по кругу, где всего две остановки – салон мобильной связи и каморка в коммунальной квартире. А единственная собеседница – Нинка Капустина, та самая, из Одинцова.

Впрочем, собеседницей Нинку можно было назвать с большой натяжкой. Скорее рассказчицей. Ибо чужое мнение ее абсолютно не интересовало, и в тех редчайших случаях, когда, потеряв бдительность, она позволяла слушателю завладеть инициативой в разговоре, глаза ее тускнели и выключались – она ждала паузы, чтобы немедленно вклиниться и продолжить собственное повествование.

Любая фраза, чудом досказанный эпизод чужой жизни или опрометчиво заданный вопрос рождали глубинный поток сознания, где реальные события минувшего дня и ночи обрастали воспоминаниями, ассоциативными вторжениями в иные темы, зарисовками из жизни никому не ведомых или всем хорошо известных реальных и литературных персонажей, а также, понятное дело, обзором телепередач и печати – Нинка много читала в электричке.

В такие моменты, к счастью, не слишком частые, Соня, стиснув зубы, молила: «Господи! Пожалуйста! Пусть она заткнет свой фонтан и отвалит!», с ненавистью глядя на неутомимую щебетунью. Но вскоре научилась мысленно отключаться, думая о своем, девичьем, и вздрагивая, когда Нинка в кульминационных местах тыркала ее в бок:

– …Представляешь? На двадцать миллионов!

– Чего? – очнулась Соня, возвращенная в реальность увесистым тычком. – Долларов?

– Каких долларов? – грозно нахмурилась Нинка. – Или ты меня не слушаешь?

– Я слушаю, – торопливо заверила Соня. – Просто не поняла, в какой валюте.

– У тебя что, программа зависла? Я говорю, прочитала в газете, мужиков у нас в стране на двадцать миллионов меньше, чем женщин. Ты хоть понимаешь, что это значит? А я-то недоумеваю, кто вокруг меня вьется – козел на козле сидит и козлом погоняет. Двадцать миллионов! Страшная цифра! Теперь давай считать дальше. Ты меня слушаешь?

– Да, – честно ответила заинтригованная Соня.

– Из оставшегося ничтожного количества вычеркнем наркоманов, алкоголиков и бытовых пьяниц – раз, гомиков и импотентов – два, дебилов и уродов – три, братков, бомжей и уголовников – четыре, стариков и юнцов – пять! – Нинка торжествующе показала крепко сжатый кулак.

– Женатых – шесть, – подсказала высоконравственная Соня.

– Да ты что? – покрутила пальцем у виска Нинка. – Кто же тогда остается?

– Ну, я не знаю. Разведенные…

– Ты вообще представляешь масштабы трагедии? Где-то тусуется последняя жалкая кучка нормальных мужиков, вымирающих, как уссурийские тигры, а мы даже не знаем где, чтобы начать охоту!

– А я не собираюсь охотиться.

– О, я совсем забыла! Ты же у нас девушка романтическая! Вот так и будешь ждать, когда «счастье вдруг в тишине постучится в двери»?

– Вот так и буду.

– Хрен дождешься.

– Дождусь, – сказала Соня и как в воду смотрела.

…Однажды в сумерках долгого летнего вечера, взгромоздив стремянку на журнальный столик, она крепила оконную занавеску, выстиранную и выглаженную матерью, когда в дверь постучали.

– Войдите! – не оборачиваясь, крикнула Соня в полной уверенности, что пришел сосед, владелец стремянки Костя Стариков, грозившийся помочь.

– Привет, старушка, – послышался знакомый голос.

То есть даже не послышался, а грянул как гром небесный, и ошеломленная Соня обернулась с вознесенной рукой и открытым ртом, словно Родина-мать на Мамаевом кургане.

(Последнее досадное обстоятельство долго ее потом мучило. Она даже в зеркале пыталась восстановить дикую маску своего лица в тот судьбоносный момент и огорчалась почти до слез. Вот ведь нелепость какая: воображение рисует достойные сцены в различных жизненных обстоятельствах, а действительность захватывает тебя врасплох с какой-то обезьяньей гримасой. Ну что могло быть хуже? Наверное, только пукнуть или описаться от избытка чувств…)

– Ты что, повеситься собралась? – непринужденно осведомился Даник.

– Да, – только и могла вымолвить Соня, каменея на своей стремянке.

– С чего бы это?

– Сама не знаю. Дай, думаю, повешусь. Для разнообразия…

Она спустилась со стремянки, в шортах и короткой маечке на голое тело. Он протянул ей руку, помогая сойти с журнального столика, и Соня машинально на нее оперлась, мучительно соображая, как повернуть ситуацию в свою пользу и снова оказаться на высоте. В смысле не на стремянке, а…

Но додумать до конца не успела. Потому что он уже рванул ее к себе, сжимая спину горячей сухой ладонью. И Соня, объятая мгновенным пламенем, сгорела в нем со всеми своими принципами, обидами и благими намерениями.

Потом они лежали на разложенном диване, и занавеска, так до конца и не повешенная, свисала над ними приспущенным траурным флагом.

Конечно, можно было бы еще и сейчас встать в позу и гордо указать на дверь. Но не смешно ли, право слово, вставать в позу после всего, что только произошло?

– Слушай, старушка, – прервал Даник ее нравственные страдания. – Все хотел у тебя спросить: Егорыч еще функционирует?

– Еще как функционирует.

– Все там же? На прежнем месте?

– Не-ет, он теперь у нас передовик капиталистического производства, – похвалилась Соня. – Мистер Твистер, почти что миллионэр.

– А машинами больше не занимается? – огорчился Даник.

Она толком не успела его рассмотреть. Неловко было, да и вообще… А сейчас подняла глаза и впилась, не в силах оторваться – так захватили ее подробности происшедших с ним перемен.

Он теперь коротко стригся. Наверное, потому что волосы заметно поредели. И возле глаз залучились первые морщинки. А на щеках – модная нынче трехдневная щетина. (Соне эта дурацкая мода не нравилась, казалась неопрятностью, особенно на тронутых временем лицах). И руки, такие большие, крепкие, покрытые мягкими темными волосками. А на груди, тоже теперь сильно заросшей, волосы были жесткими и курчавились, подступая к самому горлу, по плечам перетекая на спину, шелковой дорожкой сбегали по плоскому животу и снова жестко курчавясь.

Соня коснулась пальцами упругих завитков, и Даник снова резко притянул ее к себе, к волосатой, щекотной груди.

– А я, дурак, все боялся к тебе прийти. Думал, прогонишь, начнешь выяснять отношения – все эти бабьи идиотские фокусы. Во! – полоснул он ребром ладони. – Сыт по горло!

Он говорил долго и несвязно, будто откалывал от себя кусок за куском, просыпая камушки слов. И обнажался перед ней, чистый и непорочный. И получалось, что не было у него в жизни ничего лучше этой крохотной комнатушки и единственная женщина, которую он действительно любил, это она, Соня. А летучие годы без нее он не был счастлив, хотя и многого добился, работая на износ. И ничто никогда не давалось ему без боя. И всем-то он что-то должен и обязан своей благодарностью, неизвестно, правда, за какие коврижки. А он, между прочим, тоже не пальцем сделан, и время еще покажет, за кем останется последнее слово.

Даник посмотрел на часы, поиграл желваками.

– Я тут по дурости вляпался в одну передрягу. Тесть купил себе новую тачку, крутую, и поставил в своем коттедже. Он себе домину в Снегирях отгрохал и съехал туда с молодой женой, а теще квартиру в Москве оставил и дачу старую с барского плеча, чтоб несильно убивалась. А сейчас уплыл вместе с телкой в круиз по Средиземному морю, а нас с Полиной просил пожить в коттедже – кот у них там и две собаки. И дернула меня нелегкая смотаться в одно место на его тачке. Дурак! Полный дурак! Простить себе не могу! Подъезжаю к переезду, а его вот-вот закроют. Думал, проскочить успею, газанул, а шлагбаум, сука, прямо по ветровому стеклу долбанул – и вдребезги. Я назад резко сдал и задним бампером в «газель». С мужиком мы на месте разошлись, без ментов. Машину в гараж поставил. Через неделю тесть приезжает. И надо мне ее за эту неделю отремонтировать так, чтобы комар носа не подточил. И чтоб с ценой не борзели. Тачка-то крутая, сразу, суки, сумму удваивают. В общем, выручай, Соня. Только на тебя вся надежда. Поговори с Егорычем. И чтоб деньги частями…

– Вот тебе и мотив, – презрительно фыркнула Марта. – Черт с ней, с машиной, Егорыч за работу деньги получит. Но тебя-то как угораздило опять в это дерьмо вляпаться?

– Ты не понимаешь…

– Да это ты не понимаешь, малахольная! Он же без мыла в любую задницу влезет! Он тебя использует, а ты плетешься, как коза на веревочке. И это после всего, что было!

– Наверное, со стороны все так и выглядит. То есть именно так и выглядит. Но это не так! Ты же ничего не видела! Он не играл! Нельзя сыграть страсть!

– Охотно верю! Конечно, не играл! Зачем? Он ведь и так кипел страстями – тесть вот-вот нагрянет, машина разбита, денег нет, поневоле возбудишься. Кому это надо? Он тебе жизнь испортил!

– Я его люблю! – упрямо набычилась Соня.

– О, ё-моё! А как же твои принципы? «Женатые мужчины для меня не существуют»?

– Это совсем другой случай.

– Случаи всегда одинаковы! Мужчина или женат, или свободен.

– Он не любит свою жену.

– Но живет с ней, спит и рожает детей. Значит, не твое это собачье дело!

– Насколько мне известно, сама ты не слишком придерживаешься этих принципов, – ядовито заметила Соня.

– Так я их и не декларирую. И уж никогда не стала бы связываться с заведомым подлецом и предателем.

– Ты все перевернула с ног на голову! Это у меня его украли! Не забыла? А он все эти годы… Он просто боялся, что я укажу ему на дверь. Надо быть милосердной! Любой может совершить ошибку, в том числе и ты, такая непогрешимая.

– Я просто пытаюсь уберечь тебя от неизбежного зла.

– Ну хорошо, – задумчиво сказала Соня. – Допустим, что ты права и Даник действительно пришел сюда, чтобы с моей помощью решить свои проблемы. Я не звала его и не пыталась удержать. Но ведь все познается в сравнении. И если он хочет быть со мной, значит, там ему плохо. Ну, или не очень хорошо. Это его решение и его проблемы. Его жизнь, понимаешь? Если я скажу ему «нет», ничто не изменится. Он только еще больше утвердится в своих желаниях, потому что уже почувствовал разницу. Что скажешь?

– Только одно: мы всегда готовы поверить в то, чего нет, и не хотим замечать очевидного. Но ведь ты все равно меня не услышишь…

7

Оказывается, счастливые люди живут по другим законам, в совершенно ином измерении. Будто распахнули тусклое и глухое, давно не мытое окно, и мир ворвался в затхлое пространство со всеми своими красками, запахами и звуками, полный людей, событий, всевозможных дел и переживаний.

Словно после тяжкой болезни или долгого сомнамбулического сна все вокруг обрело смысл и значение, стало важным и чрезвычайно интересным. Словно яркие подробности жизни, скопившиеся за немытым, наглухо задраенным окном, хлынули теперь неудержимым потоком, тесня и обгоняя друг друга. И только полный болван без единой пяди во лбу не смог бы догадаться, по чьей вине под звуки музыки и в полыхании огней закрутилась эта бешеная карусель.

Ну конечно, конечно же, Даник явился всему причиной. Сначала, когда они жадно наверстывали упущенное и часами не могли оторваться друг от друга, потрясенные буйством гормонов, Соня и думать не думала о странности своего неожиданного статуса, настолько очевидными казались грядущие жизненные изменения. Но время шло, гормоны почили в бозе, и ветер перемен лишь слабо шелестел листочками календаря.

Даник приходил по вторникам и пятницам, ночевал, когда позволяли обстоятельства, возил на осеннюю, замерзшую в ожидании зимы дачу. Болтун по природе, он мог часами витийствовать о своем обалдевшем от денег тесте и его ушлой молодой стервозе, об одуревшей от унижения и одиночества теще, изнемогающей от безделья жене Полине и не по годам развитой дочке Сашеньке, о тупых и жадных клиентах, продажных ментах, откровенно вымогающих взятки в обмен на прекращение дела, о наглости судей, не желающих даже слушать аргументы защиты, о необычных проявлениях собственного тела, взлетах мысли и движениях души. Но в отличие от Нинки Капустиной, в силу профессии или природного благожелательного любопытства умел слушать. И Соня знала, что ее слова не увязнут в вакуумном безразличии, тщетно пробиваясь к отключенному сознанию собеседника.

Он никогда ей ничего не обещал, ни в пылу страсти, ни в бреду изнеможения, ни в конвульсиях оргазма, ни словом, ни взглядом, ни мановением руки не намекая на возможные перемены. Так что совершенно непонятно, на какой скудной почве вдруг проклюнулись и пошли в рост слабые побеги Сониных надежд и притязаний, питая ее своими горькими соками.

– Не будь идиоткой! – сердилась Марта. – Он никогда не разведется и никогда на тебе не женится. Да и упаси тебя Бог от такого подарка. Не можешь смириться с участью вечной любовницы – гони его в шею. И правильно сделаешь, между прочим. А если не хочешь расстаться со своим сокровищем, выбирай одно из двух: либо ты скандалами отравишь жизнь и ему, и себе, пока он не рванет от тебя без оглядки, либо примешь все как данность и постараешься извлечь максимум удовольствия.

– Ты бы на моем месте предпочла второй вариант?

– Я бы на твоем месте родила ребенка, пока еще не поздно. Если ты, конечно, не хочешь закончить жизнь сумасшедшей старушкой в компании четырнадцати кошек…

И этот благой призыв попал прямо Богу в уши и был услышан, одобрен и приведен в исполнение.

Даник даже не пытался скрыть раздражения:

– Ты не шутишь?

– Нет! – горячо заверила Соня. – Тест показал…

– Да плевать мне на тест! Ты что, действительно хочешь оставить ребенка? Родить и принести вот в эту берлогу? Куда ты поставишь кроватку? Взгромоздишь на журнальный столик? Нам вдвоем здесь не повернуться. А купать? Где ты будешь купать младенца? В осклизлой ванне в очередь с бабой Любой? А пеленки сушить рядом с ее кумачовыми трусами? Или в своей комнатенке на батарее? Я уже не спрашиваю, где ты будешь их стирать. Да ты вообще хоть отдаленно представляешь, что это такое – иметь ребенка? Какие это бабки? Кто вас будет содержать на время декрета? Егорыч? Так пусть сначала купит тебе квартиру! Ты знаешь, почем нынче детские шмотки, питание, лекарства? А что такое бессонные ночи? Очнись, старушка! Не время и не место сейчас мечтать о ребенке. Или, может, ты нацелилась жить у матери? Ну что же, флаг тебе в руки. Только меня там, увы, не будет. Это хоть ты понимаешь? Или тебе наплевать? Ну зачем, зачем, Соня?! Что за дикое желание все испортить?!

И снова она должна была принимать решение со странным ощущением дежа-вю. Только на сей раз семья выступала единым фронтом, призывая не губить неожиданно завязавшуюся жизнь.

– Не слушай его, Соня! Легко говорить, имея дочку! Он же эгоист до мозга костей! Перешагнет через тебя и не оглянется. А ты останешься одна-одинешенька.

– Он отец этого ребенка и тоже имеет право голоса, – заступилась справедливая Соня. – И в его словах есть своя логика. Ведь есть?

– Да ты Бога будешь благодарить денно и нощно за этого ребенка! Оставь его, Соня! Ведь не простишь потом ни себе, ни ему! Локти будешь кусать…

Но, как известно, ночная кукушка перекукует, а ночной дятел, естественно, перестучит.

– Давай решать проблемы, как разумные люди, – сказал дятел. – Все у нас с тобой еще будет. Потерпи, старушка.

И Соня пошла в больницу. Вернее, поехала – Даник повез на своей машине и проводил чуть не до самой палаты. Боялся, видимо, как бы не передумала по дороге.

Большая, пронизанная солнцем сквозь старинные клены за окном палата показалась ей девичьей спальней в пионерском лагере, столь юные обитательницы ее населяли. И Соня подивилась, как небывало помолодел секс.

Младые вакханки щебетали, не закрывая рта, и она прикрыла глаза, чтобы не оказаться втянутой в этот бессмысленный треп на непонятном птичьем языке, обильно приправленном матерком, недоумевая, неужели и сама в недавнем прошлом была такой же тупой и нелепой? («В наш крематорий зашибенный клубень причалил. Мы с ним в рыгаловке пересеклись и сразу занюхались. Тут как раз кони в туман свалили, он ко мне и приткнулся. Я говорю: «Валенок надень! Вдруг ты веник?» А он такой морозильник, никак не врубится…»)*

Не настолько уж она старше, чтобы между ними разверзлась такая неодолимая пропасть. Хотя в двадцать лет ей тоже казалось, будто на четвертом десятке жизнь прекращается как таковая, переходя в унылое прозябание. И похоже, это не только ее представление, если судить по такой, например, рекламе: «С кремом для лица «Непомнюкаконтамназывается» вам удастся избежать морщин даже после тридцати». Соня, услышав, чуть со стула не упала от такой наглости.

Теперь-то роковой порог плавно отодвинулся годам к пятидесяти, хотя Соня смутно подозревала, что с течением времени он так и будет уплывать от нее, словно ускользающая линия горизонта.

А может, дело совсем не в возрасте, а в разности? Может, не такие они дурные, эти девчонки, а просто другие, и именно из этого рождается непонимание? Вот, например, она, Соня, – современная молодая женщина с высшим гуманитарным образованием – тоже кому-то может показаться непроходимой тупицей. Недавно в женской консультации, томясь от скуки в ожидании своей очереди, она машинально перебирала разложенные на столике между креслами рекламные проспекты противозачаточных средств и детского питания и наткнулась на газету «Ивановский университет», невесть каким образом сюда попавшую. «Красота женщины – в ее уме» называлась большая статья на первой странице. С фотографии смотрела симпатичная девушка, и Соня заскользила глазами по строчкам:

В начале года блестяще защитила докторскую диссертацию завкафедрой русской литературы, дважды ученый секретарь (совета университета и докторского диссертационного совета) Е.М. Тюленева. Работа называется «Пустой знак» в постмодернизме: теория и русская литературная практика». Взятая тема находится на стыке двух дисциплин, поэтому судьбу диссертации решали члены двух диссертационных советов – девятнадцать докторов наук. И все проголосовали единогласно…

Интервьюер – некая Т. Лойко, тоже ведь, наверное, не выпускница ПТУ, честно призналась, что попыталась понять, о чем идет речь в диссертации, но потерпела полное фиаско.

Взятая тема – очень узкоспециальная, – пояснила ученая девушка. – Если говорить совсем просто, она, наверное, о том, что сегодня происходит в нашей жизни, в современной литературе, современной эстетике, современной философии. Сменился тип мышления, соответственно появилась другая литература, другая культура. «Пустой знак», о котором идет речь, – это ситуация пустого означивания, в которой мы сейчас живем. Основания жизни утрачены, осталось огромное количество имен, которые называют эти основания. То, что мы сейчас имеем, – это взаимодействие между этими именами, между названиями…

Впечатленная, Соня вгляделась в милое лицо, пытаясь высмотреть на нем истоки столь глубинной учености, прихватила газетку домой и вечером зачитала Данику особо заковыристые места.

– Ну и что? – усмехнулся тот. – Почитала бы ты юридические трактаты. Я тоже так умею.

– А ну-ка, давай!

– С точки зрения банальной эрудиции, – надменно произнес Даник, – каждый индивидуум, критически метафизирующий абстракцию, не может игнорировать критерий субъективизма.

Они посмеялись, но осадок остался – ощущение некоей ущербности, собственной неполноценности, что вот люди занимаются «мифопоэтикой, соответствующей совершенно иной системе мышления», а она читает женские романы и торгует мобильными телефонами. Но с другой стороны…

Из задумчивости Соню вывел пронзительный голосок, буравчиком впивающийся в мозг:

– Врачиха-гинекологша чуть коньки не отбросила, когда увидела, что я девочка.

– Она что, ожидала увидеть мальчика у себя на кресле? – хохотнули соседки.

– Ну, в смысле, что я целочка. «Как же так? – закудахтала. – Ведь вы же явно беременны!» «А я, – говорю, – без понятия. У меня, – говорю, – ни с кем ничего не было».

– Не п…и! – лениво бросили с дальней койки. – Я читала, так случается. Твой хиляк не сумел тебя распечатать. Моей сестре такой же слабосильный попался – месяц долбился, и все без толку. Ее аж всю скрючило-скособочило. Пришлось шкандыбать к эскулапам. Так ветеринар орал на всю поликлинику. «До чего ж ты, – говорит, – сучий потрох, бабу довел?» Он ей потом, кстати сказать, сам и помог. Безвозмездно.

Визгливый голосок поднялся до заоблачных высот:

– Не было у нас ничего! Мать моя развонялась, а я говорю: «Может, мне в троллейбусе надуло!» Щас, говорят, террористы какую-то заразу в метро пускают, чтобы русские женщины от них беременели…

Терпеть это было решительно невозможно, и так настроение не самое праздничное, а предстоял еще «вечер воспоминаний». Соня потерла уши и поднялась, чувствуя подступающую тошноту от этого невыносимого, как скрежет металла по стеклу, голоса. Но, проходя мимо не умолкающей, совсем еще юной девицы, не удержалась и спросила:

– Вас, случайно, не Марией зовут? Вам ангелы с крыльями по ночам не являются?

Девки дружно заржали, а Соня отправилась на сестринский пост и попросила перевести ее в другую палату.

– У нас абортируемые лежат в этой, – отрезала медсестра, не поднимая головы.

– Ну какая вам разница? Я же все равно уйду послезавтра… Я вас отблагодарю.

Сестра обратила на нее заинтересованный взгляд.

Соня вытащила из кармана пятьсот рублей.

– В шестой палате есть одно место, – задумчиво проговорила сестра. – Но главный держит его для своих…

Соня достала еще одну бумажку.

– Ладно, – решилась коммерсантка, небрежно стряхивая деньги в ящик стола. – Идите в шестую палату, но если главному понадобится место… – развела она руками.

– А завтра, когда вы сменитесь, меня оттуда не турнут?

– Я скажу, вы от главного…

Палата номер шесть оказалась двухместной, и там уже обитала круглолицая улыбчивая женщина лет пятидесяти пяти, то есть того самого возраста, за которым Соне и мерещилась беззубая старость.

– Вот и славно, – обрадовалась она. – Вдвоем веселее коротать больничное одиночество. Меня зовут Наташа, Наталья Николаевна. Устраивайтесь, и будем обедать. У меня столько вкусного!

– Боюсь, я сейчас плохая сотрапезница. Токсикоз, – пояснила Соня.

– Тогда не буду вас мучить, знаю, что это за прелесть. Вы на сохранение?

– На аборт, – сказала Соня и вдруг расплакалась перед этой незнакомой женщиной и рассказала ей о своих бедах – выдала монолог в стиле Нинки Капустиной, из которого получалось, что все в ее жизни плохо, просто ужасно, куда ни кинь – всюду клин. А дело в проклятой квартире, вернее, в полном ее отсутствии, потому что нельзя же считать достойной жилплощадью мерзкую ночлежку, в которой она обитает, набитую народом как селедкой в бочке! Ведь если бы у нее была своя квартира, пусть крохотная, однокомнатная, но своя, Даник давно бы к ней переехал, и они, конечно же, оставили бы этого ребенка. Потому что на самом деле он только ее и любит – все остальное просто трагическое стечение обстоятельств. Жизнь сама все расставила по своим местам – он попробовал без нее и не смог. И она без него не сможет – второй-то раз уже точно! – а значит, должна, обязана сохранить даже ценой своего ребенка, которого он не то чтобы не хочет, но, как ответственный человек, понимает, что нельзя изначально обрекать на ничтожное прозябание маленькое беззащитное существо. Да, он женат и имеет дочку (единственное, что терзает ее, Соню). А перед женой его, Полиной, она ни в чем не виновата. Ведь если бы Даника все устраивало в семье, если бы ему было хорошо дома, разве он вернулся бы к ней, к Соне? Ни-ко-гда! А он к ней вернулся, потому что мало прельстить мужчину, даже такого слабого и бесхитростного, как Даник, материальными благами, нужно нечто большее – сердечное тепло и родство душ, а там его нет и в помине, один голый расчет. И подло держать человека на привязи, грозя всемогущим папой, который отнимет свои подачки и перекроет кислород за свою ущербную дочку. Да, ущербную! Потому что считает, будто нормального человека можно держать в клетке, пусть даже и золотой!

– Никогда в жизни мне не было так отчаянно плохо. Ужасно выбирать между ребенком и мужчиной, хотя и вариантов-то особенных нет. Даже если бы я решилась пренебречь мнением Даника и, естественно, потерять его навсегда, все равно ведь не смогла бы взять на себя такую ответственность. Живу в мышиной норе, встречаюсь с женатым мужчиной, торгую мобильными телефонами и в любую минуту могу оказаться на улице, в смысле без работы. А в моем возрасте впереди у меня…

– …целая жизнь, – перебила Наталья Николаевна.

– Но вы же понимаете, что это за жизнь! – горько сказала Соня.

– Это вам только теперь кажется, будто с годами что-то необратимо меняется. Поверьте мне, это не так. Ну, или не совсем так. Все зависит от человека и его отношения к себе и к жизни. Приятельнице моей мамы было семьдесят пять лет, когда в поликлинике она познакомилась с пожилым мужчиной, своим ровесником. Тому стало плохо, и она проводила его до дома. Уж не знаю, в какой момент между ними вспыхнули страстные чувства, только искры летели во все стороны. Он был вдовцом, и она бегала к нему на свидания, таясь от мужа, и даже подралась с соседкой своего возлюбленного, которая, оказывается, тоже имела на него серьезные виды. И знаете, почему они расстались? Он настаивал, чтобы во время любовных утех она снимала кофточку, а она стеснялась своей ампутированной груди и не смела показать ему протез, боясь охлаждения. Так что в итоге победа досталась все-таки соседке… Если вы, конечно, об этом.

– Об этом, – вздохнула Соня. – Конечно, об этом. Я из соседней палаты сбежала. Там девчонки – мал мала меньше – трещали исключительно о сексе. «Неужели, – спрашиваю, – вас в жизни, кроме этого, ничто больше не интересует?». «Нет, – говорят, – не интересует, потому что в жизни только это и главное, а все остальное – из-за, во имя, для и ради. А иначе о чем тогда все песни, и фильмы, и книги, не считая учебников? О чем все только и думают с утра до вечера?» «Лично я, – говорю, – занята совсем другими мыслями». А они ржут как лошади, мол, понятное дело, вам давно о душе думать надо, а не о сексе. Ну, не дуры, честное слово?

– А ведь они в общем-то правы, – заступилась Наталья Николаевна. – Если верить статистике, мужчины думают о сексе каждые три минуты, а…

– Я знаю, – прервала Соня. – Я не об этом! А о том, что они полагают, будто в моем возрасте…

– Но разве вы не думаете того же самого обо мне?

– А разве это не так?

– Вот видите, – улыбнулась Наталья Николаевна. – Конечно, не так. Разница в том, что в двадцать лет ты в свободном полете, а в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят меняются правила, но игра-то все та же. Даже в семьдесят пять.

– Ну, это исключение…

– Мы все исключения! Все до одного. Потому что редко кому удается вступить в брак в девственной чистоте и прожить со своим единственным в голубином согласии до гробовой доски – ведь именно так гласит правило, не правда ли?

– Вы тоже исключение?

– Конечно. Хотя не знаю, что к этому добавить: к сожалению или к счастью. Наверное, и то, и другое.

– Господи! – сказала Соня. – Как хорошо, что я сбежала из соседней палаты! Расскажете?

– Но сначала съем два пирожка и курочку. Переживете?

– Ешьте, – великодушно разрешила добрая Соня.

– …Познакомились мы с Павлом в студенческой компании, – начала Наталья Николаевна, расправившись со своими припасами. – Я в то время Сеченовку заканчивала, а он уже работал в своем КБ после МАИ, недавно развелся с женой, страдал и хотел говорить об этом – выплеснуть свою боль. А я была благодарная слушательница, да и понравился он мне сразу – красивый, умный, спокойный.

Отец его, известный конструктор, к тому времени уже умер, и жил он вдвоем с матерью в огромной трехкомнатной квартире сталинских времен. Детей от первого брака, к счастью, не осталось, а причиной развода, как сказал Павел, стала полная несовместимость бывшей жены и матери. Но меня это тогда не смутило, хотя уже первая встреча с потенциальной свекровью должна была открыть мне глаза на эту женщину.

Она ненавидела меня лютой ненавистью и никогда этого не скрывала. Хотя считалась интеллигентнейшим человеком – опрятная домохозяйка, образованная, деятельная, с приятным голосом. Она никогда не распускала руки и не плевала мне в борщ. Но вот этим своим приятным голосом уничтожала изо дня в день.

– А вы что же? Молчали?

– Я совершенно не «кухонный» человек, не боец. Я говорила ей: «Как у вас только язык поворачивается? Я же мать вашего внука!» Которого она, кстати сказать, любила большой любовью, просто души в нем не чаяла. Второго уже не так, хоть и нянчила. А этого обожала.

Мария Брониславовна – женщина-хамелеон. Я рассказываю – мне не верят. «Быть, – говорят, – не может, чтобы такая милейшая дама…» И однажды, в минуту отчаяния, напилась я снотворных таблеток. Не то чтобы руки на себя наложить хотела, нет. От безнадежности или внимание привлечь пыталась, а в итоге загремела в Кащенко, и все осталось по-старому. Только аргумент новый ей в руки дала, мол, я всегда знала, что жена у тебя ненормальная.

– А что же муж вас не защитил? Или он ничего не знал?

– Знал, конечно, но на все мои жалобы отвечал неизменное: «Надоели вы мне, бабы, хуже горькой редьки. Разбирайтесь сами со своими проблемами».

Вот так мы и жили: растили детей, работали. Потом свекровь умерла – царствие ей небесное, хотя, я думаю, она обретается совсем в другом месте – и началась перестройка. А деньги кончились. В поликлинике у нас еще какая-то жизнь теплилась, а в КБ у мужа все сдохло – полный застой.

Парни мои тогда еще оба учились – один в школе, другой в институте. Полки в магазинах пустовали, пока кусок добудешь – язык на плечо, а есть просят все – три мужика, только успевай поворачиваться.

Я объявление в газете дала, мол, врач-дерматолог высокой квалификации, любые проблемы, анонимность гарантирую, на вторую работу устроилась, на третью – все принималось как должное. Прихожу однажды домой, ног под собой не чую, а мой благоверный сидит у телевизора и мультики смотрит. И вот тут меня обида взяла! «Знаешь, – говорю, – такое впечатление, что у меня три сына, а мужа, защитника и кормильца, нет и в помине».

Он аж зашелся в благородном негодовании, мол, не пристало потомственному инженеру трясти на базаре китайскими шмотками. Авиационные моторы конструировать – это вам не триппер с гонореей лечить. И что же он может поделать, если вокруг одни только тупые козлы? «Да, – говорю, – понимаю, тяжело тебе, благородному оленю, среди пошлых козлов».

Тут-то все и случилось. Семен ко мне на прием пришел в поликлинику, потом еще и еще. И в мыслях у меня, заезженной сорокапятилетней лошади, ничего не было – он на десять лет младше, да и вообще я совсем не из этой оперы, ну то есть совсем не из этой. Слышать ничего не хотела, даже всерьез не воспринимала. А он просто голову потерял, и чем больше я отбивалась, тем крепче ко мне привязывался. Так смотрел, такие слова говорил, что я просто соками вся истекала, боялась, пятно на халате останется.

В общем, уговорил он меня, уболтал. Кто бы мне раньше сказал, что я в своем кабинете, после работы, отдамся чужому мужчине, я бы смеялась до сердечного приступа. Но стоило ему только ко мне прикоснуться – и все стало не важно, прекратило существовать, исчезло, как таковое, – муж, дети, стыд, ум, честь и совесть – все. Осталось только желание. Такое темное и жаркое, такое яростное и неодолимое, что я сама на него набросилась, как голодная кошка. И финал сокрушительной силы будто взорвал меня мириадами осколков. Но, возвратившись обратно, они сложились немного иначе, и это была уже совсем другая женщина – не я прежняя.

Один раз испив из этого источника, я хотела припадать к нему снова и снова, томимая жаждой. Мы встречались в квартире его тетки, и мне это нравилось, черт возьми! Я никогда не была такой счастливой, такой красивой и уверенной в себе. Все время улыбалась, и люди расцветали мне навстречу. Один мой больной сказал, что возле меня язвы на его теле затягиваются сами собой. Я никому не делала плохо, ничего не лишала и по-прежнему тянула свою лямку, но жизнь моя обрела глубину и значение.

Он звал меня замуж, но это было полностью исключено: его дочка, мои парни, разница в возрасте – тысячи причин, которые даже не обсуждались. Достаточно было, что он у меня есть.

Так продолжалось несколько лет, и я потеряла бдительность. А может, Павел что-то почувствовал, стал внимательным, но только однажды он первым прочел оставленное мне сообщение.

Его реакция была для меня шоком. Он дал мне прослушать запись, и в первые секунды замешательства увидел ответ на моем лице. И так ударил кулаком в стену, что сломал руку – пястные кости. Не знаю, насколько физическая боль укротила его душевные муки, но пока мы занимались его запястьем, я успела прийти в себя. Сказала, что больные часто влюбляются в своего врача – одни дарят цветы и конфеты, другие провожают до дома, а третьи, как, например, вот этот, звонят. В чем же моя вина?

Не думаю, что муж поверил, скорее сделал вид. Я видела, как он страдает. Мы оба испугались, и я тогда впервые ужаснулась последствиям – вот этой оборотной стороне медали.

Эйфория к тому моменту давно прошла, и, видит Бог, я не хотела причинять страданий мужу и детям, не собиралась разрушать семью, ни свою, ни чужую, – меня все устраивало! Я тогда впервые задумалась о муках того, кто уходит. Если, конечно, мы не говорим о маргиналах или тех, для кого секс – это просто некий вид спорта. Здесь нет правил, каждый случай индивидуален. Это игра без победителей – все жертвы…

– И чем же все кончилось? – осторожно прервала затянувшееся молчание Соня.

– Павел словно проснулся, вышел из спячки. Сменил работу, получает теперь приличные деньги. У старшего сына две девушки – приходят по очереди, одна даже халатик свой принесла, застолбила, так сказать, территорию. И обе рассчитывают на марш Мендельсона. А он не может сделать выбор, но, сдается мне, не очень-то этого хочет. А младший живет в виртуальном мире и девушками не интересуется. Семен родил второго ребенка. Иногда мы встречаемся, потому что это часть нашей жизни. Вот такая история… А ваш мужчина, Соня? Между прочим, – оживилась Наталья Николаевна, – я тут посетовала своей подруге, что меня окружают одни идиоты. И знаете, что она мне ответила? «Если бы нас окружали нормальные люди, нам не о чем было бы разговаривать!» И это правда! Какой бы парадоксальной она ни была.

– Ну что ж, – сказала Соня. – Значит, в перспективе мне будет о чем поговорить. Ведь, если я правильно поняла, мысль об идиотах возникла у вас по ассоциации с моим возлюбленным…

8

«Мне тридцать четыре года, – думала Соня. – Я только что сделала второй аборт, рискуя навсегда лишить себя возможности родить ребенка, и не чувствую даже тени раскаяния. Что ж я за подлая, бессердечная тварь?»

Боль пришла позже и сокрушила ее своей чудовищной силой. Как она могла убить своего ребенка?! Оборвать крохотную, едва затеплившуюся жизнь? На что надеялась, отринув драгоценный, дарованный невесть за какие заслуги шанс? А если в третий раз чуда не случится? Но даже пусть и случится, Господи! Это будет уже другой ребенок! А этого, этого она загубила своими собственными руками! За что, Господи? Во имя чего? Кто нашептал ей в уши страшный бред? Человек, дважды ее предавший, погрязший во лжи? Как он посмел распорядиться ее судьбой? Зачем, зачем, зачем она его послушала?! Зачем, Господи?!

Что он вообще делает в ее жизни, этот моральный урод? Встретил ее из больницы с пучком засохших гвоздик, как будто она удалила аппендикс или вырвала зуб – один из тридцати двух, не велика потеря. Ничтожный лицемер, подлец и трус! И на этот алтарь она возложила свою жизнь! Что делает рядом с ней этот Сатурн, пожирающий собственных детей?! Чужой муж, отец чужого ребенка. Дарит ей физическое удовлетворение? Но тогда лучше купить вибратор. По крайней мере он не предаст.

Может быть, она пытается отнять отца у маленькой девочки? И жить потом с этим грузом? И с этим гадом? Ведь он же гад. Гад! Или это она гадина?

Зачем она вообще сказала ему о ребенке? Разве это не ее личное дело?..

Удивительно, но весь мир, казалось, в курсе ее проблемы. Как будто на лбу у Сони горела огненная надпись: «Я убила своего ребенка». Даже Козья Морда бросала на нее сочувственные взгляды. Хотя что же здесь странного? Весь месяц ее выворачивало наизнанку, а теперь она ходит с опрокинутым лицом и красными глазами.

Мы даже не подозреваем, как много знают о нас окружающие. А если еще представить, что они домысливают, предполагают и чего втайне желают нам от щедрот своих…

Между тем жизнь продолжалась. Торговая сеть «Вельтмобил» процветала, а коммунальная квартира существовала по законам жанра.

Не успели жильцы порадоваться позорному изгнанию приходящего Даника («Меньше народа – больше кислорода», – изрекла бесхитростная Фросечка), как его место на общей жилплощади, но уже на постоянной основе занял муж Валентины, вернувшийся из широт не столь отдаленных. И кислорода в атмосфере не то что не прибавилось, а даже уменьшилось, к тому же он изрядно был разбавлен винными парами, щедро извергаемыми мерзким мужичонкой вместе с матом. В тандеме с бабой Любой это была гремучая смесь, способная в любой момент подорвать хрупкое коммунальное равновесие.

Взрыв грянул, и детонатором послужила Соня.

В своем пасмурном настроении она и думать забыла о давнем предостережении Фросечки – не оставлять на кухне съестного, если муж Валентины, Васятка, отбывает в квартире краткий период между отсидками. Поставила на плиту кастрюльку с овощным рагу и ушла в свою комнату, даже газ не включила. Забыла. А когда вспомнила и вернулась на кухню, кастрюлька была девственно чиста.

Сначала Соня подумала, уж не сама ли в прострации употребила ее содержимое, и даже попробовала восстановить в памяти утраченные детали, однако пустой желудок решительно опроверг нелепое предположение.

– Так, – сказала Соня. – Так.

И, ухватив кастрюльку, рванула было по коридору. Но не смешны ли страсти по овощному рагу? И стоит ли опускаться до уровня бессмысленного пьянчужки? Конечно же, нет.

И остроумная Соня взяла лист бумаги, нарисовала на нем увесистую фигу (то бишь не плод фигового дерева, а именно кукиш – известнейшую комбинацию из трех пальцев) и следующим вечером положила в пустую кастрюлю, оставленную на плите.

Между прочим, это только теперь сия бесхитростная фигура, в смысле кукиш, означает «накося выкуси», а изначально это был некий фаллический символ, поясняющий оппоненту стремление надругаться над ним в извращенной форме.

Трудно, конечно, предположить в бессмысленном Ваське даже зачатки столь глубоких гносеологических познаний. И неизвестно, что именно привело его в подобную необузданную ярость – отсутствие ужина или наличие фиги. Но факт остается фактом – взревев подстреленным зверем, он ринулся по коридору, колотя многострадальной кастрюлей в торопливо закрытые двери. Незапертой осталась лишь его собственная комната. И когда из нее послышались звуки побоища, лебединые крики бабы Любы и предсмертные хрипы Валентины, Соня вызвала милицию.

На разборку прибыло сразу три блюстителя порядка, вооруженных короткоствольными автоматами АКС. И Соня даже подумала, что, наверное, в районные отделения Центрального административного округа, как в гренадерский полк ее императорского величества Елизаветы Петровны, подбирают оперуполномоченных по росту и стати.

Наученный всей своей предыдущей жизнью, Васятка мгновенно присмирел, жильцы в полном составе высыпали в коридор, и инцидент, вероятно, закончился бы суровым внушением бытовому хулигану. Но один из витязей прекрасных зачем-то полюбопытствовал, кто вызвал милицию, и Соня честно ответила: «Я».

– Ах ты ж, сука рваная! – закричал Васька неожиданно высоким бабьим голосом и широко размахнулся.

Так широко, что Соня не то чтобы успела увернуться, скорее присела от ужаса. И увесистый удар пришелся одному из милиционеров аккурат по лицу.

События мгновенно приняли совсем другой оборот. Васятку скрутили и, к всеобщей радости, уволокли в известном направлении. Что, в общем, тоже не прибавило Соне особого оптимизма, ибо напоследок он пообещал ей скорую и незабываемую встречу.

Дальше – больше.

Томительный день закончился, но сон не приносил облегчения – бежал от Сони. А ночью человек беззащитен, открыт для боли и горьких мыслей. Особенно в тот странный, тревожный час перед рассветом, когда клубятся по углам, глядят из темноты ночные незваные гости, и рушится зыбкая грань между бредом и явью, и не кричал еще первый петух, гоня в преисподнюю кошмарные тени, снимая чары.

И в зыбком свете занимающегося дня Соня с невыразимым ужасом увидела, что ручка на ее двери медленно поворачивается. Кровь застыла в жилах, и каждая клеточка ее тела, лишенная этого живительного тока, забилась, запульсировала, отчаянно протестуя.

Мыслей было только две. Первая – кошмарная – пронзила ее ледяными иголками: вернулся Васятка, спеша расквитаться за позор и обиду.

Вторая была досадливая: любвеобильный Костя Стариков давно поглядывал на нее горячим масляным взглядом, а с исчезновением Даника активизировался чрезвычайно. Именно от него она каждый вечер тщательно запирала свою дверь и вдруг оплошала и не заперла. Как же она так?

Естественно, Соня его не боялась. Еще чего не хватало! Но кому нужны эти водевильные ситуации, пошлые и нелепые? Однако действительность приготовила ей совсем другой, гораздо более оригинальный сюжетец.

Дверь бесшумно отворилась, и в неверном сумеречном свете в комнату вплыла баба Люба. Ее заплывшие глазки на одутловатом лице были широко открыты, а руки с растопыренными пальцами вытянуты вперед. Седые сальные пряди рассыпались по плечам. Бесформенная ночная рубашка, сшитая рукодельной Валентиной из старой простыни, пестрела застарелыми пятнами. Заскорузлые шлепанцы, задубевшие от мочи, и слоновьи ноги с синеватой куриной кожей, разрисованные сеточками сосудов. Восставшая из гроба, тронутая тлением горгулья.

– Что вам здесь нужно?! – фальцетом взвизгнула Соня.

И резкий звук петушиным криком разорвал тишину, пугая призраков.

– Ой! – очнулась баба Люба. – Я дверью ошиблась…

И попятилась вон из комнаты. А Соня напряженно смотрела на ее бледные ноги – не заструится ли по ним зловонная желтая жижа, что, уж конечно, явилось бы последней каплей как в прямом, так и в переносном смысле.

Но Бог миловал. Дверь со злобным стуком затворилась, и Соня, как ни странно, уснула. Сразу. Почти мгновенно.

Но ночь еще не кончилась, не потеряла свои права. И снилось Соне, что опять открылась дверь ее комнаты и вошла зловредная старуха с мертвым взглядом и двинулась прямо к ее кровати, сжимая дряблой рукой кипящий чайник. И Соня, не в силах крикнуть и даже пошевелиться, с ужасом смотрела в ее потустороннее лицо. Но когда спасение показалось уже невозможным, она вдруг закричала так громко и отчаянно, что подняла всю квартиру.

Дверь (так и не запертая, будь она неладна!) широко распахнулась, ударившись в стенку, и на пороге нарисовался Костя Стариков собственной персоной в шикарных трусах а-ля «закрой глаза, а то ослепнешь».

– Звала? – галантно осведомился он.

– Мне приснился кошмарный сон, – нахмурилась Соня. – Идите, Константин.

– Уже иду! – жизнерадостно откликнулся тот, шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

– Да не сюда! – рассердилась Соня. – А отсюда!

Но сосед уже присел на краешек кровати, и Соня, любившая спать голой, натянула одеяло до самого подбородка и на всякий случай предупредила:

– Я закричу!

– А что ты будешь кричать? – неожиданно заинтересовался сосед. – Если «пожар», все двинут на лестницу спасать свои задницы. Кричи лучше: «Убивают, насилуют!»

– Да вы просто воинствующий бабник! – поразилась Соня. – И по-моему, вам абсолютно все равно, с кем спать.

– Абсолютно, – подтвердил Костя. – Какая разница, с кем ты спишь? Главное, с кем ты бодрствуешь. Неужели тебе хочется уснуть рядом со мной?

– Конечно же, нет! – искренне открестилась Соня.

– И я не дам тебе этого сделать, – горячо заверил Стариков. – Ты не уснешь, пока я рядом.

– Послушайте, Костя! Что вы идиотничаете? Я совсем не это имела в виду! – разволновалась она. – Вы все переворачиваете с ног на голову!

– То есть тебе все-таки хотелось бы уснуть рядом со мной?

– Так, – сказала Соня. – Так. Немедленно уйдите из моей комнаты. Немедленно!

И даже рукой указала, куда именно. Совсем при этом забыв о простыне, которая тут же сползла, обнажая грудь.

– Вы гоните нас? – потрясся Константин, откровенно наслаждаясь открывшимся зрелищем. – Нас с мальчиком?!

– С каким мальчиком? – растерялась Соня, торопливо подбирая упавшую простыню.

– Ну как же? – удивился сосед, опуская глаза.

И Соня, невольно проследив за его взглядом, увидела, как просыпается и растет в шикарных трусах упомянутый «мальчик». И взгляд его был красноречивее всяких слов, то есть не «мальчика», конечно, а соседа, и сказал ей так много и так страстно, что Соне просто нечего было возразить. Но самое удивительное заключалось в том, что ей вообще не хотелось возражать Константину Старикову…

И когда он потянул простыню, она не сжимала ее побелевшими пальцами и не кричала: «Убивают, насилуют!» Не отшатнулась с гневом и омерзением, когда он наклонил к ней свое лицо, очень медленно, будто спрашивая разрешения. И понял – она разрешает, зовет его и торопит.

Дамский угодник Костя Стариков, волею судеб многогранно отточивший свое ремесло, был великолепен, надо отдать ему должное. «Мальчик» тоже не подкачал, и этот рафинированный секс, спонтанный, свободный даже от намека на чувства, потряс Соню, как атомный взрыв, посеяв хаос и в мыслях, и в теле.

Глупое тело помнило каждый вздох, томилось и жаждало продолжения. И Соня в мурашках воспоминаний, вдруг застигнутая картинкой минувшей ночи, вскидывала голову, как лошадь, пронзенная стрелой.

Но с той самой глубины души, до которой она была потрясена, поднималось отвращение, делая немыслимой не то что новую встречу с соседом, но даже и нахождение с ним под одной крышей. И Соня, собрав вещички, уехала к Марте.

– Ты знаешь, – сказала она ей вечером за ужином, – я словно тону в пучине. И кажется, глубже уже нельзя, некуда, так не бывает, вот-вот покажется дно, и я, оттолкнувшись, всплыву на поверхность. Ан нет, спускаюсь все ниже и вязну, вязну…

– У тебя постабортная депрессия, – поставила диагноз тетка. – Самая настоящая. Так бывает, я читала. И учти, она может тянуться годами и плохо кончиться. Давай смотреть правде в глаза: у тебя действительно не было выбора. Но жизнь-то не кончилась. Просто гони своего Даника. Гони его в шею, Соня! Этот урод приносит одни несчастья. Все уже случилось. Давай выбираться и жить дальше. Главное, не нужно себя казнить.

– Нет, – покачала головой Соня. – Я совершила ошибку и должна за нее ответить. Расплатиться сполна. А Даника нет, не волнуйся. И никогда больше не будет. Слышишь? Никогда.

9

Даник появился в конце января. То есть он и раньше периодически появлялся – звонил, посылал эсэмэски, приходил к ней домой и даже на работу. Имел такую наглость. Но Соня была непреклонна. А тут не устояла. То ли время притушило боль и обиду, то ли измучило одиночество, а может, нашел он какие-то особенные слова, искренние и точные, которые убедили Соню, что это действительно ее мужчина, единственный и неповторимый, дарованный судьбой.

Он ведь тоже жертва этой трагической ситуации, и любое его решение – любое! – ранит кого-то смертельно. Может быть, поэтому он и не смеет его принять? Боится вынести приговор?

Но на сей раз, похоже, дело сдвинулось с мертвой точки, и Соня подозревала, то есть даже была уверена, что судьбоносный разговор состоится. Что-то ей подсказывало – грядут большие перемены. Ну просто в воздухе носилось ощущение грядущих перемен!

Конечно, Соня знала, как порой легко принять желаемое за действительное, беспечно отвергая очевидное. Но все складывалось один к одному, послушно слагаясь в желанную картинку.

Во-первых, Даник на несколько дней уезжал в подмосковный дом отдыха – один! – и звал ее с собой. Такого в их отношениях еще не бывало. Во-вторых, он сказал, что им нужно серьезно поговорить, и вряд ли это будет обсуждение агрессивной политики США в Ираке. А в-третьих, – и главных! – именно сейчас, после серьезной ссоры и почти разрыва, он должен был наконец понять, что для него действительно важно.

Из-за работы вместе поехать никак не получалось. Да и вырваться-то удалось всего на три дня, преодолев сопротивление Козьей Морды и заручившись готовностью Нинки Капустиной работать ударно – за двоих. Но Соня смела все барьеры и в ночь перед поездкой вопреки ожиданиям спала как младенец, и снилось ей что-то хорошее, оставив неясные воспоминания. И даже гневные эскапады Марты не испортили ей настроения.

И шелковое белье цвета слоновой кости, и новый пушистый свитер, стоивший половину зарплаты, и тонкие духи, объявшие ее нежным облаком, – все было в масть, будя предвкушение, питая волнующими токами.

– Чаю хоть попей, ненормальная, – отступилась Марта. – Будешь там утробой урчать на всю округу – очень романтично.

Но Соня лишь туманно улыбнулась. Сбежала по лестнице – тетка жила в старом четырехэтажном доме без лифта, – прогрела машину, включила «Милицейскую волну» и тронулась в путь. Навстречу счастью.

И дорога стелилась скатертью. И день разгорался зимний, чудесный. И нетронутые подмосковные снега после слякотной Москвы показались такими нарядными, сияя под холодным солнцем мириадами сверкающих искр. И дом отдыха назывался тоже празднично, под стать этому морозному волшебному дню – «Снегири». Ну не чудо ли?

Увидев впереди ворота, она позвонила Данику на мобильный и весело сказала:

– Открывайте шире двери, мы голодные как звери! Уже подъезжаю, встречай!

– Я сейчас в тренажерном зале, – сообщил запыхавшийся Даник. – Номер тебе забронировал. Ты устраивайся, а я подойду.

«А разве мы будем жить не в одном номере?» – хотела спросить Соня, но передумала. Все-таки он был пока женат. А если не хочешь получать неприятных ответов, не задавай неудобных вопросов.

На территорию машину не пустили, пришлось оставить ее на стоянке, прямо посередине огромной лужи, получившейся из растаявшего под солнцем ночного снега. Денег, правда, не взяли, сказали, что стоимость парковки включена в оплату за проживание, но если проживание не состоится, придется на выезде заплатить.

«Еще как состоится, – подумала Соня, выгружая увесистую дорожную сумку и с досадой понимая, что ноги уже промокли. – Лучше бы снег расчистили, троглодиты. А то одна забота – деньги брать и ничего не делать».

Но подобная ерунда не могла испортить ее замечательное настроение. Какие ноги в сравнении с тем, что ее ожидает?

На ресепшен Соню встретили, как родную, долго и горячо жданную.

– Здравствуйте! – возликовала администратор, лучась улыбками. – Мы очень рады вас видеть!

И Соня, забыв, как тащилась по необъятной территории с тяжелой сумкой и в мокрых ботинках, вновь пришла в лирическое настроение.

Администратор порхнула метровыми ногтями по кнопкам клавиатуры и проникновенно сказала:

– Десять восемьсот.

– Простите? – безмятежно переспросила Соня.

– Десять восемьсот, – приветливо повторила администратор.

– В каком смысле?

Дамы за стойкой обменялись мимолетными взглядами, долженствующими означать, что судьба послала им испытание в виде очередного тормоза, но профессиональной выдержки не потеряли.

– Ваша фамилия Образцова? – терпеливо, как с умалишенной, заговорила вторая дама. – На ваше имя забронирован номер на трое суток. Корпус с одноместными номерами сейчас на ремонте, поэтому вам предоставлен двухместный. Стоимость его в сутки, без питания, но с парковкой, три тысячи шестьсот рублей. Если умножить эту цифру на три, получится десять восемьсот. Но зато с вами могут жить еще три человека.

– Вы хотите подселить ко мне еще троих?! – ужаснулась Соня. – Господь с вами!

– Только тем и спасаемся, – вздохнула дама. – Мы уже давно ничего не хотим. Это вы при желании можете поселить у себя в номере членов семьи…

– Но я приехала одна!

– Тяжелый случай, – завела глаза администратор, и Соня предпочла отнести ее реплику на счет своего одиночества.

– Я что, должна заплатить эти деньги? – уточнила она.

– А кто, по-вашему, должен оплачивать ваше здесь пребывание?! – изумились дамы. – Самойлов Михаил Алексеевич?

Кто такой Михаил Алексеевич Самойлов, Соня не знала, но догадывалась, что платить за ее проживание он в любом случае откажется категорически. Уж если Даник не заплатил… Впрочем, думать об этом было неловко да и некогда, поскольку недоумение на лицах терпеливых дам грозило вот-вот смениться совсем другими эмоциями.

– Что-то я сегодня не в форме, – пробормотала Соня, шаря в сумке в поисках кошелька и мучительно соображая, как выкручиваться из нелепой ситуации, поскольку и денег таких у нее с собой не было, и отдыхать ей уже расхотелось.

– Бывает, – сдержанно согласились дамы.

И надо было повернуться и уйти, чувствуя спиной недоуменные взгляды и наплевав на них с высокой колокольни. Но что-то ее удержало – что, интересно? – и Соня, глубокомысленно изучив содержимое кошелька, небрежно, как ей показалось, произнесла:

– Пожалуй, я пока заплачу только за сутки…

– Как вам удобно. Но если завтра до двенадцати часов вы не внесете деньги, номер придется освободить…

В номере, который, по Сониным представлениям, ну никак не тянул на три тысячи шестьсот рублей в сутки – хотя что она знала о номерах? – царил унылый казенный дух, и изгнать его своими скудными пожитками не представлялось возможным. И все-таки Соня попробовала. Сменила мокрые ботинки на удобные шлепанцы, расставила в ванной комнате целую батарею тюбиков и флакончиков, а на прикроватную тумбочку положила привезенную из дома книгу Павла Санаева под названием «Похороните меня за плинтусом» и подивилась невольному созвучию с собственным унылым настроением.

Зачем она здесь, в этом дурацком доме отдыха? Кого пытается обмануть? Чего ждала от этой поездки? «Стоматолог посадил девушку в кресло и вырвал сумочку». А девушка мечтала о голливудской улыбке. И где этот чертов Даник? Захлебнулся хлоркой в бассейне? Ударился тыковкой о гирьку в тренажерном зале?

– А вот и я! – провозгласил не тем будь помянут Даник, картинно нарисовавшись в дверном проеме, прекрасный, как Адонис: волосы, влажные после душа, глаза сияют, брови вразлет, сильные плечи, широкая грудь – и далее по списку.

– Ах! – должна была воскликнуть по сценарию восхищенная Соня и пасть с разбегу на широкую грудь. Но она только молча смотрела на него.

– Ну чего ты, старушка? – удивился Даник. – Обиделась, что мы в разных номерах? Но пойми, бывают же обстоятельства! У тестя рядом дача, ты же знаешь. Он здесь играет в бильярд. Да он меня уничтожит! В порошок сотрет, если узнает, как я тут развлекаюсь. Ты этого хочешь? Мы должны быть осмотрительными. Зачем же шутить с огнем? Я вынужден подчиняться его правилам, пока он сильнее меня…

Он посмотрел на ее несчастное лицо и лукаво прищурился:

– И потом, старушка, с тобой же нельзя спать в одном номере!

– Почему же это? – нахмурилась Соня.

– Да потому что ты храпишь как сапожник, – захохотал Даник и закружил ее по комнате.

– Я храплю?! – отбивалась сердитая Соня. – Что ты выдумываешь?! Никогда в жизни…

– Храпишь, храпишь, – веселился Даник. – Так, что стекла дрожат. С присвистом, хрюканьем, хлюпаньем и чмоканьем.

– Ах ты!.. – задохнулась Соня. – Да я тебе сейчас…

Но он уже приник к ней под новый свитер, нежный и пушистый. И руки у него были такие холодные, что Соня задрожала. А может, она дрожала от страсти. Мгновенно вспыхнув, Соня загоралась как спичка и уплывала, тонула в волнах наслаждения.

Но на сей раз «утонуть» не удалось – слишком стремительными оказались атака и триумф победителя. «Что это было?» – хотела язвительно осведомиться Соня, глядя на довольное лицо Даника, но сдержалась, ибо недавно узнала ответ, совсем случайно, сама того не желая.

Все, как известно, познается в сравнении, а ей теперь было с чем сравнивать. Дамский угодник Костя Стариков, второй мужчина в ее жизни после Даника, первого и единственного, невольно открыл ей глаза, преподав щедрый урок плотской любви.

Оказалось, что есть на свете мужчины, думающие не только о себе, любимом, о примитивном собственном удовлетворении – увидел курочку, потоптал и отвалился, гордый своей мощью до чрезвычайности. А что там курочке перепало, кроме взъерошенных перьев и нежелательной беременности, никого не волнует. Это уж ее, курочкины проблемы. Вспрыгнули на тебя, оказали такую честь – сконцентрируйся и получи удовольствие. Кому ж охота часами париться, пока ты раскачаешься, фригидная?

Костя Стариков был изобретателен, нежен и терпелив. И «процесс» занимал его не менее результата. И это было потрясающе! Соня до сих пор вздрагивала, вдруг воскрешая в памяти фрагменты той сумасшедшей ночи, – эти его слова и прикосновения, немыслимые вещи, которые с такой готовностью она проделывала с ним в постели, а теперь краснела при одном воспоминании и увлажнялась в паху, и сердце подпрыгивало к горлу и там взволнованно трепыхалось, и порхали бабочки в животе, и сбивалось дыхание. И до дрожи, до мурашек по всему томящемуся телу, до головокружения хотелось повторить чудесные прикосновения и услышать колдовские слова, и позволить себе быть бесстыжей и щедрой, дарить себя без остатка и жадно требовать отдачи – еще раз пережить все это и переживать потом снова и снова.

Вот потому она, наверное, и уехала к тетке, испугавшись собственной необузданности и сочтя ее неправильной, стыдной и недопустимой.

– Ау, старушка! – пощелкал Даник пальцами у нее под носом. – Ты слушаешь? Встречаемся в столовой. Система здесь ресторанная – заказываешь, что тебе нравится, и оплачиваешь через кассу. Сегодня, правда, придется довольствоваться дежурными блюдами, а завтра…

– А завтра я уезжаю, – сказала Соня.

– Как это? – удивился Даник. – Что за глупости? Хотели же на три дня…

– Работа, – туманно пояснила Соня.

– Работа?! – сардонически изумился он. – Ты что, готовишь выездное заседание ООН, и тебя некому заменить? О чем ты, Соня?!…Ну, хорошо, хорошо, извини. Я просто расстроен. В кои-то веки выбрались цивилизованно отдохнуть…

И Соня подумала, что, вероятно, ему и в голову не приходят обычные мелочи вроде денег, особенно теперь, когда все его мысли заняты предстоящим, обещанным им серьезным разговором и тем решением, которое он наверняка уже принял. И он, конечно же, хотел как лучше, старался, заказал для нее номер. И вот теперь огорчился, узнав о ее отъезде. И стоит ли усложнять и омрачать их и без того не слишком радостные отношения, если все равно ничего не изменишь? Вот такой он, Даник, и другого у нее нет и скорее всего уже не будет. И разве так уж важно, кто заплатил за ее номер и оплатит обед? Она неплохо зарабатывает и вполне способна себя прокормить. Так чего же городить огород?

…Обедать пришлось в компании с энергичной пожилой дамой, которая, с завидным аппетитом поглощая блеклый диетический корм, поделилась с ними услышанной нынче по радио информацией.

– И заметьте, – вещала она, для вящей убедительности поднимая вверх то ложку, то вилку, – выступал не какой-нибудь шарлатан. А доктор наук, светило отечественной медицины, забыла фамилию. И он сказал, что к сорока годам у любого человека – у любого! – скапливаются в организме каловые камни, а у некоторых залежи их достигают двадцати – двадцати пяти килограммов. Вы представляете? Остается только узенький проход для каловых масс – это вскрытия показали. Когда трупы вскрывают, – пояснила она для тех, кто не понял. – В результате под их объемом и тяжестью прямая кишка патологически удлиняется. А весь организм отравляется ядом. Вот почему так важно бороться с запорами, особенно хроническими. И вам, молодые люди, самое время этим заняться. Вот мне ваш цвет лица не очень нравится, – внимательно вгляделась она в Даника. – Вы регулярно опорожняете кишечник?

– Кишечник? – зарделся Даник, брезгливо отодвигая тарелку с остывающими колбасками люля-кебаба. – Займусь эти незамедлительно. Пойдем, Соня! Приятного вам аппетита, мадам. Надеюсь за ужином услышать от вас что-то не менее занимательное.

– Нет-нет! – замахала руками старая дама. – Я давно уже не ужинаю. Довольствуюсь на ночь кефиром, что и вам советую.

– Мы обязательно воспользуемся вашими рекомендациями, – заверила Соня, но дежурное блюдо – картофельные котлеты под грибным соусом (и хмурым Даниковым взглядом) – доела. Что же добру пропадать? Тем более она голодна, котлеты неплохи, хоть и дежурные, а про грибной соус еще Наполеон (или его не менее великий повар) сказал, что под ним можно съесть даже подметку.

Неизвестно, конечно, из каких грибов готовили императорскую подливку, а эта была явно из шампиньонов, но тоже съедобная, несмотря на их тепличное происхождение. Или где их там выращивают в таких невероятных количествах? В подвалах? Бледные копии своих роскошных природных собратьев.

Однажды на взгорке возле леса Соня нашла настоящие шампиньоны – толстые и упругие, кипенно-белые грибы с нежно-розовой подпушкой и потрясающим ароматом. А как-то в весеннем лесу, очарованная черемуховым дурманом, она случайно глянула под ноги и между двух поваленных сосен в жухлой прошлогодней листве увидела вереницу сморчков – впервые в жизни! Она даже не сразу поняла, что это такое, и осторожно тронула пальцем нежную, завитую тугими кольцами шляпку. Четыре гриба выстроились по росту – бордово-коричневые на бежевых резиновых ножках – вот уж воистину чудо природы, дар небес!

Соня тогда сделала из них соус неземной вкусноты. Даник, правда, есть его категорически отказался, даже пробовать не стал. Наверное, услышав опрометчивую Сонину фразу, что сморчки ядовиты и варить их надо, дважды сливая воду. И потом, когда она ела, урча от наслаждения, внимательно на нее поглядывал, словно ожидая, что вот сейчас она в судорогах свалится к его ногам с выпученными глазами и пеной изо рта.

Да Соня, собственно, и не настаивала, не понимая, как можно силой заставлять человека есть, если он не хочет? Особенно ребенка. Наверное, потому что имела на сей счет собственный горький опыт. Бабушка Констанция, памятуя, вероятно, о своем голодном деревенском детстве, готова была убить ее, но накормить, отдавая предпочтение манной каше – мерзкой бесцветной замазке, которую считала основным и непревзойденным продуктом.

Маленькая Соня стояла насмерть, как швед под Полтавой, но силы были не равны, и она подчинялась, требуя лука и черного хлеба, чтобы заглушить ненавистный вкус. Тогда-то, наверное, и зародилась ее любовь к луку, который она употребляла в больших количествах, разве что в компот не совала.

– Ты прямо как Буратино, – сердился Даник, решительно не разделявший ее пристрастий, и ковырялся в салатах, вилкой выбирая на край тарелки хрустящую сочную соломку. – Что за плебейство!

– Ах извините, сэр! – поджимала губы Соня. – Все время забываю о вашем благородном происхождении…

После обеда они гуляли по огромной территории дома отдыха и почти не разговаривали. Голодный Даник был погружен в собственные мысли, видимо, скорбел об опрометчиво отвергнутом люля-кебабе.

На улице заметно похолодало, Соня замерзла, никак не могла согреться и за ужином даже выпила немного коньяка, щедро оплаченного Даником. И от этого длинного дня, от коньяка, мороза и чистого воздуха вся разморилась, иззевалась, рано легла спать и уснула как мертвая, провалившись в глухую, теплую и мягкую пустоту.

Утро Даник провел в тренажерном зале. В двенадцать часов Соня освободила номер, отнесла вещи в машину и вернулась в его комнату, проникнув туда с величайшими предосторожностями.

– Поедешь после обеда, – милостиво разрешил Даник, и она согласилась, все еще надеясь на обещанный судьбоносный разговор, хотя уже прекрасно понимала, что никакого разговора не будет и быть не может. Просто под этим предлогом он вернул ее в свою жизнь. Или действительно собирался что-то изменить, но теперь, когда все и так возвратилось на круги своя, необходимость в этом отпала? И все покатится, как прежде, пойдет своим чередом. Но смешно же, право слово, чего-то требовать. И чего?..

С обедом они припозднились, на всякий случай избегая общества санитарно подкованной сотрапезницы. И только в начале пятого в сгущающихся сумерках короткого зимнего дня Соня засобиралась домой.

Даник пошел проводить ее к воротам и чуть не сломал себе шею, поскользнувшись на припорошенном снегом катке, в который превратилась вчерашняя лужа. Он исполнил на льду зажигательный танец, но на ногах удержался.

– Цискаридзе отдыхает, – засмеялась Соня.

– Не понимаю, что здесь смешного, – раздражился Даник, но тут зазвонил его мобильный, и он мгновенно сменил тон: – Здравствуй, малыш! Как дела?…Вот и отлично! Перезвоню тебе через несколько минут, ладушки?

Соня согнала с лица неуместно задержавшуюся улыбку и села за руль. Машина послушно завелась, но с места не тронулась.

– Ну, чего там? – нетерпеливо спросил Даник.

– Ты иди, иди, – отпустила она. – А то малыш уже, наверное, заждался.

– Перестань, Соня! Звонила дочка. Они сейчас с матерью в Египте отдыхают. Дело не в этом…

– А в чем же, интересно? – Машина натужно гудела, но стояла как вкопанная. В открытое окошко задувал холодный ветер.

– Понимаешь, я обещал жене тестя свозить ее сегодня в «Ашан». Отказать я ей не могу, и она уже, наверное, ждет, – нервно взглянул он на часы. – У них тут дача рядом…

– Я знаю, знаю. Иди, Даник, занимайся своими делами. Жена тестя – это святое. Ты же все равно не разбираешься в механизмах.

– Абсолютно!

– Ну вот и ступай. Не волнуйся, я справлюсь.

– Позвони мне, если что.

– Если что?

– Ну, я не знаю! – Он начал сердиться. Люди всегда сердятся, когда чужие проблемы ломают их планы или просто нарушают стройное течение жизни. – Если возникнут трудности…

– Если возникнут, всенепременно.

И он ушел. Невероятно, но факт! Соня смотрела в его удаляющуюся спину и думала, что вот сейчас закрывается еще одна страница ее жизни. Именно так и думала, «высоким штилем»: закрывается страница.

Машина простуженно чихнула и заглохла.

– Сдохла, – мстительно сказала Соня.

И мстила-то себе самой и злобно желала, чтобы сделалось еще хуже, – бывают такие странные состояния, парадоксальные, лишенные всякой логики. Хотя, казалось бы, куда уж хуже?

Сидит одна, в медвежьем углу, зимней ночью в сломанной машине, без копейки денег, наивная, как сто китайцев. Оставалось только околеть до утра всем на радость.

И тут Соня вспомнила про мобильный – глупая, глупая, глупая курица! И надо было всего лишь позвонить Егорычу, чтобы тот прислал эвакуатор, и постараться не замерзнуть, дожидаясь благословенной помощи, и на этом кончатся ее несчастья. Она достала из сумочки телефон и нажала кнопку. Дисплей подмигнул веселым зеленым глазом, и Соня поняла, что помощи придется ждать еще очень долго – мобильный тоже сдох, окочурился, откинул копыта, коньки, лыжи и ролики – разрядился, как у последней безмозглой дуры, больной на голову.

Она выбралась из машины и увидела, как на стоянку вошел человек в спортивной шапочке и нажал кнопку на брелке сигнализации. Черный «лексус» тихо вякнул, мигнув фарами, номер был московский, и Соня, направившаяся было к будке охранников, круто сменила маршрут:

– Извините, вы сейчас не в Москву уезжаете?

– Ну, допустим, – холодно обронил неизвестный и даже головы не повернул в ее сторону.

– Может быть, подцепите меня? – с надеждой спросила Соня.

– Не имею ни малейшего желания.

– Я вам заплачу! – горячо заверила она. – Сколько вы скажете!

– Я вам так сильно понравился? – удивился мужчина и впервые взглянул на нее.

– А здесь больше и нет никого, – развела руками Соня. – Настоящее мертвое царство… У меня и трос есть…

– Так вы хотите, чтобы я отбуксировал в Москву вашу машину?! – озарился неизвестный.

– У вас острый ум, – похвалила она, мгновенно разгадав первоначальный ход его мыслей. – Все схватываете на лету.

– Где ваша машина? – проигнорировал он ее сарказм.

– Вон тот старенький «опель».

– Надеюсь, вы знаете, что должны сидеть при этом за рулем, а не на заднем сиденье с дамским журналом.

– Правда?! – изумилась Соня. – Спасибо, что предупредили!

Он фыркнул и пошел к своей машине, бросив через плечо:

– Готовьте трос.

И Соня поскакала к «опелю», недавно заменившему ее надежные, но отжившие свой век «Жигули», все время оглядываясь, словно боясь, что чудесный спаситель вот-вот уедет, оставив ее одну. Но он не обманул ее ожидания и сам полез цеплять трос, а она суетилась вокруг, пытаясь помочь, и он сердито шикал, отгоняя ее, словно бестолковую наседку, путающуюся под ногами.

Но едва он тронул машину, а трос дернулся и натянулся и Соня вознесла Господу благодарственную молитву, как треклятый крючок вырвался с мясом, ни дна ему, ни покрышки. И крючок, и железяка, на которой он, видимо, крепился, и еще что-то фанфарами громыхнуло по обледенелому покрытию стоянки.

Соня немедленно впала в транс, из которого ее вывел несостоявшийся спаситель.

– На какой помойке вы нашли эту рухлядь? – раздраженно осведомился он, распахивая дверь с ее стороны.

– Никакая это не рухлядь, – заступилась Соня за верного, но слегка проржавевшего коня. – Нечего было дергаться, как эпилептик. Тронулись бы плавно, так не оторвали бы мне крючок!

– Я ничего вам не отрывал! – возмутился незнакомец. – Следить надо лучше за своими крючками, чтобы они у вас не отрывались!

– Совет, как я понимаю, выстрадан на личном горьком опыте, связанном с утратой собственного крючка…

– Счастливо оставаться! – сердечно пожелал он, неторопливо направляясь к своей машине и даже, кажется, насвистывая что-то лирическое.

– Постойте! – заволновалась Соня. – Вы не можете просто так меня оставить!

– Неужели? – Он даже не обернулся, продолжая шагать в заданном направлении, а она собачонкой трусила сбоку, просительно заглядывая ему в лицо. – И что, по-вашему, может меня удержать? Моральный кодекс строителя коммунизма?

– Вы же мужчина!

– Да какой уж там мужчина… без крючка?

Крыть было нечем.

– Ну, чего вы там стоите, как воплощенная скорбь? Запирайте свою таратайку, и поехали.

И в этот момент она увидела, как на стоянку торопливо зашел Даник, направляясь к своей машине, и притормозил, заметив ее, приостановился в явном замешательстве.

– Ура-а!!! – истерически крикнула Соня и пала на грудь незнакомца. Обхватила ладонями его щеки и смачно поцеловала в холодные губы. – Поехали!

– Вы машину-то закройте…

– Да черт с ней, с машиной! – разухабисто отмахнулась Соня и впорхнула в шикарный «лексус».

Лицо Даника проплыло перед глазами, когда они медленно выезжали со стоянки. И очень оно ей понравилось, это лицо. Ну просто очень.

Впрочем, спутник тоже выглядел весьма обескураженным.

– Извините, – повернулась к нему Соня. – Вы, наверное, сочли меня сумасшедшей. Это был спектакль… для одного зрителя.

– Я так и понял.

– Меня зовут Соня.

– Гусев, – кратко представился новый знакомый.

– Случайно, не Арнольд? – засмеялась она.

– Если только случайно. А у вас есть знакомый Арнольд Гусев?

– Так зовут начальника компании, где я работаю. И знаете, вы на него удивительно похожи. Но он, конечно, совершенно другой.

– И в чем же разница?

– Да во всем! Застегнутый на все пуговицы сноб. Никогда бы не надел такую шапочку и свитер – только строгий костюм и галстук.

– А вы бы хотели, чтобы руководитель компании ходил на работу в лыжной шапочке?

– Вы прекрасно понимаете, о чем я!

– Не совсем. Вас не устраивает содержимое его гардероба?

– Да мне вообще нет до него никакого дела. Мы с ним разной крови – он небожитель и плевать хотел на разную людскую мелочь, толкущуюся у него под ногами. Вот, например, зачем в праздники работать до глубокой ночи? В угоду какому-нибудь припозднившемуся придурку тысячи продавцов лишаются возможности посидеть за столом в кругу семьи!

– Торговля всегда ориентирована на покупателя и его благо. И если продавца не устраивает такое положение вещей, значит, он занимает чужое место и должен сменить профессию.

– А почему вы решили, что я работаю в торговой компании? – нахмурилась Соня. – Я что, похожа на продавца?

– А в этом есть что-то стыдное?

– В этом есть что-то… примитивное, указующее, что человек не способен на нечто большее.

– Ну, это вы глупости говорите. Это в вас какая-то личная неудовлетворенность протестует. Я угадал?

– Когда человеку плохо, весь мир предстает перед ним в черном цвете, – философски заметила Соня.

– А вам плохо?

– А я, похоже, однажды сбилась с дороги – свернула на чужую тропинку. А когда очнулась, было уже поздно.

– Вернуться никогда не поздно. Вы не согласны?

– Согласна, но это не у всех получается. У меня вот не получилось.

– Попробуйте еще раз.

– Попробую…

– А этот ваш… одинокий зритель?

– Он пришел со своим спектаклем. Мне не понравилось…

10

Странная все-таки штука жизнь – то струится ни шатко ни валко, копируя тягучие дни, словно ленивая полуденная река в однообразных безрадостных берегах, то вдруг закружит хороводом событий, нежданных перемен, нечаянных совпадений – только успевай поворачиваться.

Фейерверк Сониной жизни вспыхнул так ярко, что отразился даже в криминальной хронике, поставив на уши всю родню – сама-то она и рассказывать бы не стала.

А случилось вот что. Однажды поздним холодным вечером, когда в салоне не было ни единого покупателя (да и быть не могло по определению!), они работали вдвоем с Нинкой Капустиной. У дверей сладко посапывал охранник Жора, а в своей каморке засиделась припозднившаяся Козья Морда. Обычно летела домой, как подстреленная, а тут почему-то задержалась – от судьбы, как говорится, не убежишь.

Безумная Нинка описывала случившееся с ней ночью расстройство желудка – в мельчайших подробностях, вплоть до запахов и звуков. И в самом кульминационном моменте повествования, когда она, в поту и стонах, теряя от слабости сознание, упала на полу в коридоре, в салон стремительно вошел человек в темной маске, повел в сторону охранника черной трубочкой, и тот, дернувшись всем телом, свалился на пол, без перехода погрузившись теперь уже в вечный сон.

А трубочка смотрела на них с Нинкой, и Соня, холодея от ужаса, осознала, что это дуло пистолета – или чем там бывают оснащены ночные незваные гости?

– Выручку из кассы, быстро! – прозвучал резкий голос. – И на пол мордой вниз!

Они немедленно выполнили вторую половину команды, рухнув там, где стояли, – за кассовой стойкой.

– Адхо мукха шванасана, – пробормотала Нинка Капустина, тыча дрожащим пальцем в «тревожную кнопку».

Соня дико воззрилась на нее, решив, что подруга тронулась умом от навалившегося чудовищного потрясения.

– Это асана так называется – «Собака мордой вниз», – зашептала верная себе Нинка. – Я ж на йогу хожу у себя в Одинцове…

За стойкой грянул звон разбитого стекла, они вздрогнули, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, и Нинка зачастила, торопясь напоследок излить переполненную душу:

– Я теперь спокойная, как танк, ничего не боюсь. Философское отношение к жизни…

– А я, кажется, описалась от страха, – призналась Соня, едва ворочая заплетающимся от ужаса языком.

– Тебе надо йогой заняться, ты очень впечатлительная, так нельзя. Вот я, например…

– Как теперь домой пойду?

– Если выйдешь, – нервно хихикнула отважная Нинка и испуганно зажала рот рукой. – Я сама обоссалась, – доверительно сообщила она. – От неожиданности…

Дальнейшие события развивались стремительно.

Сначала они услышали истошный крик Козьей Морды: «Ты что здесь делаешь, мерзавец?!» Потом шум короткой борьбы и душераздирающий вопль, который пронзил Соню ледяным холодом и, видимо, заморозил мозги, потому что в следующее мгновение, подхваченная этим нестерпимым воем, она уже вылетела из-за стойки.

Открывшаяся картинка запечатлелась в сознании, как моментальный кошмарный снимок: Козья Морда валяется на полу с выпученными глазами, распахнутым ртом и неестественно вывернутой рукой, а грабитель, налетчик – или кто он там по милицейской градации? – целится в нее из своей пушки, расставив ноги.

– Бей по яйцам! – азартно заорала Нинка Капустина, выглядывая из своего укрытия.

Тот резко обернулся, запнулся за разбросанные ноги Козьей Морды и грохнулся на четвереньки. Ударившийся об пол пистолет кашлянул выстрелом, и перепуганная Соня кошкой вскочила бандиту на спину.

Двери широко распахнулись, и в салон ворвались бравые ребятушки в черных масках, с ходу надавав-таки разбойнику по яйцам, предварительно с великим трудом оторвав от него насмерть вцепившуюся Соню.

Потом налетчика увезли в неизвестном направлении, Козью Морду в больницу, а охранника Жору в морг. Щелкали фотоаппараты, стрекотала камера, и раскрасневшаяся от нежданного счастья Нинка заливалась соловьем, время от времени указывая в сторону Сони – великодушно делилась частичкой славы. А та жалась к стенке, боясь обнаружить нечаянный конфуз, хотя все давно уже высохло.

Наконец появилось высокое начальство – сам Арнольд Вячеславович Гусев собственной персоной с группой поддержки – двумя заместителями в одинаковых темных костюмах и строгих галстуках, ну, просто однояйцевые близнецы. И Соня, покрывшись мурашками при мысли, как от нее сейчас пахнет, наверное, подсохшей мочой – да что там пахнет! Несет, воняет, смердит! – двинулась по стеночке к выходу.

– Я пока еще никого не отпускал! – остановил ее грозный окрик, и высокий усатый человек погрозил ей коротким пальцем. – Майор Шарафутдинов, – представился он вновь прибывшим, и Соня с изумлением узнала в нем того самого милиционера, которому Васятка с ее подачи врезал по физиономии. – Отделались легким испугом, господа хорошие. Скажите спасибо девчонкам – чуть животы не положили за хозяйское добро. Особенно вот эта расстаралась, – кивнул он на Соню. – Еле преступника отбили, думали, заклюет. Ей бы бандитов ловить, а она тут у вас за прилавком мается. Пойдете к нам в отделение, а, барышня? Что же такому таланту пропадать? Я ведь вас помню – второго преступника передаете в надежные руки правосудия…

«Барышня», чувствуя на себе устремленные со всех сторон взгляды, покраснела до слез, набычилась и уставилась в пол, как полнейший даун.

– Она сейчас в шоке, – компетентно пояснил майор Шарафутдинов. – К утру оклемается. А если нет…

– Какой же смысл удерживать здесь людей, тем более если они в шоке? – прозвучал начальственный голос. – Позвольте развезти их по домам…

– Нет! – ужаснулась Соня, словно ей предложили проглотить дождевого червя. – Мой дом на соседней улице, и я прекрасно доберусь сама! – И, отмахнувшись от Нинки Капустиной, была такова.

…Тверская жила интенсивной ночной жизнью, но за ее пределами было пусто и тихо, будто в городе мертвых. Соня достала мобильный – двадцать восемь непринятых вызовов от Марты – и на ходу, путая буквы, набрала эсэмэску: «Все хорошо. Ночую дома».

Ее гулкие шаги, казалось, будили зловещие тени, клубящиеся в темных подворотнях и безмолвно скользившие следом, и чьи-то внимательные глаза следили за ней из пустых оконных провалов, и тихий ужас, наплывая удушливыми волнами, гнал ее все быстрее.

В подъезде, естественно, было темно, и Соня, не чуя под собой ног, взлетела на третий этаж. Квартира встретила знакомым застоявшимся духом густо населенной коммуналки. Из кухонного крана струилась вода, высоко под потолком тлела тусклая лампочка, и оглушительно храпел беспросветный Васятка. (Волнующая загадка природы – как столь тщедушное тело могло порождать громоподобные звуки, способные обрушить иерихонские стены?) Жильцы спали и видели разные сны, и только из-под двери бессонной Анны Владимировны выбивалась робкая полоска света – все как обычно.

Ключ не сразу попал в замочную скважину, прыгая в дрожащих руках, как живой. И неизвестно, чего она больше боялась – посягательств Кости Старикова на ее девичью честь или невозможности устоять перед ними, внутренней готовности еще раз окунуться в сладкий дурман.

Но самым страстным было желание помыться, очистить себя от скверны и ужаса нескончаемой ночи.

В тишине спящей квартиры звуки казались нарочными, пугающе громкими – визг дверных несмазанных петель, металлический лязг задвижки, водопад рухнувшего в тонкую жестяную ванну душа. И когда она потом метнулась назад в свою комнату, старинный дубовый паркет, расшатанный временем, неуходом и множеством снующих безостановочно ног, скрипел, как тележное разболтанное колесо.

Она скинула халатик, мгновенно покрылась гусиной кожей, но все же не спеша намазалась гелем для тела, вдыхая чудесный жасминовый аромат и придирчиво разглядывая себя в большом зеркале на незапертой, видимо, по рассеянности двери. И даже представила на минуточку, что вот сейчас эта дверь распахнется и на пороге застынет Костя Стариков, ослепленный ее чарующей наготой в мягком свете зеленого бра. («Под цвет лица, – подшучивал над ней Даник. – Такое ощущение, будто спишь с кикиморой». Но к черту, к черту, к черту Даника со всеми его прибаутками. Странное какое слово – «прибаутки»…)

Однако никто на нее не посягнул, и Соня, надменно поджав губы, легла в холодную постель. Перед глазами тут же встали мертвое лицо охранника и распахнутый в крике рот Козьей Морды.

«Ну все! – раздражилась она. – Теперь промучусь до утра!» И тут же уснула, будто провалилась в бездонную черную дыру, мгновенно поглотившую ее со всеми заботами, странностями и печалями, чтобы вытолкнуть совсем в другой мир, не лучше и не хуже прежнего – просто другой.

11

Провозвестником новой Сониной жизни стала вездесущая Фросечка. Утром следующего дня она деликатно поскреблась в ее комнату и сунула в щель любопытный нос.

– А мы уж собрались тебя в розыск объявлять. А ты, гляди-ка, пробралась аки тать в нощи. Тебе на работу-то во сколько? Не опоздаешь?

– Мне сегодня не надо, – нервно зевнула Соня, кляня ее в душе последними словами.

– А Костик-то наш уехал в Нижний Новгород, – доверительно сообщила Фросечка, присаживаясь на краешек дивана.

– А кто это, Костик? – прикинулась овцой Соня.

– А то ты не знаешь! – проницательно посмотрела соседка, не оставляя даже тени сомнения, что уж ей-то известно все. В том числе и… Но Соня отогнала эту дурацкую мысль.

– Мне абсолютно безразлично, куда он уехал, – холодно произнесла она.

– Вот это правильно, – одобрила Фросечка. – Зачем из чужого курятника яйца таскать?

– Очень мне нужны его яйца, – презрительно фыркнула Соня.

– Вот и да-то, – меленько закивала соседка. – Тебе бы в комнату его перебраться из твоей-то конуры. Он же, безалаберный, ее не приватизировал. Другой бы кто озолотился, а этот подарил государству вместе с мебелью и уехал с пустым карманом. «Как же ты, – говорю, – к жене-то вернешься, гол как сокол?» А он только посмеивается: у нее, мол, папаша богатый – денег что грязи. Вот теперь и догадайся, к кому он туда мотанулся, в Нижний Новгород, к жене с дочкой или к тестю богатому?

– А что, я действительно могу обменять свою комнату? – закрыла Соня неприятную тему.

– Больно ты бесхитростная. Тебе бы с ним тайком сговориться. А теперь уж поздно – такие страсти кипят, не приведи Господи. Денег-то платить не надо, а задарма чего ж не оторвать лишнюю жилплощадь? По закону и по совести мои ребята первые стоят на расширение. Виданное ли дело вчетвером ютиться в одной комнате? Я мальцов зову к себе ночевать – ни за что не идут, ни за какие коврижки, хотим, мол, с отцом-матерью. А им-то, молодым, каково? Ни приголубиться толком, ни отдохнуть. А тут Красновы поднялись. Тоже ведь втроем маются, и вроде Костик обещал им свою комнату передать. Хотя какое он имеет право, если она государственная? Дальше – больше. Валентина-то тоже вчетвером теснится: бабка еще всех нас переживет, Васятка ее, прости Господи, в тюрьму не торопится, на работу пристроился и, говорит, «зашился». И парень в возраст взошел, женилка выросла. Слышь, нашел себе зазнобу, страшную как смертный грех – волосенки гунявенькие, личико с кулачок и очочки, как два колеса. Сначала-то он на лестнице с ней обжимался, а теперь что удумал? В ванную к нам таскать! Закроются на крючок – и хоть караул кричи. Я говорю: «Бесстыжие твои глаза! Ты сначала сопли свои с раковины подбери, а потом уж девок таскай в общественное место!» Так он, знаешь, что мне ответил? «Таких, – говорит, – как ты, я в девяносто восьмом году убивал на месте». Во как! Ты не помнишь, что было в девяносто восьмом году?

– Не помню, – честно призналась Соня. – Но ведь он тогда еще пешком под стол ходил.

– Не знаю, куда он там ходил, – проворчала Фросечка, – а только ума как не было, так и нет. Но мать его, Валентина, трупом ляжет, а еще одну жиличку в свою комнату не допустит. Это я тебе точно говорю. Так что, может, и хорошо, что ты в эту драчку не ввязалась. Чует мое сердце, добром дело не кончится, пустят они друг другу кровушку.

– Ну, уж вы скажете! Что за дикости? – не поверила Соня и ошиблась, ибо кровь действительно пролилась в тот же день, ближе к вечеру.

Вообще денек задался на славу. Едва Фросечка удалилась, как телефон взорвался звонками, вернее, два телефона – общий в коридоре и мобильный в комнате просто слетели с катушек. Оказывается, еще в утренних новостях показали сюжет об ограблении мобильного салона и героическом противодействии его сотрудников и потом крутили его по всем каналам. В общем, как говорится, наутро Соня проснулась знаменитой, овеянной славой, бремя которой оказалось раздражающе тяжелым. Рыдала мать, ругалась Марта, требуя немедленного Сониного возвращения под свою крышу, сдержанно волновался Егорыч. Вынырнула из небытия Маргарита и вырвала у Сони обещание встретиться «в нашей кафешке на Тверской, ну, ты знаешь». Звонили люди, о существовании которых она давно забыла или даже вовсе не подозревала, дивясь, откуда им вообще известен номер ее телефона. Ломились соседи, удрученные неожиданным воспарением вчера еще равной среди равных, и даже Анна Владимировна, вырвавшись на мгновение из тенет своей призрачной жизни, молча постояла на ее пороге, туманно глядя на Соню и мучительно вспоминая, что привело ее в эту чужую комнату, но, так и не вспомнив, медленно удалилась на нетвердых, подрагивающих ногах.

К вечеру позвонил Даник.

– Ну что, старушка? Все воюешь? – весело вопросил он. – А я вернулся с Мальдивов, включил телевизор – ба! Знакомые все лица! Еле к тебе пробился. Делишься впечатлениями? Тебе сейчас надо не языком чесать, а компенсацию потребовать у руководства за понесенный моральный ущерб. Хочешь, я помогу грамотно составить бумаги?

– Спасибо! – сердечно поблагодарила Соня. – Я непременно воспользуюсь твоими советами.

– Ну, как знаешь, – обиделся Даник, уловив в ее тоне саркастические нотки. – Я первый великодушно протянул тебе руку, готовый все забыть и простить…

– Ну-ка, ну-ка! – изумилась она. – Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее!

– Еще пожалеешь! – окрысился Даник. – И запомни – это было твое решение! Ты же не можешь жить, как нормальные люди – радоваться тому, что имеешь. Нет! Зачем же? Лучше ломать и строить, бороться и искать! Пионерское детство не дает покоя? Такие, как ты, кончают свои дни в богадельне! Останешься одна…

– Да уж лучше в богадельне, чем с таким мудаком, как ты! – заорала Соня, тыча дрожащим от ярости пальцем в нужную кнопку, и все никак не могла попасть, чтобы оборвать его ответный истерический визг.

Наконец ей это удалось, и она размахнулась, собираясь запустить телефон в стенку, но пожалела новенький мобильный и огляделась в поисках более подходящего козла отпущения. Но за неимением такового выместила свои чувства на забытом носовом платке Даника, двумя пальцами и с соответствующим выражением лица препроводив его в мусорное ведро.

А вскоре по квартире штормовой волной прокатилось еще одно шокирующее известие. Оказалось, что потомки обездоленного революцией инженера Копнова пытаются через суд восстановить свои наследственные права на дом, а всех жильцов соответственно коленом под зад послать в неизвестном (или как раз хорошо известном) направлении.

Охваченные жгучей классовой ненавистью, жильцы высыпали в широкий коридор и пошли стенка на стенку. Причем силы были явно неравными. С одной стороны стояли плечом к плечу амбициозная правнучка инженера Копнова, ее муж Игорь, мальчишки с красными пластмассовыми мечами и верная Фросечка. Напротив сплотили ряды Красновы с сыночком Лешенькой, прихватившим для такого случая недавно подаренный автомат и время от времени постреливающим короткими трескучими очередями в сторону недавних дружков, а ныне заклятых противников. Рядом истекала мочой баба Люба, яростно краснела Валентина, Витек, расцветший нежными юношескими прыщами, возбужденно поддергивал трепещущие в предвкушении предстоящей свары причиндалы, и грозно надувал щеки петушиногрудый Васятка. А рядом мелко дрожали временно объединившиеся ради такого случая непримиримые сестры. И только далекая от забот бренного мира Анна Владимировна и гордая Соня сохранили нейтралитет.

Первый камень бросила интеллигентнейшая старушка Сталина Александровна:

– Ваши рахитичные дети, зачатые в пьяном угаре, лишают людей заслуженного отдыха! – гневно обличила она.

– А чем они провинились?! – вскинулась правнучка инженера Копнова, нервно привлекая к себе своих крепышей.

– Носятся с утра до вечера, как сраный веник! – заорала Валентина. – Ноги бы им обломать, троглодитам!

– Ты лучше за мамашей слабоумной приглядывай, – посоветовал Игорь, – пока мы тут все ее мочой не захлебнулись.

– Кровью своей захлебнешься, – зловеще пообещал Васятка. – Мы таких козлов всей зоной имели и в рот, и в жопу!

– Ах ты, гнида камерная! – взревел Игорь, вытягивая его за шкирку из-за широкой спины Валентины. – Да я тебя сейчас по стенке размажу!

Затрещала разрываемая в клочья рубашка, заголосили женщины, испуганно закричали мальчишки.

– Убивают! Убива-ают! – блажил Васятка.

И Соня, предусмотрительно заперев дверь, набрала номер милиции и трагически зашептала:

– Немедленно вышлите майора Шарафутдинова по адресу Большая Дмитровка, дом шестнадцать, квартира три! У нас тут преступление совершается! Он знает…

…Было совсем поздно, когда в ее комнату решительно постучали. Страсти к тому времени давно угасли, и Соня задремала в кресле под тихий шелест телевизора. Вскочив с тяжело бьющимся сердцем, она бросилась к двери. На пороге стоял майор Шарафутдинов.

– Ну что, Софья Образцова? Страсти вокруг вас так и кипят. Как вы ухитряетесь не вылезать из гущи событий, не покидая своей каморки? Вот вам повестка, жду вас завтра в отделении в двенадцать часов.

– Зачем? – удивилась Соня.

– Что значит зачем? – в свою очередь, удивился майор Шарафутдинов. – Будем вас от общества изолировать, поскольку вы являете собой объект повышенной опасности. Я в последнее время жену свою реже вижу, чем вас. Дома почти не бываю – бегаю по вашим вызовам. Не успею из одной беды вытащить, как вы уже в другую вляпались. Для этого особый талант требуется.

– Нет, подождите! – заволновалась Соня. – При чем же здесь я? Правильно говорят, что с милицией лучше не связываться. Человек проявляет гражданскую активность и сам же оказывается виноватым. А истинные преступники в это время разгуливают на свободе!

– Язык у вас подвешен неплохо, – засмеялся майор. – А вчера стояла, как обкаканная. Испугалась так сильно?

– Что вы выдумываете? – вспыхнула Соня. – Чего мне бояться?

– Вот это правильно, – похвалил он. – А вызываю я вас завтра в качестве свидетеля для дачи показаний по вчерашнему происшествию.

– Тогда я, конечно, приду.

– Да уж сделайте такую милость, сударыня, приходите…

На следующий день, когда Соня, коротко стукнув, вошла в кабинет майора Шарафутдинова, тот, вальяжно откинувшись на спинку стула, разговаривал с какой-то крашеной блондинкой. Блондинка в изысканной позе, позволявшей насладиться всеми изгибами ее плотного тела, с нескрываемым раздражением посмотрела на вновь прибывшую.

– Закройте дверь с той стороны, вас позовут.

– Нет, нет, – оживился майор Шарафутдинов, жестом приглашая Соню садиться. – Проходите, Софья Образцова. Мы уже закончили.

– Да мы еще и не начинали, – окрысилась блондинка.

– Свободны, лейтенант!

В его голосе звякнул металл, и девица, поджав губы, резко встала, но из комнаты не ушла – села за соседний стол, демонстративно разложив перед собой бумаги.

Удивительное дело – едва переступив порог этой комнаты, Соня таинственным образом поняла, что крашеная блондинка-дознаватель безнадежно влюблена в своего начальника и вся ее агрессия вызвана появлением другой женщины, в которой она мгновенно почуяла угрозу своему гипотетическому счастью. Ну не странно ли? И разве не чушь собачья? (Вот тоже, кстати, непонятное выражение. Почему именно собачья, а, например, не баранья, что гораздо логичнее, или, допустим, лошадиная? Что, впрочем, столь же нелепо. Откуда вообще эта странная приверженность к собаке? Собачья жизнь, собачья смерть, собачья радость, сукин сын, сучий потрох. А ведь милейшее, казалось бы, существо, друг человека.)

Пока Шарафутдинов задавал Соне разные вопросы, а она старательно на них отвечала, нервничая под взглядом его горячих черных глаз, в комнате появился еще один колоритный персонаж – громила с кулаками молотобойца окинул Соню оценивающим взглядом и подсел к блондинке. Они склонили друг к другу головы, как два заговорщика, и зашуршали камешками слов. И Соне почему-то казалось, что шуршат они не просто так, а именно о ней.

– А как вы объясните тот факт, что Погребенный не взял кассу?

– Он умер?! – изумилась Соня.

– Кто?! – в свою очередь, изумился майор.

– Ну, этот… грабитель.

– С чего вы взяли? Жив-здоров, чего и вам желает.

– Вы только что сказали, что его… погребли.

– Кого?

– Ну, я не знаю, кого у вас тут… гребут, – разволновалась Соня. – Вы сказали…

– С ума с вами сойдешь! Это у него фамилия такая – Погребенный.

– Странная какая фамилия. Интересно было бы проследить ее этимологию.

– Это еще что! – похвалился майор Шарафутдинов. – У меня по одному делу проходил некто Неродисьгречкакучерявый. Так и пишется – в одно слово.

– Правда?! – развеселилась Соня. – И что же он натворил с такой экзотической фамилией?

– Его убили, – сухо пояснил майор. – Так почему же все-таки Погребенный не тронул кассу, а заодно и вас с Капустиной, а принялся громить витрины? Нелогично как-то получается.

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– А потому что, уважаемая, – вступил в разговор громила, – есть у нас серьезные подозрения, что Погребенный действовал по наводке. И навел его один из ваших сотрудников.

– Вы что же, хотите сказать, что мы сами?! – взвилась Соня. – Вы что, белены объелись?

– Вы нам тут дуру не валяйте, – возвысил голос молотобоец. – Не таких обламывали…

– Вы все здесь такие крутые пинкертоны, – вспыхнула Соня, – что можно подумать, будто преступность у нас вырублена на корню. Однако она цветет махровым цветом, в том числе и в ваших доблестных рядах. Так что поменьше спеси. Вы в полной заднице, ребята!

– А вот я тебя сейчас посажу на пятнадцать суток за такие оскорбления работников милиции… – зловеще пообещала блондинка.

– Посади, – охотно согласилась Соня. – А я напишу про тебя в газету. Я журналист, между прочим.

Майор Шарафутдинов, откровенно наслаждавшийся этой сценой, хлопнул ладонью по столу:

– Свободна, Галина! Займись своими делами.

Девица многообещающе посмотрела на Соню и вышла, шарахнув дверью. Громила пошел следом.

– Ну что ж, – лучезарно улыбнулся майор, – надеюсь увидеться с вами в самое ближайшее время.

– Мне жаль вас разочаровывать, – холодно произнесла Соня, – но это наша последняя встреча.

12

Салон мобильной связи закрыли на несколько дней, чтобы восстановить разгромленное оборудование, и сердобольная Соня решила навестить Козью Морду. Звала с собой и Нинку, но та категорически отказалась:

– У тебя что, приступ жгучего человеколюбия? Охота была якшаться с этой грымзой! Я пока не соскучилась…

И Соня поехала одна.

Козья Морда жила в Черемушках, на улице Миклухо-Маклая, в обшарпанной девятиэтажной башне, казавшейся крохотной и убогой на фоне строившихся рядом небоскребов. Адрес и телефон она узнала у кадровички и перед выездом на всякий случай позвонила. Трубку снял явно ребенок, с которым у них состоялся примечательный диалог.

– Здравствуйте, – сказала вежливая Соня. – Позовите, пожалуйста, Ингу Вольдемаровну.

– Не позову, – нагло ответил ребенок.

– Почему? – удивилась Соня.

– Потому что мама какает, – пояснил цветок жизни таким тоном, будто у него спросили, можно ли совать пальцы в электрические розетки, и повесил трубку.

«Значит, у нее есть ребенок, – подумала Соня. – А я и не знала. Впрочем, что я вообще о ней знаю?»

Вход в обшарпанную девятиэтажку преграждала массивная железная дверь, за которой сидела благостная старушка консьержка.

– Вы к кому, милая? – ласково спросила старушка, сверля Соню острым взглядом бывшей вохровки. Впрочем, вохровцы, как и гэбэшники, бывшими не бывают – они всегда на посту.

– Я в сорок пятую квартиру.

– А кем вы жиличке приходитесь? – копнула поглубже бдительная консьержка.

– Мы вместе работаем с Ингой Вольдемаровной.

– Ну ступайте, – милостиво разрешила старушка, и Соня направилась к лифту под прицелом буравивших ее спину глаз.

За дверью сорок пятой квартиры звонкий детский голосок с чувством выводил известную песню, вернее, некую ее модификацию:

Пердят перелетные птицы

В осенней дали голубой…

Соня хмыкнула и нажала кнопку звонка. Дверь тут же распахнулась, и на пороге нарисовалась тоненькая девочка ангельской красоты – ушки у нее были оттопырены, нечесаные волосы рассыпались по плечам, в носу жила коза, а к груди она прижимала большого дымчатого кота-британца, и оба смотрели на Соню огромными изумленными глазами – девочка серыми в обрамлении длиннющих ресниц, а кот желтыми и совершенно круглыми, как пуговицы.

– Здравствуйте, – сказала Соня. – А мама дома?

– Мам! – трубно заорала девочка. – К тебе пришла какая-то тетка!

На кухне что-то с грохотом повалилось, и в коридоре показалась Козья Морда в домашнем халатике. Под глазом у нее расплылся радужный синяк, свежевыбритая тонзура была обильно смазана йодом, а загипсованная рука висела на перевязи. В общем, «голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве».

– Ой! – обрадовалась она. – Как хорошо, что вы пришли! А мы как раз обедать собираемся. Дуся, ты мне поможешь накрыть на стол?

– Нет, конечно! – удивилась Дуся, продолжая пристально разглядывать гостью. – А вы кто?

– Я? – растерялась Соня. – Я… журналист.

– Это который листает журналы? – догадалась девочка.

– Пойдемте на кухню, – поторопила хозяйка. – Картошка остынет. Что я еще могу приготовить? Только картошку в мундире. Другую мне ни очистить, ни нарезать.

– А как же вы эту очистили? – кивнула Соня на миску с дымящимися картофелинами.

– Зубами… – зарделась Козья Морда. – Но вам еще осталась неочищенная…

Инга Вольдемаровна была женщина одинокая и, увы, некрасивая. Однако определения эти можно было бы поменять местами, открыв иные причинно-следственные связи: некрасивая и посему одинокая. Правильные, в общем, черты, перетасованные небрежной рукой, легли не в масть. Впрочем, можно ли так о Создателе? Вероятно, был у Него свой тайный замысел, недоступный простому смертному. Хотя вряд ли Инга Вольдемаровна мечтала постичь Божий промысел и без раздумий предпочла бы завидную судьбу привлекательной женщины. Но кто ж ее спрашивал?

Жизнь рано научила маленькую Ингу защищаться от нападок жестоких сверстников. А поскольку лучшая защита – нападение, то нападала она всегда первой, справедливо полагая, что вовремя атакованный потенциальный противник обескураживается и быстро теряет охоту насмешничать. А насмешек она боялась больше всего. Возможно, в качестве некоего утешения ей была дарована очаровательная дочка – так колючий невзрачный кактус порождает дивный благоуханный цветок. Но можно ли компенсировать собственное несовершенство красотой даже самого близкого человечка? Конечно же, нет.

А вообще-то по своей сути она была жертвенной и чуткой. «Ты как морской ежик, – говорила мама. – Закрываешь свое нежное тельце колючим панцирем». И единственный мужчина исчез из ее жизни, устав колоться об эти иголки. А у Инги Вольдемаровны остались его гантели – бережно хранимая реликвия, тяжеловесно напоминающая о мимолетном счастье, – и дочка Цецилия (она же Дуся), та самая, ангельской красоты. И Инга Вольдемаровна, с завидным упорством обрывая вокруг себя все родственные и дружественные нити, восторженно склонялась перед сотворенным себе кумиром. Маленькое божество росло, не зная запретов, сторицей возвращая матери отмеренную на ее долю любовь, не отягощенную, впрочем, практическим подтверждением.

– Что же ты маме не помогаешь? – укорила Соня, впечатленная очищенной зубами картошкой.

– А как? – заинтересовалась Цецилия.

– Ну, хотя бы картошку почистила.

– Чем же я ее почищу, если у меня все зубы выпали? – удивилась девочка и для вящей убедительности продемонстрировала понесший сокрушительные потери рот.

– Вообще-то картошку чистят ножиком.

– Вообще-то детям ножики не дают, – резонно возразила Цецилия. – Потому что они могут отрезать себе палец или нос.

– А посуду, например, ты могла бы помыть, – кивнула Соня на переполненную раковину.

– Нет, конечно.

– Почему же? Боишься, что тебя засосет в сливное отверстие?

Цецилия осмыслила услышанное и жизнерадостно расхохоталась, так звонко и безудержно, что Соня с Ингой невольно к ней присоединились. Они смотрели друг на друга и заливались все громче. Веселье нарастало, как снежный ком, грозя перейти в истерику. Инга Вольдемаровна уже выла, прижимая к груди загипсованную руку, словно туго спеленатого младенца, из глаз ее текли слезы, из носа сопли, а изо рта соответственно слюни. Она содрогалась в пароксизмах смеха так бурно, что казалось, вот-вот размозжит себе лоб о край столешницы.

Соня даже смеяться перестала, захваченная этим зрелищем. Она порой наблюдала на лице своей начальницы искусственную улыбку, но чтобы та предалась столь бурному веселью, не могла и представить.

Вообще все было очень странно, почти ирреально. И неожиданный порыв прийти сюда с визитом. И этот взрыв безудержного хохота. И Козья Морда, всегда такая надменная, застегнутая на все пуговицы, и вдруг беспомощная, с разбитым лицом, чистит зубами картошку для своей маленькой дочери. И сама эта девочка с диковинным именем, похожим на название прекрасного цветка, и сама прекрасная и нежная, как цветок, с распущенными волосами, которые некому заплести в косичку, и козой в носу. И немытая посуда, и нестиранное, наверное, белье, и пустой холодильник…

– Инга Вольдемаровна, – сказала Соня, – хотите, я поживу у вас, пока вы в гипсе? Вам же трудно с одной рукой…

– Хочу! – выдохнула начальница, мгновенно прекратив извиваться в конвульсиях, как будто кто-то невидимый переключил программу.

Она, правда, тут же спохватилась и поведала, как ей неловко обременять своими проблемами других людей. Соня же, в свою очередь, немедленно пожалела о дурацком милосердном порыве. Однако слово, как говорится, не воробей, и отыгрывать назад было поздно. Оставалось только засучить рукава и приступить к очистке авгиевых конюшен.

Не откладывая дела в долгий ящик, ей выделили зубную щетку, полотенца, халат и ночную рубашку. А также спальное место на диване в гостиной, что вызвало изумленное недоумение большого серого кота, считавшего диван своей законной постелью.

Кота звали неслыханным именем Филитопий. Он был очарователен и совершенен, с джентльменской снисходительностью принимая назойливое обожание своих хозяек. Цецилия, надо отдать ей должное, ухаживала за своим питомцем образцово-показательно. Но уж и терзала его по полной программе. Кот стоически переносил разнообразные проявления любви, оставаясь при этом абсолютно индифферентным. Но так сказать, без мимики и жестов, умудрялся разгромить всю квартиру: валялся на кухонном столе, обрывал шторы, скидывал на пол цветочные горшки и, элегантно вспархивая на шкафы и полки, обрушивался оттуда со слоновьим грохотом.

Прелестная Цецилия находилась в том загадочном возрасте, когда естественные отправления человеческого тела становятся неодолимо притягательными и хочется бесконечно говорить и петь о какашках и иже с ними. Цецилия пела. Репертуар у нее был чрезвычайно разнообразен, практически неисчерпаем. Она задушевно выводила известные мелодии или же с гомерическим хохотом подхватывала рекламные ролики, изумляя буйством фантазии и верностью теме.

– Ты сама все это придумываешь? – потрясалась Соня.

– Вместе с мамой, – доверчиво делилась славой девочка.

– Не может быть!

– Еще как может! Хотите, мы вас тоже научим?

И, не дожидаясь приглашения, Цецилия с выражением прочитала:

Я шел зимою вдоль болота

В галошах, шляпе и трусах.

Вдруг по реке пронесся кто-то

На металлических усах.

Я побежал скорее к тетке,

А он бегом пустился в лес,

К ногам приделал две селедки,

Присел, подпрыгнул и исчез.

И долго я стоял у тетки,

И долго думал, сняв трусы:

«Какие странные селедки

И непонятные усы!»

– Это Хармс, – с гордостью пояснила Козья Морда.

– Это мама придумала, – подхватила Цецилия. – Правда, здорово? – И дочка с матерью радостно захохотали, явно довольные своими литературными успехами.

«Чудны дела твои, Господи», – подумала Соня, вежливо посмеявшись вместе с ними.

Изгнать из носа козу Цецилия не позволила, но волосы расчесать и заплести в толстенькую короткую косичку милостиво разрешила, поинтересовавшись между делом:

– А кто такая Косая Сажень?..

Наконец все улеглись – Цецилия под боком у матери, Филитопий на голове у Сони.

– Какую кассету поставить? – сладко зевнула Инга Вольдемаровна.

– Про сестрицу Аленушку, – выбрала девочка.

Зазвучала сказочная мелодия, хозяйки мирно заснули, прижавшись друг к другу и сладко посапывая. Кот тяжелой грелкой придавил макушку, изредка щекотно поводя хвостом по лицу, и Соня долго маялась на чужом неудобном диване под напевный голос Татьяны Пельтцер:

– Привязали на шею козленочку тяжелый камень и бросили в озеро…

А зачем привязали? А чтоб не всплыл.

…Утром за завтраком Инга Вольдемаровна сказала Соне:

– А знаете, вами интересовался сам Арнольд Вячеславович. Спрашивал, не целесообразнее ли будет перевести вас в пресс-службу компании? Но я заверила, что вы отличный работник и прекрасно справляетесь со своими обязанностями.

13

Через полтора месяца Соня вернулась в свою каморку со сложным чувством вновь обретенной свободы и легкой грусти от разлуки со ставшими неожиданно близкими людьми. Но самой главной ее печалью явился кот-чаровник, незабвенный Филитопий, «тепленький животик», «толоконный лобик», «столбик жира», «пыльное тельце» – и как там еще она его называла, уткнувшись носом в теплую мягкую шерстку?

– Тебе с мужиками надо спать, а не с кошками, – сердилась Марта. – Успеешь еще…

Но пока не получалось ни с теми, ни с другими. Тоже, между прочим, не самый плохой вариант – хочешь, вдоль ложись, хочешь, поперек, а то наискось, если вдруг придет такое желание. Одеяло – твое, читай хоть до самого утра, никто не скажет: «Давай вырубай свет или чеши мне спину свободной рукой». И как это охарактеризовал семейную жизнь один безымянный мудрец (или дурак?): «обмен дурным настроением днем и дурными запахами ночью»?

Так что еще неизвестно, кто кому должен завидовать.

Слова, слова… А время идет. Да что там идет! Бежит, летит, несется вскачь. Помнится, жива еще была бабушка Констанция, Марта как-то посетовала, что отпуск промелькнул, как один день. «Да что там отпуск! – воскликнула мать. – Лето промелькнуло!» «Да что там лето, – сказала бабушка. – Промелькнула жизнь…»

Между тем коммунальные страсти утихли, прогорели, оставив под кучкой пепла тлеющие угольки, готовые вспыхнуть в любой момент, дай только повод. Однако новых причин для волнения не было, а старые плавно сошли на нет. Усилия потомков инженера Копнова вернуть назад родовое гнездо, забуксовав в самом начале, окончательно увязли в хитросплетениях бюрократической паутины и даже вызвали сочувствие недавних яростных оппонентов.

– Это тебе не Прибалтика, бляха-муха, – авторитетно витийствовал на кухне Васятка, отрастивший себе бородку клинышком и теперь похожий на охваченного безумием Ильича в 1923 году. – Это Рассея, понял – нет? И здеся закон один для всех: не подмажешь – не поедешь, вот так. Сунул взятку – спи спокойно, бляха-муха. Считай, квартира в кармане. А нет денег – сиди и не вякай, пока тебя какой-нибудь жировик не выкупит, как, бляха-муха, в четвертой квартире.

Четвертая квартира располагалась напротив. Иногда Соня сталкивалась с ее обитателями на лестничной площадке, но знакомство ограничивалось взаимными приветствиями, и про историю с «жировиком» ей было ничего не известно. Ситуацию, как обычно, прояснила всезнающая Фросечка:

– Купил какой-то олигарх со всеми потрохами.

– Так уж и олигарх, – усомнилась Соня.

– А кто же он, по-твоему, если три семьи сумел расселить?! Одним подарил трехкомнатную в Крылатском, ну, их, правда, пятеро. Другим двухкомнатную на Кутузовском в старом доме, на меньшее они не соглашались – молодые, наглые. А стариков в Митино отправил, в однокомнатную. Стариков-то кто защитит? И так он это быстро провернул – оглянуться не успели. И сразу ремонт затеял, чтоб, значит, не отобрали. А знаешь, кого пригласил? Турок! У своих, видать, руки не из того места растут. А уж сколько туда добра перетаскали – не передать. Одного цемента, почитай, целую машину, будто не квартиру себе отделывает, а крепость строит. Правда, чистоту соблюдали, ничего не скажу. Лестницу мыли и даже асфальт перед входом, если, значит, чего нападало. Вот гляди, вроде басурмане считаются, а порядок держат. Наши-то все бы засрали, прости Господи.

– А я смотрю, дверь у них стоит металлическая. Ничего себе, думаю, забронировались.

– Так это же сейф, Соня! – блеснула Фросечка подхваченным, видимо, в обсуждении соседских перемен словом. – Представь только, какие там богатства сокрыты, если он одного только цемента машину привез!..

Но, как известно, для вора нет запора, а стремление проникнуть в чужую квартиру возрастает пропорционально крепости замка. Проверить этот постулат на практике удалось весьма скоро, поскольку уже на следующее утро Фросечка ворвалась к Соне с вытаращенными глазами и взволнованно зашептала:

– Звони скорее своему татарину!

– Какому татарину? – нахмурилась Соня, тоже невольно понижая голос.

– Этому своему, из милиции!

– Это не мой татарин, – холодно отреклась Соня.

– А то я не видала, как вы друг на друга поглядывали, – не поверила Фросечка, но тут же спохватилась: – Звони скорее в милицию! Соседскую квартиру грабят! Двое мужиков с чемоданчиком – я в глазок увидала. Двери пытаются открыть и звенят чем-то, лиходеи проклятые, наверное, отмычками.

– Я пойду посмотрю!

– Да пока ты расхаживаешь, они полдома вынесут!

– Нет, я сначала посмотрю! – заупрямилась Соня, на цыпочках побежала к входной двери и прильнула к глазку. Фросечка взволнованно дышала в спину.

На лестничной площадке действительно тихо переговаривались двое мужчин, колдуя над соседской бронированной дверью. Рядом стоял какой-то агрегат неизвестного предназначения, и Соня с ужасом подумала, что незваные гости могут ведь и бомбу взорвать. Вот так и подумала – «взорвать бомбу» – и метнулась к телефону. Фросечка немедленно заняла оставленный ею наблюдательный пункт.

Естественно, никакому майору Шарафутдинову Соня звонить не стала – при чем здесь вообще майор Шарафутдинов? – а набрала «02» и, как ей показалось, разумно объяснила ситуацию, не забыв упомянуть про бомбу.

Омоновцы появились так быстро, словно гуляли на соседней улице, ожидая условного сигнала. Услышав их богатырский топот, дикие крики «Лежать!», «Не двигаться!» – далее непечатно, а также лебединые стоны застигнутых на месте преступления грабителей, Соня попыталась было оттолкнуть Фросечку от дверного глазка, но та прикипела намертво, и тогда она решительно распахнула входную дверь, чтобы воочию убедиться в торжестве добра над злом.

Поверженные в прах грабители лежали ничком, прикрывая головы руками, омоновцы, продолжая орать благим матом, несильно тыкали их в бока тупыми носами громадных армейских ботинок, поскольку на плотно забитой лестничной клетке для размаха просто не было места, а по ступенькам неспешно поднимался майор Шарафутдинов собственной персоной.

Увидев Соню, майор весьма развеселился.

– О! – сказал он. – Гражданка Образцова! Кто бы сомневался! Чем порадуете на сей раз?

Омоновцы, словно нашкодивших котят, подняли преступников за шкирки, явив их суровому взору начальства. Было совершенно очевидно, что это отец и сын, так они походили друг на друга – одно лицо, явленное в двух временных плоскостях.

– Ваши документы, – холодно бросил майор Шарафутдинов, сверля их пронзительным взглядом, и, получив два паспорта, театрально вскинул брови. – Стало быть, господа гастролеры, из Смоленска к нам пожаловали? А что ж так плохо подготовились? Дверь открыть не сумели. Это, что же, первая гастроль? Или отмычки дома забыли?

– Вы бы сначала эти вопросы задали, прежде чем кидать мордой вниз! – разнервничался старший гастролер, протягивая руку за паспортом, но майор оставил его жест без внимания. – Мы родственники хозяина этой квартиры и приехали сюда по его просьбе реставрировать паркет. Он по ошибке передал нам не те ключи.

– Занятная история, а главное, легко проверяемая.

– Вот именно, – ядовито подтвердил смоленский родственник.

– Проедем в отделение, пригласим владельца квартиры и расставим, как говорится, все точки над i.

– Не надо никуда ехать и никого приглашать – он будет здесь с минуты на минуту.

– Ну, это уж позвольте мне решать… – начал было майор Шарафутдинов, но тут внизу хлопнула входная дверь, послышались быстрые шаги по ступеням, и Соня с изумлением увидела, что на лестничную площадку стремительно поднимается (Господи, чур меня, чур, чур, чур!) Арнольд Вячеславович Гусев.

Впечатленный ее реакцией (глаза выпучились, рот распахнулся, щеки вспыхнули горячечным румянцем – хороша как маков цвет), майор обернулся и переключил свое внимание на вновь прибывшего.

Фросечка сунула было на площадку любопытный нос, но на нее шикнули, как на курицу, и она испуганно прихлопнула дверь.

Далее все было, как в плохом водевиле – все деланно смеялись, хлопали друг друга по плечам (при этом особенно досталось без вины виноватым), сердечно извинялись и обменивались жизненно важными пожеланиями. Кроме, конечно же, невозмутимого Гусева и, естественно, обескураженной Сони, которая стояла ни жива ни мертва, на высокое начальство не смотрела и не знала, что делать дальше – то ли пристыженно удалиться за спасительную дверь с прильнувшей к глазку Фросечкой, то ли остаться и понести заслуженную ответственность.

Наконец омоновцы шумно скатились по лестнице, Арнольд Вячеславович скрылся со смоленскими родственниками за своей бронированной дверью, и майор Шарафутдинов изящным жестом предложил Соне проследовать вместе с ним сначала в квартиру, а затем в ее комнату. Здесь он вальяжно расположился в кресле, приготовившись выслушать ее объяснения.

– Я, собственно, не знаю, что и сказать, – честно призналась Соня и даже руки к груди прижала, подкрепляя искренность своего раскаяния. – Но что я должна была подумать, увидев, как эти двое…

– Вы совершенно правильно поступили, – великодушно успокоил ее майор Шарафутдинов. – И если бы все проявляли такую гражданскую ответственность, число квартирных краж сократилось бы в разы. Так что впредь реагируйте точно так же, Софья Образцова, это я вам официально заявляю.

– А мне ничего не будет за то, что я заварила такую кашу?

– А какую кашу вы заварили?

– Ну как же? ОМОН и… прочее.

– Если вы рассчитываете на почетную грамоту правительства Российской Федерации или, допустим, руководства МВД, то это вряд ли. А вот чаем вам придется меня напоить, поскольку благодаря вашей бдительности я остался без обеда.

– Чаем? – удивилась Соня.

– А что здесь такого странного? – обиделся майор Шарафутдинов. – Или вы тоже считаете, что в милиции с утра до вечера глушат одну только водку?

– Да я совсем не в том смысле, – смутилась она.

– А в каком вы смысле? Вас удивило, что человек, оставшийся вашей милостью без куска хлеба, попросил у вас глоток воды?

– Вы шутите! – догадалась Соня. – Дайте попить, а то так есть хочется, что даже переночевать негде?

– Мне нравится ход ваших мыслей! – оживился майор Шарафутдинов. – Вы вообще мне нравитесь, Софья Образцова. Ставьте чайник, и поговорим серьезно.

– О чем? – всполошилась Соня.

– Я не шутил, предлагая вам работать в нашем пресс-центре, и мое предложение остается в силе. С руководством вопрос я улажу. Единственная проблема – медицинская комиссия.

– А почему это проблема? Я что, произвожу впечатление больного человека?

– Да нет… – окинул он ее неспешным взглядом. – Визуально вы совершенно здоровы. Просто нужно пройти всех врачей, и каждый постарается найти у вас какую-нибудь болячку. Напишут, например, что у вас сдвинуты кости черепа или размыты границы глазного дна, – и прощай, милиция.

– У меня ничего не сдвинуто и не размыто, – вспыхнула Соня.

– Это еще надо проверить, – задумчиво произнес майор Шарафутдинов. – Кроме того, наш тест на ай-кью содержит семьсот вопросов…

– А что это такое – ай-кью?

– Вот видите? – укорил майор. – Образованному человеку в наше время стыдно не знать подобных вещей. Это показатель уровня вашего интеллекта.

– Ах, да-да-да! – ядовито пропела она. – А я-то совсем упустила из виду, что именно в милиции собран интеллектуальный цвет нашего народа. Как увидишь в толпе одухотворенное, вдумчивое лицо – ну, точно, милиционер! Это ж надо – семьсот вопросов! И что там спрашивается? Известно ли будущему постовому, кто такие лаконики и что есть палимпсест*?

– А что он ест? – заинтересовался Шарафутдинов.

– Вот! – торжествующе уличила Соня. – Разве не достаточно простого собеседования, чтобы понять, способна ли я описать ваши героические деяния? Но нет! Нужно задать мне семьсот вопросов, чтобы выявить мой скрытый дебилизм! Такое впечатление…

И тогда он поцеловал ее – подошел, крепко прижал к груди и поцеловал со всей милицейской решительностью.

14

Как причудлив иногда ход мысли! Соня любила раскручивать назад цепочку ассоциаций и порой дивилась, сколь далеко отстоят друг от друга ее конец и начало.

В детстве они с Мартой обожали выстраивать анаграммы и от души хохотали над неожиданно забавным сочетанием букв. Даже сказку сочинили под названием «Шокак, ципта и обасак», что в переводе означало «Кошка, птица и собака».

И так Соня поднаторела в составлении и разгадывании этих самых анаграмм, что почти мгновенно извлекала из бессмысленной мешанины знаков искомое слово. И наоборот.

Вот взять, например, имя Арнольд, странное, между прочим, само по себе. Перетряхнуть его как следует и в результате… Что же мы получим в результате? Ну, допустим, аль-Норд. Этакая гремучая смесь из восточной необузданности и сладострастия вкупе с северным хладнокровием и суровой невозмутимостью. Интересно бы посмотреть… А впрочем, нет. Абсолютно неинтересно! Особенно теперь, когда в ее жизнь ворвался горячий татарский парень.

Да вот, собственно, и разгадка непрошеных мыслей. Логическая цепочка замкнулась, сделав круг. Просто она думала о майоре Шарафутдинове, о Рафике – вот как, оказывается, его зовут. О том, как он вдруг поцеловал ее – сгреб в медвежьи объятия и поцеловал. Она и пискнуть не успела. И вообще повела себя очень странно – мгновенно вспыхнула холодным бенгальским огнем и впилась в него, как кобра, припала пересохшим внезапно ртом, словно помилованный Тантал, достигший наконец благословенной, ускользавшей доныне воды. И Рафик смочил его, в смысле пересохший рот, своей слюной.

Вот тоже, если разобраться, гадость какая. Однажды, еще в студенчестве, на литературном вечере Соня услышала стихотворение (хорошее, между прочим) о двух слившихся в экстазе любовниках, которые самозабвенно «пили слюну друг друга», так, кажется, там было написано. Противно, правда? Но ведь в действительности так оно и есть.

Вообще, если разобраться, все физиологические отправления, не облагороженные лирическим флером, мягко говоря, неэстетичны. А как приятно!

С майором Шарафутдиновым приятно было до такой степени, что, опрокинь он ее на кушетку, и она бы пальцем не шевельнула, дабы воспротивиться непотребному. Ибо едва он к ней прикоснулся, как все ее тело пронзили мириады раскаленных иголок, и она, словно подтаяв в его руках, потеряла опору и ощущение реальности («сомлела», – сказала бы бабушка Констанция).

Поцелуй был сладкий, но, увы, механический – не освященный чувством. И благородный майор на кушетку ее не опрокинул. Возможно, именно по этой причине.

Или наивно предполагать в майоре милиции столь глубокую, тонко чувствующую натуру? «Подследственный Пидоренко поскользнулся на лестнице, упал и шестнадцать раз ударился головой о мой сапог»?

Вообще разгадывать чужие поступки – занятие неблагодарное. Тут со своими бы разобраться. Что это, например, за новая напасть в ее жизни? Загорается от первого прикосновения, как спичка, да так ярко, что бери ее голыми руками. Физиология физиологией, но всему же есть предел. Конечно, ей требуется мужчина в ее-то цветущем возрасте и полной, так сказать, распущенности, но не первый же встречный!

Марта смеется, говорит: «Так и надо». Мол, мужчины чувствуют, когда женщина настроена на нужную волну, и влекутся к ней послушными стадами. Но ей-то нужен один-единственный. И за его отсутствием стоит ли прибегать к такой… полигамии? Теоретически, естественно, нет. А на практике получается совсем другое. Не говоря уж о том, что подобная всеядность влечет за собой прямо противоположный желаемому результат – полностью удовлетворенный объект немедленно исчезает с твоей орбиты.

Бедный майор Шарафутдинов, наверное, обалдел. Может быть, он вообще хотел вознаградить ее отеческим поцелуем за добровольное служение милиции? А она присосалась к нему как пиявка. И теперь он, чего доброго, подумает, будто она сама искала с ним встречи.

Но с другой стороны, как можно спровоцировать подобную ситуацию? Любой нормальный человек позвонил бы в милицию, увидев в глазок, что у соседской двери копошатся два мужика!

А эти бедные смоляне офонарели, наверное, до умопомрачения. Приехали из благостной провинции в первопрестольную, а их мордой в бетонный пол, руки на голову, да еще и ноги распинали как можно шире. Зачем, интересно, они это делают, омоновцы? Заставляют раздвигать ноги в стороны? Чтобы потенциальный преступник мог думать только об одном – как бы уберечь самое дорогое от удара тяжелым армейским ботинком?

Надо бы перед ними извиниться. Неудобно, конечно, и не хочется ужасно, но надо. В крайнем случае узнает, что они о ней думают, зато совесть будет чиста и душа спокойна. А то встретишь вот так на лестнице…

Кстати, о лестницах. Надо же было такому случиться, чтобы именно Гусев, великий и ужасный, купил квартиру на их лестничной площадке! Можно себе представить, какие струны запели в его душе, когда он увидел это ледовое побоище у своего порога! Но надо отдать ему должное, ни один мускул на лице не дрогнул. Остался невозмутимым, как танк.

Ее-то он, конечно, не узнал, хотя они и встретились глазами, когда он поднимался по ступеням. Но может ли он помнить в лицо всех своих сотрудников? Естественно, нет. К тому же она была не накрашена, а макияж, хотя и не меняет до неузнаваемости, но, согласитесь, делает черты более выразительными. А она, стало быть, косила под серую мышку, да еще собрала волосы в два дурацких хвоста, играя на образ, и нацепила драные джинсы и такую же старую, вытянутую майку. Это, конечно, не байковый синий халат с алыми розами, как у Фросечки, но все же, все же, все же…

А Фросечка между тем шаркает по паркету своими стоптанными шлепанцами, боится зайти. Заварила кашу. Никакая она после этого не Фрося, а самая настоящая Сряфа.

Вот так родились ненужные мысли, и по этому кругу можно ходить бесконечно – «у попа была собака, он ее любил…». А бедную Соню никто не любит. Ну и пожалуйста. Не очень-то и хотелось. А извиняться перед смолянами все равно придется, иначе это просто ни в какие ворота не лезет.

И Соня отправилась в соседнюю квартиру. Звала с собой и Фросечку, но та умоляюще жала к груди руки – идти с повинной не хотела. Зато в качестве отступного напекла целую гору румяных ватрушек с творогом, исходивших призывным ванильным духом. Васятка потянулся на запах, как муха на мед, но получил хрен да маленько. А ты не воруй!

…Трель звонка разнеслась за шикарной дверью и, угаснув в недрах чужой квартиры, вернулась тишиной. Немного подождав, Соня еще раз нажала на кнопку, втайне ликуя, что проблема решилась сама собой. Смоляне завершили работу и вернулись в свой древний город – и рада бы извиниться, да Бог не дает.

Но тут дверь бесшумно отворилась, и на Сонино вытянувшееся лицо заинтересованно воззрился давешний «грабитель».

– Извиняться пришли? – догадался он. – Ну, заходите. Будем чай пить с вашими ватрушками.

И до того он был хорош, до того хорош, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Этакий Микула Селянинович преклонных лет с седыми волнистыми волосами, перехваченными по лбу тонким кожаным ремешком, с ясными голубыми глазами в тонкой сеточке морщин, с закатанными по локоть рукавами темно-синей клетчатой рубашки на загорелых мускулистых руках с длинными изящными пальцами и белоснежной приветливой улыбкой, что Соня загляделась, невольно заулыбавшись ему в ответ.

– Ну вот и славно. Давайте знакомиться. Я буду Владимир Семенович. А вас как звать-величать?

– Меня Соня.

– Софья, стало быть, то есть мудрая. Отличное у вас имя. Просто замечательное. Жену мою покойницу так звали. Чудесная была женщина, земля ей пухом, вечная память. Мы с ней без малого сорок лет душа в душу прожили, в любви и согласии. И осталось у меня три сына. Двое уже взрослые, вполне самостоятельные, а третий еще недопесок, хотя и вымахал под потолок. На будущий год школу оканчивает, а в каникулы трудится у меня подмастерьем. Может, пойдет по моим стопам, если понравится. Я по профессии реставратор, а сюда приехал племяннику своему Нодьке помочь. Он хотел полы поменять, мол, старье, а я отговорил – паркет богатый, заиграет – никаких ковров не надо. Хотите посмотреть?

– Хочу! – обрадовалась Соня.

Они прошли по уже отремонтированной квартире, и Соня заглядывала в каждый уголок, дивясь, как можно было превратить это роскошное, наполненное воздухом и светом пространство в захламленную мрачную коммуналку! И наоборот. И если бытие определяет сознание, значит, и люди, обитающие в таких квартирах, становятся другими? Раскованными, гордыми и свободными?

Она на мгновение представила себя хозяйкой подобных хором и даже руки к груди прижала, захваченная несбыточным видением.

– Вот то-то и оно! – по-своему истолковал ее жест Владимир Семенович. – Разве можно рушить такую красоту? Глядите, какой узор.

Соня вспомнила загаженные полы в своей квартире и только молча вздохнула – вряд ли в обозримом будущем им светит подобное сказочное преображение.

– А вот познакомьтесь с моим Николашей.

Парень явно не забыл пережитого оскорбления и смотрел волком. На голове его красовалась бандана, спущенные до последнего предела джинсы чудом удерживались на чреслах, провисая бесформенной мотней, как будто он наложил в штаны. Странная нынче мода. Веками люди старались приукрасить себя, подчеркивая достоинства фигуры и скрывая ее недостатки, а сегодня чем чуднее, тем моднее.

Квартира была еще пуста, кроме сверкающей ванной с огромной душевой кабиной, оснащенной, будто космический корабль, и полностью оборудованной кухни. Там и пили чай.

Отсутствием аппетита Николаша явно не страдал – молотил как мельница, в два укуса расправляясь с ватрушкой и шумно прихлебывая из стакана с чаем.

– Ты первый раз приехал в Москву? Или уже бывал здесь раньше? – спросила Соня.

Парень с набитым ртом что-то невнятно пробормотал.

– В первый раз, – перевел на членораздельный Владимир Семенович. – Планы были наполеоновские – и то посмотреть, и это. Деньжат подкопил. А ничего не получается – и я спины не разгибаю, и Нодька вкалывает с утра до вечера. Так, похоже, и уедет Николаша не солоно хлебавши.

– Я могу показать тебе Москву, – предложила Соня, мысленно дивясь своей душевной щедрости, собственному великодушию и самоотверженному идиотизму. – У меня и машина есть…

– Клево! – оживился Николаша и даже жевать перестал, сменив гнев на милость. – А в ночник сходим?

– Куда?!

– Ты, чё, тормоз?

– Я не тормоз, я просто не знаю…

– В ночной клуб!

– В ночной клуб?.. Естественно, – промямлила Соня, хотя вполне могла бы замахать крылами, мол, нет, нет и нет, ни в коем случае. – Я, правда, там никогда не бывала…

– Вот заодно и приобщитесь к культурной жизни, – сказал довольный Владимир Семенович.

Оставалось только выяснить, куда придется доставить предприимчивого гостя столицы после ночных увеселений. Хорошо, если сюда, а вдруг к черту на кулички и потом пилить одной через всю Москву?

– А как же вы спите? – бросила Соня пробный камень. – Здесь же ничего нет.

– А мы у племянника моего живем, у Нодьки. Он пока квартиру снимает, а нас сюда на машине привозит.

– А где он снимает квартиру?

– В Давыдково. На Минском шоссе.

Значит, придется пилить через всю Москву. Черт, черт, черт, черт, черт!!!

– А почему, – злобно поинтересовалась Соня, – у вас такие нормальные, простые имена, а вашего… родственника назвали Арнольдом. Откуда такая вычурность?

– О, – усмехнулся Владимир Семенович, – это уж моя сестрица постаралась, мать его. В смысле его мать. Она у нас особа утонченная, преподает в университете зарубежную литературу. Она вообще много в его жизни намудрила. Не расхлебать…

15

Кто бы мог подумать, что, родив ребенка, Екатерина Семеновна Гусева, женщина жесткая и решительная, превратится в пресловутую сумасшедшую мать, возлюбив своего сына Нодика до полного самоотречения?

Впервые прижав к груди туго спеленатое крохотное тельце, она ощутила павшую на плечи непомерную тяжесть ответственности и поняла, что отныне ее удел – беречь и защищать этого мальчика.

Задача оказалась не из легких и потребовала полной отдачи сил, времени и средств. И первого, и второго, и третьего не хватало катастрофически.

Начать с того, что Екатерина Семеновна волею судеб рано осталась без родителей, а затем, своею собственной волею, и без мужа. Она и вышла-то за него без особой любви, а жила и вовсе без радости, на одном раздражении. Тем более что и мать-покойница невзлюбила зятя с первого взгляда и точила его без устали: и спит-то он много, а работает мало, и ест чрезмерно – гораздо больше, чем зарабатывает, и в туалет после него два часа не войдешь – такая вонь и из дома не выйдешь – ведь курит, зараза, одну за другой, спалит квартиру к чертовой бабушке, сволочь очкастая.

А с рождением Нодика вроде как и необходимость в муже у Екатерины Семеновны отпала – исполнил свое биологическое предназначение и свободен. Гуляй, солдатик. Муж долго не мог поверить в такой крутой поворот, просил одуматься, даже плакал, к брезгливому недоумению тещи, взывал к дальней родне, но ситуацию не переломил и ушел с чемоданчиком и вязанкой книг куда глаза глядят. Алименты, правда, платил исправно. Но велики ли доходы у провинциального доцента? Слезы.

Жизнь, однако, хороший учитель, хотя и плохой прорицатель, и с годами Екатерина Семеновна пришла к выводу, что разводиться все же не стоило. Человек он спокойный, не пьет, хоть и курит, жил бы себе параллельно, к тому же ничего другого судьба ей все равно не уготовила. Да и кошмара бы этого не случилось. Но, как говорится, прошлого не вернешь, не перепишешь набело, да и мать правильно твердила: «Никто никому, как сам себе». Хотя тоже ручку свою приложила, не тем будь помянута.

Так что крутилась Екатерина Семеновна одна – и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Со временем тоже были проблемы. А если принять за аксиому известное отождествление сего атрибута с деньгами, становится понятным, почему его так остро не хватает. Нет, есть, конечно, бездельники, не знающие, куда себя девать, но это не про Екатерину Семеновну, которая буквально разрывалась между любимой работой, ненавистным домашним хозяйством и непосредственным процессом воспитания сына.

Работа дарила ощущение собственной значимости, заставляла всегда быть в форме, в курсе и на гребне, в кругу и в гуще. «Женщина отдыхает на работе», – поджимала губы мать, намекая на невидимые миру, неблагодарные домашние хлопоты. «Ты-то откуда знаешь?! – кипятилась Екатерина Семеновна, отстаивая заслуженное право на усталость. – Ни дня не работала!» Но со временем, приняв в неумелые руки бытовые заботы, вынужденно согласилась – мать была права тысячу раз.

Кулинарным талантом Екатерина Семеновна не отличалась, и все ее гастрономические изыски сводились к бутербродам, яйцам, картошке в мундире и пакетированным супам, кои вечно голодный подрастающий Нодик поглощал в невероятных количествах, изумляя ее своей прожорливостью.

Непосредственный процесс воспитания не прерывался ни на минуту. Даже ночью Екатерина Семеновна вставала, чтобы проверить, не скинул ли сын одеяло и правильно ли спит. Спать следовало на левом боку, ни в коем случае не на спине и уж точно – не на животе. Иногда, томимая одной ей ведомыми предчувствиями, она будила его и тихо спрашивала:

– Не хочешь пописать? Нет? Ну, спи, спи, голубчик.

Утро начиналось с зарядки, телевизор практически исключался, уроки по возможности они делали вместе, далеко выходя за рамки школьной программы, а главной жизненной ценностью почитались книги, тщательно отбираемые Екатериной Семеновной.

Бывший муж женился, взял женщину с ребенком – девочкой Светланой, на пять лет младше Нодика. Это была единственная сфера, полностью для нее закрытая – сын категорически отказывался обсуждать и отца, и все, так или иначе с ним связанное. Естественно, Екатерина Семеновна и в мыслях не держала прекратить их общение (то есть в мыслях-то, конечно, держала – кто ж из нас застрахован от крысиных мыслей? – но никогда бы этого не сделала), прекрасно понимая, как важно для мальчика присутствие отца, даже такое эпизодическое. Угнетала сама мысль о своей непричастности, о некоей тайне, об утечке чувств, отданных другому, а значит, отнятых у нее. И ведь как в воду глядела…

И все-таки, как потом оказалось, это были счастливые годы. И уже появились первые результаты затраченных ею огромных усилий – Нодик окончил школу с серебряной медалью и институт с красным дипломом, и, хотя тогда уже все горело голубым огнем в горниле перестройки и логичнее было бы зарабатывать деньги, Екатерина Семеновна сумела отстоять ценность образования, и сын поступил в аспирантуру.

Счастье кончилось одним днем, лопнуло как мыльный пузырь. Конечно, она понимала, что когда-то в их доме появится чужая женщина, и даже готовила себя к этим печальным переменам, но такого пассажа не могла себе представить и в страшном сне, в липком ночном кошмаре, в горячечном бреду.

Когда бывший муж позвонил ей и попросил о встрече, Екатерина Семеновна, напуганная чудовищным беспределом нового сумасшедшего времени, решила, что он намерен отнять у нее квартиру, уповая на мифические, давно утраченные права, и, зациклившись на бредовой этой идее, долго не могла понять, о чем это он талдычит и какое отношение к наглому захвату имеет его падчерица Светлана? А когда поняла…

Поначалу ей казалось, что все еще можно исправить – мольбами, угрозами, имитацией тяжкой болезни. Но сын был непреклонен, остался глух и к доводам рассудка, и к воплям ее уязвленного сердца. И это было непостижимо, невероятно! Ее мальчик, такой справедливый и чуткий, такой разумный, попался в расставленные сети, как наивный простачок. Трудно ожидать подвоха со стороны родного отца и разглядеть в его действиях мелочное желание досадить бывшей супруге, а может, и совсем другие, далеко идущие планы. Но дело не только в этом!

Если даже умудренные жизнью мужчины покорно влекутся в тенета предприимчивых юных кокоток (да какое там покорно влекутся – летят как бабочки на огонь!), то что говорить о порядочном молодом человеке, воспитанном на классической литературе, для которого слово чести не пустой звук?! Обвести его вокруг пальца все равно что… два пальца об асфальт, как говорят ее студенты. Что сие означает, Екатерина Семеновна не знала, но выражение казалось ей емким и по смыслу весьма подходящим, поскольку и то, и другое сделать было элементарно – обмануть ее доверчивого сына и ударить об асфальт два пальца. Вообще современный молодежный жаргон… Впрочем, время ли сейчас размышлять о молодежном жаргоне?! Впору бить в колокола, рвать волосы и посыпать голову пеплом. Потому что самое страшное заключалось не в том, что сын вырос и уходит в свою взрослую жизнь, и даже не в том, что уходит он в нее «по-английски», полностью игнорируя мнение матери и даже не поставив ее в известность, хотя это оскорбительно и невероятно при их-то отношениях! Самое страшное – сделанный им выбор.

Но если он сам не пришел к ней (к ней! матери и другу!), а прислал своего отца, значит, понимал свою неправоту? И все-таки предал? Почему?

Бывший муж нес полную ахинею, мол, дети полюбили друг друга; Арнольд не знает о моем визите, и я прошу сохранить его в тайне; он страшится твоей реакции, и я очень надеюсь, что к тому моменту, когда он сообщит тебе о своем решении жениться на Светлане, ты сумеешь подавить свою неприязнь ко мне и моей новой семье или, во всяком случае, не испортишь из-за этого жизнь сыну.

Вот такой благородный герой – дал ей время подготовиться, одолеть свою звериную сущность. Спасибо ему и низкий поклон. Нет, не зря, не зря она отторгла его в свое время, казалось бы, без видимой причины, а на самом деле интуитивно угадав в этом человеке душевную гнильцу. И вот теперь он отомстил, ударив в самое больное место – отобрал сына – единственное, что у нее есть. Или только пытается отобрать?

В любом случае вариантов было всего два. Либо Нодик не понимает, как унизительно для матери его решение, и тогда она попробует открыть ему глаза. Либо понимает, но не берет в расчет, а значит, является достойным сыном своего ничтожного отца, и она терпит полное фиаско.

Как оказалось, Нодик не понимал, но глаза открыть категорически отказался, назвав все ее доводы несусветной чушью, ерундой на постном масле и как еще он там выразился? Впрочем, стоит ли растравлять рану? Екатерина Семеновна вспылила – ну, нервы не выдержали, что ж тут странного! И сын сказал, что в таком случае переедет к отцу, где и будет жить с молодой женой.

А вот это был бы уже настоящий конец, крах всей жизни, полный абзац, как говорят ее студенты. Только на своей территории она могла держать ситуацию под контролем и еще на что-то надеяться. И Екатерина Семеновна мгновенно сменила тактику.

– Прости меня, – сказала она. – Ты абсолютно прав. Сама не знаю, что я несу. Просто твое сообщение застало меня врасплох. Конечно, вы будете жить здесь. И все вместе мы не позволим прошлому вторгаться в нашу сегодняшнюю жизнь и ломать ее. Ты ведь знаешь, я боюсь перемен и мучусь былыми обидами, страшусь пренебрежения, и одиночество пугает меня…

Она познакомилась с будущей невесткой, и роль гостеприимной хозяйки далась ей совсем нелегко. Потом был мучительный визит вежливости в дом бывшего мужа и, наконец, многолюдная свадьба с друзьями и родственниками: сияющий жених, сияющая невеста и сладкая парочка – отец, он же свекор, он же отчим с новоиспеченной тещей, неразлучные, как сиамские близнецы.

Когда гости дружно грянули «горько!» и Нодик обнял молодую жену, Екатерина Семеновна заплакала, комкая у рта кружевной платочек. Казалось, она плачет от счастья, но это были слезы бессильной ярости.

Она напрасно подозревала сына в душевной черствости. Тот понимал ее чувства, не постигая, однако, их пугающей глубины, видел, как мать пытается наладить новую жизнь, страдает, ломая себя и привычный удобный уклад. Ну что поделаешь, если действительность она воспринимает так, а не иначе? Постарела, подурнела, но ведь старается, держится изо всех сил. И Нодик, движимый состраданием, желая защитить мать от неизбежных сложностей и переживаний, сказал молодой жене:

– Света, я очень тебя люблю. Но если мне придется выбирать между тобой и матерью, я выберу мать.

– Даже если она станет меня обижать? – обомлела Светлана.

– Она никогда этого не сделает. Просто будь умной, прошу тебя.

Это была точка отсчета – время пошло.

Ненависть казалась такой жгучей, что удержать ее порой не хватало сил, и Екатерина Семеновна, сроду никогда не ругавшаяся и считавшая это низостью и плебейством, теперь, настигнутая горячей волной, сжимала кулаки и шептала:

– Сука, блядь! Чтоб ты сдохла!

Ненависть точила, словно смертельный недуг, лишая сна и покоя, выхолащивая из души всякую радость, застя свет. Ничем не мотивированная, она не становилась от этого менее сильной. А вот тут давайте поспорим! Как это ничем не мотивированная? Еще какая мотивированная! Даже если абстрагироваться от того факта, что это дочь разлучницы, сманившей ее мужа, когда их собственный сын был еще совсем маленьким мальчиком!

Да, она сама предложила молодым свою квартиру, но противная сторона и не думала возражать, хотя тоже не в подъезде ютятся. Следовательно, вопрос с жилплощадью был заблаговременно обдуман и решен. Ну что ж, пускай. Ради сына она готова мириться с неудобствами, вызванными присутствием в квартире чужого человека. Да, чужого! По духу, по сути – по всему! Ведь вы посмотрите – она же на кухню заходит только пожрать! Кто готовит завтрак? Нодик. А кто потом моет посуду? Нодик! Вечерами они шатаются неизвестно где, а в выходные гостят у мамаши с папашей. Неплохо устроилась девочка. А квартиру она хоть раз убрала? Мусор вынесла? Холодильник помыла? Места общего пользования? Что она в дом принесла, кроме своих вульгарных тряпок? Которыми, между прочим, захламила все, что только можно. В прихожей уже ногу некуда поставить – такие сапоги, сякие, туфли, ботинки, кроссовки, тапок одних три пары. Храни у матери свое барахло, здесь тебе не склад! Какое там! А вы бы видели ее трусы! Ленточка на резинке! Стриптизерши и то прикрываются больше. А как она разговаривает? Вульгарный язык, примитивный лексикон. И откуда взяться другому, если книг вообще не читает? Да что там книг! Газеты не откроет. С ней же говорить не о чем! Да и говорить-то не хочется. В глаза не смотрит, буркнет «здрасти» и след простыл. Господи! Вокруг так много хороших девушек! Чем она привлекла ее сына?! Впрочем, понятно чем. Однажды Екатерина Семеновна заглянула к ним в комнату. Да, без стука. А почему она должна стучать в собственном доме? Ей и в голову не могло прийти, чем они там занимаются. Просто хотела что-то сказать сыну. А увидела такое, что забыла, зачем и пришла. А они даже не заметили ее присутствия, вот как увлеклись. И это ее Нодик? Его же узнать невозможно! Как будто подменили человека. Настоящий зомби. Иногда ей кажется, что эта Светка истинная ведьма. А если учесть множество странных вещей, происходящих в последнее время, и неуклонно ухудшающееся самочувствие… Можно, конечно, скептически усмехаться, но факты – упрямая вещь. И только дурак станет отрицать очевидное. Такой, как ее братец. Он-то никогда особым умом не отличался. («Тебе, Катя, впору доктору показаться, совсем скоро крыша поедет с такими фобиями».) Ах-ах-ах! А с кем ей еще поделиться, если не с родным братом? Сын-то даже слушать ничего не желает. Конечно, ночная кукушка дневную перекукует. Она еще рот не успела открыть, а он уже руками замахал.

Впрочем, особо широко Екатерина Семеновна рот не открывала – боялась последствий. Хотя и с закрытым ртом можно добиться неплохих результатов, было бы желание.

Конечно, она страдала в сложившейся ситуации, что и говорить, и хотела бы совсем другой, нормальной жизни. Она и сама замучилась от собственной ненависти, но одолеть ее не могла. Вот если бы кто-то чудесным образом выдернул ее из трясины, видит Бог, она бы не противилась. Но чуда не случалось, и Екатерина Семеновна с каждым днем увязала все глубже.

Если Светку при желании и можно было заподозрить в легкомыслии, то уж дурой она точно никогда не считалась. Так что наказ мужа быть умной выполняла без особых усилий. Ну, не любит ее свекровь! Да и хрен бы с ней! А чем она ей не угодила, хотелось бы знать. Если они толком даже не поговорили ни разу? Парой фраз не перекинулись. Так глянет, что язык прикусишь и бежать. И чего она, спрашивается, говном исходит? Их и дома-то почти не бывает. Шмыгнешь в свою комнату и сидишь, как мышь, лишний раз в туалет выйти боишься. Ну и пусть исходит, ее проблемы. Она, Светка, перед ней ни в чем не виновата. И ничем, между прочим, не обязана. Если, конечно, не считать колготок поносного цвета, подаренных на день рождения. Поздравляет, а морда, как у горгульи, будто собирается на них же и удавить. Да и колготки-то оказались на два размера больше. Свои небось отдала за ненадобностью. Такой вот подарочек с барского бедра. А Нолик даже слушать ничего не желает. Не успеешь раскрыть рта – «Света, я все знаю, но это моя мама!» – и пиндык, разговор окончен. А ей, собственно, и пожаловаться-то особо не на что. Свекровь ее не бьет, не ругает, хотя, конечно, и бьет, и ругает, но словно бы про себя. А как это объяснишь? Легко призывать: «Будь умной!» Это в волнах любви купаются и резвятся, а в ненависти задыхаются и гибнут. Это любовь окрыляет. А ненависть уродует. И сколько ей еще так уродоваться? Дом, где они покупают квартиру, только начали строить. У матери с отчимом одна комната. Угол снимать нельзя – нечем будет расплачиваться за будущую хату. Хотя Нолик и раскрутился со своей компьютерной фирмой, но все равно это пока не те деньги. Остается сука-свекровь, и если раньше плевать на нее хотелось с высокой колокольни, то теперь она заразила ее таки своими ядовитыми бациллами. Раньше только смотрела змеей, а теперь еще и пришепетывает. Вроде про себя изнемогает, но ведь и ежу понятно, в чей адрес беснуется. Если так и дальше пойдет, чем дело кончится? И сейчас-то при ее появлении кровь в голову бросается и руки дрожат…

Дело кончилось плохо. Видимо, запасы Светкиного ума были обратно пропорциональны объемам ненависти Екатерины Семеновны.

Свекровь, не ограничиваясь больше косыми взглядами, тихим голосом говорила гадости, и взрывная Светка начинала орать как резаная.

– Извини, мама, – говорил Арнольд, уволакивая в комнату красную, разъяренную жену. Отношения между ними стремительно ухудшались.

Гром грянул лучезарным субботним утром. Екатерина Семеновна долго мыла в коридоре пол, демонстративно гремя ведром, но из комнаты сына никто не вышел и усилий ее не заметил – естественно, нарочно, назло. А минуту спустя она увидела, как невестка, причесавшись у зеркала, почистила щетку, небрежно стряхнув волосы на влажный еще линолеум.

– Ах ты, мразь! – зашипела Екатерина Семеновна и ткнула в ненавистную спину остреньким кулачком, видимо, достаточно сильно. Потому что Светка взвилась, как отпущенная пружина и ударила ее по лицу, да так неудачно, что из носа хлынула кровь.

Светлана пыталась объясниться, Арнольд ее не слышал или не захотел услышать, поскольку женщина, ударившая мать, по определению не могла оставаться его женой.

На следующий день он подал заявление на развод.

В суде Светлана пригрозила:

– Разведешься, покончу с собой.

– Не говори ерунду, – поморщился он.

Брак расторгли, и Светка сдержала угрозу – напилась какой-то дряни. Конечно, она и не думала умирать, но судьба распорядилась иначе.

Через полгода после похорон, уладив все свои дела, Арнольд Гусев уехал в Москву, чтобы начать там новую жизнь.

16

Естественно, Соня знала, что инициатива наказуема, но не до такой же степени! Крутой смоленский парень Николаша попил ее кровушки в свое удовольствие.

Весь день они мотались по Москве, устали, замерзли, и Соня надеялась, что задумка с ночным клубом благополучно почит в бозе, ан не тут-то было.

Они тащились по забитому машинами Новому Арбату со скоростью больной черепахи, но ведь тащились! Николаша, наглотавшийся в «Ростиксе» курятины, как удав, сладко подремывал, и Соня уже начала прикидывать, сколько времени уйдет на преодоление Кутузовского проспекта. Но тут пассажир пробудился и пришел в большую ажиотацию.

– Во! – закричал он. – Гляди! Ночной клуб «Мятный носорог». Клевое название! Сворачивай!

– А может, не стоит? – возразила Соня. – Ты устал, вон глаза слипаются. Отвезу тебя домой…

– Ты же обещала! – занервничал Николаша.

– Да там все равно раньше двенадцати делать нечего, а сейчас только восемь. Где мы убьем четыре часа?

– В кино сходим, – предложил сообразительный тинейджер. – Вон, в «Октябрьский». Давай паркуйся…

Возле кассы они немного поспорили – Николаша предпочитал кровавые битвы, Соня, естественно, любовь – и в итоге сошлись на комедии «Мистер Бин на отдыхе».

До начала сеанса оставался еще час, который решено было провести в баре.

– Может, возьмешь мне бутылочку пива? – закинул удочку предприимчивый смолянин.

– Нет! – отрезала Соня. – Только кофе и пирожное.

– Тогда два.

– Что именно?

– Два пирожных.

– А пузо у тебя не треснет?

– Не треснет, – заверил Николаша. – Чтобы у меня пузо треснуло, мне, знаешь, сколько съесть нужно?

– Догадываюсь, – вздохнула Соня.

Фильм привел Николашу в абсолютный восторг. Он ржал, словно выпущенный в весенние поля молодой жеребец, стучал ногами, бил себя по ляжкам и в особо замечательных местах тыкал Соню локтем под ребра, призывая разделить собственное упоение.

В половине двенадцатого они сидели за столиком в ночном клубе «Мятный носорог», и Соня была уже никакая. «В трудную минуту, – учил Егорыч, – вспомни, что рано или поздно все это обязательно кончится». «Господи! – думала Соня. – Ну когда же? Когда?! Хорошо, если рано, а если поздно?..»

Похоже, все и впрямь только начиналось. Пространство вокруг стремительно заполнялось, превращаясь в подобие преисподней. Соня и представить себе не могла, что ночами в Москве кипит такая бурная жизнь. В темноте метались сполохи света, в танцевальном круге дергались полуобнаженные тела, в уши били идиотически громкая музыка и вопли диджея, глаза слезились от табачного дыма, а в воздухе висел тяжелый дух разгоряченной потной плоти, избыточной парфюмерии и интенсивно выделяемых феромонов.

В отличие от Сони Николаше здесь нравилось все – зажигательная музыка; прикольные девчонки с голыми животами в хитрых одежках, призванных не скрывать, а показывать; атмосфера, напитанная предчувствием секса.

– Может, потанцуем? – небрежно предложил он.

И Соня, представив на минуточку, что кто-то из знакомых увидит, как она тут выламывается с этим щенком в приспущенных по самое не балуй джинсах, рассмеялась:

– Пригласи какую-нибудь девочку, сынок.

Это было царство двадцатилетних, и вряд ли кто-нибудь из ее окружения…

– Совращение малолетних. Статья сто тридцать четыре. Лишение свободы на срок до четырех лет.

Соня медленно повернулась – всем телом, словно ее мгновенно разбил радикулит.

Даник, красивый, лощеный, насмешливо смотрел на нее сверху вниз, обнимая за талию ослепительную блондинку.

– Как говорится, на безрыбье и рак рыба? А я тебя предупреждал, помнишь? Но не думал, что ты падешь так низко.

– Ты, я вижу, тоже не с женой отрываешься, – вспыхнула Соня.

– А тебя это не касается. Ты бы лучше о мальчике своем позаботилась. Ему спать давно пора, чтобы завтра в школе носом не клевать.

– А у нас каникулы, – на всякий случай пояснил «мальчик».

– Ну, это полный отстой! – развеселился Даник. – Жаль, что в России не действует полиция нравов. Я бы, так и быть, по старой памяти стал твоим адвокатом.

– Кто это? – полюбопытствовал озадаченный Николаша.

– Это? – зловеще переспросила Соня. – Это, сынок, твой папаша.

– Чего?.. – начал было «сынок», но Соня пнула его под столом по косточке, и тот заткнулся, задохнувшись от боли.

– Закрой рот! – на всякий случай строго приказала она. – Да, я говорила тебе, что папа умер, но ты же видишь, какое это… дерьмо! Лучше вообще не иметь отца, чем вот такого козла!

– Что ты мелешь? – заволновался Даник. – Не считай меня идиотом! Этот номер у тебя не пройдет!

– Это не номер, – задушевно поправила Соня. – Это жизнь. Но тебя она тоже совершенно не касается. Ты упустил свою птицу счастья, – кивнула она на вконец обалдевшего Николашу и ласково позвала: – Пойдем, сынок, тебе действительно давно пора спать…

Они ехали по ночному Кутузовскому проспекту, на глазах вскипали злые слезы, и Соня, спеша подавить рвущееся из горла рыдание (а с чего, с чего ей, спрашивается, рыдать?!), горестно хрюкнула.

– Ну, чего ты, Сонь? – подал голос Николаша. – Расстроилась из-за этого чувака? Ты бы видела, как он варежку раскрыл!.. Он что, тебя бросил из-за этой выдры?

– Она не выдра, – заступилась объективная Соня.

– Ну и что? Все равно ты гораздо красивее, – горячо заверил Николаша. – В тебе есть… это… внутреннее содержание. Хочешь, я тебя с двоюродным братом познакомлю? Родные-то мои оба женатые. Подкалывают меня, говорят, что в сказках, если три брата, то два всегда умных, а младший дурак. А я говорю: «Зато он обычно царем и становится». А родственник у меня нормальный, ты не думай. Это он только с виду суровый мужик. А так-то добрый и денег навалом. Видала, какую квартиру отхапал? И главное, напротив тебя.

– Спасибо, Николаша. Это, конечно, самое главное, – улыбнулась Соня, тронутая его неуклюжим сочувствием. – Ты не волнуйся, у меня все в порядке. А этого, как ты говоришь, чувака я сама прогнала за ненадобностью. Просто он всегда такой самодовольный, хотелось сбить с него немного спеси. Но конечно, не таким способом – не стоило болтать глупости. Ты меня извини.

– А по мне, клево получилось. Ты бы видела его лицо! Он, по-моему, вообще обоссался. Кипятком.

– Ты лучше на дорогу смотри и показывай, куда ехать. Нам же здесь где-то сворачивать? Надеюсь, ты сам-то знаешь?

– Да вроде вон за той высоткой.

– Что значит – вроде? – обомлела Соня. – Ты что, не помнишь, где живешь? А ну-ка, напрягай свои куриные мозги! Я не собираюсь здесь крутиться до завтрашнего утра! О Боже! Уже давно до сегодняшнего! – взглянула она на часы.

– Да чё ты, Сонь? Ща найдем…

– «Ща найдем», – передразнила она. – Ты, случайно, не потомок Ивана Сусанина? Он вроде в ваших краях геройствовал. Так я тебе устрою воспоминания о будущем.

– Да ладно, чё ты возбудилась-то из-за ерунды? Ща позвоним Нодику, он подскажет…

– На! Звони! – сунула она ему свой мобильный. – И моли Бога, чтобы твой Нодик еще не спал.

– А как тут у тебя?..

– О Господи! – Соня съехала на обочину и остановила машину. – Дай сюда! Диктуй номер!

Арнольд Вячеславович ответил после первого же гудка, и Соня передала телефон Николаше, включив громкую связь.

– Привет, брателло! – бодро начал тот. – Мы здесь маленько заплутали…

– Передай трубку водителю!

– Я слушаю, – подала голос Соня.

– Где вы сейчас находитесь?

– Кутузовский проспект, восемьдесят восемь.

– Стойте на месте, я подъеду.

– Да вы просто объясните…

– Я сказал: стойте на месте!

Нет, это немыслимо! Говорит с ней так, будто она в чем-то провинилась перед этой семейкой! Вот уж воистину – не делай добра, не получишь зла. Ничего! Сейчас она поставит на место этого зарвавшегося гуся, возомнившего себя орлом неизвестно на каких основаниях.

Но осуществить задуманное не получилось, ибо сначала рядом с ними припарковался ожидаемый джип, потом из него показался вполне предсказуемый Гусев, а в следующее мгновение Соня разглядела на его голове некую смутно знакомую спортивную шапочку и с изумлением (нет, скорее с ужасом!) поняла, кто был тот неизвестный благодетель, который доставил ее из Снегирей в Москву и которому она так идиотически откровенно поведала о своей нелегкой судьбе, неудавшейся личной жизни, неинтересной работе и снобе начальнике…

– Сядь в машину! – бросил Николаше Арнольд Вячеславович и, проследив взглядом, как тот торопливо скрывается в недрах джипа, повернулся к Соне. – Я еще могу понять легкомыслие подростка, а вот ваше не поддается никакому определению, – начал было он, но тут же осекся, увидев ее потрясенное лицо, – не каждый человек, совершив ошибку, пусть даже и невольную, испытывает столь сильное раскаяние. – Ну ладно, – смягчился Гусев. – Отец там с ума сходит. Позвонить-то могли хотя бы?

– Да, – тупо кивнула Соня.

– Вы вообще в состоянии управлять машиной? – насторожился Арнольд Вячеславович, и в его голосе опять зазвучали начальственные нотки. – Надеюсь, вам не пришло в голову…

– Что именно? – очнулась Соня. – Напоить вашего драгоценного племянника до поросячьего визга и изнасиловать на заднем сиденье? Только об этом и мечтала, но ваше дурацкое появление спутало мне все карты!

Она смерила его надменным взглядом, хлопнула дверцей и рванула машину с места. Вернее, хотела рвануть, но верный конь даже не дрогнул – стоял как приклеенный. Наверное, она дернула не за ту уздечку.

Гусев с интересом наблюдал за ее судорожными манипуляциями, а когда наконец собрался вмешаться и шагнул к машине, та скакнула вперед, как лягушка, и умчалась, едва не сбив его с ног.

17

– Сонька? Привет, это Марта! Сообщаю тебе, что сбежала на неделю раньше срока.

– Господи, ну что же ты творишь!

В последнее время тетку мучили проблемы с желудком. И после долгих и безрезультатных мытарств по врачам она легла на обследование в гастроэнтерологическую больницу, чтобы определить наконец причину своих недомоганий.

– Зачем же ты это сделала?!

– Не выдержала. Такое убожество, антисанитария. На всю хирургию один туалет, да и тот залит водой по щиколотку, то есть хочется верить, что именно водой. На заднице от уколов затвердела шишка размером с кулак, так у них даже йода нет, чтобы сетку сделать! На стене висит объявление: «Обо всех случаях вымогательства просим немедленно сообщать в администрацию». Все, как у порядочных, ни хухры-мухры. А на деле, пока денег не дашь, никто даже в сторону твою не посмотрит, хоть ты дерьмом изойди, хоть кровью залейся. Со мной в палате женщина лежала, так оперирующий хирург ее предупредил в оригинальной форме: «Ваш доклад будет стоить двадцать тысяч». Как тебе это нравится? После операции пришел за деньгами ничтоже сумняшеся, вместе с ассистентом. А бедолаге этой прооперированной таких денег вовек не собрать, разве что квартирку заложить – единственное свое достояние. Она им по две тысячи в конверт определила и говорит: «На доклад, извините, не хватило. Только на тезисы». Ассистент покраснел как маков цвет, видно, остатки совести еще не растерял. А у врача аж морду перекосило. В общем, убежала я оттуда без оглядки. А дома так хорошо! Чисто, уютно и пахнет вкусно. Чувствуешь, на что намекаю?

– Намек твой поняла, приду, – засмеялась Соня. – Тем более что случилось кое-что интересное. Есть о чем рассказать…

– …Марта! Ну что тут смешного?

– Да я уже плачу! – простонала тетка, вытирая выступившие на глазах слезы. – С тобой не соскучишься – и в театр ходить не надо.

– Я, наверное, как-то не так рассказываю, – огорчилась Соня.

– Да все ты делаешь правильно. Помнишь, бабушка Констанция говорила: «Посильна беда со смехами, а не под силу со слезами»?

– Значит, ты и сама считаешь, что это беда?

– Да Бог с тобой! Какая беда?

– Ну как же? Ведь это просто ужасно! Отвратительно. Ума не приложу, как у меня только язык повернулся такое сказать! Ведь он подумает, я его этим мифическим сыном шантажировать хочу. А еще того хуже, возомнит, будто я все это придумала, чтобы вернуть его любой ценой.

– Да пусть себе думает что хочет – его проблемы. Мало он над тобой измывался? Уже нет его давным-давно, а ты все нервы мотаешь. И поверь мне, старой мудрой черепахе, если этот хмырь Подъебельский хоть на долю процента поверит, что у тебя действительно есть от него сын, ты не увидишь его больше никогда в жизни. Если, конечно, сама не захочешь, – подозрительно воззрилась она на племянницу.

– Ну, разве что предварительно стукнусь головой о косяк.

– Вот и отлично. Забудь его, как дурной сон, – нет и не было никогда. Скажи лучше, зачем ты вообще потащила этого молокососа в ночной клуб?

– Так говоришь, как будто я потащила его в публичный дом.

– И все-таки?

– Он очень просил, – нехотя ответила Соня.

– А если бы он очень попросил тебя поужинать в «Метрополе», ты бы тоже согласилась? Не смогла сказать «нет», поскольку отказать прелестному смоленскому подростку – это все равно что пнуть маленькую грустную дворняжку? – съязвила тетка. – Ты что, больная?

– Да, – разозлилась Соня, – у меня и справка есть.

– Тогда лечись… Между прочим, я тут прочитала устрашающую вещь, – потянулась Марта к стопке журналов. – Это ведь в Америке врачи несут уголовную ответственность за неправильно поставленный диагноз, а у нас в России с этим полная демократия. У одной моей приятельницы заболела дочка. «Скорая помощь» предположила воспаление легких, участковый констатировал панкреатит, а врач из спецполиклиники сочла, что это банальная простуда. И каждый выписал соответствующие лекарства. Вот смотри, что здесь написано, – пролистала она страницы. – «Сорок процентов диагностических ошибок допускает молодой специалист после ординатуры, тридцать процентов неправильных диагнозов ставит доцент, двадцать процентов – профессор со стажем работы не менее двадцати лет. И всего один тире шесть процентов ложных результатов дают качественные квик-тесты».

– А что это за зверь? – заинтересовалась Соня.

– Читаю: «Все просто – помещаете на индикатор каплю крови, мочи или слюны, ждете, сколько положено, и оцениваете результат. Цвет не изменился? Вы в порядке! Стал другим? Обратитесь к врачу!»

– И тот поставит вам неправильный диагноз, – усмехнулась Соня.

Они невесело посмеялись.

– Ладно, давай рассказывай, что было дальше.

– Дальше театр кончается и начинается цирк.

– Тогда подожди, я возьму чистый платок.

– Бери сразу два, – мрачно посоветовала Соня.

– Ну не пугай меня.

– Помнишь, я тебе рассказывала, как из Снегирей, после неудавшегося уик-энда с Даником, меня вез мужик, удивительно похожий на нашего генерального директора? Только наш весь такой чопорный, официозный, на все пуговицы застегнутый, а тот был совершенно обычный, нормальный, в спортивной шапочке. Я еще тогда подумала: «Если на нашего Гусева надеть такую вот шапочку, что, конечно, совершенно немыслимо, поскольку он, наверное, и спит-то в костюме с галстуком, то получится настоящий однояйцевый близнец».

– Не могу поверить…

– И тем не менее это так. Шалопай Николаша не помнил дороги. А живут они, как ты знаешь, у Гусева, мы позвонили, и тот примчался на выручку. В праведном гневе и этой самой шапочке. Я как его увидела в подобном прикиде, испытала настоящий шок – рот открыла, глаза выпучила. Он даже испугался, но выволочку мне все же сделал. А я…

– Подожди, – перебила Марта. – А в чем тут ужас, объясни мне.

– Ну как ты не понимаешь! Он же в тот раз довез меня до самого дома. И теперь, сопоставив все факты, тоже мог узнать!

– Мог, – согласилась тетка. – Но не узнал. Ни раньше, ни теперь. Иначе каким-то образом проявил бы свое озарение.

– Не может быть, – расстроилась Соня. – Я вовсе не настаиваю, будто глубоко потрясла его воображение, но любой нормальный человек заинтересуется, вдруг выяснив, что случайная попутчица работает с ним в одной компании.

– Ну, если только нормальный. А вот ты, я вижу, всерьез заинтересовалась…

– Потому что в отличие от некоторых я умею удивляться! – с вызовом сказала Соня.

– Мы, конечно, не будем показывать пальцем.

– Конечно, не будем.

– Ну давай удиви этих некоторых.

– Легко. Вот смотри. Именно с ним я столкнулась в Снегирях в критической ситуации, и именно он пришел мне на помощь и отвез в Москву.

– И именно ему ты раскрыла свою израненную душу, но он не захотел туда даже плюнуть.

– А вот и нет!

– Неужели захотел? – оживилась Марта.

– Гусев интересовался мной у Козьей Морды на предмет перевода в пресс-службу. Но эта малахольная, которая считает теперь себя моей благодетельницей, дала мне, как она говорит, блестящую характеристику и отстояла для своего салона. Ну не дура?

– Так что же ты сидишь сложа руки? Действуй!

– Нет, это неудобно. Особенно теперь.

– А что, собственно, изменилось?

– Ну как же? Дальше следует еще более невероятное – Гусев покупает квартиру на нашей лестничной площадке. В Москве! В гигантском мегаполисе! Именно эту квартиру! Уму непостижимо! Потом я знакомлюсь с его родственниками, попадаюсь на удочку Николаши, и Гусев отчитывает меня, как девчонку. Так что удивительное рядом, но отныне любые мои телодвижения в сторону пресс-службы автоматически становятся абсолютно неуместными.

– Чушь собачья!

– Никакая не чушь. Но я сейчас хочу сказать другое – такое впечатление, будто жизнь нарочно сталкивает нас лбами.

– Смотри, лоб не расшиби о своих мужиков, – засмеялась Марта. – Запуталась в них, как в трех соснах.

– А кто третий? – удивилась Соня.

– Здравствуйте, я ваша тетя! А майор Шарафутдинов уже не в счет?

– И никогда не был в счет.

– Как это? Ты же с ним… встречаешься!

– Встречаюсь, – не стала обманывать Соня. – Но это совсем другие отношения. Не то, что ты думаешь.

– А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее.

– Пожалуйста. Во-первых, он женат, а я больше никогда не свяжу себя серьезными обязательствами с женатым мужчиной.

– О как! А сейчас у вас, стало быть, отношения несерьезные, в рамках которых вполне тем не менее допустимо…

– Ты не ерничай, – перебила Соня. – У него две маленькие дочки, которых он обожает и никогда не бросит. И мы оба понимаем, что у нас нет будущего. Это во-вторых. Кроме того, имеется еще как минимум парочка незавершенных романов на стороне и множество заделов на будущее, ибо майор Шарафутдинов – ходок по призванию. Но пока это та пресловутая единственная соломинка, которая меня удерживает на плаву. И знаешь, он действительно очень славный, так что устоять перед ним я сейчас не могу.

– Зачем же перед ним стоять, в самом деле, если можно прилечь.

– Ты меня осуждаешь?

– Боже упаси! Просто пытаюсь осмыслить твою странную логику: никогда не свяжу себя больше серьезными обязательствами с женатым мужчиной, но поскольку устоять перед ним все равно не могу, то на время свяжу несерьезными, так, что ли? Перед собой, любимой, всегда легко оправдаться, но я-то хочу для тебя совсем другого.

– Я тоже хочу другого, но так высоко мне не допрыгнуть.

– Это ты Гусева, что ли, имеешь в виду? Чем же он столь недосягаем? Такой же наемный работник, только рангом повыше.

– Ты не понимаешь…

– Ну так объясни мне, бестолковой, авось докумекаю.

– Он совершенно закрытый, вещь в себе. Никого не подпускает. И если честно, то меня не узнает, не потому что не помнит, а потому что не хочет – не нужно ему это, неинтересно.

– Ну, предположим. Однако в пресс-службу он взять тебя собирался и даже справки наводил.

– Это было еще до Николаши, – отмахнулась Соня. – Между прочим, майор Шарафутдинов тоже зовет меня в пресс-центр Центрального округа и обещает всяческую поддержку.

– И что ты решила?

– И я решила принять его предложение.

18

– Всю ночь не спала, – пожаловалась Соне Нинка Капустина, страстно зевая. – У отца ночью желудок расстроился, так он так разохался, как будто ему орел печень выклевывал. Я говорю матери: «Давай «скорую» вызовем. Может, у него заворот кишок». А она отмахивается. «У него, – говорит, – заворот мозгов – первая извилина зацепилась за вторую в результате бурной мозговой деятельности. Я, – говорит, – его попросила оплатить коммунальные услуги, так он квитанции не смог заполнить». Отец кричит: «Это меня от стряпни твоей несет! Жизнь прожила, готовить не научилась!» А она ему: «Пива меньше сосать надо! Гляди, брюхо уже на нос полезло!» В общем, слово за слово… Мужики, когда болеют, туши свет. Отец-то, конечно, далеко не дурак, но вот руки у него действительно не из того места растут. К чему ни притронется – все, пиши пропало. Яблоню на даче подпер рогатиной – она засохла вместе с яблоками. Я очки себе солнечные купила за двести баксов. Показываю ему в безумной надежде, что подкинет на радостях пару тысяч. А он говорит: «Что-то они больно плоские. Надо их немного согнуть». Я охнуть не успела – хрясь, и очки пополам. Тут недавно на работу собираюсь, чувствую, под пяткой в ботинках гвоздь вылез. Отец берет какую-то железяку, ставит ее на гвоздь, а сверху ка-ак шибанет молотком. И вдруг прямо в потолок фонтан крови. Мы с матерью ничего понять не можем, стоим, рты разинули. Потом уж выяснилось, что кусочек металла отлетел и по вене его чиркнул – он даже ничего не почувствовал, а кровь-то хлещет! Мать заголосила, бинтик рвет дрожащими руками. Отец кричит: «Тряпки несите, идиотки! «Скорую» вызывайте!» Дурдом. А кухню мы новую купили? «Никого, – говорит, – приглашать не надо. Я сам полки повешу, не велика наука». Повесил. Все прибрали, по местам расставили. Мать в ванную пошла мыться. Отец в комнате на диване перед телевизором отдыхает от трудов праведных. А я на новой кухне чайку попить решила. Дверцы у навесного шкафчика распахнула, а он вместе с двумя соседними из пазов вывалился прямо с пробками. Я стою, как кариатида, держу всю эту конструкцию на вытянутых руках и ору благим матом: «Папа! Папа!!!» Ноль внимания, кило презрения. Мать услышала, голая из ванной выскочила, вся в мыле рядом со мной встала. Орем обе дурными голосами. Потом уж она его спрашивает: «Как же ты мог не прийти?! Ведь по голосу слышно было, что произошло что-то ужасное!» А он, оказывается, думал, это я его спросить о чем-то хочу, мол, тебе надо – сама подойди. Кино и немцы. А то еще была история. Сидим у телевизора, времени девять вечера. «Хочу, – говорит, – щей из квашеной капусты». Мать ему: хорошо, мол, завтра сварю. «Нет, – говорит, – сегодня!» Душа у него, видите ли, просит, до завтра подождать не может. Ну, она скороварку наладила – сидим ждем. А там же, прежде чем открыть, пар выпустить надо. Вот она его потихонечку выпускает, а сама крышку пробует. А отец уже рюмочку налил, чесночок очистил и слюну пустил. «Чего ты, – говорит, – там возишься? Ну-ка, дай-ка я сам!» Она слова сказать не успела, он нож схватил и черенком по крышке бабах! Щи из кастрюли давлением как волной выплеснуло прямо ему на руку – и кожу словно перчатку к чертовой бабушке по самый локоть. Крик, шум, «скорая помощь»… А в последнее время грызутся, как два скорпиона в одной банке. Вроде все хорошо, живи да радуйся – чего им делить-то? Нет, опять не слава Богу. И каждый, главное, ко мне апеллирует! Уйду я от них. Сниму квартиру где-нибудь рядом с работой. Или хоть комнату. У вас никто не сдает?

Но Соня, уже озверевшая от нескончаемого потока Нинкиного сознания, не успела ответить.

– Ну что, девчонки, выберем телефончик? – нарисовался рядом с ними рубаха-парень, явно считающий себя неотразимым, и, окинув обеих нарочито оценивающим взглядом, выбрал Соню. – Пожалуй, именно вам я доверюсь.

Нинка, сделав большие глаза, гордо удалилась.

– Какая модель вас интересует? – бесстрастно осведомилась облеченная высоким доверием Соня.

– Значит, так, – потер руки Неотразимый, не отпуская ее взгляда. – Мне нужен мобильный с большим дисплеем и крупным шрифтом, поскольку человек, которому я хочу его подарить, плохо видит. Звуковой сигнал должен быть максимально громким, поскольку этот человек плохо слышит, и, наконец, функции могут быть сведены к минимуму – только позвонить и ответить…

– …поскольку этот человек плохо соображает, – догадалась Соня.

– А вы не так просты, как кажетесь, – прищурился покупатель.

– А я кажусь простой?

– Скорее бесхитростной.

– Это обманчивое впечатление, – заверила Соня. – Давайте подойдем к стенду. Я покажу вам несколько моделей.

– Давайте… Софья, – пожрал он глазами ее грудь с приколотым к кармашку блузки бейджиком. – С вами хоть на край света…

На десятой модели она решила поставить точку:

– Боюсь, это все, что я могу вам предложить.

– Значит, настала моя очередь, – заиграл он бровями. – Но сначала позвольте представиться – Павел.

– Очень приятно, – сухо кивнула Соня. – Вы пока определитесь с моделью…

– Нет, нет, нет! – угадал он ее намерение. – Так просто вам от меня не уйти!

– Это в каком же смысле?

– В самом прямом. Я приглашаю вас на ужин… – Павел кокетливо всосал щеки, и его губы сделались, как у рыбы подвижнорота. (Правда, правда, есть такая. Она еще называется обманщик, потому что, подкараулив из засады рыбку, при ее приближении внезапно выбрасывает струю воды из своего рыла и вытягивает рот, которым схватывает жертву.)

Соня оглянулась на Нинку, издали наблюдавшую за обольщением, и та с готовностью покрутила пальцем у виска.

– Боюсь, ничего не получится.

– А вы не бойтесь, – успокоил Павел. – Все получится в лучшем виде. Открою вам маленькую тайну: мне еще ни разу, ни разу! – поднял он палец с массивным кольцом-печаткой, – ни одна девушка не отказала.

– Неужели? – заинтересовалась Соня. – И чем же вы их берете?

– Я их ошеломляю, – снисходительно пояснил захожий Казанова.

– Ну что ж, – усмехнулась Соня, жестом подзывая Нинку. – Если вам удастся ошеломить мою коллегу, а она у нас в отличие от меня, бесхитростной, крепкий орешек, обещаю подумать над вашим предложением.

– Скажите, детка, – повернулся обольститель к доверчиво подошедшей, ничего не подозревающей Нинке Капустиной, – у вас везде такие густые волосы или только в ноздрях?

– Везде, – мрачно заверила Нинка. – Хочешь посмотреть?

– А почему вы мне тыкаете?! – возмутился неудавшийся соблазнитель, раздосадованный неожиданным обломом. – Вас что, не обучили хорошим манерам?

– А разве к козлам принято обращаться на вы? – удивилась Нинка.

– Что-о?!! – взорвался Паша. Эффектная гастроль в салон мобильной связи оборачивалась полным фиаско. – Ах ты… Да я… Считай, ты здесь больше не работаешь! Вылетишь отсюда с волчьим билетом! Вы обе вылетите! Я требую жалобную книгу!

На них уже смотрели немногочисленные покупатели и работники салона, привлеченный шумом охранник привстал со своего табурета. От служебного входа к ним спешила взволнованная Козья Морда.

– Что здесь происходит? – сурово осведомилась она.

– У нас буйнопомешанный, – насмешливо пояснила Нинка Капустина.

Паша зашелся в немом междометном крике.

– Я спрашиваю, что здесь происходит? – чуть повысила голос Инга Вольдемаровна и вопросительно посмотрела на Соню.

– Покупатель хотел приобрести телефон для слепоглухо… тупого пользователя, но не нашел подходящей модели…

– Ну все! – зловеще сказал Павел. – Я требую жалобную книгу!

– Пройдите в мой кабинет, – взмахнула крылом Козья Морда.

– Финита ля комедиа, – сказала Нинка Капустина, глядя в их удаляющиеся спины. – Теперь мне полный абзац. Придется искать новую работу.

– Да, не нужно было так с ним разговаривать, – согласилась Соня и тут же спохватилась: – Но ты здесь совершенно ни при чем. Я одна во всем виновата.

– С чего это? – удивилась Нинка. – Ты его козлом не называла.

– Если бы я тебя не позвала…

– А ведь действительно, – озарилась верная подруга. – С какого хрена ты меня подтянула? Вот теперь сама и расхлебывай. Заварила кашу… Тем более вы нынче с начальницей приятельствуете…

Пока Соня осмысливала Нинкину предприимчивость, оскорбленный в лучших чувствах Паша с достоинством удалился, и Козья Морда, выглянув из служебного входа, жестом пригласила их к себе в закуток.

– Хочешь, оставайся, – великодушно предложила Соня. – Попробую сама разрулить ситуацию.

Нинка не возражала.

– А почему вы одна? – холодно осведомилась Инга Вольдемаровна. – Где Капустина?

– Она здесь ни при чем. Это я спровоцировала инцидент.

– Какое благородство, – усмехнулась Козья Морда. – А вот пострадавший утверждает, что именно Капустина назвала его козлом и вела себя вызывающе нагло.

Она пододвинула Соне раскрытую на нужной странице книгу жалоб с подробно эмоциональным описанием происшедшего.

– Нет, нет, – заверила Соня, пробежав глазами неровные строчки, буквально дышащие жаждой отмщения. – Это все мои… проделки.

– Ну что ж, – прищурилась Козья Морда. – Значит, будете отвечать. И если вы рассчитываете, что установившиеся между нами неформальные отношения как-то смягчат вашу ответственность, должна вас огорчить – наказания избежать не получится. В вашем возрасте пора контролировать свои поступки, особенно такие возмутительные.

Она выдержала паузу, но Соня молчала.

– Никто не позволит вам порочить репутацию нашего салона. Я завтра же подам руководству докладную записку, а вы можете написать объяснительную.

Соня вытянула из принтера листок бумаги и похлопала себя по карманам в поисках ручки.

– Не нужно торопиться, – великодушно разрешила Инга Вольдемаровна. – Обдумайте свои мотивы. Тем более рабочий день еще не кончился.

– Ничего, – злобно ответила Соня. – Это не займет много времени.

Начальница хотела было возразить, но тут зазвонил телефон, и, пока она шарила в сумке в поисках мобильного, Соня черкнула несколько строк, сунула листок ей под нос и вышла в торговый зал.

– Ну что? – метнулась к ней Нинка Капустина.

– Написала заявление по собственному желанию.

– Зачем?! – ахнула та. – Совсем рехнулась?! И она приняла?

– Еще не видела. По телефону разговаривает.

В этот момент дверь служебного входа с грохотом распахнулась, и Козья Морда, обведя зал безумным взглядом, бросилась к Соне, что называется, ломая ноги.

– Це… Це… – выкрикивала она, хватая ее за грудь.

– Ни фига себе, у нас ценят кадры, – подивилась Нинка Капустина. – Ты глянь, как расстроилась твоим заявлением.

– Что с вами, Инга Вольдемаровна?! – пыталась Соня оторвать от себя ее руки.

– Цецилия! – выдохнула та. – Беда… Несчастье… Мне из школы… Вы на машине?

– Господи! – перепугалась Соня. – А что?..

– Пожалуйста, быстрее!..

Добиться, что же случилось в школе, так и не удалось. Да Инга и сама не знала или не успела понять, охваченная мгновенным ужасом, сковавшим рассудок. Она застыла на переднем сиденье, сцепив побелевшие пальцы, и молилась так истово, так страшно, что Соня, подхваченная волнами ее отчаяния, тоже невольно начала взывать к Богу:

– Господи Иисусе! Сыне Божий! Пожалуйста, пожалуйста, не лишай ее дочки! У нее больше нет ничего, кроме этой девочки! Пожалей ее, Боженька правый! Пусть Цецилия будет жива! Пусть она только будет жива, Господи!

Они ворвались в здание школы и сразу услышали крик. И побежали на него, как по компасу, на второй этаж. И все расступались перед ними, безошибочно угадывая в потрясенной Инге мать девочки, – от охранника на входе до толпившихся в коридорах учеников. Никто не учился и не расходился по домам, словно удерживаемый прочной ниточкой этого крика.

«Жива, жива. Спасибо, Господи! – думала Соня, удивленно разглядывая на бегу оживленные ребячьи лица. – Но как все-таки жестоки дети. Ни капли сострадания к чужой боли».

Дверь в класс была распахнута настежь. Возле одной из парт в среднем ряду толпилась кучка учителей, и суетился мужичок со столярными инструментами, явно не находя им достойного применения.

– Где она? – душераздирающе возопила Инга Вольдемаровна.

Крик на мгновение смолкнул и возобновился с удвоенной силой. Учителя расступились, и Соня увидела Цецилию. Вернее, ее скрюченное тельце, сидящее на стуле, – голова была засунута в парту.

– Что вы с ней сделали?! – надрывалась Инга Вольдемаровна, не зная, как подступиться к дочери. – Бедная! Моя девочка! Вылезай оттуда немедленно!

Учителя расстроенно гудели, мужичок растерянно пожимал плечами, Цецилия орала благим матом, и Соня с ужасом подумала, как на самом деле беспомощны люди, в чьи профессиональные руки мы доверчиво отдаем тела и души своих детей.

Она достала мобильный и набрала номер службы спасения:

– Ребенок засунул голову в парту и пребывает в этом состоянии как минимум полтора часа. Пожалуйста, приезжайте быстрее…

Но прошли еще томительные двадцать минут, прежде чем в класс вошли энергичные парни в ярких комбинезонах и в мгновение ока освободили пленницу из ловушки.

Цецилия тут же перестала орать, зарделась как маков цвет и, мило кокетничая, поведала, что засунула голову в парту на спор с Сережей Кашкиным, собираясь съесть конфету без помощи рук, но неудачно повернулась и вылезти уже не смогла. А глупый дядька стучал своим молотком как будто бы прямо по ушам. Только и всего. А чего же она так кричала, словно ей надели «испанский воротник»? А боялась, что все уйдут и оставят ее одну-одинешеньку…

На следующий день Козья Морда, изо всех сил удерживая свою принципиальность, так и рвущуюся с поводка, сказала Соне:

– Проще всего мне было бы дать ход вашему заявлению или, напротив, порвать его, сделав вид, будто ничего не случилось. Но думаю, вы написали его под влиянием минуты. Так что для всех, и прежде всего для вас, будет лучше, если вы спокойно признаете свою ошибку, понесете за нее заслуженное наказание и мы продолжим работать вместе. Это, конечно, трудно, зато честно.

– Нет, Инга Вольдемаровна, – покачала головой Соня. – Я уже давно собиралась уйти. Просто никак не могла решиться. А теперь воспользуюсь случаем…

19

– Мам, ты звонила?

– Да я-то звонила…

– Я тоже звонила, – соврала Соня. – Но вас же дома не застанешь. Где вы ходите?

– А когда ты звонила?

– Ну, вот вчера вечером, например…

– Вчера мы Егорычу подарок покупали. Ты хоть помнишь, что у него день рождения?

– Конечно! – горячо заверила Соня, напрочь забывшая об этом замечательном событии.

– Не забудь в среду поздравить. А стол мы в субботу накроем. Придешь?

– Обязательно.

– А то как праздник, так она работает. Что за дела?

– Заявление подала об уходе. Радуйтесь.

– Ну и правильно. Подумаешь, какая работа – телефонами торговать. Надо было для этого пять лет учиться. Ни свободы, ни удовольствия. Найдешь себе ничуть не хуже.

…Морочиться с подарком Соня не стала, купила навороченный мобильный в своем же салоне, не сомневаясь, что Егорыч останется доволен – к техническим новинкам он дышал неровно, хотя и принадлежал к той породе людей, которые готовы щедро одарить ближнего, а вот получать презенты не умеют, мучительно переживая за каждый потраченный на них рубль.

Может, кому-то показалось бы странным, но в душе Соня воспринимала его как родного отца. Не то чтобы она забыла отца настоящего или предала его память, ни в коем случае. Просто теперь он стал для нее вот таким – невысоким, жилистым, спокойным – прочным стержнем, вокруг которого обвились мать и она, Соня.

Всезнающая Фросечка охотно поведала ей историю его жизни. Но с матерью делиться вновь открывшимися обстоятельствами Соня не спешила, посчитав, что Егорыч сам рассказал ей все необходимое, а коли не захотел, значит, не ее это дело.

А история вкратце была такова.

Отца Егорыча Фросечка не знала и никаких предположений на сей счет, увы, не имела. А вот с матерью его, Зинаидой, почитай всю жизнь прожила под одной крышей, до самой ее кончины, царствие ей небесное. Ленивая была женщина, не тем будь помянута.

Вот говорят, мол, дочка для старухи лучшая опора. Это смотря какая дочка и какой сынок. Очень в этом смысле повезло Зинаиде. Чтобы там полы в коридоре помыть или какие другие места общего пользования – это ни Боже мой. Михрютка с малолетства единолично ломался. Бывало, тащит ведро, весь аж скособочится…

– Михрютка? – засмеялась Соня.

– Так она его величала, – поджала губы Фросечка, явно не одобряя жестокосердную Зинаиду. – Помню, брючки себе на кухне гладит – аккуратный всегда был мальчик, – а утюги прежние тяжелые, не чета нынешним, так он его держит двумя руками да еще подбородком сверху придавливает.

А чтоб сготовить чего ребенку горячего – ни-ни. Лежит, барыня, книжку почитывает. А парень придет из школы, ломоть от батона отрежет, нальет стакан молока – вот и весь обед. Сколько раз тарелку супа я ему наливала, всегда отказывался, спасибо, мол, я не голоден. Гордый, а главное, мать защищал, что, значит, она его не кормит по-человечески, а соседи видят и осуждают. Может, он через это питание и не вырос, так мелким и остался на подножном корму. Сама-то Зинаида крупная была, дебелая.

Ну, а как в возраст взошел, конечно, девушка у него появилась. Он тогда уже ПТУ окончил и работать начал. Хорошая девушка была, тоже невелика росточком, курносенькая такая, ножки тоненькие. Таней звали. А сюда-то не приведешь. Мало того, что коммуналка, комнатенка крохотная – собачья конура и то шире. Они и с матерью едва помещались – Зинаида на диване спала, а он себе на ночь раскладушку ставил. Куда тут еще молодая жена? Так что хочешь не хочешь, а ушел он примаком в ее квартиру. Тоже, правда, не хоромы – однокомнатная хрущоба да с родителями, но все не собачья конура.

Зинаида, конечно, приуныла. Даже прибаливать начала. Да ведь и что ж тут удивительного? Кто много лежит, у того и бок болит. Но сдается мне, прикидывалась она больной, чтобы, значит, сынка разжалобить, чтобы он не бросал ее, ухаживал. Трутни горазды на плутни – это уж как водится. А он и ухаживал, чуть не каждый день приходил, продукты носил, прибирался. Ночевать, правда, не оставался, возвращался к молодой жене. И Таня его захаживала. Зинаида ее не трогала, не обижала, врать не стану. Но кому ж такая жизнь понравится? Помыкались они, помыкались, да и разошлись, как в море корабли. Кто уж у них с почином выступил, не знаю, а только вернулся Михрютка к своей мамаше. Это еще хорошо, что детей нажить не успели, да ведь и попробуй исхитрись в таких-то условиях.

И вот гляди, как Господь шельму метит! Зинаида к тому времени и впрямь расхворалась. То ли в роль вошла так, что уж и не выйти, то ли правда недуги ее скрутили. А только вскоре и на улицу выходить перестала – то лежит телевизор смотрит, то сидит книжечку почитывает. А ведь и железо без употребления ржавеет, что уж говорить о человеческом организме.

Выправила она себе инвалидность и залегла на законном основании. А уж он над ней вился, словно добрая сиделка: мама да мама, прости, Господи, мама да мама. И сготовит, и накормит, и помоет, и волосенки подстрижет.

Вот ты гляди, Соня. Другой кто над своим дитем трясется, только что задницу ему не лижет. А дите оперится и знать тебя не желает. А то в богадельню определит, чтоб глаза не мозолила, или, того лучше, придушит за пенсию. А ведь этот рос, как сорняк, а вырос золотым самородком. Может, школа его таким воспитала? Но уж точно не Зинаида.

И вот так он с ней валандался без малого двадцать лет. Под конец-то она совсем плохая стала – под себя ходила, говно ела, жуть и два ужаса. Какая уж тут личная жизнь? Думала я, так Михрютка бобылем и помрет, без женской ласки, без семейного тепла. А вон, вишь ты, как жизнь повернулась…

Жизнь повернулась, прямо скажем, неплохо. Нет, понятно, конечно, что абсолютно всем довольны только клинические идиоты. Так считается. А если ты, допустим, абсолютно всем недоволен, то можешь быть кем угодно – брюзгой, ненавистником, пессимистом, но с головой у тебя вроде бы все в порядке. Соня-то как раз так не считала, превыше всего ценила гармонию с собой и окружающим миром и по складу характера была ближе к клиническим идиотам. А в данном конкретном случае так просто наслаждалась жизнью – в тепле и уюте отчего дома, за обильным столом, обласканная родней.

Однако давно уж доказано горьким опытом, что действительность радует тебя особенно сильно именно на финише полосы светлой и соответственно в преддверии полосы темной. Это словно расцвет чахоточного больного перед кончиной – последняя яркая вспышка и абзац. Но, как справедливо заметил великий наш поэт:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись,

День веселья, верь, настанет.

И наоборот. Печалься не печалься, сердись не сердись, а день уныния все равно настанет. Просто помни, что как настанет, так и пройдет, ибо проходит все.

– Господи, – сказала Соня, жмурясь от удовольствия. – Как вкусно! Прощай, фигура, здравствуй, липосакция! Ну нельзя же, товарищи, так готовить, правда, Марта?

– Ум отъешь, – подтвердила тетка. – Кто еще и оценит, если не я? Ведь питаюсь акридами и мокрицами. Особенно на работе.

– А что это такое, акриды? – заинтересовался Егорыч.

– Вот черт! – огорчилась Марта. – Не помню. А ведь когда-то специально в словаре смотрела.

– Это саранча, – пояснила мать.

– Марта ловит ее сачком на весенних лугах, жарит и ест, как в Бангладеш, – подхватила Соня.

– Давайте, давайте, поупражняйте свое остроумие, – милостиво разрешила тетка. – А я пока подкреплюсь с наслаждением. Вот этот пирог с рыбой – что-то запредельное.

– Хрен возьми. Нет, не этот. Вон тот, с лимоном.

– А что за рыбу вы туда положили? Просто тает во рту…

– Морской язык называется.

– Первый раз слышу.

– Темная ты у нас, необразованная.

– Это точно. Я сегодня утром в книжный зашла в безумной попытке хоть немножко образоваться. Слышу, юный читатель спрашивает у продавщицы: «А у вас есть Филимон Купер?» А она ему отвечает: «Нет, у нас только Корней Чукотский».

– А к нам в библиотеку мамаша пришла с девочкой, – подхватила мать. – «Им, – говорит, – в школе задали прочитать про шар с пером, а кто автор, дочка не запомнила. Может, вы подскажете?» Оказалось, речь идет о сказках Шарля Перро, ни больше ни меньше.

– Как же вы догадались?

– А у нас тетрадь специальная имеется, чтобы подобные курьезы записывать. Так она уже кончается, пора новую заводить. А посему все эти читательские ребусы мы щелкаем как орешки. Такое, бывало, ляпнут – и смех и грех. Как вам, например, понравится, «Водоросль» Фонвизина? Жаль, на память больше ничего не приходит.

– Да, – согласилась Соня, – память надо беречь, иначе беда. Я по дороге к вам заехала на заправку. А впереди меня стоял дядька на стареньких «Жигулях». Вставил пистолет в бензобак, залил бензин, хлопнул дверцей и рванул с места, словно на «феррари». А пистолет не вытащил. Как там на воздух все не взлетело, не знаю. Шланг вырвал с корнем, стойка повалилась, загремела, крик, шум. Дядька из машины вывалился, понять ничего не может. Потом увидел, что натворил, просто очумел. Ну, его под белы руки повели в конторку. Думаю, влетел бедолага на кругленькую сумму. Главное, не свою машину повредил, а на заправке оторвал, что только можно.

– А помнишь, как у самой-то крюк оборвался? – спросил Егорыч.

– В Снегирях? – уточнила Соня. – Конечно, помню. Такое не забывается.

– Вот меня через эти незабываемые воспоминания вчера в суд вызывали.

– А вы-то здесь при чем? – опешила Соня. – Столько времени прошло.

– Там, понимаешь, какая история получилась? Твой благодетель вместе с крюком много разного добра выворотил. А это же все-таки «опель», хоть и старенький. Пришлось детали из-за кордона выписывать. А машина-то застрахована. Ну, наши, естественно, отправили счет в страховую компанию. Те затраты возместили. А со своей стороны иск подали на виновника. Вот в суде…

– На какого виновника? – похолодела Соня.

– Да вот на этого твоего… благодетеля.

– А зачем они это сделали?! Кто просил?! Какое вообще их собачье дело?!

– Ну, как же? Они же должны возместить свои убытки.

– И они их… возместили?

– А что ты так расстроилась? – удивилась мать. – Смотри, побагровела вся.

– А как же ей не расстраиваться, – усмехнулась Марта, – если этот, как вы говорите, благодетель, оказался ее непосредственным начальником?

– Так ты же все равно увольняешься…

– Мама! Как ты не понимаешь?! Ведь это же дикость! Идиотизм! Чушь несусветная! Человек пришел мне на помощь! Разве он виноват, что у гнилой тачки при этом вырвался крюк?! Да ее пальцем ткни – дно отвалится! Почему, почему он должен платить за это свои деньги?! За то, что не проехал мимо! Вот уж воистину не делай добра, не получишь зла. Егорыч, миленький, вы, наверное, чего-то не поняли. Быть этого не может, потому что не может быть никогда!

– Ты смотри, как дело обернулось, – расстроился Егорыч. – Я ведь в этих юридических тонкостях мало что понимаю. Меня вызвали повесткой, я пришел. Представитель страховой компании явился и вот этот ответчик, Гусев вроде его фамилия. Он еще с такой усмешечкой осведомился, что же, мол, сама пострадавшая не пришла? А я пояснил, что действую по твоей доверенности во всем, что касается машины.

– Ответчик, – передразнила Соня. – Все! Это конец. Ничего отвратительнее невозможно даже придумать. Тридцать сребреников по сравнению с этим предательством просто гуманитарная помощь.

– Не богохульствуйте, девушка, – остановила ее Марта.

– Да теперь уж все равно, – с горечью отмахнулась Соня. – Ничего не осталось. Даже надежды.

– Какой надежды? – забеспокоилась мать. – Что вообще происходит? Реакция какая-то неадекватная.

– Ты хоть представляешь, что он теперь обо мне подумает?!

– Кто?

– Да Гусев же, Гусев!

– А кто такой Гусев? – совсем запуталась мать.

– Да уже никто и звать никак. А впрочем, нет! Как же это я запамятовала? Это мой будущий сосед по лестничной площадке. У него квартира как раз напротив нашего муравейника. И теперь, случайно столкнувшись в подъезде, он обойдет меня брезгливо, как кучку смердящего дерьма, и подумает: «Вот она, та самая сволочь, которая за тридцать копеек и в пир, и в мир, и в Красную Армию…»

Чай пили в скорбном молчании, как на поминках. Сдержанно попрощались, и Соня повезла Марту домой.

– Ну что, – насмешливо осведомилась тетка, – праздник испорчен, а жизнь вообще не задалась?

– А ты и рада.

– Я не рада, просто не понимаю, что за вселенская скорбь и отчаяние.

– Ну, если не понимаешь, я вряд ли сумею тебе объяснить.

– А ты попробуй, может, легче станет.

– Нет.

– Не хочешь, стало быть, метать бисер перед свиньями.

– Угадала, не хочу.

– Здесь мне по сценарию, видимо, полагается обидеться, но лучше я дам тебе совет.

– Что же тут можно исправить, – горько сказала Соня, – если дело уже сделано?

– Можно, например, объяснить, что ты к этому делу не имеешь никакого отношения.

– Как это? – повернулась к ней племянница.

– Ты на дорогу-то смотри на всякий случай. А то проблема отпадет естественным путем за смертью заинтересованных лиц.

– Да ладно тебе, Марта, не ерничай. Как я, по-твоему, это сделаю?

– Элементарно, Ватсон. Позвони, а еще лучше запишись на прием.

– Точно! – озарилась Соня. – Так я и сделаю. Приду к нему в кабинет, объяснюсь и уволюсь к едрене фене.

20

Но осуществить задуманное оказалось не так-то просто.

Секретарша Гусева, мерзейшая особа, сначала потребовала «конкретно обозначить цель визита к руководству», а когда Соня замешкалась, надменно произнесла:

– Сформулируйте суть вопроса, прежде чем звонить и морочить людям головы. – И бросила трубку.

– Ничего себе отбрила, – расстроилась Соня. – Вот гадина!

– Да ты сама виновата, – пожала плечами Нинка Капустина. – «Ах, простите, извините, будьте добры, не откажите в любезности», – передразнила она. – Кто же с ними так разговаривает?

– А я по-другому не умею.

– Зато я умею. Эта сучка задунайская вчера на базаре валенками торговала, а сегодня думает, ей все позволено, потому что хрен сосет у начальника службы безопасности.

– Что она у него делает? – вытаращила глаза Соня.

– Что она у него делает, тебе в кошмарном сне не приснится, – заверила Нинка.

– Ты-то откуда знаешь? Свечку держала?

– Знаю, если говорю. Дай сюда трубку.

Она потыкала кнопки пальцем, состроила зверскую физиономию и сказала голосом Козьей Морды:

– На каком основании вы отказались записать мою сотрудницу на прием к руководству?…А вам не кажется, что вы превысили свои служебные полномочия? Еще один подобный прокол, и мы вам такую мотивировку сформулируем, что полетите в родной Мухосранск быстрее собственного визга. И никакая безопасность не поможет. Вы, конечно, понимаете, о чем я. Это во-первых. И во-вторых, не ваших куриных мозгов дело, о чем ответственные работники беседуют с руководством на личном приеме. Я понятно излагаю? Так когда записана Образцова?…А почему не на этой? Смотрите, я проверю.

Нинка нажала кнопку отбоя и победно взглянула на Соню:

– Во вторник на следующей неделе, в пятнадцать часов. На этой, говорит, все занято. Врет, конечно, ну и хрен с ней.

– Нин, ты что, белены объелась? А если узнают?

– Не узнают.

– А вдруг у Козьей Морды будут неприятности?

– У таких, как она, неприятностей не бывает. Только благодарности в личном деле, почетные грамоты и денежные вознаграждения.

– И все же…

– Короче, Склифосовский! Скажи лучше спасибо своей подруге и объясни подоходчивей, зачем рвешься к начальству?

– Я… хочу извиниться.

– Извиниться? – опешила Нинка. – Уж не за того ли придурка, которого я козлом назвала?

– Ну… – неопределенно протянула Соня.

– И эта ненормальная еще спрашивает, не траванулась ли я беленой! – всплеснула руками Нинка Капустина. – А сама-то ты чем объелась? Мозгами с горошком?

Ответить Соня не успела, поскольку зазвонил мобильный, и на дисплее высветилось имя «Маша» – подпольная кличка майора Шарафутдинова. Соня придумала ее после того, как обнаружила, что сама проходит в его мобильном списке абонентов под кодовым названием СОБР. Для майора – Софья Образцова, для жены – Специальный отряд быстрого реагирования. Остроумно, правда? А главное, удобно и вообще просто замечательно.

Далее в списке имен значились ОМОН, РУБОП и ОБЭП. И Соня с Мартой немало повеселились, разгадывая сии замысловатые аббревиатуры. Не в смысле истинного значения, естественно, а на предмет замаскированных в них дам. А в том, что за сими грозными обозначениями сокрыты именно дамы, лично у Сони не было ни малейших сомнений. Впрочем, как и права трепыхаться по этому поводу.

С Шарафутдиновым они встречались довольно часто, если учесть его сумасшедшую работу, семью и список закодированных абоненток, которых тоже приходилось окучивать время от времени.

А может быть, она ошибалась. В смысле ОМОНа и РУБОПа. Может, именно она, Соня, и была той единственной и любимой женщиной майора Шарафутдинова, о которой поют песни и слагают стихи. Если, конечно, забыть при этом о жене с дочками. Но разве можно об этом забыть?

Жену звали нежным именем Гюльнара, старшую дочку загадочным – Рушана, а малышку – Наиля. «Мои-то три беды», – говорил о них майор Шарафутдинов. И это все, что слышала от него Соня. Он никогда не рассказывал ей о своей семейной жизни в отличие от Даника, который вечно ныл, жаловался, возмущался и недоумевал.

Инициатором их встреч всегда был Рафик. И Соню, честно говоря, пугала его неподдельная огненная страсть. Возможно, не последнюю роль здесь играла ее собственная сдержанность. А лукавить с ним она не хотела. Это был праздник плоти, феерически яркий, но душе на нем не было места. И Соня знала – когда Раф остынет, когда отпадет от нее, охваченный новой любовью, она будет вспоминать о нем с нежностью, но без грусти, все реже и реже, пока совсем не забудет. И даже желала этого, и ждала, и тяготилась, потому как нести тяжело, а бросить жалко. И боялась потерять в нем надежного друга, преждевременно оттолкнув, обидев, ущемив хрупкое мужское самолюбие…

– Алё, ты слушаешь?

– Да-да, – спохватилась Соня. – Конечно, слушаю! А как же.

– Значит, завтра я отъеду на пару дней, по работе. А у тебя в четверг тестирование, не забыла?

– В четверг? Ты же сказал, восемнадцатого?

– А в четверг, по-твоему, какое?

– Какое?

– Ну, Соня, что за детский сад! – расстроился майор Шарафутдинов. – Я договорился, люди ждут. Если ты не хочешь, так и скажи.

– Ну ладно-ладно. Все пройдет нормально. Приедешь – позвони. Я… буду скучать…

– Считай, что я поверил…

Сразу после тестирования впечатленная Соня поехала к Марте. А поскольку тетка кулинарией, мягко говоря, не увлекалась, заказала по мобильному пиццу на дом, пару салатиков и упаковку томатного сока. Так что к дверям они подошли одновременно с курьером, и, приняв у него коробку с пакетом и вручив взамен нужную сумму, Соня нажала на звонок, будучи во всеоружии.

– Быстро накрывай на стол! – весело распорядилась она. – Я голодная, как сорок тысяч братьев! Позавтракать не успела. А в этом дурацком тесте семьсот вопросов. Семьсот! Ты можешь себе представить? И каких вопросов! Вот послушай, я выписала некоторые, самые убойные: «У меня бывает кал черного цвета». А? Каково? Через это мелкое сито не проскочит ни один засранец, способный очернить своими нетрадиционными испражнениями девственную чистоту наших внутренних органов, то бишь милиции.

– Как только они туда просеиваются, хотелось бы знать, – злобно ощерилась Марта. – Эти твои засранцы. На прошлой неделе поехала с клиентом в Красногорск. Он по дороге на дачу сбил возле Дедовска старичка прохожего. Тот умер в больнице. Так два сопляка дознавателя из местного РОВД – в моем присутствии! – говорят ему: «Зачем тебе бабки тратить на адвоката? Плати нам, и мы порешаем все вопросы».

Сегодня ночью звонит мне тетка – сына арестовали с наркотиками. Договорились с ней встретиться утром, заключить договор на защиту. А следователь наркоконтроля, который ее отпрыска допрашивал, сказал: «Если заключите договор с адвокатом, которого я укажу, и передадите ему десять тысяч долларов, мы отпустим вашего сына под подписку о невыезде. А уж как дальше дело пойдет, гарантировать не могу, поскольку взяли его с поличным».

«Ну что ж, – говорю я ей, – тут возможны три варианта развития событий. Первый тот, что он озвучил, – сына до суда не арестуют. Второй – провокация с его стороны, вас привлекут за дачу взятки должностному лицу. А третий – вы ставите в известность о вымогательстве службу собственной безопасности, идете к нему с помеченными купюрами, и мерзавца изобличают». А она мне на это ответствует: «Я пойду к нему с диктофоном, так что второй вариант исключается. А что касается третьего, так неужели вы думаете, я начну бороться за чистоту их рядов, вместо того чтобы вытащить сына из тюрьмы хотя бы на этом этапе?»

Вот и все дела. Я даже не говорю о совести и чести. Я говорю о страхе. Ведь они же ничего не боятся!

Знаешь, если бы я работала в службе собственной безопасности, то пахала бы сутками и по-настоящему наслаждалась, уничтожая всю эту мразь!

– «Адвокатическая трагедия». Часть третья, заключительная – «Шум и ярость», – подытожила Соня. – Вот ты всю жизнь в прокуратуре протрубила. У вас там, конечно, все по-честному было, как в кино.

Марта пожевала губами.

– У нас в группе одна девочка училась из Баку, дочка какого-то местного божка. Динара Фейзулаева ее звали. Лет через пятнадцать после окончания университета она в Москву приехала и меня разыскала. Я тогда уже зональным прокурором работала. А у нее какие-то криминальные проблемы приключились то ли с братом, то ли с мужем – не важно. Достаточно, думаю, серьезные, если разбирались на союзном уровне. И вот она просила вывести ее на нужного человека, чтобы тот за большие деньги решил все их проблемы. Я ей, помню, тогда сказала в благородном негодовании: «Ты эти свои азербайджанские штучки брось! В прокуратуре Союза взяток не берут!» А она мне ответила: «Дура ты, Марта. Берут, и много. Я ведь тебя не прошу поступиться принципами – просто выведи на нужного человека». Это я сейчас понимаю, какой жалкой идиоткой выглядела в ее глазах, а тогда свято верила в свою правоту.

– А если бы ты, нынешняя, оказалась в такой ситуации?

– Трудно предугадывать свои действия, – задумчиво проговорила Марта. – Но думаю, взяток брать не смогла бы. Даже если бы захотела, не смогла.

– Вот видишь, – укорила Соня, – везде есть честные люди, в том числе и в милиции.

– Например, твой Шарафутдинов.

– Во-первых, он не мой.

– Вот именно что немой. Все они честные, но немые. Засунут язык в задницу и помалкивают, честность свою лелеют, вместо того чтобы кричать на всех углах.

– О чем кричать-то? «Свободу Юрию Деточкину»? Я, конечно, оценила твой каламбур, но…

– Ладно, – махнула рукой Марта. – Замнем для ясности. Все это разговоры в пользу бедных. Подсчитываем, сколько должно поколений смениться, чтобы мы от былых мерзостей очистились, а они, нынешние-то, с каждым годом гнуснее нас, прежних. Давай сменим тему. Выпустила пар – и ладушки. А в ментовку я тебе идти не советую. Тоже мне работенку нашла – деяния милицейские приукрашивать.

– Ты несправедлива. Просто злишься, а гнев плохой советчик, сама сколько раз говорила. А в пресс-центр я пойду, это дело решенное. И я своих решений не меняю.

– Свежо придание. Впрочем, ты же у нас девушка принципиальная.

– Вот именно.

21

Между тем настал день аудиенции у его величества Арнольда Вячеславовича Гусева. И Соня к нему основательно подготовилась. То есть хотела подготовиться основательно, но из этого ничего не получилось. И даже еще того хуже – получилось, но наоборот – со знаком минус.

Накануне Соня решила лечь пораньше, чтобы как следует выспаться и выглядеть в судьбоносный день, словно майская роза, омытая утренней росой. Поэтическую ассоциацию навеяли новое неземной красоты бордовое платье и подобранные специально к нему украшения из горного хрусталя в серебре. А чтобы уснуть наверняка, не мучась дурными предчувствиями и опасениями, она выпила перед сном стакан теплого молока с медом. Хотя ни молока, ни меда не любила и отродясь в чистом виде не употребляла.

– А ты прими как лекарство, – посоветовала многоумная Фросечка.

И Соня послушно повлеклась в эти сети. Приняла сначала «лекарство», потом душ и, наконец, горизонтальное положение. Но уснуть не смогла, как ни старалась. Да что там уснуть! Глаз не сомкнула до самого утра – такая революция началась у нее в животе.

Так что пришлось ночь напролет бегать в сортир наперегонки с молодой Валентининой снохой – Витек, как честный человек, оформил-таки свои отношения с той самой «страшненькой девицей в очочках, как колеса», ибо долгие обжимания в коммунальной ванной даром не прошли – девица забеременела и теперь, мучась токсикозом, блевала с утра до вечера и соответственно с вечера до утра.

Фокус с майской розой, увы, не удался. В лучшем случае Соня тянула на подвядшую бледную лилию, разбросавшую анемичные лепестки по могильному холмику.

К утру напасть, слава Господу, прекратилась. Соня осталась к этому моменту девственно чиста, и извергать больше было нечего. Во всяком случае, медвежья болезнь ей не грозила. Уже хорошо.

Она не стала искушать судьбу и на завтрак не выпила даже чашки чаю. Так что к назначенным пятнадцати часам пустой желудок выводил такие рулады, что хоть стой, хоть падай в обморок.

Можно было бы, конечно, отменить визит и не соваться к Гусеву со своими извинениями, тем более что заявление об уходе уже написано и никто не хватает ее за руки, умоляя остаться.

А с другой стороны, когда же еще расставить все точки над i, если не сейчас? Самый подходящий момент. Извиниться и уйти с гордо поднятой головой и чистой совестью под желудочные фанфары. Понятно, что и так никто не помянет ее вслед недобрым словом. Хотя что за самонадеянность? Почему она решила, что кто-то вообще будет о ней вспоминать?..

– Заходите! – злобно выплюнула мерзейшая секретарша, не поднимая глаз. Видимо, опасалась испепелить нежелательную визитершу на месте.

Соня вздрогнула и вихляющей походкой направилась к двери. То есть не то чтобы она кокетливо крутила задом, Боже упаси! А просто как-то вся расслабилась от волнения.

В кабинете она замерла на пороге и сказала дрогнувшим голосом:

– Здравствуйте, Вячеслав Арнольдович!

Ладони вспотели, желудок трубил, как взбесившийся слон.

– Арнольд Вячеславович, – сдержанно поправил Гусев.

– Это не важно! – горячо заверила Соня. – Я записалась к вам на прием…

– Да вы присядьте, – жестом пригласил он ее пройти. – Что же в дверях-то стоять? В ногах правды нет.

«А в чем же правда? – мрачно подумала Соня. – В заднице? Тогда понятно, почему все у нас делается через это самое место».

– Здравствуйте, Арнольд Вячеславович, – нервно повторила она.

– Здравствуйте, – усмехнулся Гусев.

– Я записалась к вам на прием, потому что… потому что должна перед вами извиниться…

– А что вы еще натворили? – заинтересовался он.

– В том-то и дело, что ничего! – заволновалась Соня. – Я не имею к этому ни малейшего отношения! Я знать ничего не знала! А как только узнала, сразу записалась к вам на прием…

– Да вы успокойтесь, – мягко, как умалишенной, сказал Арнольд Вячеславович. – Не стоит так нервничать. Инцидент, конечно, неприятный, но вполне объяснимый. Вы хотите отозвать заявление?

– Да в том-то и дело, что не писала я никакого заявления!

– А кто же мог написать его за вас? – удивился Гусев.

– Мой отчим. У него от меня доверенность.

– Доверенность… на что?

– Хотя о чем я говорю! – спохватилась Соня. – Отчим тоже не писал никакого заявления!

– И кто же, по-вашему, это сделал? – осторожно осведомился Гусев.

– Ремонтная мастерская! Они направили счет страховой компании, а те возбудили дело или подали в суд, я не знаю, как это все происходит. Но я здесь совершенно ни при чем и готова возместить вам все убытки. Я только на прошлой неделе узнала от Егорыча, случайно, и сразу записалась на прием, но ваша секретарша…

– Подождите, подождите, – нахмурился Гусев. – Я не понял, вероятно, пропустил что-то важное. Вы о чем сейчас говорите?

– Арнольд Вячеславович, – терпеливо начала Соня. – Я пытаюсь вам объяснить, что к действиям страховой компании не имею ни малейшего отношения. И была совершенно потрясена, узнав о случившемся. Вы помогли мне в безвыходной ситуации, а то, что у меня при этом отвалился ржавый крючок, совсем не означает…

– Ах вот, оказывается, в чем проблема! – врубился наконец Гусев. – Ну, слава Богу, разобрались. А то я уже испугался, что кто-то из нас не совсем адекватно воспринимает действительность.

– И я, кажется, догадываюсь, на кого вы подумали, – язвительно заметила Соня.

– Ваша проницательность делает вам честь. Но вы напрасно так расстроились…

– Как же напрасно?! Ведь это же верх несправедливости!..

– Это самая обычная практика. И я здесь никак не пострадал. Разве что потерял какое-то время на ненужные формальности. Моя машина полностью застрахована, так что все расходы понесла страховая компания.

– Правда?! – обрадовалась Соня. Желудок взорвался ликующим гимном, и она прижала его ладонью. – Как хорошо! А то я просто места себе не находила – такая несправедливость. И главное, я-то в каком свете предстаю перед вами!

– А вам важно, в каком свете вы передо мной предстаете?

– Конечно! То есть мне это совершенно безразлично! В смысле, я хочу сказать, что если бы на вашем месте оказался любой другой человек, то все равно в подобной ситуации…

– Ну хорошо, – сжалился Арнольд Вячеславович. – Давайте считать инцидент исчерпанным. И вернемся все же к вашему заявлению об уходе. Я грешным делом решил, что речь идет именно о нем. Может быть, не стоило так остро реагировать на дежурную в общем-то ситуацию? Ваш порыв…

– Да нет, – сказала Соня, – это не порыв. Просто я воспользовалась случаем и сделала то, что давно уже пора было сделать.

– Да, я помню, вы сетовали на нелюбимую работу, и собирался перевести вас в нашу пресс-службу, когда там появилась вакансия. Но Инга Вольдемаровна заверила меня…

– Инга Вольдемаровна слишком много о себе воображает. И лезет куда не надо, – раздражилась Соня и мстительно добавила: – За что и получает, да, видно, мало…

– Мое предложение остается в силе. Вот моя визитка, позвоните мне напрямую, когда примете решение.

– Я даже не знаю… Можно подумать?

– О чем же тут думать? Разве это не соответствует вашим желаниям?

– Дело в том, – сказала Соня, – что меня приглашают в пресс-центр МВД и я уже дала свое согласие.

– Ну что ж, – холодно произнес Гусев, – как говорится, была бы честь предложена…

22

Разрыв с майором Шарафутдиновым оказался неожиданным и таким ужасным, что о наивно планируемой дружбе не могло быть и речи. Да что там дружба! Сам факт их отношений следовало немедленно предать полному забвению. А вместе с ним и намерение потрудиться на благо отечества в пресс-центре МВД.

А случилось вот что.

Утром злополучного дня в кабинет Шарафутдинова впорхнула крашеная блондинка-дознаватель – узкие брючки, высокие шпильки, глубокий вырез и вечерний макияж.

Впечатленный майор откинулся на спинку стула и пожрал ее взглядом.

– У нас что сегодня? Восьмое марта?

– У нас сегодня культпоход в театр, – многообещающе пояснила Галина, для вящей убедительности помахав в воздухе большими желтыми билетами. – Вам нравятся бардовские песни?

– А бард – это от слова «бардак»? – уточнил любознательный майор.

– Это от слова «бордель», – пояснила просвещенная сотрудница.

– Тогда нравятся.

– Вот и отлично, – заворковала Галина. – Спектакль называется «Бесконечное Ким-танго». Театр «Эрмитаж», прямо напротив Петровки тридцать восемь. Начало в девятнадцать часов. В шесть я за вами зайду. Гоните восемьсот рублей.

– Слушай, подруга… – Майор достал портмоне и внимательно изучил его содержимое. – Продай мне оба билета. Мне очень надо. Э-э… Понимаешь, товарищ приезжает с Дальнего Востока, вместе служили. Чем в кабак его тащить, лучше песни хорошие послушать. А то когда он еще в московский театр попадет…

– А как же я? – потрясенно осведомилась блондинка-дознаватель, жестоко низвергнутая с небес на землю.

– А тебе, лейтенант, работать надо, а не по театрам шататься. У тебя вон стол ломится от писанины. Я, ты знаешь, церемониться не стану.

Взбешенная Галина швырнула на стол билеты и выскочила из кабинета, яростно шарахнув дверью. Но далеко не ушла, притормозила на всякий случай. И не ошиблась.

После чего оба взялись за телефоны. Майор Шарафутдинов позвонил Соне. А Галина, попозже, ближе к вечеру, его жене. И всю свою ярость, оскорбленную женскую гордость, унижение, настигшее ее в тот самый момент, когда она уже почти праздновала победу, обманутая, обольщенная его восхищенным, откровенно оценивающим взглядом, обрушила на безмятежную Гюльнару.

И цель ее была вполне определенной – не просто заложить любвеобильного майора, о, нет! – какая ж в этом радость? – но отомстить по-настоящему, с душой и размахом, чтобы долго помнили и много говорили, но ни одна живая душа не заподозрила, что это ее, Галины, рук дело. А жаль, между прочим. Ибо что же может быть слаще прозрения самонадеянной куклы, осознавшей наконец, кто ее дергал за ниточки?

Но это был совсем не тот случай. Здесь требовалась ясная голова, чтобы комар носа не подточил, чтобы мутный, неуправляемый поток внезапно проснувшейся ненависти хлынул в нужное русло. Чтобы насладиться потом упоительными плодами реализованной тонкой мести…

– Здравствуйте, Гуля, – проникновенно сказала Галина, и в голосе ее задрожали невыплаканные слезы. – Пожалуйста, выслушайте меня, не перебивая, потому что мне очень трудно говорить с вами.

– А кто вы? – насторожилась Гюльнара.

– Я? – как бы растерялась Галина. – Я была любовницей вашего мужа, и он обещал на мне жениться. Но обманул и бросил, когда узнал, что я жду ребенка. Только не подумайте, что я с претензиями, – заторопилась она. – Зачем же теперь? Насильно мил не будешь. Мы справимся, и все у нас будет хорошо. Даже лучше, чем рядом с таким ненадежным человеком. Вот сейчас поговорю с вами и больше никогда не появлюсь на вашем пути… Алё? Вы слышите? Вы мне не верите? А ведь я звоню, чтобы помочь вам. Я теперь перед вами ни в чем не виновата, а дела ваши плохи. У него появилась новая любовница, и уж эта своего не упустит. Вы думаете, где он был? В командировке? У нее! И скоро совсем туда переедет. Она ему условие поставила, я знаю. Умная и безжалостная, не то, что я. Не он ее обманет – она его. Вот чего вам надо бояться. И действовать. Сейчас! Потом поздно будет… Или вы мне не верите? Алё? Вы меня слышите? Они сегодня в театр идут, в семь часов, в «Эрмитаж», прямо напротив Петровки, тридцать восемь. Сами можете убедиться… Алё?.. Ну, как знаете. Дело, как говорится, хозяйское. Только потом локти кусать поздно будет…

Но в трубке уже звучали короткие гудки.

Галина фыркнула, вытащила из прорези уличного автомата купленную для этой цели карточку – на всякий случай, а вдруг у них определитель номера? – кинула в рот жвачку и вернулась на работу – разгребать свою писанину.

В кармане джинсов зазвонил, завозился мобильный, на дисплее высветилось имя «Маша», и Соня решила не отвечать. Ну могла же она, например, оставить телефон дома? Вполне. С ней это, кстати, частенько случается. Вот лежит он себе на журнальном столике и трезвонит, заливается, а она тут последние деньки дорабатывает и, увы, не слышит. И даже не подозревает, что ей так настойчиво пытается дозвониться вернувшийся из командировки майор Шарафутдинов. Или он прямо оттуда ей звонит, из своего прекрасного далека? Впрочем, ей-то какая разница?

Звонки прекратились, и Соня немедленно усомнилась в разумности своего решения. Ну что за ерунда? Кому нужно это ослиное упрямство? Или что там ею руководило? Чего она добилась? Ничего. А чего, собственно, добивалась? Думала, что, не получив ответа, он так же стремительно исчезнет из ее жизни, как туда ворвался? И больше никогда и ничем о себе не напомнит? Типа а был ли мальчик, Рафик Шарафутдинов? Или только привиделся ей, одинокой женщине, в эротическом предутреннем сне? И так ли уж она мечтает вычеркнуть его из своей жизни? Вот именно сейчас, на этом этапе? И с чем тогда останется? Вернее, с кем?

«Не звони, – предостерег внутренний голос. – Не надо. Во всяком случае, не сегодня».

Но кто же слушает внутренние голоса, кроме, конечно, шизофреников? Правильно, никто. А как тогда распознать знаки судьбы? Или, допустим, отличить их от маниакально-депрессивного психоза?

И Соня, не мудрствуя лукаво, уже нажала было кнопку воспроизведения, как телефон зазвонил снова. «Маша» вновь высветилось на дисплее. «Вот ведь как соскучился», – улыбнулась Соня.

– Ну, здравствуй, Софья Образцова! – весело забасил майор Шарафутдинов. – Ты чего трубку не берешь? Сдержала свое обещание?

– Это какое же?

– Скучать, пока я буду в командировке.

– «Ну мало ли что обещает пьяная женщина, – сказала мышка и юркнула в норку». Помнишь такой анекдот?

– Ты мне зубы не заговаривай. Отвечай как на духу! Скучала?

– А тебе это важно?

– Да, – серьезно подтвердил майор. – Мне это важно. Очень.

«Не надо было звонить, – испугалась Соня. – Но ведь это он сам позвонил. А я ответила. Зачем?»

А вслух сказала:

– Ты ведь и сам знаешь…

– А озвучить тебе трудно…

– Я на работе, – понизила она голос. – Здесь полно покупателей.

– Правда? – удивился майор. – А что, у нас начался бум с мобильными телефонами?

– Рафик…

– Ну ладно, ладно! Я приглашаю вас в театр, Софья Образцова. Вы любите бардовскую песню? Бард, если вы, конечно, не знаете, это не от слова «бардак» и даже не от слова «бордель». Это такие неприкаянные дядьки и тетки, которые по ночам поют у костров собственные песни.

– Так ты приглашаешь меня посидеть у костра? – засмеялась Соня.

– Встречаемся у театра «Эрмитаж» в половине седьмого. Форма одежды рабочая. Сможешь отпроситься?

– Попробую. А кто поет?

– Кто поет, не знаю, надеюсь, что сам автор. А спектакль называется «Бесконечное Ким-танго».

Кима Соня любила. Вернее, его стихи и песни. И с удовольствием предвкушала, как откинется в мягком, удобном кресле и в тишине и сумраке зала насладится откровениями чужой, но родственной души под дивный перебор гитарных струн.

…Свет в зале погас, а вместе с ним и надежды на лирический вечер. На сцене рвались петарды, сверкали бенгальские огни, надрывно кричали пьяные плохо одетые люди, скакал и с грохотом падал на доски и вовсе обнаженный мужчина, кружились в пестром вихре танцоры, а по рядам разносили водку в огромной старинной бутыли и сало с хлебом. И Соне казалось, будто она попала на утренник в сумасшедшем доме.

– Не надо! – пели на разные голоса герои.

– Я умоляю вас, не надо! – жалобно вторили им героини, видимо, тоже потрясенные вольной интерпретацией творчества маститого барда.

– Давай уйдем, – наклонился к ней Рафик, явно затосковавший от фантасмагории красок, звуков и метаний.

Но Соня уже втянулась в безумное действо, проникнутое легкой печалью, и уходить не хотела, досмотрев до конца. И вместе с поднявшимся залом рукоплескала трижды выходившим на поклон актерам.

Они спустились в фойе в том приподнятом настроении, которое неизбежно охватывает зрителя после спектакля.

– И почему мы так редко ходим в театр? – подивилась Соня.

– Мы с тобой? – уточнил Рафик.

– Мы, люди.

– «Люди, львы, орлы и куропатки», – неожиданно изрек майор Шарафутдинов строчку, всплывшую из самых глубин подсознания, видимо, под воздействием волшебной силы искусства.

– Ого! – развеселилась Соня. – Вот это эрудиция! А я думала, ты только протоколы читаешь.

– Неужели у меня настолько дегенеративное лицо? – обиделся майор.

– О нет, – успокоила Соня. – На твоем лице просто написано, что ты достойный сын самой читающей страны в мире.

– А ты уверена, что у нас до сих пор самая читающая?

– Конечно, – засмеялась она. – Ты, наверное, давно в газету не заглядывал.

– А что нынче пишут в газетах?

– Ну, например, удивляют публику разными смешными законами.

– Это какими же? О защите прав потребителя? О выборах депутатов Государственной думы? О пенсионном обеспечении?

– Это, конечно, смешно, – согласилась Соня. – Но кое-где пошли еще дальше. Я сегодня прочитала, в Америке в некоторых штатах гражданам и старушкам категорически запрещается поить рыбок в аквариумах спиртными напитками, управлять машиной с завязанными глазами, а замужним женщинам вставлять себе зубы без письменного разрешения мужа.

– Куда? – изумился майор Шарафутдинов.

– Ну как куда? – повернулась к нему Соня. – Ах ты!..

Он хохотал так искренне, по-мальчишески, и до того был хорош – большой, сильный, красивый, что Соня не удержалась и горячо поцеловала его в губы. И он ощутил эту ее страстность и на мгновение крепко прижал к груди. И… собственно говоря, на этом старая жизнь закончилась и началась новая. Другая.

К горлу подступила тошнота, и Гуля бросилась в ванную. А очнулась на полу в коридоре и не сразу поняла, как здесь оказалась, и не сразу вспомнила, что случилось. Она села, потирая ушибленную голову. Справа от затылка наливалась болью гематома, в ушах звенело, а в груди росла пустота и, словно огромная черная дыра, затягивала в себя прежнюю счастливую жизнь со всеми ее удачами и разочарованиями, планами и надеждами, радостями и бедами, такими теперь смешными и понятными. И так вдруг стало страшно, так больно и безысходно, что Гуля беззвучно закричала, прижимая к груди руки, будто пыталась удержать ускользающее счастье, покой и безмятежность. Но они неумолимо утекали сквозь пальцы, оставляя лишь горечь утраты.

Из ступора ее вывел скрежет ключа в замочной скважине. Значит, мать привела из садика Рушану. Маленькая Наиля спала в своей кроватке. Сколько же она здесь сидит? Час? Два? Или пару минут? А может, целую вечность? Надо бы подняться, не пугать ни мать, ни дочку, но не было сил. Да и какая, собственно, теперь разница?..

– Мамуля! – опешила девочка. – Ты что здесь делаешь?!

Она скинула шубку бабушке на руки и кинулась к матери, чуть не опрокинув ее на пол. Гуля ухватилась за дочку, как за соломинку, и притиснула крепко-крепко, заполняя зиявшую в груди черную пустоту родным теплым тельцем.

– Пойдем, пойдем! – вырывалась Рушана. – Я прочитаю вам стихи. Мы сегодня в саду учили для утренника. Бабуля еще тоже не слышала. Всю дорогу уговаривала меня рассказать, но я не уговорилась.

Она потащила мать в комнату и усадила на диван. Бабушка Фаина двинулась следом.

Рушана вышла на середину комнаты, лукаво улыбнулась и с выражением прочитала:

Плачет киска в коридоре,

У нее большое горе —

Злые люди бедной киске

Не дают украсть сосиски.

Чтоб у нашей кошки

Не замерзли ножки,

Мы сошьем ей тапочки

На четыре лапочки.

– Мамулечка, купи мне кошечку! – без перехода заныла она. – У всех в садике есть, только у нас нету.

Гуля отрицательно покачала головой.

– Ну почему? Почему ты не хочешь? – опечалилась девочка, но тут же нашла достойную альтернативу: – Тогда хоть роди мне еще сестричку! Или братика!

– Нет, – злобно усмехнулась Гуля. – Вот этот номер уж точно не пройдет!

– Бабуля, а может, ты родишь мне новую сестричку, если мама не хочет?

– Сначала переоденься и вымой руки, а потом мы с тобой поговорим.

Фаина дождалась, когда внучка выйдет из комнаты, и повернулась к дочери:

– Ну, выкладывай, что случилось?

Однако в комнате опять нарисовалась Рушана и многозначительно заявила:

– Мамочка, мамочка! Вы с бабулей не хочете купить мне кошечку и крадете мою улыбку, вот!

– Это ты сама придумала? Про улыбку? – умилилась Фаина.

– Нет, – честно призналась девочка. – Это придумал Георгий Андреев. Мой друг. Он еще стих про кошку переделал. Знаете как? «Злые люди бедной киске не дают надраться виски!» Здорово?

– Это уж не из сто ли пятьдесят седьмой квартиры?

– Да, – испугалась Рушана. – А ты не будешь ябедничать его маме?

– Хочешь, отведу тебя к ним в гости?

– Хочу! – обрадовалась она. – Только возьму с собой Барби.

– Что же ты, в куклы с ним играть будешь? Он же мальчик, ему неинтересно.

– Тогда пазлы про Незнайку…

Когда Фаина вернулась, Гуля рассказала ей про телефонный звонок.

– Во-первых, это может быть чья-то злая шутка, – предположила мать.

– А во-вторых, это может быть правда.

– А что изменится, если это правда? – вскипела Фаина. – Или Раф такой уж замечательный муж и отец? Чем он еще присутствует в вашей жизни, кроме отметки в паспорте и копеечной зарплаты? Ты хоть помнишь, как он выглядит? Когда он спал с тобой в последний раз? Может, вы куда-то ходите вместе? Или он помогает тебе по дому? Занимается дочерьми? Где он вообще шатается по ночам? Искореняет преступность? Томится в засадах?

– Ты его не любишь.

– А за что мне его любить?! Где он?! Ау!

– Разве любят за что-то? Любят просто так. Это ненависть имеет свои причины.

– Считай, что они у тебя появились.

– Но ведь ты сама говорила, что это может быть чья-то злая шутка?

– Ну, так давай проверим! Какие вопросы? Пойдем к театру и убедимся, шутка это или реальность.

– А если это окажется правдой?

– Лучше уж знать правду. Все равно ведь теперь изведешься на пустом месте.

– Но с этой правдой придется что-то делать.

– Вот тогда и подумаем, что с ней делать…

Они стояли за стеклянными дверями фойе, глядя на толпу, штурмующую гардероб. И Гуля начала уже успокаиваться, когда увидела их – Рафа под ручку с незнакомой молодой женщиной. И сердце, дрожавшее до этого, как овечий хвост, вдруг забилось тяжело и больно, словно молот, сокрушая, разбивая вдребезги ее жизнь. Она хотела убежать и не могла стронуться с места. Стояла и смотрела сквозь пелену подступающих слез, как они идут и болтают, склоняясь друг к другу, как льнет к нему эта чужая женщина и как он смотрит на нее – Раф, ее муж.

И вдруг она, эта чужая, поцеловала его, горячо, прямо в губы, и Раф на мгновение прижал ее к груди. И Гуля ощутила всю силу захлестнувшей их страсти. И темная эта сила, подхватив ее, понесла прочь от страшного места. Но мать, поймав за руку, втащила ее в фойе и, прикрываясь дочерью, словно щитом, заголосила:

– Ах ты, сучка ты рваная! Ты что ж это делаешь?! Люди добрые! Поглядите! При живой жене к мужику в штаны лезет!

И Гуля зажмурилась, чтобы не видеть собравшейся вокруг толпы, довольной неожиданным продолжением шумного спектакля. И потрясенного лица Рафа, инстинктивно прикрывшего собой свою спутницу. И рванулась, чтобы убежать, но мать держала крепко. И закрыла ладонями уши, чтобы не слышать, но слышала каждое слово:

– Я твои лохмы повыдергаю! Зенки твои бесстыжие повыцарапаю!

И Раф уже тащил их куда-то, за шкирку, как нашкодивших котят, а мать все кричала, выворачивая шею:

– Берегись, проклятая тварь! Я тебя со дна морского достану! Я тебе биографию испорчу, а заодно и рожу твою поганую! Неповадно будет отцов красть у маленьких девочек! Отольются тебе сиротские слезки…

Поначалу Соня не поняла, что златозубая яростная женщина нападает именно на нее. А осознав, обратилась в соляной столб – замерла от ужаса. Лица окруживших их людей – любопытные, злорадные, сочувствующие – слились в сплошное расплывшееся пятно.

– Извини, – бросил Раф и кинулся к беснующейся тетке, тесня ее к выходу.

Но та рвалась из-за его плеча, и Соня до одури, до нервного паралича боялась, что вот сейчас вырвется и вцепится в волосы, повалит на пол на потеху толпе.

Однажды ей приснился страшный сон, будто в людном месте она вдруг оказалась абсолютно голой. Никто не обращал на нее никакого внимания. А она металась в поисках укромного уголка, изнемогая от ужаса и стыда и не понимая, недоумевая, как могла оказаться в такой нелепой, такой чудовищной ситуации. Может, она и сейчас спит?..

Крики, удаляясь, затихли, фойе почти опустело, и Соня наконец сдвинулась с места – направилась к гардеробу. И вдруг остановилась, сраженная новой догадкой.

– Ну, что же вы? – поторопила гардеробщица. – Давайте свой номерок. Не ночевать же здесь из-за вас!

Соня пошарила по карманам, порылась в сумке и даже вытряхнула ее содержимое на прилавок, хотя уже знала, что номерка у нее нет, и даже зрительно вспомнила, как опустил его в свой карман майор Шарафутдинов.

– Кажется, я номерок потеряла…

– Вот еще беда-то! – раздражилась гардеробщица. – Все не слава Богу! Ну, ждите теперь, какое останется, потом будем акт составлять.

В другое время Соня не преминула бы насмешливо поинтересоваться словами зощенковского героя: «А вдруг да дрянь останется?» Она и сейчас их вспомнила и даже горестно усмехнулась, но вслух сказала:

– Так уже, собственно, ничего и не осталось. – И кивнула на две куртки, сиротливо висевшие на пустой вешалке.

Гардеробщица окинула их красноречивым взглядом.

– А откуда я знаю, какая ваша?

– По-моему, это очевидно, – удивилась Соня.

– «Очеви-идно», – передразнила та и, не глядя на Соню, многозначительно бросила: – Больно падкие все на чужое. – Видимо, проецируя на нее ответственность за свою личную, неизжитую драму.

– Что здесь происходит? – строго осведомилась подошедшая к ним дама с табличкой «Администратор» на могучей груди.

– Да вот, – поджала губы гардеробщица, – кавалер к жене убежал, да так торопился, что ни пальта не взял, ни номерка не оставил.

– Пальто, – машинально поправила администратор и распорядилась: – Отдайте ей одежду. Думаю, номерок нам завтра вернут.

– Как? – насупилась гардеробщица. – Оба, что ли, отдать? Я за чужое добро отвечать не стану!

– Нет, нет! – перепугалась Соня. – Оба я не возьму! Отдайте только мою куртку! Пожалуйста! Если нужно заплатить какие-то деньги за номерок, я заплачу…

– Де-еньги! – вновь передразнила гардеробщица, швыряя на прилавок Сонину куртку. – Думают, если у них денег, как говна за баней, так они уже и хозяева жизни! Да только не все продаются за ваши поганые деньги…

– Успокойтесь! – прикрикнула администратор. – Здесь вам, между прочим, театр, а не коммунальная кухня!

И даже помогла Соне надеть куртку и проводила до двери.

– Не обращайте внимания на идиотов, – доверительно взяла она ее под руку. – Вы здесь совершенно ни при чем. Все это исключительно его проблемы и упущения. Вот пусть он с ними и разбирается! А вы боритесь за свою любовь, не сдавайтесь. И уверяю, победа будет за вами, – лукаво улыбнулась она.

– А вот моя бабушка говорила: «От чужих ворот не стыдно и ни с чем отойти»…

23

Бабушка Констанция была женщина умная и говорила много чего занятного. Например, считала, что в старости самое главное не быть смешной, жалкой и отвратительной. Наверное, поэтому, оказавшись прикованной к постели и пролежав пластом долгих четыре месяца, она сказала: «Довольно!» – и прекратила есть.

– Куда торопишься? – спросил отец. – За что так нас обижаешь?

– Рассудок боюсь потерять, – пояснила бабушка. – Не желаю такой доли ни себе, ни вам.

– Поживи еще. Хоть немножко.

– Чем жить да плакать, лучше спеть да умереть.

Вот и весь разговор.

Отец приезжал раз в неделю. Мать и того реже. А Соня тогда переехала к Марте, дежурила с ней по очереди – расчесывала редкие седые прядки, обтирала невесомое худенькое тельце, держала сухонькую ручку.

– Людей не обижай, – напутствовала бабушка Констанция. – Чужая ненависть да собственная злоба не хуже ржи душу разъедают. А душа у тебя хорошая, чистая. По ней и живи…

* * *

Душа потрясенно молчала. Приходилось выпутываться самой.

Соня подошла к подъезду и машинально посмотрела вверх, на окна гусевской квартиры, обычно всегда темные. Но на сей раз одно из них светилось. Интересно, с чего бы это? А впрочем, совсем неинтересно. Ей-то какое дело? У нее своих забот по горло – одна хлеще другой. И своя нора в коммуналке.

На кухне маялась Фросечка и чрезвычайно обрадовалась, увидев Соню – единственную из всех соседей, с кем можно было поговорить по-человечески.

– Послушай-ка, чего тебе скажу! – метнулась она к ней.

– Потом, Фросечка, потом! Мне сейчас некогда, – отказалась Соня, не сбавляя шага.

– Да ты послушай! Всего-то два слова! Тебе будет интересно! – взмолилась та, семеня следом.

– Ну ладно, слушаю, – сдалась Соня. – Говорите.

– Сосед-то наш, что напротив, переехал. Со всем барахлом. Я сама видала.

– А я знаю.

– Откуда?! – огорчилась соседка.

– Так в «Новостях» передавали. В восемнадцать часов по первому каналу. Вы что, не видели?

– Правда? – расстроилась Фросечка. – А я и телевизор не включала. Борщ на кухне варила, стерегла, чтоб Васятка не сожрал.

– Так он вроде больше не ест?

– Не ест, потому что все стерегут. А чуть зазеваешься, враз сожрет.

– Вы идите, Фросечка, может, по НТВ повторят, – посоветовала Соня, скрываясь за спасительной дверью.

Первым делом она бестрепетной рукой убрала из мобильного телефонный номер под кодовым названием «Маша». Оставалось всего ничего – столь же решительно выкинуть его из собственной памяти вместе с абонентом как таковым.

Соня не сомневалась, что Раф обязательно позвонит. А может, и не позвонит, что было бы, конечно, весьма странно. Хотя что же тут такого уж странного? Обычное дело, как говорится, житейское.

Так или иначе, но к его звонку все равно следовало подготовиться, чтобы не застал врасплох, и, так сказать, закрыть тему. Но подготовиться не получилось. И, когда телефон зазвонил, а на дисплее вместо привычного «Маша» высветилась некая смутно знакомая комбинация цифр, Соня так и не смогла нажать кнопку.

Но телефон звонил снова и снова, и глупо было прятать голову под крыло и делать вид, будто все решится само собой, и откладывать на завтра то, что можно сделать уже сегодня, сейчас, немедленно.

– Слушаю, – холодно сказала она.

– А я боялся, что ты отключишь мобильный…

– Твоя куртка осталась в театре. Они надеются вернуть свой номерок.

– Давай не будем по телефону. Ты же все понимаешь…

– Ты прав. Давай не будем.

– Соня, не пори горячку, – заволновался майор. – Я что-нибудь придумаю…

– Не стоит напрягаться. Все уже придумали до нас.

– Ну подожди, я не так выразился. Я все устрою… Черт! Дай мне время!

– Нет, времени нынче в обрез. Лично у меня почти не осталось, извини.

– Ты меня загоняешь в угол. Эти дела так быстро не делаются!

– Какие дела, Раф? Ты решил, я тебя шантажирую? Пытаюсь воспользоваться ситуацией и увести из семьи? Чтоб через пару месяцев ты затосковал в моей коммуналке и проклял тот день и час, когда я поймала тебя в ловушку?

– Соня…

– Подожди, Раф! Послушай меня. Ты что, готов оставить свою семью ради того, чтобы слиться со мной в экстазе? Конечно же, нет. И знаешь это не хуже меня. И в глубине души ты мне благодарен за то, что я тебе это сейчас говорю. Разве не так? Ты и сам знаешь, что по-старому уже не будет, а будущего у нас нет. Давай отпустим друг друга, пока еще между нами… приязнь, а не ненависть.

– Давай не будем рубить с плеча. Утро вечера мудренее, сама всегда говорила. Начнешь работать в нашем пресс-центре…

– Неужели ты ничего не понял? Я не буду работать в вашем пресс-центре.

– Не глупи, Соня! Это не шутки!

– Я не шучу. Я давно не была такой серьезной.

– Не стоит на основании момента принимать жизненно важные решения. Тем более опрометчивые. Давай сегодня поставим запятую…

– Извини, Раф, но сегодня мы поставим точку. Одну. Последнюю.

Соня отключила мобильный, немного помедлила и извлекла из него sim-карту. Завтра она купит новую и начнет жизнь, как говорится, с чистого листа. Потом побарабанила пальцами по столешнице и вернула карту на место. Ну что за глупости, право слово! Воистину детский сад.

Чистый лист не значит первый. Он итожит долгую вереницу прежних дней, грузом повисших на ее плечах. А что у нас, ребята, в рюкзаках? Что мы имеем на сегодняшнее число? А имеем мы не так уж мало. Надежный тыл (мама, Марта, Егорыч), скромную крышу над головой (каморка в коммунальной квартире), средство передвижения (старенький «опель»), гордое одиночество в предбальзаковском возрасте («В комнату вошла пожилая тридцатипятилетняя женщина») и заявление об уходе по собственному желанию. А куда уходим, вообще говоря? Да теперь уже в никуда. Куда глаза глядят. На кудыкину гору.

«Вот теперь сиди и кудахтай», – мстительно сказала себе Соня.

Может, сходить к непримиримым старушкам соседкам? Фросечка говорила, будто одна из них неплохо гадает. Раскинет картишки, расскажет, что было, что есть, а главное, что будет. Хотя Соня где-то читала, что нельзя этого делать. Потому что судьбой уготовано для нас несколько вариантов. И мы, следуя одному из них, указанному гадалкой и, возможно, не самому удачному, невольно упускаем все остальные.

А есть они, остальные? И какой вариант предпочесть ей, Соне? И будет ли он единственно правильным, этот вариант? Собственно, и выбор-то у нее не велик.

Она достала из сумочки визитку Гусева и положила на журнальный столик перед собой.

«Мое предложение остается в силе», – сказал ей Арнольд Вячеславович.

И главное, предложение то же самое – вот ведь парадокс! – просто исходит из уст другого мужчины. Но от перестановки слагаемых сумма, как известно, не меняется.

Соня включила мобильный, набрала номер, обозначенный в визитке, сохранила его в памяти телефона. Теперь список самых важных для нее абонентов начинался с имени Арнольд.

24

Гусев Сониному звонку даже, как ей показалось, обрадовался, что, конечно, явилось исключительно игрой ее больного воображения.

Так или иначе, но на второй день приказ о ее переводе был подписан. Новая должность называлась пиар-менеджер. Не какой-то там банальный менеджер по торговле. А вот так гордо и загадочно, не хухры-мухры.

В салоне мобильной связи ей устроили пышные проводы. («Отпели», – сказала Нинка Капустина.) А через неделю Соня вышла на новое место работы. И все сразу пошло наперекосяк, сикось-накось, как говаривала бабушка Констанция.

Началось с того, что она умудрилась опоздать на работу. В первый день! Это надо было очень постараться. И Соня постаралась. Поднялась ни свет ни заря, приняла душ, тщательно причесалась и накрасилась, надела с вечера приготовленное новое платье и даже завтракать не стала – так торопилась. И выехала за полтора часа, рассчитав, что за это время не то что до «Бабушкинской», можно спокойно доехать до Переславля-Залесского, долететь до Каменец-Подольского и доплыть до середины Днепра. Но что такое полтора часа для московских пробок? Ровным счетом ничего. Начало отсчета.

А ведь могла бы за пять минут дойти до «Кузнецкого моста» и, пожалуйте, – восемь остановок с одной пересадкой – полчаса максимум. Но все мы крепки задним умом. (Вот тоже, скажу я вам, фразочка.)

Короче дорога в Сочи. Рабочий день был в разгаре, когда распаренная Соня влилась в свой новый коллектив. А проще говоря, вломилась в просторную светлую комнату, и пять пар незнакомых глаз уставились на нее с различной степенью заинтересованности.

– Здравствуйте! – хрипло сказала Соня. – Меня зовут Софья Образцова. Я ваша новая калека.

Она помедлила, понимая, что вроде где-то оговорилась – заинтересованность в устремленных на нее взорах заметно возросла – и мужественно продолжила:

– Извините, пожалуйста. Я опоздала. Попала в кошмарную пробку. Но больше этого не повторится.

– Неужели пробки рассосутся? – усомнился толстый очкарик.

– Я буду ездить на метро, – сдержанно пояснила Соня.

– Круто, – восхитился Очкарик. – А сегодня вы на чем, если, конечно, не секрет?

– Судя по виду, на метле, – язвительно заметила девица с желтыми, как у кошки, глазами. И Соня мстительно окрестила ее Росомахой.

– Пройдите сюда, – поманил ручкой обладатель обширного начальственного стола.

И Соня послушно повлеклась в указанном направлении.

– Снимите пальто, – холодно распорядился столоначальник. – Здесь у нас не вокзал.

Соня сняла пуховик, повесила его на вешалку, уселась на предложенный стул и воззрилась на новое руководство.

Типичный московский яппи – молодой карьерист в фирменном прикиде, с чувством собственной незаменимости и проблесками хамства в хороших манерах.

Милая, милая Козья Морда представлялась просто верхом совершенства на фоне этого урода. «Говнистый мужичонка», – сказала бы бабушка Констанция. «Жертва аборта», – сказала бы Нинка Капустина. «Крокодайл», – не мудрствуя лукаво, определила про себя Соня. То есть не про себя, конечно, а про мужичонку, но не вслух.

Туго набитая жирком тушка, короткие лапки, плешивая головка, свинячьи глазки, мясистый шнобель, переходящий в целлюлитные губищи. Нет, пожалуй, он не Крокодайл. А кто же тогда, кто же, кто же? «Тапир! Вот он кто!» – озарилась Соня и даже засмеялась от точности попадания.

– Не понимаю причин вашего веселья, – насупился начальник. – Может быть, поделитесь? И все мы с удовольствием к вам присоединимся?

– Э-э… – сконфузилась Соня. – Я… просто очень рада, что буду с вами работать. Прямо-таки сама себе не верю…

– Надеюсь в дальнейшем разделить ваши чувства, – дернул хоботком Тапир, явно сомневаясь в реальности столь дикого предположения.

Ничего себе приемчик ей оказали. Прямо скажем, ошеломляющий. Не то чтобы она ожидала духового оркестра и ковровой дорожки, усыпанной лепестками роз, но и не такой откровенной враждебности – это уж точно.

Оставались еще два члена гостеприимного коллектива. Кривоногий и хромой заместитель начальника, коему и поручено было ввести новую сотрудницу в курс дела. Ну как его можно было окрестить? Естественно, Мойдодыр. И расцветший обильными прыщами симпатичный парень. Соня мысленно назвала его Бутон.

Ну и как тут прикажете налаживать личную жизнь? А ведь была, была такая безумная надежда…

К счастью, Мойдодыр с Бутоном оказались «нормальными пацанами». А иначе хоть караул кричи, то бишь немедленно увольняйся к чертовой бабушке.

В обед они пригласили Соню перекусить в ближайшем кафе и наперебой раскрыли все тайны Мадридского двора.

Толстый Очкарик – парень толковый. Полный пофигист, но абсолютно безобидный.

Начальник, как и все маленькие мужчины, страдает тайным комплексом неполноценности и явной манией величия. Мстителен, обидчив, злопамятен, но специалист первоклассный. Он, кстати, и привел в отдел Росомаху.

Оказывается, желтоглазая девица прикатила в Москву из солнечного Узбекистана и в поисках счастья сменила несколько профессий, в том числе и самую древнейшую. Это, конечно, только слухи, но, как считал Викентий Викентьевич Вересаев, о каждом слагают свои легенды, и сплетни характеризуют человека ничуть не меньше, нежели правдивые свидетельства. «Нет дыма без огня, и у каждого огня бывает свой дым».

Где Росомаха подцепила Тапира – история умалчивает. Но впилась она в него крепко. Холостой москвич с отдельной квартирой, хорошей машиной и приличной зарплатой – что еще нужно маленькой провинциальной охотнице, чтобы подняться на первую ступеньку столичного Олимпа?

Впрочем, «маленькая охотница» – это всего лишь фигура речи. Росомаха была большая – пышноволосая, широкоплечая, крутозадая, длинноногая и громкоголосая. Полная противоположность плешивому коротышке Тапиру. Так что, может, это он сам ее подцепил. Снял на Тверской и уже не сумел расстаться с таким изобилием. (Интересно, как они совокупляются, если дама на две головы выше?)

Впрочем, Росомаха обладала природной сообразительностью, благоприобретенной изворотливостью и, между прочим, дружила со стервозной секретаршей Гусева. Возможно, они выросли в одном кишлаке. Но это так, к слову. Для самоуспокоения – она меня язвит, а я ей кукиш в кармане показываю и чувствую себя отмщенной.

Ну, а уж коротышка Тапир и вовсе был умен, как сто китайцев. Здесь к тому же уместно вспомнить о бытующем в народе поверье, будто маленький мужчина оттого и мал, что весь в корень пошел. Хотя в случае с Тапиром сие была тайна, покрытая мраком для дружного коллектива, кроме, естественно, Росомахи. Зато о наличии у него недюжинного ума знали все поголовно. Так что надевать кольцо на палец возлюбленной Тапир не торопился, хотя и рисковал потерять ее навек, поскольку, во-первых, девушку могли увести прямо из стойла, а во-вторых, томимая бесплодными ожиданиями, она и сама не преминула бы пасть на грудь любого более сговорчивого москвича, дабы корнями прорасти в благодатной столичной почве. (Кстати, интересная ассоциация – ведь именно так они здесь и прорастают, маленькие провинциальные охотницы, – «корнями».)

Скорее всего умный Тапир здраво рассудил, что в любом случае не застрахован ни от первого, ни от второго. А посему держал свою пассию на длинной дистанции, прекрасно понимая, что стоит только дать слабину, как она тут же плотно сядет ему на шею и натянет поводья. Хотя использовал ее при этом и в хвост и в гриву. (Речь, понятное дело, идет о производственной необходимости, а не о каких-то там немыслимых извращениях, упаси Господи. Хотя, конечно, кто ж его знает…)

Естественно, в смысле блестящих идей и особых озарений проку от Росомахи было немного, а точнее сказать, мало. Ей вряд ли удалось бы придумать оригинальный слоган, написать толковый отчет, разработать дельную концепцию, организовать тематическую презентацию или корпоративную вечеринку. Зато блистать на этих самых вечеринках, подносить призы и подарки, подиумной походкой скользить за важно шествующим Тапиром, сопровождать его на совещаниях и встречах, глубокомысленно чирикая в блокнотике разные каракульки, выполнять всевозможные поручения руководства, в том числе и деликатные, развозить приглашения особо значимым гостям – всего и не перечислить. Так что даром Росомаха свой хлеб не ела – отрабатывала.

– Она, конечно, та еще кошелка, – сказал Бутон, размешивая в огненном эспрессо четыре ложечки сахара. – Но лучше с ней не связываться. Себе дороже.

«Господи, – с тоской подумала Соня, – неужели здесь начинается то же, что и в редакции?»

И ведь угадала. Ну просто как в воду глядела.

25

А в Сониной коммуналке вновь закипали нешуточные страсти.

Умерла тихая пьяница Анна Владимировна. Бог прибрал ее ночью, во сне – даровал легкую смерть, видимо, рассудив, что в своей призрачной жизни она хлебнула уже достаточно лиха, выпила чашу страданий как в прямом, так и в переносном смысле.

Обнаружила утрату вездесущая Фросечка. Анна Владимировна в своей отрешенности дверей в комнату не запирала. И соседка, томимая то ли любопытством, то ли дурным предчувствием, заглянула к ней раз, другой, а на третий забила тревогу.

Тело вывезли и даже в комнату дверей не закрыли, будто и не было Анны Владимировны.

Освободившаяся жилплощадь всколыхнула задремавшую было жажду собственности, и Красновы с Валентиной одновременно рванули в жилищный отдел управы с заявлением о передаче им освободившегося помещения. Где и столкнулись, дрожа от злости.

А из управы вышли единомышленниками, объединенными жгучей классовой ненавистью. Ибо узнали, что эти тихушники, эти гнусные ненасытные сволочи – потомки инженера Копнова – давно уже заключили с родственниками усопшей договор купли-продажи с отлагательным условием – Анна Владимировна живет в своей комнате, пока не окочурится.

– Так они ее и пришили, вот что я вам скажу! – разорялся на кухне разочарованный Васятка. – Кому она мешала, кроме этих жлобов?! Еще надо выяснить, откудова у них такие деньжищи! Училка сраная! Въебенематику в школе преподает! Так на ее зарплату говна сушеного не купишь, не то что комнату в коммуналке!

Но после драки кулаками не машут, и обойденным судьбой претендентам оставалось только в бессильной ярости наблюдать, как объект их вожделений освобождают от старой мебели и ремонтируют.

В итоге юдоль неизбывной печали обратилась в шумное обиталище мальчишек – праправнуков инженера Копнова, а страсти разгорелись с новой силой.

– А чем ихние щенки меня лучше?! – бушевал Васятка. – Я еще сам молодой, и пестик пока не отвянул. А на хрен он мне нужен, ежели в головах бабка кряхтит, а сбоку Витек кувыркается? Вона они докувыркались уже до пуза, бляха-муха. А малец родится – начнет ссать наперегонки с бабкой. А что нам теперь с Валентиной? Крест на себе поставить и противогазы надеть? Или сразу веревку на шею?! – Голос его взлетел в заоблачную высь и истерически зазвенел: – Для кого ж я, бляха-муха, всю жизнь горбатился?!

– Ты чего разорался-то?! – ворвалась на кухню взбешенная Валентина. – Когда это ты горбатился? Вшей по тюрьмам давил? Чё ж ты в управе-то язык в задницу засунул? А тут, глядите на него, права на кухне качает! Язык, что помело, а толку чуть. Пестик у него не отвял! Да он у тебя еще и не распускался!

– Да?

– Да!

– Да?!

– Да!!!

– Ну ладно, – зловеще сказал Васятка. – Я тогда по-другому сыграю…

В кухонных баталиях Соня не участвовала. Тут бы со своими проблемами разобраться. Но спасибо Фросечке, знала обо всем досконально, как говорится, держала руку на пульсе. Пульс бился горячо и мощно, сотрясая весь организм.

Когда что-то случалось, соседка ждала ее в коридоре, изнемогая от нетерпения.

– Соня! – кидалась она прямо к порогу. – Что я тебе скажу-то!

Но на сей раз дело касалось непосредственно Фросечки, во всяком случае, одной из своих многочисленных граней.

Оказывается, давно освободившаяся комната беспечного Кости Старикова все это время пустовала не потому что, как считалось в их квартире, прописанный там новый жилец не торопился по непонятным причинам туда вселяться, а потому что неизвестно какими путями изначально была передана предприимчивым потомкам инженера Копнова. И Фросечка об этом знала. Но, будучи почти что членом семьи, тайну хранила свято. Даже от Сони, которой в общем-то было в высшей степени наплевать и на саму комнату, и на ее обитателей, и на кипевшие вокруг нее страсти. Но чего же гусей дразнить?

А не пользовались они ею по очень простой причине – уж больно далеко она располагалась, в самом конце коридора, по соседству с безумным Васяткой и его распрекрасной семейкой. Ну какая уж там спальня для мальчишек?

Другое дело – комната Анны Владимировны, прямо под родительским боком, любо-дорого посмотреть.

– Не понимаю, – пожала плечами Соня. – Зачем нужна запертая комната, которой все равно никто не пользуется?

– Ну как же? – удивилась Фросечка ее непрактичности. – Денег заработали – вложили в жилплощадь. Все лучше, чем прожрать да пропить, разве нет? Или, допустим, жильца пустить можно, тоже доход. Но сдается мне, другая у них задумка. Моя-то комната давно уж ихняя. Я ведь почти что родня. И со старухами они договорились. У старух-то, кроме друг дружки, и нет никого – шерочка с машерочкой. Им деньжата при жизни нужны, на этом свете, а не на том. Ты тоже здесь долго не засидишься. Неуж откажешь? Комнату не продашь? Какая тебе разница, кому продавать? А тут соседи, вы вроде не ссоритесь. Как они с Валентиной да с Красновыми сладят, я, конечно, не знаю. Но с деньгами нынче все по плечу. А мои сейчас зашибают прилично. Это я тебе точно говорю. Давно уж могли бы себе квартиру купить, но вот эту им подавай, и точка.

– Ну и что вас так расстраивает? – спросила Соня, впечатленная грандиозными планами предприимчивых потомков инженера Копнова.

Фросечка оглянулась на дверь и перешла на взволнованный шепот:

– Васек вскрыл отмычкой Коськину дверь. А я увидала и стала приглядывать. Взять там, конечно, нечего. Но с другой стороны, что в его башку непутевую втемяшится, никому не ведомо. Может, он там схрон какой воровской устроит? Откуда я знаю? В общем, стала я за ним подсматривать и проведала, что свил там себе гнездо Витек со своею кикиморой. И кажную ночь уходит туда ночевать.

– Ну и что тут такого страшного? Комната все равно пустая, а они сидят друг у друга на головах.

– Да что ты, Соня! Они же там засрут все хуже притона! А Игорь – мужик горячий. Он этого Васятку по стенке размажет и жизнь свою через него порушит! Дело-то уголовное! А главное, не знаю я, что мне делать. Вроде должна сообщить о своем открытии, но боюсь этого пуще смерти. Ведь окажусь кругом виноватая! Вот что ты тут мне посоветуешь?

– Ну какой из меня советчик? – расстроилась Соня. – Я в своей жизни напутала, где уж мне чужие судьбы вершить?

– Скажи только, как сама бы сделала, – взмолилась соседка. – Ты молодая, современная, а я старуха замшелая, из ума давно выжила.

– Даже не знаю… Наверное, не стала бы ничего говорить. Пусть все идет своим чередом.

– Правда? – обрадовалась Фросечка. – Вот спасибо! Так я и сделаю! Помолюсь, а там как Господь рассудит…

Господь рассудил весьма неожиданно, по принципу «посоветовал – отвечай».

Фросечка на нервной почве прихворнула и залегла в своей комнате – вовремя ушла со сцены.

А Соня и думать забыла об идиотских коммунальных проблемах. Но именно ей посчастливилось выползти из своей каморки в тот самый момент, когда Витек с кикиморой отправились баиньки, а Васятка встал на шухере.

Сонино появление подействовало на него, словно красная тряпка на быка.

– Ты чё здесь вынюхиваешь, падла?! – затрясся он мелким бесом. – Чего тебе неймется?! Давай беги к своему вертухаю, что-то давно его здесь не видно! Стучи на соседа! Но помни, подстилка ментовская: начнешь вякать, и кончится твоя привольная жизнь!

Из комнаты выскочила всклокоченная Валентина в просторной ночной рубашке, выпустив за собой в коридор струю теплого спертого воздуха.

– Ты чего развонялся тут, гнида?! – накинулась она на беснующегося Васятку.

– Вона, гляди! – указал тот дрожащим перстом на застывшую Соню. – Все теперь разболтает.

– Да ты сам уже все разболтал! – зашлась Валентина. – Всему миру поведал, какой ты есть придурок!

Витек с кикиморой растерянно топтались на пороге, не зная, в какую дверь ретироваться.

– Валя! Валя! – взывала прикованная к постели баба Люба. – Что там, Валя?

У сестер-старушек приоткрылась дверная щелка, выпустив тоненький лучик света.

– Где мои тапки?! – грозно вопрошал Краснов-старший, видимо, готовясь окунуться в гущу закипающего боя.

– Да лежи уже! – уговаривала рассудительная Наталья. – Без тебя разберутся.

В общем, дурдом.

И только потомки инженера Копнова высокомерно проигнорировали разгоревшийся пожар, даже не подозревая, что копья ломаются по поводу неприкосновенности их частной собственности.

Зато Фросечка себе не изменила, но по хворости влилась в бучу с большим опозданием и, не оценив ситуации, решила, что Соня, облеченная ее высоким доверием, сие доверие не оправдала и тайну чужую раскрыла.

Ее скорбно возведенные бровки и горестно опущенные уголки рта явились для Сони последней каплей.

– Да тьфу на вас! – злобно заорала она, метнулась в свою комнату и яростно хлопнула дверью.

– Видали?! Видали?! – задохнулся Васятка и, позабыв первоначальную причину, по которой, собственно, и разгорелся весь сыр-бор, с легкостью переключился на заклятую врагиню, Соню, корень всех своих бед. – Думаешь, с ментами занюхалась, так на тебя управы нету?! Ничего-о! Я найду! Запрыгаешь у меня, как вошь на сковородке!

Запел мобильный, на дисплее высветился незнакомый номер, и Соня, поколебавшись, нажала зеленую кнопку и нервно каркнула:

– Да!!!

– …Здравствуйте, это Гусев. Слышу с лестничной площадки, кто-то орет как резаный. Что там у вас происходит?

– У нас? Да это здесь… кота собираются кастрировать, а он… протестует, – мстительно сообщила она.

– По-моему, это мужской голос, – усомнился Гусев.

– Ну правильно. Его же еще не кастрировали, с чего ему кричать женским? Раньше времени…

– Да заткнешься ты сегодня, рвань подзаборная?! – заголосила заведенная до упора Валентина, судя по звукам борьбы, пытаясь загнать Васятку обратно в комнату. – Иди, пока тебя опять в ментовку не упекли! Еще упирается, сволочь!

– Вы слышите? – удовлетворенно констатировала Соня. – Операция завершилась успешно.

– Может быть, вам требуется помощь? Вы скажите…

– Нет, нет! – испугалась Соня, представив на минуточку Арнольда Вячеславовича в эпицентре коммунальных разборок. – Не беспокойтесь, я справлюсь. Я стреляный воробей, на мякине не проведешь…

26

В половине первого ночи Соня, рассудив, что все клинические идиоты давно уже спят и видят сны, юркнула в ванную комнату, размышляя, что за жизнь у нее теперь начнется и как приструнить паскудного Васятку, если на доблестной милиции поставлен большой и жирный крест?

Уже стоя под душем, сквозь шум бьющей в жестяную ванну воды Соня услышала, как надрывается в коридоре телефон, как чертыхается Игорь – единственный человек, откликнувшийся на звонок, – и яростно стучит в дверь ее комнаты.

Наспех промыв волосы, она торопливо вытерлась, накинула халат и выскочила из ванной.

– Если бы у меня была лимонка, – размечтался сосед, который уже успел положить трубку и теперь мрачно глядел на нее из-под насупленных бровей, – я бы взорвал этот клоповник к чертовой бабушке вместе со всеми его обитателями.

– Я бы тоже, – честно призналась Соня.

– Короче, звонил твой шеф. Просил передать, что кто-то там у вас слетел с катушек и завтра в девять утра ты должна заменить его на совещании в Петушках.

– Где?! – изумилась Соня.

– В Пе-туш-ках, – раздельно повторил сосед. – В районной управе, в кабинете… управдома.

– А где эти Петушки?

– Во Владимирской области. Все, спокойной ночи.

– Подожди, Игорь! – взмолилась Соня. – А ты, случайно, не знаешь, с какого вокзала туда ехать?

– Случайно знаю. С Курского.

– Но почему именно я?!

– Это ты меня спрашиваешь?

– Что за совещание? Какая тема? Каковы мои функции? Мне же ничего не известно! Буду там сидеть, как дурак с чистой шеей!

– Позвони начальнику, он тебе расскажет подробности.

– Как же можно в час ночи?

– Но он-то тебе позвонил? Ты же не за тем его разбудишь, чтобы пожелать сладких снов. Да он и заснуть-то еще не успел.

– Да я и телефона не знаю, – расстроилась Соня. – Я и завтра не смогу позвонить – мы работаем с десяти.

– Тогда ложись и не морочь себе голову, тем более что и спать-то тебе осталось всего ничего…

Но это было легче сказать, чем сделать. Чем больше Соня размышляла о предстоящем совещании в Петушках, тем активнее червь сомнения сосал у нее под ложечкой. (А вот, кстати, под ложечкой – это где? Что это вообще такое – ложечка применительно к человеческому организму? А это, оказывается, местечко под ребрами, только и всего.) Соня представила себе длинного извивающегося червя, присосавшегося к ее девичьей груди, и содрогнулась от отвращения. Даже на всякий случай потрогала это место. Под ложечкой был полный порядок. Но сомнения остались.

«Всегда ищи, кому это выгодно», – учил ее великий сыщик майор Шарафутдинов.

Кому выгодно загнать ее в Петушки на мифическое совещание? Какому немыслимому полудурку? Васятке? Да он и слова-то такого не знает. А других кандидатур просто не существовало. И главное, ни одного телефона, кроме гусевского. Уж у Бутона с Мойдодыром можно было взять мобильные? Какая беспечность!

Вот был бы номер – позвонить Гусеву часика в два ночи или в пять утра. «Извините, Арнольд Вячеславович, я только хочу уточнить, ехать ли мне завтра на совещание в Петушки?» Вариантов ответа может быть два. Первый: «Нет, лично вам лучше поехать прямо в Кащенко». Второй: «Почему вы обращаетесь ко мне через голову своего начальника? Вы что, с одного раза не понимаете?»

Допустим, совещание действительно состоится, а она не поедет. Ее сочтут саботажницей и с позором уволят. Теперь допустим, что это шутка, а она поверит. Ее сочтут идиоткой, но на работе, возможно, оставят. Куда ни кинь – всюду клин. А клин, между прочим, клином вышибают. И что это значит в ее случае? А вот то и значит: она поедет в Петушки. Если совещание состоится – прекрасно. А если нет – она найдет шутника и разделает его, как Бог черепаху. Вот так.

В Петушки Соня поехала на машине. Посмотрела по карте – сто двадцать километров по Горьковскому шоссе. Что, право слово, за глупость – пилить на электричке, куда Макар телят не гонял?

Управу нашла быстро, спасибо петушанам (петушинцам? петушатам и петухиням?). В приемную вошла без одной минуты девять и, не исключая насмешливого (раздраженного, презрительного и т. д., и т. п., и проч.) недоумения, холодно осведомилась:

– Здесь состоится совещание?

– Все уже собрались, – так же холодно ответила секретарша. – Проходите в кабинет к Александру Петровичу.

– Спасибо вам! – расслабилась Соня и даже руки к груди прижала. – Большое спасибо!

Она веселой птахой впорхнула в кабинет, сказала: «Здрасте!» и присела на единственный свободный стул в торце длинного стола для совещаний, как раз напротив Александра Петровича.

– А это у нас откуда? – заинтересовался хозяин кабинета.

– «Вельтмобил», – коротко улыбнулась Соня.

На лице «управдома» отразилось мучительное движение мысли. Однако попытка идентифицировать в подведомственном хозяйстве данную единицу не увенчалась успехом. Да и мыслимое ли это дело? А посему, не мудрствуя лукаво, глава района открыл совещание. Соня же достала заготовленный блокнотик и с умным видом приготовилась конспектировать мудрые мысли.

Как выяснилось, совещание посвящалось приостановлению спада в животноводческой отрасли и увеличению поголовья. И через полчаса, оставив тщетные усилия установить связь между созданием скотомест для размещения племенного скота, который в район завозят по лизингу, и компанией «Вельтмобил», Соня окончательно и бесповоротно убедилась – она действительно чужая на этом празднике жизни. Ее обманули, как последнюю безмозглую овцу, одурачили, обвели вокруг пальца, обули на оба копыта.

– Ну ладно! – зловеще сказала Соня и даже ладошкой по столу хлопнула, прервав мирный ход обсуждения. – Еще посмотрим, кто будет смеяться последним! – Обвела гневным взглядом обращенные к ней тревожные лица и гордо удалилась.

– Кто это?! – растерялся Александр Петрович. – Из какой организации, она сказала?

Но замысловатого названия никто из присутствующих, естественно, не запомнил…

Соня гнала машину так быстро, насколько позволяла забитая автострада. Ярость переполняла и душила ее, на глазах вскипали злые слезы, оставляя на щеках черные потеки. И Соня, выпуская пар, крыла собратьев-водителей на чем свет стоит, крутила пальцем у виска, показывала язык, кулак и даже отогнутый средний палец. Собратья разноголосо гудели вслед.

Наконец, случилось неизбежное – на дорогу выбежал гаишник, размахивая фаллическим символом (где-то она прочла подобную ересь о милицейском жезле).

Соня ударила по тормозам, вылетела из машины и проникновенно сказала:

– Отпустите меня, голубчик, мне очень надо.

Расценив ошеломленное молчание как знак согласия, она села за руль и уехала. Помчалась прямо на работу.

И кто бы, вы думали, первым попался ей в офисе? Ну конечно, конечно же, Гусев! Но Соня фурией промчалась мимо, даже, кажется, не узнав его. Да что там, не узнав! Не заметив! И тот невольно прижался к стенке, уступая дорогу и недоуменно глядя вслед.

Соня тем временем ворвалась в кабинет и обвела всех недобрым взглядом.

– Ну и видок, – фыркнула Росомаха. – Я упала с самосвала, тормозила головой.

– Спасибо, крошка, – ласково отозвалась Соня. – Ты тоже неплохо выглядишь. – И двинулась прямиком к начальнику.

Тот нервно заерзал, завороженный ее боевой раскраской.

– Вы звонили мне сегодня ночью? – нависла над столом Соня.

– Я?! – задохнулся Тапир. – Какой ночью?

– Вальпургиевой, – ощерилась она.

– Что вы мне голову морочите?! – заволновался начальник. – Где вы пропадали весь день? Кто вам позволил являться в офис в подобном виде?!

– Сейчас я вам все объясню, – многозначительно пообещала Соня.

– Да нет, – решительно отказался обретший былую уверенность Тапир. – Не утруждайтесь. Этот разговор мы продолжим в кабинете у Гусева.

– Да хоть у Путина! – охотно согласилась она.

– Я думаю, не стоит тревожить президента своими внутренними проблемами, – раздался от двери спокойный голос. – Попробуем сами разобраться. Прошу за мной…

Тапир с завидным проворством выдрался из-за стола и поспешил за высоким начальством. Соня замыкала шествие, с ненавистью глядя на складчатый затылок, переходящий в жирную холку. Холка, в свою очередь, перетекала в коротенькую спинку, расплывающуюся могучей задницей.

Дать бы по этой заднице хорошего пенделя, так, чтобы Коротышка носом пропахал полкоридора, или, еще лучше, ущипнуть с вывертом и сладко улыбнуться в ответ на недоуменный взгляд. Интересно, как бы этот гад отреагировал? Пожаловался Гусеву? Соня представила жанровую сценку в лицах, и настроение решительно улучшилось.

– Так что же все-таки случилось? – спросил Гусев, когда все расселись по местам в его кабинете.

– Ну, Арнольд Вячеславович! – всплеснул коротенькими ручками Тапир. – Это же очевидно без слов! Вы только на нее посмотрите!

Гусев жалостливо взглянул на Соню, как будто это маленькая бездомная собачонка с поджатыми в подворотне замерзшими лапками и мордой, опущенной в тщетной надежде найти хоть какой-то кусочек.

– Так! – гневно тряхнула она головой. – Давайте начнем с самого начала. Вчера ночью, когда я принимала душ…

– …его случайно подключили к нефтяной трубе, – саркастически продолжил Тапир. – Судя по вашему виду…

– А что со мной не так? – вскинулась Соня. – У меня выпали брови? Или выросли волосы из ноздрей?

– Соня, – мягко произнес Гусев, – вам надо умыться. Вы можете воспользоваться моим туалетом. Там есть зеркало…

Она сорвалась с места и исчезла за узкой боковой дверью. Из большого зеркала над раковиной на нее смотрело очень сердитое и очень грязное лицо в потеках черной туши.

Интересно, что еще ей оставалось, чтобы уж окончательно опростоволоситься перед Гусевым? Обкакаться в его кабинете? Истечь кровью, испятнав шикарные кожаные стулья? Забиться в эпилептическом припадке?

Но вместо этого она тщательно умылась и снова посмотрела на себя в зеркало. «Мне нравится твое лицо по утрам, – однажды сказал ей Даник. – Такое трогательно незащищенное». Но она сумеет себя защитить. Теперь сумеет.

– Продолжайте, пожалуйста, – кивнул Гусев, когда Соня вновь заняла за столом свое место.

– Я вышла из ванной, и сосед передал, что звонил мой начальник и просил поехать на совещание в Петушках. В девять часов утра.

– И у вас не возникло сомнений?

– Конечно, возникли! Но мне негде было их разрешить – ни одного личного телефона. А работаем мы, как вы знаете, с десяти.

– Вы могли бы обратиться ко мне.

– Могла бы, – согласилась Соня. – И даже подумала об этом. Но сочла неудобным тревожить вас среди ночи. Тем более, окажись это правдой, вам показалась бы странной подобная… активность.

Тапир чутким ухом уловил пикантную подробность – ни одного личного телефона рядовых сотрудников, зато открытый доступ к высшему руководству. Ай-ай-ай, какой прокол! Так вот откуда это нахальство! Надо было немедленно менять тактику.

– Вы, конечно же, понимаете, что я не причастен к подобной глупости?!

Соня выдержала эффектную паузу и, только когда лицо коротышки начало багроветь, задумчиво бросила:

– Хотелось бы верить…

– Но это же легко установить! Достаточно запросить в телефонном узле распечатку! В котором часу вам звонил злоумышленник?

– Между двенадцатью тридцатью и часом ночи.

– Ну вот! Вряд ли в это время ваш телефон разрывался от множества звонков!

– Неплохая идея, – одобрил Гусев и нажал кнопку селектора.

В кабинете нарисовалась стервозная секретарша с блокнотиком, и брошенный ею тревожный взгляд навел Соню на некоторые размышления.

– Направьте в телефонный узел Центрального административного округа официальный запрос за моей подписью о распечатке телефонных звонков в период со вчерашнего вечера по сегодняшнее утро на номер… – повернулся он к Соне.

– Думаю, что номер ей известен, – медленно произнесла Соня, пристально глядя на секретаршу.

– Да мы всего-то хотели пошутить! – вспыхнула та. – Надо быть полной идиоткой, чтобы поверить в такую чушь! Кто же знал, что она потащится в Петушки? А если бы ее отправили в Магадан?

– Все свободны, – прервал Гусев ее излияния. – А вы, Соня, пожалуйста, останьтесь.

– Значит, запрос в телефонный узел отправлять не надо? – осведомилась стервозная секретарша.

– Вы догадливы, – сухо похвалил Арнольд Вячеславович. – Жаль только, плохо воспитаны.

– А в чем дело?

– Я бы на вашем месте извинился.

– А чего теперь извиняться? Вы же меня все равно уволите…

Когда дверь за секретаршей закрылась, Соня спросила:

– Вы действительно ее уволите?

– Конечно. Нужно отвечать за свои поступки. А иначе безнаказанность приведет к новым… шуткам. А вы…

Но конец фразы навсегда остался для Сони маленькой тайной, ибо в этот самый момент предатель-желудок, между прочим, пустой со вчерашнего вечера, так яростно напомнил о своем существовании, что Арнольд Вячеславович невольно рассмеялся:

– Да вы просто человек-оркестр.

– Да я сегодня ничего не ела, – смутилась Соня.

– А ведь я тоже ничего не ел, – осознал вдруг Гусев собственное досадное упущение. – Но это мы сейчас исправим. Приглашаю вас на обед. – Он взглянул на часы. – Хотя это уже, пожалуй, файф-о-клок.

– А как же мы уйдем с работы?

– Легко, – усмехнулся шеф.

– Вы какую кухню предпочитаете? – осведомился Арнольд Вячеславович, придерживая для нее дверь.

– Я? – растерялась Соня. – Сейчас – любую. Первую попавшуюся. Вот, пойдемте в «Шоколадницу»!

– Но там же, наверное, только сладкое?

– Там всякое разное…

Они сели за столик в маленькой уютной кофейне, и к ним тут же подошла официантка. Но Соня даже не заглянула в предложенное меню.

– Мне, пожалуйста, крем-суп из шампиньонов, «Римский» салат, блинчики с малиновым сиропом и зеленый чай «Цветы, вышитые на шелке». И как можно быстрее.

– Полагаюсь на ваш вкус, – присоединился к ней Гусев. – Хотите что-нибудь выпить?

– Я за рулем, – вздохнула Соня.

– Тогда это все, – отпустил он официантку.

За трапезой они почти не разговаривали, а когда подали чай, Гусев спросил:

– Вы любите симфоническую музыку?

– Да, – немедленно соврала Соня. – Конечно.

– Мне прислали пригласительный билет на два лица. В Концертный зал имени Чайковского. Не хотите составить мне компанию?

– С удовольствием.

– Тогда нам следует поторопиться…

К сожалению, отношения с серьезной музыкой у Сони были, мягко говоря, перпендикулярные. Конечно, такие мировые шедевры, как, например, «Аппассионата» Бетховена или «Маленькая ночная серенада» Моцарта, она знала и слушала с наслаждением. Но дальше этого дело, увы, не шло. Наверное, сие была не вина ее, а беда, особенно учитывая благотворное влияние классических произведений на рост удоев, злаков и овощей, а главное, на совершенствование человеческой души и стимуляцию всего организма.

Видит Бог, она пыталась заполнить этот досадный пробел в своем воспитании, образовании и существовании на белом свете, но пробить невидимую стену не могла, хоть ты тресни, хоть умри.

Вот почему, услышав первые ноты «Диалогов с Шостаковичем» Родиона Щедрина, Соня поняла, что ее дело – труба. Она тщетно пыталась обрести гармонию, открыться навстречу волшебству, уплыть в волнах чистого духовного экстаза. Но не было ни гармонии, ни волшебства, ни душевного трепета – только какофония разрозненных, травмирующих слух звуков.

И эта ее ужасающая глухота была такой стыдной, такой тягостной, особенно на фоне одухотворенных, восторженных лиц и сияющих глаз, что Соня совсем приуныла. И что же с ней не так, если даже коровы и овощи…

Соня постаралась придать лицу соответствующее моменту выражение и вдруг с ужасом осознала, что глаза ее неудержимо закрываются, а рот, напротив, пытается распахнуться, раздираемый сладкой зевотой. Конечно, если вспомнить, во сколько она легла. А если вспомнить, во сколько встала! А какой чудовищный день выпал на ее долю! И надо же было ей наесться до отвала, развалиться в мягком кресле в теплом концертном зале и распустить уши. «Диалоги с Шостаковичем» – это, конечно, не «Колыбельная» Гершвина, но все же, все же, все же…

Она ругала себя последними словами, впивалась ногтями в ладони и рисовала жуткие картинки. Вот Гусев оборачивается к ней, спящей, и видит, как из ее разверстого рта стекает на грудь липкая струйка слюны. Вот она звучно всхрапывает на весь зал, или, того чище, громко пукает, или, совсем замечательно, тихо испускает кишечные газы. Она зажала рот ладонью. Вот-вот, можно еще заржать дикой лошадью.

В общем, когда смолкли последние аккорды, никто в зале не аплодировал так горячо, так искренне и страстно, как Соня.

…Они припарковались во внутреннем дворике и поднялись на свою площадку по темной, пахнущей жареной рыбой лестнице.

– Может быть, чашечку кофе?.. – предложил Гусев.

«Как странно, – подумала Соня, – еще вчера, еще сегодня утром я расценила бы это как невозможное счастье. А сейчас хочу только одного – спать».

Она шагнула на порог следом за ним, на миг зажмурилась от вспыхнувшего яркого света и с любопытством оглядела еще необжитую холостяцкую квартиру.

Гостиная была пуста, и Гусев усадил Соню на кухне, а сам занялся приготовлением кофе. А когда повернулся к столу с двумя чашками, дымящимися ароматным парком, гостья спала, положив голову на руки.

Арнольд Вячеславович поставил чашки и задумчиво посмотрел на нее. Потом легонько тронул рукой за плечо:

– Пойдем, я положу тебя в постель.

– Да-да-да, – пробормотала Соня, стряхивая его руку.

Гусев выудил ее из-за стола, подхватил на руки и отнес в спальню. Посадил там на кровать и помог снять сапоги.

– Щас, щас, щас, – говорила Соня. – Буквально несколько минут…

Он открыл форточку, впуская в спальню морозный воздух, и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Собственно, заняться было нечем, поскольку телевизор тоже находился в спальне.

Гусев постоял у окна, глядя в непроглядную черноту двора. Можно, конечно, попробовать уснуть стоя, как боевой конь. Или сидя на стуле, как курочка, в смысле, петушок, на жердочке. Или свернуться калачиком на коврике у двери, как верный пес. Но зачем? Если есть огромная кровать, широкая, словно футбольное поле?

В спальне было прохладно и тонко пахло Сониными духами. Он постоял, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Сонины брюки и блузка валялись на полу, и Гусев аккуратно повесил их на спинку кровати.

Соня спала на боку, подложив под щеку сложенные ладони. Гусев осторожно убрал с ее лица непослушную прядку. И она наморщила нос. Смешно и трогательно.

«Сбылась мечта идиота, – невесело усмехнулся Гусев. – По определению нелепо».

Он лег на свою сторону кровати и закинул руки за голову. Сна не было. Ни в одном глазу.

Он лежал и слушал, как она дышит. Совсем рядом. Стоит только протянуть руку. И вдруг понял, что она не спит.

– Соня? – тихо позвал Арнольд Вячеславович. – Ты… не спишь?

– Да, – подтвердила она. – То есть нет…

– Я тоже, – сообщил Гусев на тот, видимо, случай, если она еще не догадалась. – Я разбудил тебя, извини. Но это пока единственное спальное место в моей квартире.

– Нет, нет! – горячо возразила Соня. – Это я сама виновата – вторглась к вам посреди ночи.

– Ну вот, теперь, когда мы оба повинились… – улыбнулся в темноте Гусев.

Фраза повисла в воздухе, волнуя недоговоренностью.

– А когда это мы успели перейти на ты? – запоздало спохватилась Соня.

– Все случилось само собой, просто и естественно, – глубокомысленно пояснил Гусев. – Смешно ведь лежать в одной постели и обращаться друг к другу официально. «Я не слишком вас стеснила, Арнольд Вячеславович?» «Ну что вы, что вы! Чувствуйте себя как дома, Софья Батьковна».

– А я не слишком вас стеснила, Арнольд Вячеславович? – лукаво поинтересовалась Соня. – Вы, по-моему, так меня боитесь, что вот-вот на пол сверзнетесь.

– Действительно, – удивился Гусев. – Что это я так стушевался? Жмусь с краешку, как бедный родственник. – И подвинулся на середину кровати, потянув на себя одеяло.

– Э, нет! Мы так не договаривались! – возмутилась Соня, пытаясь поплотнее завернуться в свою половину.

И неизбежно оказалась там же – на середине кровати. Почти в его объятиях.

– А мы еще вообще ни о чем не договаривались, – напомнил Гусев. – Но мне кажется, могли бы это сделать…

– Что именно…

– Все…

Он так медленно наклонялся, что Соня сама притянула к себе его голову.

27

Под утро приснился Соне странный сон, будто пришла она в какой-то спортивный клуб. Хотя никогда в жизни подобных заведений не посещала и понятия не имела, как они выглядят. Но во сне своем странном знала, что клуб этот именно спортивный.

И будто видит она, что полы в клубе грязные, и хочет их помыть. А народу толпится – невпроворот, и тряпки нет подходящей – один носовой платок. И так ей неловко тереть пол носовым платком! И люди смотрят на нее с недоумением. «Господи, – ужасается Соня. – Что я здесь делаю? Зачем?! Как я могла так унизиться…»

Она проснулась с тягостным чувством собственной ничтожности и не сразу поняла, где находится.

Голый проем окна, голые стены и она, Соня, тоже голая, в чужой постели, с чужим, практически незнакомым мужчиной, да к тому же еще и начальником, который снял ее на вечер, заполнив случайную пустоту. А она и рада стараться! Вот она я, Софья Образцова, одинокая гармонь! Весь вечер на арене! Всегда к вашим услугам! Может, вам еще чего угодно? Полы там помыть или окна законопатить? Так это мы мигом!

Гусев спал сном младенца. Она потянулась за своей одеждой и осторожно выбралась из-под одеяла. Так, куртка на вешалке, сумочка в кухне. Только бы не проснулся Гусев!

Соня с тихим щелчком прикрыла за собой входную дверь и даже домой заходить не стала – спустилась во двор, села в машину и поехала к Марте…

Дверь так долго не открывали, что она уже собралась уходить, недоумевая, где это носит тетку в столь ранний час в субботу?

Но тут послышались торопливые шаги, и на пороге нарисовалась взъерошенная Марта в запахнутом наспех халате.

– А почему ты не спрашиваешь «Кто там?», сразу открываешь?

– Я увидала тебя в глазок.

– А почему?..

– Послушай, иди на кухню и сиди там, пока я тебя не позову.

– Ты что, не одна?

– Угадала.

– Вот черт!..

Когда хлопнула входная дверь, Соня метнулась к окошку, чтобы увидеть теткиного бойфренда.

– Всю жизнь мне не везло с мужиками, – подошла сзади Марта, – но такой урод попался впервые.

– В смысле физический?

– В смысле моральный. Вот он! Смотри!

Соня увидела большого импозантного мужчину с портфелем, который, внимательно оглядев двор, двинулся к парковке, то и дело озираясь по сторонам. Прежде чем сесть в свою «восьмерку» цвета индиго, он еще раз осмотрелся и нырнул в салон – как в воду прыгнул.

– Он что у тебя, шпион или разведчик?

– Он мудак, прости, Господи.

– По профессии? – засмеялась Соня.

– По диагнозу, а по профессии профессор, пардон за тавтологию, доктор наук. Говорун, каких поискать. Он меня буквально уболтал. Самовлюбленный, чванливый петух с трусливой душонкой. Жена у него в командировку уехала, а он и пустился во все тяжкие – рискнул остаться у меня на ночь. О Боже! Что это было! «А вдруг Идочка узнает?» «А если Идочка неожиданно вернется?» «Ах, как я боюсь! Зачем я остался?!» А уж когда ты в дверь позвонила, с ним приключилась настоящая истерика. Решил, что это Идочка его выследила, и перетрухал до потери пульса. Буквально, слушай! Побелел, глаза безумные, весь дрожит как овечий хвост. Вспотел, просто взмок от ужаса! Волосенки дыбарем. «Ну все, – думаю, – сейчас его точно кондратий хватит». «Что это, – говорю, – вы, Алексей Петрович, так раскиселились? Возьмите себя в руки».

– Неужели на вы общаетесь? – заинтересовалась Соня.

– Да. У нас все культурно, высоким штилем.

– И в постели?

– Мудак, он и в Африке мудак, и в постели, – философски заметила Марта. – Еле я его в чувство привела и за дверь выставила. «Мне, – говорю, – Алексей Петрович, понятно ваше стремление и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Но если уж вы так любите свою жену, не стоит забрасывать удочку в чужие водоемы, пока вам ее в одно место не засунули».

– А вот интересно, – задумалась Соня, – удочка произошла от библейского слова «уд»? В смысле член?

– Я не знаю, от чего произошла удочка, а вот Алексей Петрович в детстве точно попил из копытца. Ну все, забудем его, а то он там, бедный, наверное, уже кровью икает. Давай рассказывай, что с тобой опять приключилось.

– А разве заметно?

– Да просто на лбу написано: «Караул! Я снова в полной заднице!»

– Давай так, – сказала Соня. – Я иду умываться. А ты пока успокаиваешься и варишь кофе.

– А почему ты дома не умылась? Ты вообще откуда явилась, такая всклокоченная?

– Я, как твой Алексей Петрович, с позором покинула поле брани…

– Иди сюда! – крикнула Марта, услышав, что Соня вышла из ванной. – Я в комнате накрыла.

– Хорошая у тебя квартира, – сказала Соня, окидывая взглядом залитую зимним солнцем гостиную.

– Это она сейчас хорошая, а летом такая жара, что повеситься можно.

– До лета еще дожить надо, – глубокомысленно заключила племянница.

– А что, возможны варианты? – насторожилась Марта.

– Да это я так, для красного словца. Ты помнишь, я тебе говорила о нашем генеральном директоре? О Гусеве?

– Мудрено не помнить, когда ты мне все уши прожужжала.

– Уши прожужжала, – повторила Соня странное выражение, словно на вкус попробовала, и поведала тетке о своих злоключениях, начиная от злополучного ночного звонка.

– Понимаешь, если мужчина приглашает женщину к себе домой на чашечку кофе, то и ежу понятно, что он имеет в виду на самом деле. Но я не собиралась ложиться к нему в постель. Во всяком случае, сознательно. Ты мне веришь?

– Конечно, – кивнула Марта. – Я знаю, о чем ты.

– А он знает другое: он сделал мне недвусмысленное предложение в нашу первую случайную встречу, и я его безоговорочно приняла и ожиданий не обманула. Это первое. Второе. Конечно же, я хотела спать. Просто умирала. Но все же не до такой степени, чтобы, задремав за столом на кухне, не почувствовать, что он несет меня в спальню и помогает раздеться – практически раздевает. И он тоже это знает. И третье. При всех этих гнусных составляющих он тем не менее остался достаточно деликатным, чтобы не наброситься на меня аки лев рыкающий. Предоставил мне последнее слово. И я его сказала!

– Сонь, ну что ты себя препарируешь, как лягушку? Он давно тебе нравится. Подсознательно ты не восприняла эту встречу как первую. Для тебя она стала реализацией сильного чувства, логическим завершением давно существующих в мечтах отношений.

– Для меня – наверное. А для него? Чем она стала для Гусева? Сначала он пожалел меня, голодную до желудочных спазмов страдалицу, и покормил. И то потому, что сам проголодался. Потом предложил составить компанию на концерт. Билеты все равно бесплатные, не пропадать же добру? Один бы, может, и не пошел, а в компании чего ж не послушать хорошую музыку? И главное, смотрите, какая удача! Тетенька известная – работает в той же фирме, венерически здоровая, не совсем урод и не полный дебил и – о, чудо! – живет на одной с ним лестничной клетке. Только ленивый не попытал бы счастья. И Гусев, естественно, попытал. Ну, нет, так нет, не очень-то и хотелось, а вдруг обломится? Тетенька обломилась. Еще бы ей отказаться! Мотивы – вот они, лежат на поверхности. Тетенька одинокая, вечно голодная, всеми затюканная, а тут, гляди-ка, начальник приголубил, пустил погреться на одну ночку. Может, еще когда пустит или как по-другому облагодетельствует. Это я его, дура, люблю, о чем он, кстати, понятия не имеет. А он меня просто использовал. Вот такой коленкор.

– А если после сегодняшней ночи у него проснется к тебе совсем другой интерес?..

– После сегодняшней ночи у него ко мне может проснуться только похоть. А я этого не хочу. Хватит с меня Даника с Рафиком. А без Нолика мы уж как-нибудь обойдемся. Что же, я так и буду всю жизнь, как перекати-поле, мотаться от одного к другому?

– А если он попробует использовать свое служебное положение?

– Значит, придется увольняться. Ну и ладно. Все равно у меня в отделе отношения не сложились. В общем, поживу пока у тебя, а на работу в понедельник пошлю факсом заявление на пару недель за свой счет. А там посмотрим.

– Ох, Сонька, допрыгаешься ты…

– Да я уже допрыгалась. Куда же больше? И знаешь, что самое обидное? Ведь откажись я от этого дурацкого кофе, который, между прочим, так и не выпила, и все могло бы повернуться иначе. Закон диалектики: ты убегаешь – тебя догоняют, ты преследуешь – от тебя улепетывают со всех ног. Был у меня один крохотный шанс, но и тот я умудрилась повернуть против себя.

28

Гусева разбудили разоравшиеся во дворе вороны. Он еще полежал немного, пытаясь удержать ощущение счастья, то ли приснившегося, то ли случившегося наяву. Но мерзкие птицы не унимались, и он, окончательно пробуждаясь, вдруг вспомнил, что не один слушает этот невыносимый концерт, и с зарождающейся на губах улыбкой открыл глаза.

Кровать рядом была пуста. Он тронул ладонью измятую простыню, хранившую тайны минувшей ночи, и зачем-то понюхал пальцы.

Почему она ушла? Наверное, все случилось слишком быстро. Для нее. Не для него, он-то давно идет этой дорогой. Просто Соня пока не знает. Значит, нужно объясниться. Все просто.

Он принял душ, вылил из чашек вчерашний кофе, к которому так никто и не притронулся, и сварил свежий. Вообще-то суббота всегда была для него рабочим днем, но сегодня без этого можно обойтись. Сегодня перед ним стоит другая задача. Совсем другая.

Он подождал до одиннадцати, сочтя это время удобным, чтобы потревожить людей субботним утром, и позвонил в соседнюю квартиру. Сначала в звонок, рядом с которым значилось «С. Образцова», потом, не дождавшись ответа, в чей-то другой.

Дверь открыл Игорь.

– Здравствуйте, – сказал Гусев. – Я ваш новый сосед. Извините за беспокойство. Собственно, мне нужна Соня.

– А она уехала. На совещание в Петушки. Вчера рано утром. И по-моему, еще не возвращалась.

– Да нет, оттуда она уже вернулась. Еще вчера.

– Тогда я вам сейчас позову нашу справочную службу. Если кому-то что и известно, так это ей. Да вы проходите…

Гусев шагнул в едва освещенную прихожую, как будто в середину минувшего столетия. Вот как еще живут люди. Да так ли еще живут! А из темных глубин коммуналки к ним уже спешила вездесущая Фросечка:

– Соню разыскиваете? Не было ее. Я нынче рано поднялась. Наверняка бы услышала.

– А вы, случайно, не знаете, где она может быть?

– Она мне, конечно, не докладывается. Но из родни у ней мать с отчимом в Кузьминках прописаны, и тетка родная имеется. Мартой зовут. Где она обретается, про то мне неведомо, но квартира отдельная. И Соня у ней часто ночует, бывает, что и живет подолгу.

– А телефонов их вы не знаете?

– Ни адреса, ни телефонов, – на всякий случай слукавила Фросечка. – А ежели что передать надо, вы скажите, я передам, как появится.

– Да у мента она ушастого, – нарисовался из коридорного сумрака заспанный Васятка в красных сатиновых трусах, спроворенных запасливой Валентиной. На тощей цыплячьей груди раскинул голубые крылья двуглавый орел. – А может, еще у кого. У ней не заржавеет.

– Бессовестный ты, Василий! – ахнула Фросечка. – Соня – девушка порядочная.

– Порядочная, – согласился Васятка. – Только на передок больно слабая.

– А ты-то откуда знаешь?!

– Знаю, когда говорю, – многозначительно подмигнул тот. Но, наткнувшись на мрачный взгляд Арнольда Вячеславовича, подтянул свои красные трусы и скоренько ретировался.

Ловить здесь было больше нечего. Мобильный Соня отключила, так что оставалось только ждать начала рабочей недели.

Однако понедельник принес с собой новые разочарования.

Пока Гусев мучился дилеммой, как лучше объясниться с Соней – явиться к ней в отдел, тем самым полностью исключив возможность поговорить по-человечески, или же пригласить к себе в кабинет и придать разговору заведомо ненужную тональность, – коротышка Тапир получил от своей подчиненной Софьи Образцовой факс, отправленный из ближайшего почтового отделения, с просьбой предоставить ей двухнедельный отпуск за свой счет.

Собственно говоря, это была вовсе не просьба, а констатация факта, поскольку Софья Образцова на работу все равно не явилась. Наглость, прямо сказать, непростительная. Никому другому он бы подобной дерзости не спустил. Но в свете открывшихся обстоятельств многое становилось понятным. И кто же захочет ссориться с фавориткой шефа? Только не он.

«Не возражаю», – размашисто написал Тапир в левом верхнем углу и влепил жирную точку, чуть не прорвав бумагу. Размах свидетельствовал о приступе бессильной ярости, точка символизировала контрольный выстрел в голову. Не в свою, естественно. А что делать? Слух об увольнении секретарши уже прошел. Не становиться же следующей кандидатурой на вылет.

Едва коротышка Тапир утвердился в правильности собственного решения, как позвонил Гусев. Лично. Оно и понятно, ежели старая секретарша уже уволена, а новой еще не обзавелся.

– Доброе утро, – бодро сказал шеф голосом человека, сделавшего наконец свой трудный выбор. – Пригласите ко мне, пожалуйста, Образцову.

– И рад бы, – со скрытым злорадством ответил Тапир, – но не могу. Поскольку буквально за несколько минут до вашего звонка получил факс, которым госпожа Образцова уведомляет меня о своем намерении взять две недели за свой счет. Полагая, что на подобный шаг ее могли толкнуть только чрезвычайные обстоятельства, я счел возможным…

– Спасибо. Я понял, – перебил Гусев.

Что он сделал не так? Неужели действительно поспешил? Хотя ему показалось…

Но все мы склонны видеть то, что хотим увидеть, отрицая очевидное. А в результате получаем все те же два сакраментальных вопроса: «Что делать?» и «Кто виноват?»

Со вторым Арнольду Вячеславовичу все было более или менее ясно. А вот первый обещал либо абсолютный тупик, либо две недели томительного ожидания и мучительную неизвестность.

«Думай, сынок, ты же умный», – говорила когда-то мать.

«Думай, Петька, думай!» – учил легендарный Василий Иванович Чапаев.

И Гусев нашел ту единственную ниточку, потянув за которую, размотал весь клубочек, – Егорыч, Сонин отчим и поручитель, представлявший в суде ее интересы. Где-то в бумагах должен быть адрес его автосалона и даже, кажется, визитная карточка.

Тем же вечером, предварительно позвонив, Гусев поехал на встречу с Сониным отчимом. Разговор затянулся надолго. На прощание мужчины крепко пожали друг другу руки. Егорыч обещал держать язык за зубами и слова своего не нарушил. Так что, когда на следующее утро Гусев позвонил в дверь Мартиной квартиры, Соня пребывала в счастливом неведении. Вернее, в печальном. Поскольку какое уж тут счастье? Грусть-тоска…

Марта ушла на работу. За окном нехотя занималось зимнее утро. Спешить было некуда, делать нечего и надеяться не на что. Впереди маячил длинный пустой день, и неизвестно, чем заполнить эту пустоту.

Странное выражение – «убить время». Можно даже сказать, парадоксальное. Вот интересно, как убивают свое время, стоячее, словно гнилое болото, заключенные одиночных камер? Наверное, мечтают о свободе. А у нее, у Сони, этой свободы девать некуда. Хочешь – вставай, а не хочешь – еще полежи, почитай газету. Вот, пожалуйста, большая статья о крысах. Самая подходящая для нее тематика – как раз под настроение.

Оказывается, крысы – страстные поклонники алкоголя. В одной лаборатории в ходе эксперимента ничтоже сумняшеся споили целую колонию. А когда в клетку посадили здорового непьющего самца и он стал отталкивать от поилки с алкоголем собратьев-пьяниц, те просто задушили его ночью.

Соня представила компанию хвостатых забулдыг, нализавшихся водки до поросячьего визга. Глазки-бусинки зорко высматривают добычу, острые зубки перемалывают харч вместе с кастрюлей – злобные васятки в крысиных шкурках, смертельно опасные в стае. А где же ее Щелкунчик?..

Вот тут-то и грянул звонок в дверь. Соня подпрыгнула от неожиданности и решила не открывать. Но звонок все звенел и звенел, и она, теряясь в догадках, отправилась в коридор. Наверное, это Мартин профессор, изнемогая от жажды любви и ужаса разоблачения, тычет в кнопку дрожащий пальчик. А может, он впопыхах забыл здесь трусы, и теперь разъяренная Идочка, не досчитавшись имущества, ждет ответа? Сейчас она его горько разочарует, а еще лучше, до смерти перепугает – это уж как получится.

Соня подкралась к двери и заглянула в глазок. Прямо на нее, уродливо искаженный увеличительным стеклом, смотрел Гусев. Матерь Божья!

Она шарахнулась в сторону, как испуганная лошадь. Как будто он мог ее видеть! И замерла, прижавшись к стенке.

– Соня, открой, – сказал Арнольд Вячеславович. – Я знаю, что ты там. Я все равно не уйду.

– А что случилось?! – хрипло каркнула Соня и нервно откашлялась. – Я просто в отпуске…

– Мне нужно поговорить с тобой. Потом я уеду. Обещаю.

И она открыла дверь. Спохватилась, что стоит в накинутом поверх ночной рубашки халате. Метнулась в ванную и крикнула ему оттуда:

– Вы проходите на кухню! Я только переоденусь!

– А почему ты обращаешься ко мне во множественном числе? – удивился Гусев. – Я здесь один.

«Дура, дура, дура!» – бормотала Соня, срывая с себя одежды и натягивая другие. Ну почему на кухню?! Он что, пожарник? А с другой стороны, куда она должна была его пригласить? В спальню? Или в гостиную? Там как раз ее диван гостеприимно разложен… А это дурацкое «вы»? Что за самоуничижение?

Она лихорадочно умылась. Хотела было накраситься, но передумала – с чего бы это? Расчесала волосы и направилась в кухню.

– Я тут у вас похозяйничал, – обернулся к ней Гусев. – Вы ведь еще не завтракали? Я, честно говоря, тоже.

На плите шкварчала в сковородке яичница, клохтал закипающий чайник, посередине сервированного к завтраку стола стоял букет белых нераскрывшихся тюльпанов. А она и не заметила, что он пришел с цветами. Впрочем, приди он сейчас с автоматом Калашникова или гранатометом РПГ-29 «Вампир», она бы и то не обратила внимания.

Они сели за стол и уткнулись каждый в свою тарелку. Однако порция Гусева так и осталась нетронутой, в то время как Соня расправилась со своей с устрашающей скоростью – заела стресс.

– Соня, – заговорил наконец Гусев. – Я все понимаю. Твои чувства… Наверное, моя… невоздержанность испугала тебя, возмутила, не знаю. Но в любом случае хочу, чтобы ты понимала…

В общем, когда-то я был женат. Давно. Жил тогда с матерью в Смоленске и привел свою жену к ней в дом. Отношения у них не сложились с самого начала, и, честно говоря, даже сейчас я не вижу, как мог бы исправить ситуацию, примирив двух яростно ненавидящих друг друга женщин. Наверное, только развести в разные стороны. Но тогда такой возможности не было, как, впрочем, и понимания, насколько далеко зашло дело.

В пылу очередной ссоры жена ударила мою мать по лицу. И я подал на развод. Она пыталась помешать мне, грозила наложить на себя руки. Но есть вещи, которые нельзя исправить, я остался непреклонен и угрозам ее не поверил. И тогда она сделала это – напилась какой-то дряни. И не важно, пыталась ли таким образом меня шантажировать или действительно хотела уйти из жизни – результат говорил сам за себя.

Завели уголовное дело по статье, предусматривающей ответственность за доведение до самоубийства. Тем более что она оставила записку, где во всем обвиняла мою мать.

Дело прекратили за недоказанностью, и я уехал в Москву. Тогда во всем винил мать и порвал с ней всякие отношения, кроме финансовой помощи. Теперь, конечно, все видится иначе. Но парадокс заключается в том, что чем больше проходит времени, тем труднее сделать шаг навстречу друг другу. И она первой руки не протянет – побоится отказа, я ее характер знаю. И я не протяну. Знаю, что не простит.

Вот это одна сторона медали. Теперь вторая.

Впервые я увидел тебя однажды под Новый год на корпоративной вечеринке. Ты, конечно, не помнишь. Такой храбрый заяц, поднявшийся на чужую защиту и схлопотавший по носу.

А потом мы случайно столкнулись за городом. Возле пансионата «Снегири». Сначала я не врубился, раздосадованный ситуацией, но когда ты сказала, где работаешь, вспомнил. А вот ты меня так и не узнала, и это здорово уязвило мое самолюбие. Хотя, с другой стороны, вряд ли бы ты так открылась, определив во мне своего начальника.

Ну, и я попался, увяз, как муха в меду. Считай, что это была любовь со второго взгляда. А может, и с первого, просто я сразу не осознал этого. Но я тогда точно понял, что ты не свободна, и мне, как говорится, не светит.

Тем не менее запросил у кадровика твое дело и узнал все, что можно, в частности, адрес. Ходил вокруг твоего дома, пытался вычислить окошко. Видел, что ты не одна… А потом решил купить квартиру напротив. В надежде, что когда-нибудь что-то изменится. Наверное, со стороны это выглядит глупо, нелепо. Но это так.

Ну, а дальше тебе все известно.

Он поднял на нее глаза, и Соня тут же опустила свои, не зная, что сказать, как себя вести и стоит ли верить в реальность происходящего.

– Я понимаю, что опять напугал тебя, – вновь заговорил Гусев. – И не требую ответа. Я, собственно, вообще ничего от тебя не требую. Просто теперь, когда ты знаешь, ты, возможно, переоценишь то, что случилось, и… И позвонишь мне. Сам я не стану тебя тревожить…

Он помедлил, но так и не дождался ответа. Оставалось только встать и уйти.

На следующий день, не сумев сдержать данного слова, Гусев все же позвонил Соне. Сначала на мобильный, который по-прежнему был отключен, потом на городской номер, полученный от Егорыча. Трубку взяла Марта.

– А Соня уехала, – растерянно сообщила она. – И не сказала, куда. Просто оставила записку, что уезжает на несколько дней. И все.

29

Решение поехать в Смоленск пришло само собой. Гусев ушел, а решение пришло. И Соня стала немедленно собираться, не оставляя себе времени на сомнения и раздумья. Впрочем, и собирать-то особо было нечего – не на неделю едет, максимум на три дня, включая дорогу.

Тем не менее вещей набилась целая сумка – всякого всего, как говорила бабушка Констанция.

Соня позвонила в справочную, узнала, что поезда на Смоленск отправляются с Белорусского вокзала, ближайший уходит в тринадцать тридцать шесть (вот эта точность до минуты ее всегда умиляла), время в пути семь часов, стоимость билетов до четырех тысяч рублей (ни фига себе цены!). Она съела остывшую гусевскую яичницу, не потому что жаль было выбрасывать, а в память об Арнольде Вячеславовиче. Черкнула Марте пару слов и была такова.

Вокзал встретил ее многоголосым, разноязыким шумом. Когда же она была здесь в последний раз? Уже не вспомнить. В прошлом столетии, в другой стране, в старые, добрые, невозвратные времена. Теперь перед ней раскинулся современный Вавилон, где усталые пилигримы могли без проблем удовлетворить все свои бесхитростные проблемы и естественные нужды.

Проблем у Сони не выявилось, даже бесхитростных, поэтому в ожидании поезда она отправилась бродить по пустому перрону, чтобы надышаться морозным воздухом, устать, замерзнуть и потом с особенным наслаждением усесться возле окошка в теплом, светлом купе и смотреть на проплывающие мимо поля, перелески, деревеньки с дымящимися трубами, маленькие, затерянные на просторах огромной страны станции и провинциальные тихие города. Под перестук колес, позвякивание ложечки в стакане и мерное покачивание вагона плести кружевное полотно своих мыслей.

Именно по этой причине Соня купила билет в СВ (собственно, других все равно уже не было, но гораздо приятнее сознавать, что все жизненные решения продиктованы тебе волей и разумом, а не случайными жизненными обстоятельствами). Один сосед лучше, чем трое. А может быть, совсем повезет и покатит она в комфорте и гордом одиночестве до самого Смоленска.

Но нет, не повезло.

Едва поезд тронулся, как дверь плавно отъехала в сторону, в купе вошел молодой симпатичный мужчина с прижатым к уху мобильным и широко улыбнулся Соне, не прерывая разговора:

– Не волнуйся, мамуля, я позвоню тебе сразу, как только приеду. А ты покушай – я все приготовил – и ложись отдыхать. Ну, целую…

Он отключил телефон и бросил на сиденье пустую дорожную сумку.

– Давайте знакомиться? Михал Михалыч Сперанский.

– Софья, – представилась Соня и, поскольку он выжидательно смотрел на нее и даже приподнял брови, добавила: – Образцова.

– Замечательно, – похвалил Сперанский. – Вы до Смоленска путь держите?.. Так вы смолянка?.. Значит, москвичка?.. В командировку направляетесь?

– Нет, я по личным делам.

– Стало быть, отпускница? Или не работаете?

– Взяла две недели за свой счет, – пояснила ошеломленная потоком вопросов Соня.

– А давайте-ка мы с вами чайку закажем? Как вы на это смотрите? Что ж на сухую разговаривать…

Он положил свою барсетку на стол и вышел, но вскоре вернулся с пустыми руками.

– Боюсь, чая мы с вами дождемся не скоро. У них тут свои порядки.

Но и без чая разговор завязался веселый. Михал Михалыч был явно в ударе, Соня смеялась, и время текло незаметно, а может, вообще остановилось. Сгустились ранние зимние сумерки, мир за окном исчез, и казалось, лишь это маленькое купе, чудом сохранившись из всего сущего, несется куда-то во мраке ночи, или в непроглядной толще воды, или в бездне Вселенной.

Дверь рывком отворилась, и в купе заглянул здоровяк в камуфляжной форме.

– Вы, случайно, не С. Образцова? – сверился он с зажатой в руке бумажкой.

– Да, – кивнула Соня, еще не успев прогнать с лица улыбку.

– Ну, слава Богу! – обрадовался здоровяк. – Ищу вас по всему поезду! На ваше имя поступила радиограмма. Пройдите, пожалуйста, со мной.

– Вы, наверное, что-то путаете, – удивилась Соня. – Это совершенно невозможно, потому что никто не знает, что я уехала в Смоленск.

– Вы С. Образцова? – еще раз сверился с бумажкой здоровяк.

– Да, но это не такая уж редкая фамилия…

– Вы когда билет покупали, паспортные данные указывали?

– Да, но…

– Вы пройдите со мной к начальнику поезда, там во всем разберемся. Вам нетрудно, а я при исполнении.

– Сходите, – сказал Михаил. – Они теперь все равно не отвяжутся.

И Соня, теряясь в догадках, отправилась вслед за посыльным и в конце концов пришла к выводу, что это уязвленный Тапир каким-то непостижимым образом вычислил место ее пребывания и теперь уведомляет об увольнении, не в силах ждать две недели. Только он, больше некому.

Через несколько вагонов посыльный остановился возле какого-то купе, раздвинул дверь и галантно пропустил ее вперед. За столиком сидел еще один человек в камуфляже.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Соня. – Здесь должна быть для меня радиограмма.

– Это мы мигом, – сказал Второй и ловким движением фокусника водрузил на стол две бутылки шампанского.

– А где радиограмма? – нахмурилась она.

– Ну, так бы сразу и сказали! – рассмеялся Второй и поставил на столик бутылку водки.

– Да вы что?! – вспыхнула Соня. – Совсем обалдели?! Немедленно отдайте мне радиограмму!

– Ой-ой-ой-ой, какие мы сердитые, – обнял ее за плечи Первый. – Ты что, шуток не понимаешь?

– Вы идиот? – догадалась Соня.

– Да, – подтвердил посыльный. – У меня и справка имеется. Показать?

– А ну-ка выпустите меня отсюда! – истерически заорала Соня, оттолкнула здоровяка и, рванув дверь, вылетела в коридор.

Охваченная негодованием, она направилась в свой вагон и встала у окна, пытаясь успокоиться. Наконец, обретя утраченное равновесие, шагнула в купе, готовясь рассказать Сперанскому о дурацком розыгрыше. Но случайный попутчик исчез, «как сон, как утренний туман», а вместе с ним исчезли Сонина дорожная сумка, дамская сумочка, куртка и даже сапоги. Видимо, для этой цели и была предназначена его пустая огромная торба.

Это было настолько невероятно, что Соня усомнилась, ее ли это купе, и даже сверилась с номером на двери. Сомнений не оставалось, и она метнулась к проводнице, та побежала за начальником поезда, который, в свою очередь, связался с транспортной милицией.

– А пока давайте проведем собственное расследование, – потребовала Соня.

– Я что, похож на Эркюля Пуаро? – хмуро осведомился пузатый начальник с широким крестьянским лицом.

– Нет, – честно призналась она.

На ближайшей станции в поезд сел сотрудник линейного отделения, усатый дядька с удивительными, небесной синевы глазами.

– Капитан Комарницкий, – представился он Соне. – Рассказывайте не спеша, подробно, все, что помните.

– Понимаете, – вдохновенно начала она, – этот тип, когда вошел, с мамой своей по телефону очень хорошо разговаривал. И я сразу к нему расположилась, хотя сейчас понимаю, что это скорее всего был такой ловкий психологический ход. Потом мы познакомились, и он сказал, что зовут его Михал Михалыч Сперанский. Я еще даже подивилась, какие случаются совпадения.

– Историк, – авторитетно заявил капитан.

– Вообще-то Сперанский был государственный деятель, – мягко поправила Соня.

– Это у него кличка такая – Историк, – пояснил усатый. – Личность нам давно и хорошо известная. Любит звучные фамилии. Мания величия у него такая. Но вы продолжайте, продолжайте.

– Я, конечно, тоже представилась. А потом он вышел, будто бы за чаем, но на самом деле, я думаю, сообщил подельникам мое имя. Потому что через некоторое время к нам в купе заявился здоровый бугай в камуфляже и сказал, что на мое имя получена радиограмма и мне надо следовать за ним.

– Неужели последовали? – не поверил дядька.

– Я решила, что это мой начальник уведомляет меня об увольнении. Я факсом сообщила, что беру отпуск за свой счет, и ему это, конечно же, не понравилось.

– Понятно, – задумчиво посмотрел на нее усатый. – А вы запомнили номер вагона и купе, куда вас привели?

– К сожалению, не запомнила.

– Ну, как же так можно?! Идете, как баран, неизвестно за кем и даже по сторонам не оглядываетесь!

– Я пыталась понять, каким образом начальник вычислил мое местоположение.

– Ну и как? – заинтересовался голубоглазый. – Поняли?

– Наверное, по билету? – предположила Соня. – Там же указаны паспортные данные…

– Логично, – одобрил капитан Комарницкий. – У вас аналитический ум.

– Это вы сейчас надо мной насмехаетесь?

– Боже меня упаси! А скажите, пожалуйста, голубушка, как же вы сумочку-то свою в купе ухитрились оставить?

– Во-первых, я растерялась.

– А во-вторых?

– Понимаете, когда он выходил вроде бы за чаем, то свою барсетку положил на столик, прямо мне под нос. И я сочла неудобным…

Дядька тяжело вздохнул и похрустел пальцами.

– А в Смоленск вы с какой целью едете, если, конечно, не секрет?

– Мне нужно разыскать одну женщину и объяснить ей… В общем, от этого напрямую зависят жизни двух человек. То есть сейчас им плохо, а я постараюсь сделать, чтобы стало хорошо. В смысле собиралась постараться, – помрачнела Соня. – Но теперь, без паспорта и денег, не знаю, как это получится. Господи! Да что там без паспорта! Разве мне найти ее без куртки и сапог! Теперь самой бы до Москвы добраться!

– А как вы собирались ее искать в сапогах и с паспортом? – полюбопытствовал капитан Комарницкий.

– Я знаю ее фамилию и знаю, что она преподает в вузе. Не так много в Смоленске высших учебных заведений, чтобы не обойти их за день.

– А где вы собирались провести ночь?

– Какую ночь? – удивилась Соня.

– Сегодняшнюю. Поезд прибывает в Смоленск, если мне не изменяет память, в девятнадцать пятьдесят восемь. Все вузы в это время давно закрыты.

– Ой! – растерялась она и даже рот ладонью прикрыла. – Вот об этом я как-то не подумала…

– Интересная вы женщина, Софья Образцова. Такое впечатление, будто с луны упали. На нашу грешную землю. И мечетесь по ней без руля и ветрил. Ладно, вещички ваши я вернуть не обещаю, но помочь помогу…

Капитан Комарницкий слово свое сдержал. Выговорил у проводницы под свою ответственность казенное одеяло. В этом одеяле и шлепанцах доставил Соню в отделение транспортной милиции смоленского вокзала, где на основании железнодорожного билета ей выписали справку взамен утерянного паспорта, а также установили место жительства некоей Екатерины Семеновны Гусевой, единственной преподавательницы вуза среди множества смолянок-однофамилиц.

И в десять часов вечера – ну чем не время для визитов? – на милицейском «уазике» Соня лихо подкатила к большому четырехэтажному дому в центре Смоленска, скинула с плеч казенное одеяло и крепко поцеловала капитана Комарницкого в колючие усы.

– Э, нет, – усмехнулся тот. – Провожу вас до самой квартиры, а то как бы не пришлось обратно везти.

Они поднялись по лестнице на четвертый этаж и позвонили в обитую коричневым дерматином дверь. Послышался звонкий собачий лай, и недовольный голос произнес:

– Что вам угодно?

– Откройте, – ответил капитан Комарницкий. – Милиция. – И подержал перед глазком раскрытое милицейское удостоверение.

Дверь отворилась, и Соня увидела сердитую пожилую женщину. К ее ногам в ужасе жалась беленькая собачка с оливковыми подпалинами, но долг свой собачий выполняла добросовестно – лаяла, не переставая.

– Гусева Екатерина Семеновна? – строго вопросил капитан Комарницкий.

– Да, это я. А в чем, собственно, дело?

– У вас имеется сын, Гусев Арнольд Вя…

Женщина побелела и стала медленно сползать по стенке на пол.

– Нет, нет! – закричала, бросаясь к ней, Соня. – Он жив-здоров! С ним все в порядке!

Но та уже сидела на полу, и Соня рухнула на колени рядом с ней, бросая негодующие взгляды на бесчувственного капитана.

Взволнованная собачка прыгнула на руки хозяйке и стала судорожно лизать ее лицо. А поскольку Сонина физиономия находилась совсем рядом, вознамерилась было лизнуть и ее, но потом передумала и укусила за нос.

Вас когда-нибудь кусали за нос беленькие собачки с оливковыми подпалинами? Не так, конечно, чтобы напрочь его отхряпать, а лишь слегка хватануть маленькими острыми зубками?

Соня взвыла нечеловеческим голосом, собачка забилась в истерике, капитан Комарницкий страшно заругался, а Екатерина Семеновна проснулась к жизни и бросилась на помощь нечаянной жертве своего четвероногого друга.

В итоге нос обильно намазали йодом, отчего Соня стала похожа на печальную выхухоль, собачке дали кусочек печенья, а капитана пригласили на чашечку чаю, от которой он решительно отказался и, предварительно убедившись, что его подопечную не выгонят в шлепанцах на мороз, уехал.

И женщины остались вдвоем, не считая собачки, которая, похоже, горько раскаивалась в своем опрометчивом поступке. Она сидела на стуле напротив Сони и неотрывно смотрела на нее большими круглыми глазами. А может, любовалась делом своих маленьких острых зубок, кто ж ее знает? Хотя можно ли заподозрить в подобном гнусном коварстве столь очаровательное существо – такое преданное, теплое и забавное?

– Екатерина Семеновна! – нервно кашлянула Соня. – Я хочу объяснить вам причину своего внезапного вторжения и… сопровождающий его идиотизм. Дело в том, что я работаю в компании, которую возглавляет ваш сын. Впервые я увидела его на корпоративной вечеринке под Новый год и сразу влюбилась. Но тогда еще не поняла этого. Нельзя же всерьез влюбиться в лицо с экрана или газетного листа? Ну, то есть можно, конечно, но это не про меня.

Потом мы случайно встретились за городом. Я поссорилась с приятелем, машина сломалась, и Арнольд Вячеславович довез меня до Москвы. А я его даже не узнала, представляете? Наболтала, наверное, много лишнего…

А через какое-то время оказалось, что мы стали соседями – он купил квартиру на нашей лестничной клетке – и я даже подружилась с вашими родственниками. Они у него пол циклевали.

– А вот эту историю я знаю, – сказала Екатерина Семеновна. – Так вы, стало быть, и есть та самая Соня, которая приняла моего брата за грабителя и сдала в милицию? Племянник по приезде все уши мне о вас прожужжал.

– Да, – вздохнула Соня. – Со мной все время что-то приключается. Различные недоразумения. Наверное, потому что я сначала делаю, а потом только анализирую ситуацию. Но иногда это все же приводит к положительным результатам.

Секретарша Арнольда Вячеславовича, отвратительная особа, сыграла со мной злую шутку, а я поверила. Случился конфликт, в результате которого он ее уволил, а меня пригласил в театр – у него как раз оказалось приглашение на два лица. Домой мы вернулись поздно, а живем-то на одной лестничной площадке (я, правда, в коммуналке), и он пригласил меня на чашечку кофе.

Думаю, что никаких далеко идущих намерений у него и в помине не было. Я сама его спровоцировала. А потом ужасно расстроилась, что все испортила, своими руками лишила себя одного-единственного подаренного мне судьбой шанса. Факсом отправила начальнику отдела заявление на отпуск за свой счет и уехала к тетке зализывать раны. А он меня нашел каким-то чудом и сказал, что тоже все это время… Что нарочно купил соседнюю квартиру, чтобы… Ну, вы понимаете… И рассказал мне о вашей трагедии. И как его мучит, что вы перестали общаться. Но он говорит, вы очень гордая и первой не сделаете шаг навстречу. И боится, что, если протянет руку, вы можете от нее отказаться. А время уходит, и двинуться навстречу друг другу становится все труднее…

Вот я и подумала: даже если вы меня отфутболите, он же все равно ничего не узнает. А вдруг получится, и два человека снова будут счастливы. Разве ради этого не стоило рискнуть?

Ну, а в поезде меня обокрали. Но зато в милиции разузнали ваш адрес, так что нет худа без добра.

Я понимаю, конечно, как нелепо выгляжу в ваших глазах. Но кроме вас, у меня в Смоленске никого нет. Поэтому позвольте мне, пожалуйста, позвонить своему отчиму и остаться у вас до утра, а завтра он заберет меня на машине. И может быть, вы даже согласились бы поехать со мной в Москву…

– Если бы вы знали, милая, что сейчас для меня сделали, – тихо произнесла Екатерина Семеновна. – Если бы вы только знали…

– Правда?! – возликовала Соня, и вместе с ней возликовал ее традиционно пустой желудок, да так бурно, так победно, что собачка навострила уши, а хозяйка замерла на полуслове.

– Да я, наверное, ума лишилась! – расстроилась Екатерина Семеновна. – Пою вас пустым чаем! Я, правда, себе-то почти не готовлю, да в общем-то и не живу по большому счету. Но мы сейчас что-нибудь придумаем. Яичницу с колбаской, сыр, масло. А завтра, прямо с утра, начнем новую жизнь! Настоящую! На всю катушку!

Вы не звоните сейчас отчиму, не надо его пугать посреди ночи. Утром будет в самый раз. К вечеру он подъедет, а за день мы успеем собраться…

Она говорила и говорила, словно пыталась высказаться за все долгие годы молчания, и делала все быстро, споро, раскрасневшаяся, помолодевшая. И собачка, чувствуя в воздухе нечто важное, судьбоносное, бегала за ней по квартире, стуча по полу коготками, и все поглядывала на Соню большими влажными глазами, будто пеняла, мол, знаю, откуда ветер дует…

После ужина, во время которого Соня молча поглощала яичницу под щебет Екатерины Семеновны, та сказала торжественно и строго:

– Я постелила вам в комнате Нодика.

Соня приняла душ, вожделея коснуться щекой прохладной подушки, в хозяйском халатике прошла в отведенные ей покои и обомлела. Перед ней был настоящий алтарь Арнольда Вячеславовича, не хватало только курящегося фимиама и возжженных свечей. Его книги, его вещи, его одежда в шкафу. С фотографий на стенах смотрел неизвестный ей Гусев. На письменном столе лежали два толстых альбома. Соня сгребла их в охапку и плюхнулась на кровать.

Вот он, совсем кроха, пялит бессмысленные глазки на руках молодой Екатерины Семеновны. Вот уже держит головку, лежа на пузе. Вот стоит голый в кроватке, ухватившись за перекладину, – ножки в перевязочках, на голове огромная фетровая шляпа, на шее галстук до самого пола – излюбленный родительский прикол. Время, предельно сжатое страницами семейного альбома. Жизнь, сконцентрированная в пачку снимков. Случайные кадры отмеренной на твою долю фотопленки, мелькающие так быстро. Щелк – и кто это тут у нас сидит на горшке такой важный? Щелк, щелк, щелк – палец в носу; флажок в руке; ранец за спиной. Зайчик под елочкой; юный барабанщик; круглый отличник. И уже пробивается темный пушок над верхней губой, и сигарета в уголке рта, и гитара, и пиво, и девочки.

А вот, наконец, и свадьба.

Соня жадно вглядывалась в незнакомые лица. Жених в строгом черном костюме. Юная невеста в воздушном, летящем платье. Вот они обмениваются кольцами. Целуются. Пьют шампанское, глядя друг на друга сияющими глазами. А вокруг цветы и улыбки. И только один диссонанс на этом празднике жизни, фальшивая нота, уродующая пастораль, случайный мазок, омрачивший идиллическую картинку, – Екатерина Семеновна. Поникшая птица с упавшими крыльями. Глаза покраснели от слез. Губы скорбно поджаты. Как будто не свадьба, а похороны. Не пир, а поминки. Тупик, крах, разбитое корыто.

«Но в чем она виновата? – думала Соня. – Разве мы вольны в своих чувствах? И ненависть столь же неразборчива, как и любовь? И столь же сокрушительна и неуправляема? Кто это сказал: «Тосковать о том, кого любишь, много легче, чем жить с тем, кого ненавидишь»? Значит, ненависть сильнее любви?..»

Она проснулась поздним утром. В тишине пустой квартиры мерно капала из крана вода.

Зияет в сердце рана,

Исчерпан жизни путь.

Течет вода из крана,

Забытая заткнуть.

Сколько всего безадресного вертится в голове. Умного и глупого, забавного и не очень. Чего только не наговорили люди за долгие тысячелетия своего существования, а стали от этого умнее? Похоже, мир покоится не на трех китах, а на трех граблях. И все уже было, но каждое новое поколение упорно изобретает свой собственный велосипед.

Вот она лежит в «девичьей» постели своего любимого, в чужом городе, в квартире его матери, с которой он не общается многие лета, без документов, обуви, одежды и, вне всякого сомнения, без мозгов. Из крана капает вода, а значит, в доме нет мужчины. У Марты это вечная история, хотя мужчины имеют место быть. Но это временные мужчины. А у них в коммуналке вообще льет, не переставая. Видимо, потому что мужчин там слишком много. И что из этого следует? А следует из этого логический вывод: чтобы краны не подтекали, в доме должен жить один постоянный мужчина. Господи! И о чем она только думает!

На кухне ее ждали вареные яйца. Скоро она начнет кукарекать, ей-богу! А что еще найдешь в холодильнике одинокой пожилой женщины? Только яйца. Может, она сама их и несет от безысходности.

Кроме яиц, которые Соня добросовестно съела, дабы не обидеть заботливую хозяйку, имелась еще записка.

Милая Соня! – писала Екатерина Семеновна. – Не стала вас будить. Отдыхайте и чувствуйте себя как дома. Постараюсь к обеду уладить все формальности и решить наши маленькие проблемы.

С уважением, Е.С.

* * *

До отчима она дозвонилась с третьей попытки – и то слава Богу, могла бы вообще не вспомнить его номер – и, услышав знакомый голос, радостно закричала:

– Егорыч! Это Соня! Вы только не волнуйтесь! Со мной все в порядке! Просто в поезде меня обокрали. Вы не могли бы за мной заехать?

– Конечно, – с готовностью согласился тот. – Какие вопросы. А где ты?

– Я в Смоленске.

– Где?! – изумился Егорыч.

– В Смоленске. Я вам потом все объясню. Записывайте адрес и телефон…

Послышался стук коготков по паркету, и на пороге кухни нарисовалась собачка. Она села на задние лапки, склонила набок головку и вперилась в Соню неотрывным взглядом – глаз в глаз.

– Где ты была сегодня, киска? – приветливо поинтересовалась та. – У королевы у английской? Что ты видала при дворе? Видала мышку на ковре?

Собачка смущенно потупилась, видимо, переживая за вчерашнее – нос у Сони слегка поблек, но еще достаточно убедительно напоминал о случившемся.

– Хочешь, дам тебе покушать?

Собачка рухнула на пол и даже глаза прикрыла, всем своим видом являя полное изнеможение и отрешенность.

– Ну как знаешь, – сказала Соня и отправилась переодеваться.

Посреди комнаты красной горкой возвышалась ее новая дорогущая блузка. То есть это ей вначале померещилась блузка, а на самом деле на полу валялось то, что от оной осталось – не лохмотья, не клочки и даже не маленькие кусочки. Острые зубки и коготки разодрали ее в крохотные перья, практически разобрали на нитки.

– Похоже, я уеду отсюда в одних трусах, – потрясенно произнесла Соня. – Вот зараза! – И выскочила из комнаты с вполне определенными намерениями.

Но собачки и след простыл. Сначала Соня искала виновницу с конкретным желанием придушить. Потом ее одолело естественное любопытство, где эта хитрюга скрывается, если все укромные уголки уже обследованы? И наконец, охватил ужас, что зловредная тварь каким-то таинственным образом испарилась и теперь придется держать ответ перед ее раздавленной горем хозяйкой.

В делах и развлечениях время, как известно, летит незаметно, в чем она в очередной раз убедилась, услышав скрежет ключа в замочной скважине.

Собачка немедленно материализовалась неведомо из чего и, звонко лая, понеслась к двери. Она припадала на передние лапы, изнемогая от любви и восторга, прыгала высоко вверх и прижималась к ногам обожаемой Екатерины Семеновны, дрожа всем телом, а хвостик ее крутился, как взбесившийся пропеллер.

– Соскучился, мальчик, – заворковала умиленная хозяйка, нагруженная множеством пакетов. – Хочешь побегать на улице? Подожди, милый, выйдем с тобой попозже. А это все вам, – повернулась она к Соне. – Если не угодила или по размеру не подойдет, успеем еще поменять. Вы померьте.

– Мне? – удивилась Соня. – Ну что вы… Зачем же…

– Пойдемте, пойдемте! – поспешила в гостиную Екатерина Семеновна, увлекая ее за собой. – Я просто умираю от любопытства.

В пакетах оказалась темно-зеленая шубка из щипаной норки, такая же шапочка с ушками, черные замшевые сапоги на высокой платформе – «манке», сумка, перчатки, длинный шарф, кашемировый свитер и мобильный телефон неземной красоты и блеска.

– Это мне?! – обалдела Соня. – Все?

– Все, все, – засмеялась явно довольная произведенным эффектом Екатерина Семеновна. – Давайте посмотрим, не ошиблась ли я с размерами. Вроде не должна. Я даже шлепанец ваш с собой прихватила.

«Черт, черт, черт!» – заругалась про себя Соня, а вслух сказала:

– Спасибо вам большое за участие. Я обязательно верну вам деньги. Только, если можно, не сразу, а в два… нет, в три этапа.

– Милая, какие деньги? Это подарки!

– Но я не могу принять от вас такие дорогие подарки!

– Послушайте меня, Соня, – жестом остановила ее Екатерина Семеновна. – Пожалуйста, сядьте и послушайте, что я вам скажу.

Она замолчала, уголки губ горестно опустились, и Соня испугалась, что Екатерина Семеновна сейчас заплачет. Но та взяла себя в руки и продолжила:

– Все эти годы сын присылал мне деньги, переводил на книжку в Сбербанке. Много. Гораздо больше, чем требовалось для жизни. Поначалу, когда случилась трагедия и он уехал, я даже не знала об этом – жила как в тумане. Да собственно, и не жила вовсе, так, существовала во времени и пространстве. Но дни шли за днями, и то, что казалось неисцелимым, понемногу теряло свою остроту. Отчаяние сменилось тупым безразличием, а потом пришла ярость. Если бы в то время я знала его адрес, то отправила бы назад эти деньги, а может быть, поехала сама и швырнула их ему в лицо, так я была зла. Мой сын, которому я отдала жизнь, предал меня, бросил на произвол судьбы и откупился деньгами. Прикрыл свою совесть.

Но вы не подумайте, это я не в осуждение ему сейчас говорю. Просто описываю свое тогдашнее состояние. Но прошло и это. И я могла уже спокойно и непредвзято осмысливать происшедшее. Винила себя одну, кляла последними словами, только что головой о стенку не билась. «Ах, – думала, – начать бы все с начала! Какая могла бы случиться замечательная, счастливая жизнь!» Но ведь сердцу не прикажешь, кого любить, кого ненавидеть. И все пошло бы по прежнему сценарию. Потому что проблема заключается именно в том, что все мы знаем, как надо делать, а поступаем каждый по-своему – кто как умеет. Кому как на душу положено. Вы вслушайтесь в эти слова, Соня, – как на душу положено. Вот вам и ключ к разгадке. У всех у нас своя миссия на этой земле, в этой жизни. Мне выпала, увы, незавидная.

И что же оставалось? Поехать, броситься в ноги, мол, прости меня, сынок, что загубила твою жизнь, свела человека в могилу, я больше не буду? Так я и адреса его не знала. Хотя вот вы тоже не имели моих координат, а не испугались приехать, движимые милосердием. А я боялась, все ждала, что сам объявится, поймет, простит. Но ожидания мои были тщетными, и наступило отчаяние. Такое, что хоть волком вой, хоть голову в петлю. Не скрою, посещали меня подобные мысли, но что-то удержало, на самом краю.

Но и это в свой черед миновало. И стала я жить, как в тягучем сне. Вот собачку себе завела – последнюю радость. Единственное живое существо, безмерно любящее, беззаветно преданное. И вдруг появляетесь вы и дарите мне жизнь. И что такое по сравнению с ней все эти тряпки?

Она всхлипнула, и собачка горестно взвыла.

– Екатерина Семеновна, – обняла ее Соня, – а почему у вашей собачки нет имени? Или вы ее никак не назвали?

– Ой! – перепугалась та. – Не знаю, что теперь будет! Я так тосковала, так скучала по сыну! И назвала ее Нодик. Просто чтобы произносить, чтобы слышать… Создала себе иллюзию его присутствия в этом доме. Не то чтобы я отождествляю… Просто не подумала, что, если когда-нибудь все же… Он же может обидеться, что я дала собачке его имя! Как вы думаете, он не рассердится? Не сочтет это бестактностью с моей стороны? Ведь я же могу опять, своими руками, все испортить…

– Да что вы! – горячо заверила ее Соня. – Лично я была бы просто счастлива, если бы в мою честь назвали такую очаровательную собачку!

Content

Инна Туголукова
Собака мордой вниз

* * *

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

21

22

23

24

25

26

27

28

29