Тереза Ромейн

Играя в любовь

Глава 1. Кузены, мужья и лишние тузы

18 октября 1819 года, Лондон

Джейн Тиндалл могла бы изменить свою жизнь, если бы хозяин дома виконт Шерингбрук не выложил пятого туза.

Нынешний вечер Джейн целиком посвятила игре в «двадцать одно» и ни разу не вышла в бальный зал из душного, прокуренного карточного салона. Час за часом она сидела за ломберным столом и считала каждую открытую карту, чтобы в нужный момент сделать крупную ставку и сорвать банк.

В половине первого ей наконец улыбнулась удача. Все тузы вышли, а Шерингбрук сдал себе девятку. Значит, у него набиралось в лучшем случае девятнадцать очков, и Джейн с двадцатью должна была выиграть.

Но тут Шерингбрук открыл вторую карту, и на зеленое сукно лег… туз. Джейн замерла, не в силах оторвать взгляд от маленького глянцевого прямоугольника, ставившего жирный крест на ее надеждах и упованиях.

– Итак, мадам, у нас обоих по двадцати, – мягко, почти сочувственно, произнес Шерингбрук. – Увы и ах! Вам снова не повезло, и на сей раз сумма весьма внушительная.

Вот уж нет – сумма была не внушительная, а сокрушительная. Целое состояние. Во всяком случае для Джейн.

При этом она совершенно точно знала, что злополучный туз – пятый. Просто знала, и все тут. Никто и никогда не признавал за ней особых талантов, и тем не менее никому и никогда не удавалось сбить ее со счета, особенно за ломберным столом.

– Мадам, вы очень долго держите паузу. Что-то замышляете? – Шерингбрук скривил тонкие губы, насмешливо глядя на нее сквозь прорези черной маски.

Здесь было принято играть в масках, это раскрепощало и подталкивало к повышению ставок. Впрочем, Джейн без труда разобралась, кто есть кто за ее столом. Про хозяина дома и говорить нечего – его выдавали высокий лоб с характерными залысинами и приторно вкрадчивый голос. Остальных партнеров она тоже узнала, но не по имени, а по типажу: Пьяница, Делец и Распутник.

Конечно, компания не из приятных, но где это видано, чтобы виконт оказался шулером? И как теперь быть?

Хорошо бы встать и бросить ему в лицо: «Я не замышляю, а размышляю. Мне интересно, откуда у вас взялся лишний туз. Из рукава? Или из панталон? Очевидно, у такого ничтожества, как вы, там полно свободного места».

И тотчас вызвать мерзавца на дуэль.

Но, к сожалению, дуэль – дело сугубо мужское. Женщина может взять реванш только при помощи хитрости.

Джейн задумчиво посмотрела, как сверкает у нее на пальце чужое, взятое всего на один вечер, драгоценное кольцо.

– Итак, на чем мы остановились? Ах да… – Она неторопливо сложила свои карты, перевернула их «рубашкой» вверх и возвратила в колоду. – Примите мои поздравления с… виртуозно завершенной партией.

Слава богу, Джейн умела не только считать карты, но и блефовать – в самом широком смысле слова и лучше любого шулера. Ей ничего не стоило прикинуться кем угодно и какой угодно. Притворство не раз выручало ее, выручит и сейчас. Для начала она сделает вид, что проигранные деньги для нее – сущий пустяк, а потом…

– Как желаете расплатиться, мадам? – спросил Шерингбрук и бесцеремонно положил ладонь ей на плечо, смяв пышную оборку короткого рукава.

Противно, но вполне объяснимо. Он понятия не имел, что перед ним незамужняя девица из достойной семьи. Мало-мальски достойной девице следовало в меру сил украшать собой бальный зал, где сейчас жизнерадостно отплясывали контрданс. Там соблюдали политес. Здесь азартно испытывали судьбу, всерьез и по-крупному.

Именно за этим она сюда и пришла.

Джейн незаметно обвела взглядом своих партнеров-противников. Большие и сильные, они смотрели на нее свысока. Она казалась им маленькой и слабой. Достаточно маленькой и достаточно слабой, чтобы стать для них легкой добычей, которую можно бессовестно обмануть, обобрать и забыть. Но она не собиралась сдаваться. Больших и сильных мужчин в салоне было полным-полно, а маленькая и слабая женщина всего одна, и в этом заключалась ее сила.

Джейн выпрямилась, легким движением стряхнула с плеча руку Шерингбрука и расправила оборку.

– Помилуйте, джентльмены, неужели вы хотите закончить игру? Нет, я только вошла во вкус и намерена продолжать, чего бы мне это ни стоило.

Собрав воедино скудные впечатления от десятка провинциальных вечеринок и дюжины бульварных романов, Джейн принялась лепить образ роскошной женщины. Богатой. Красивой. Обольстительной. Раз – и она кончиком языка увлажнила накрашенные губы, чтобы они выглядели как самый сочный из запретных плодов. Два – обвила спираль тугого локона вокруг пальца. Три – слегка подалась вперед и пригладила лиф чернильно-синего платья.

Больше ничего не потребовалось. Вот так просто, на раз-два-три она заставила их проглотить наживку. Они встрепенулись и заерзали, как будто им вдруг стали тесны панталоны.

Конечно, провоцировать четверых изрядно подвыпивших мужчин – занятие небезопасное, но Джейн все рассчитала. Вокруг люди, много людей. При таком количестве свидетелей ее партнеры будут держать себя в руках и не пойдут дальше непристойных намеков. Ничего, пускай порезвятся. Главное, карты пока на столе, а значит, есть шанс восстановить справедливость.

Первым заговорил Распутник.

– Вы уверены, что справитесь с напряженной игрой? – Он вскинул брови и хищно осклабился. – Я готов преподать вам несколько уроков в приватной обстановке.

– Благодарю, у меня достаточно опыта. Я привыкла играть всерьез. Только такая игра по-настоящему возбуждает, – промурлыкала Джейн, лукаво улыбнувшись, и провела кончиком языка по губам. – Ну что, джентльмены? Вы согласны доставить мне такое удовольствие? По рукам?

– Черт побери, если мадам нужны мои руки, я готов пустить их в ход, – пробормотал Пьяница, беспорядочно перебирая дрожащими пальцами лежавшие перед ним монеты и банкноты.

Никчемный раб бренди, он пропьет их, как пропил собственные мозги. Ему невдомек, что для кого-то деньги – это способ вырваться на свободу и начать новую жизнь.

– Я готов предоставить в распоряжение мадам не только руки, но и кое-что поинтереснее, – подал голос Распутник и хохотнул, чрезвычайно довольный собой и своей пошлой остротой. – Берите, не пожалеете.

Джейн повернулась к виконту и смерила его задумчивым взглядом.

– Признаться, меня куда больше интересует наш банкир. Он так искусно сдавал карты! Вот кто мастер на все руки.

– Я, э-э-э, хм, – сбивчиво начал Шерингбрук и, пару раз кашлянув, ни с того ни с сего предложил: – А давайте-ка снимем маски.

Он опустил голову и принялся развязывать узел на затылке.

Пора. Сейчас или никогда. Джейн взмахнула рукой и как будто случайно задела колоду. Карты рассыпались по столу. Туз… второй… надо срочно найти еще три и во всеуслышание объявить, что виконт – шулер.

– Ах, что я натворила! – хихикнула она жеманно. – Простите великодушно, сейчас я исправлю свою оплошность.

Некоторые карты легли «рубашкой» вверх. Джейн потянулась, чтобы перевернуть их, но цепкие пальцы виконта сомкнулись у нее на запястье, и он произнес с натянутой усмешкой:

– Не беспокойтесь, мадам. Если вам так не терпится продолжить игру, проще будет распечатать новую колоду.

Виконт кивком подозвал стоявшего неподалеку лакея в несвежей ливрее. Тот подошел, смахнул на поднос карты и удалился. Десять секунд – и все кончено. Джейн с тоской взглянула на зеленое сукно опустевшего стола. Прощай, проклятый пятый туз. Прощай, единственная надежда избавиться от чудовищного долга, который она никогда не сможет оплатить.

Уничтожив улики, Шерингбрук заметно повеселел и широко улыбнулся.

– Мадам, мы сняли маски. Прошу вас, присоединяйтесь. Такого восхитительного противника, как вы, надо знать в лицо.

Джейн подняла глаза.

Четверо мужчин сидели вокруг стола и смотрели на нее: Делец – с холодным любопытством, Пьяница – с интересом, Распутник – с нетерпением, а виконт – с подозрением.

Ничего не поделаешь, придется открыть лицо. Впрочем, какая разница? Они все равно не узнают, кто она. Откуда им знать? Слава богу, имя у нее на лбу не написано, а больше неоткуда.

Джейн небрежно сдвинула маску на макушку и поправила крупные тяжелые серьги.

Шерингбрук задумчиво прищурился, как будто что-то вспомнил.

– Как же я раньше не заметил? Это драгоценности Хавьера. Знаменитые бирманские рубины цвета голубиной крови. Неужели вы…

– Мне казалось, Хавьер не из тех, кто раздает фамильные драгоценности направо и налево, – вмешался Делец.

– Хавьер? – насмешливо фыркнул Распутник. – До женитьбы он только и делал, что раздавал фамильные драгоценности. Причем исключительно налево.

Сомнительная шутка вызвала бурное веселье у всех, кроме Джейн.

Ей и раньше было не до смеха, а теперь и подавно. Драгоценности кузена привлекли слишком большое внимание, и это грозило испортить все дело. Она тайком взяла украшения, чтобы создать образ, а не разрушить. Ей просто нужно было произвести впечатление на партнеров и заставить их раскошелиться.

Черт бы побрал проклятые бирманские рубины и Хавьера вместе с ними! Послушал бы дражайший кузен, как о нем тут злословят. Ну и ладно! Это даже справедливо. В конце концов, кто вынудил ее прийти сюда? Все из-за него. Ему, видите ли, кажется, что она безответственная. Он, видите ли, решил, что ей нельзя доверить самостоятельно распоряжаться деньгами.

Возможно, ему не кажется. Возможно, он совершенно прав. Возможно, она поразмыслит об этом – когда-нибудь потом. А сейчас пойдет ва-банк.

– Джентльмены, – произнесла Джейн и мысленно попросила прощения у своей подруги Луизы, леди Хавьер. – Лорд Хавьер – мой супруг.

Раз имя Хавьера выплыло наружу, почему бы им не воспользоваться? Пусть принимают ее за графиню, так безопаснее. Конечно, обман может раскрыться, но это вряд ли. Луиза вращается в высшем свете, а представители высшего света не жалуют Шерингбрука. К нему ездит не то чтобы всякий сброд, но уж точно не сливки общества.

Джейн посмотрела на виконта.

Он слегка нахмурился:

– Я недавно общался с графом. По-моему, он говорил, что у его жены темные волосы и карие глаза.

Джейн от души порадовалась своей невнятной внешности. Какими считать волосы песочного цвета – светлыми или темными? Как хочешь, так и назови. А глаза цвета осенней травы могут сойти и за карие, и за зеленые, и за ореховые.

– Как видите, так оно и есть! – Она обезоруживающе улыбнулась. – А чтобы окончательно развеять ваши сомнения, рискну сообщить, что у моего супруга имеется жуткого вида шрам на внутренней стороне правого бедра.

Правду говорить легко и приятно. Шрам действительно имелся. Лет десять назад Хавьер взялся учить Джейн фехтованию. Она оказалась способной ученицей и пропорола ему ногу. Сам виноват – надо было как следует защищаться.

Мужчины переглянулись, пожали плечами и придвинулись к столу. Шерингбрук взял новую колоду. Они поверили ей и готовы играть дальше. Джейн приосанилась и гордо вскинула подбородок. Положение обязывает. Графиня – это вам не какая-то там Джейн Тиндалл.

Чья-то рука легла на ее плечо.

– Джейн?

Она зажмурилась.

Немыслимо. У нее почти нет знакомых в Лондоне, те, что есть, почти никогда не бывают у Шерингбрука. Тем не менее кто-то из них сегодня оказался в этом доме и вошел в карточный салон именно тогда, когда она сняла маску. Просто фатальное невезение.

Затянутая в перчатку рука усилила давление.

– Джейн, как странно видеть вас здесь.

Ей пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Она узнала этот голос и легкий акцент уроженца Южной Англии.

Киркпатрик.

Джейн с замиранием сердца обернулась к герою своих грез. Не мужчина, а предел мечтаний: высокий, черноволосый, синеглазый, всегда деликатный, улыбчивый и доброжелательный.

Всегда, но не сейчас. Сейчас Эдмунд Уэр, барон Киркпатрик, выглядел отнюдь не дружелюбно. На его лице не было ни тени улыбки, а во взгляде читалось безоговорочное осуждение. Прямо-таки Чайльд-Гарольд или даже сам лорд Байрон, только не соблазнитель, а, напротив, защитник моральных устоев.

Если на правах ближайшего друга Хавьера он сочтет своим долгом позаботиться о ее репутации и призвать к порядку, тогда порядка точно не будет, а будет позор и катастрофа.

Пытаясь спасти положение, она изобразила холодное равнодушие.

– Мне тоже странно видеть вас здесь, Киркпатрик. Не думала, что вас интересуют карты. Скорее балы и юные девицы всех мастей. Неужели сегодня вы оставите их без внимания?

– Одну юную девицу определенно не оставлю. Идемте со мной, Джейн, – потребовал Киркпатрик.

– Как вы сказали? Джейн? – вмешался Шерингбрук и добавил с отвращением, которое при других обстоятельствах могло бы показаться комичным: – Девица?!

– Мадам представилась женой лорда Хавьер, – проворчал Пьяница, обратив мутный взор на Киркпатрика. – Вы не лорд Хавьер. С какой стати вы называете ее по имени?

Чувствуя, что бледнеет, Джейн услышала голос Киркпатрика.

– Вы, очевидно, ослышались, – возразил он спокойно. – Юная леди приходится лорду Хавьеру не женой, а кузиной. Здесь довольно шумно, и ваша ошибка вполне объяснима.

Джейн воспрянула духом и лучезарно улыбнулась партнерам, однако на сей раз ее чары на них не подействовали. Ослышаться мог один человек, но никак не четверо. Джейн солгала, и они это поняли.

Появись Киркпатрик на полчаса позже, она успела бы отыграться или даже выйти в плюс. Теперь все кончено. За ней числится долг в десять тысяч фунтов. Да каким бы он ни был: сто тысяч, миллион или миллиард, – все равно ей не расплатиться. У нее просто-напросто нет таких денег.

– Полагаю, игра окончена, – сказал Шерингбрук, накрыв ладонью монеты, банкноты и бумаги с записанными ставками. – Надеюсь, вы готовы расплатиться, мисс… Джейн?

Она лихорадочно соображала, как поступить. Отыграться не получилось. Сбежать не получится. Остается только дать им обещание и попросить отсрочить выплату на один день.

Ей придется обо всем рассказать Хавьеру. Он, конечно, заплатит долг, но потом… потом запрет ее в четырех стенах. Она доказала, что он прав и ей нельзя доверять. Отныне ее ждет участь комнатной собачонки. У нее не будет ни денег, ни свободы, ни возможности отправиться в путешествие. Она навсегда останется всего лишь бедной родственницей, незаметной и никчемной Джейн Тиндалл.

– Разумеется, я заплачу, – произнесла она сухо. – Сегодня у меня нет при себе такой суммы, но завтра вы получите все до последнего пенни. А теперь, джентльмены, прошу меня простить.

Она медленно встала и собралась было уйти, но Шерингбрук схватил ее за руку и удержал.

– Нет, мадам, долг чести возможен только при наличии чести, а вы обманули нас и должны заплатить здесь и сейчас.

Джейн не верила своим ушам: он смеет рассуждать о чести – этот мерзавец и шулер – тем не менее нашла в себе силы улыбнуться ему как лучшему другу.

– Милорд, я обещаю вам, что долг будет выплачен завтра в полном размере. Если угодно, лорд Киркпатрик может поручиться за меня.

Виконт вальяжно откинулся на спинку стула.

– Меня не интересуют пустые обещания. Я готов принять в качестве залога ваши драгоценности, а еще лучше – в качестве оплаты.

У нее похолодела спина и ноги стали ватными.

– Исключено. Драгоценности стоят гораздо больше, чем я проиграла.

Шерингбрук пожал плечами.

– В таком случае, мадам, я не выпущу вас отсюда. Вы не располагаете средствами и не желаете расставаться с драгоценностями, значит, мы сочтемся каким-нибудь другим способом. Меня это вполне устраивает.

Джейн вскинула подбородок: отчасти от того, что ее вдруг замутило, да и выглядеть поувереннее не помешает.

Что же делать? Чтобы уйти, надо отдать рубины, а это совершенно невозможно, следовательно, уйти не получится. Какой-то жуткий замкнутый круг!

Джейн обвела взглядом сидевших за столом мужчин. Никто из них за нее не заступится: все только и ждут момента, чтобы воспользоваться ситуацией.

Всего несколько минут назад ей казалось, что принадлежность к слабому полу дает ей преимущества. Чушь! Преимущество всегда или на стороне мужчин, или на стороне титулованных особ, а такие, как Джейн Тиндалл, обречены на поражение и унижение.

Кто-то сочувственно коснулся ее плеча. Киркпатрик, о котором, погрузившись в невеселые раздумья, она совершенно забыла.

– Дорогая, позвольте, я заплачу.

– Зачем вам брать на себя… – хотела было возразить Джейн, но в дымном мареве тесного прокуренного салона синие глаза Киркпатрика светились словно путеводные звезды.

– То есть как зачем? – переспросил барон, пристально и многозначительно глядя ей в глаза. – Мы с вами помолвлены, и мне далеко не безразличны ваши финансовые обязательства.

Он положил перед Шерингбруком визитную карточку.

– Обратитесь к моему поверенному. Он получит указания оплатить долг мисс Тиндалл по первому вашему требованию.

Шерингбрук промолчал. Будь у него в рукаве хоть сто тузов, они не шли ни в какое сравнение с визитной карточкой пэра Англии. Киркпатрик холодно кивнул игрокам и повернулся к Джейн.

– Идемте, дорогая.

Сердце Джейн сжалось от тоски. «Дорогая». Он дважды назвал ее так, но это был всего лишь спектакль.

Киркпатрик взял ее под руку и повел к дверям.

Прочь от несбывшихся надежд на новую счастливую жизнь.

Впереди ее ожидало бесконечно серое, унылое прозябание. Так не все ли равно, с кем и куда идти?

Глава 2. Решение всех проблем

Эдмунд молчал, стиснув зубы. Джейн Тиндалл заслужила серьезного внушения, но отчитывать леди в коридоре – дурной тон. Миновав несколько дверей, из-за которых доносились стоны и вскрики пылких любовников, он наконец нашел свободную комнату и, пропустив «невесту» вперед, вошел следом и ногой захлопнул дверь. Его глаза еще не успели привыкнуть к скудному освещению единственной лампы, а в ушах уже зазвенел резкий голос Джейн:

– Ты, конечно, думаешь, что спас меня.

Да, именно так он и думал, но предпочел возразить:

– Ничего подобного. Мне всего лишь хотелось оказать тебе небольшую услугу.

– Услугу? Из-за тебя я оказалась в ужасном положении. Ты вмешался в игру в самый неподходящий момент и все испортил.

Нет, это уже слишком!

– Нечего упрекать меня во всех смертных грехах! Ты оказалась в ужасном положении не по моей вине. А если учесть, какими глазами смотрели твои партнеры, без моего вмешательства тебе грозили куда более серьезные неприятности.

Она гордо выпрямилась, что при ее малом росте выглядело не очень убедительно.

– Уверяю, что держала ситуацию под контролем. У меня достаточно ума и способностей, чтобы превратить проигрыш в выигрыш.

– Я знаю.

Джейн явно удивилась и не сразу нашлась что ответить, поэтому склонила голову набок и повторила:

– Ты знаешь… Ты знаешь? Откуда?

– Я много лет дружу с Хавьером, так что помню тебя едва ли не с младенчества и давно заметил твои незаурядные способности в игре в «двадцать одно». Ты превосходно запоминаешь карты. Я прав?

– Совершенно! – согласилась Джейн и посмотрела на него со странным напряженным любопытством, словно у него на макушке выросли рога или за его спиной маячил дьявол.

Кстати, в определенном смысле так оно и было.

Он поспешил выкинуть эту мысль из головы. Сейчас надо разобраться с Джейн и ее долгами, а его собственные проблемы можно отложить. Они тянутся за ним уже двадцать лет, так что подождут еще немного.

– Я не подвергаю сомнению твои выдающиеся способности, но… – Эдмунд запнулся, обдумывая, как помягче сообщить ей неприятные известия. – Тебе лучше сесть.

Его глаза привыкли к скудному освещению, и он оглядел небольшую комнату. В углу возвышалась арфа с провисшими струнами. Рядом – фортепиано с открытой крышкой, обнажавшей редкие уцелевшие клавиши. На стенах красовались низкопробные вульгарные картины. Посреди комнаты стояла оттоманка из красного дерева, обитая темной узорчатой материей. На полу в живописном беспорядке лежали подушки и шелковые покрывала.

Чудесное местечко – помесь убогого музыкального салона с не менее убогим гаремом.

Если не разыгрывать из себя султана с наложницей, сесть можно только на оттоманку. Он помог Джейн пробраться между подушками, усадил и сел рядом, а когда она подняла руки и принялась нащупывать застежку замысловатого рубинового ожерелья, предложил:

– Позволь, я помогу.

Она нахмурилась, но все же кивнула и повернулась так, чтобы ему было удобнее управиться с застежкой.

– Итак, я признаю твои способности, – повторил Эдмунд, скользя пальцами по золотым звеньям и стараясь не касаться нежной кожи. – Но ты не могла выиграть: Шерингбрук – шулер.

– Черт побери, – пробормотала Джейн и посмотрела на Эдмунда: – Это всем известно?

– В общем да. Хотя за руку его пока не поймали. Скажи, сколько тузов было в игре?

Она сердито сдвинула брови.

– Пять. Не считая тех, что он припрятал в своих паршивых рукавах и панталонах.

– Вот именно. Наверняка в его паршивых рукавах и панталонах имеется множество потайных кармашков, откуда можно достать нужную карту в нужный момент. Представь, как ему неудобно в таком костюме.

Он улыбнулся в надежде приободрить Джейн, но она только уныло покачала головой.

– Поверь, я тебе искренне сочувствую, – сказал он и, устав бороться с хитрой застежкой, спросил: – Почему мы снимаем это украшение?

– Потому что мне нельзя доверять такую ценную вещь. – Джейн отвела его руку и через несколько секунд, расстегнув ожерелье, протянула его Эдмунду. – Ты сохранишь его как мой жених?

Он оставил без внимания ожерелье и ее сарказм.

– Возможно, я и злоупотребил нашим знакомством и должен принести извинения, но поверь: при других обстоятельствах и с другой женщиной я бы так не поступил. Мне пришлось пойти на обман, чтобы защитить тебя от… всяких эксцессов.

– Давай называть вещи своими именами. – Она так стиснула в кулаке ожерелье, что у нее побелели костяшки пальцев. – Ты думаешь, они могли применить насилие?

– Да. Если бы ты отказалась платить. Или продолжила игру. Слава богу, мне удалось вытащить тебя оттуда, хотя и с помощью лжи. Шерингбрук – темная личность. Да ты, наверное, и сама это поняла, когда он пустил в ход пятого туза.

– Я тоже темная личность. Только, в отличие от него, по уши в долгу, что делает меня скорее жалкой. Жалкая темная личность – печальное зрелище, согласен?

Следуя привычке не спорить с женщиной, Эдмунд кивнул, чем признал ее жалкой темной личностью. К счастью, Джейн не заметила его оплошности и продолжила свои рассуждения.

– Ума не приложу, как мне раздобыть столько денег. Пиратством? Грабежом? Шантажом? – Она задумчиво наморщила лоб. – Пожалуй, шантаж легче всего остального.

У Эдмунда защемило сердце, и он жестко отрезал:

– Нет!

Она удивленно вскинула брови, но он, не давая ей возможности задать вопрос, быстро сменил тему:

– Как ты вообще здесь оказалась? Почему приехала одна, без сопровождения кузена или матушки?

– Как и почему? – Она придвинулась к спинке оттоманки, так что чернильное платье слилось с темной обивкой и остался виден только бледный овал ее лица. – Матушка осталась в деревне, а я приехала на несколько недель погостить у Хавьера и Луизы. Все было хорошо, но сегодня я получила ужасные известия.

«Я тоже», – подумал Киркпатрик и вежливо осведомился:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, и никто не может. Ты, наверное, знаешь, что Хавьер много лет откладывал деньги, но не оформлял никаких бумаг, просто обещал, что у меня в двадцать один год будет собственный капитал. Мой день рождения уже прошел, и Хавьер поначалу ничего не говорил, а сегодня сообщил, что я недостойна доверия и отложенные деньги станут моим приданым.

Джейн горько усмехнулась и продолжила:

– Он прочел мне целую лекцию об ответственности, надежности и достоинстве. Можно подумать, что сам безгрешен и чист как слеза младенца. Просто в голове не укладывается. Его, видите ли, тревожит, что я могу бросить тень на его драгоценную безупречную репутацию. Давно ли она стала такой безупречной, хотелось бы знать?

Эдмунд с трудом понимал, о чем речь. Последнее время его терзала бессонница, и дни казались невыносимо длинными и утомительными. Он приехал на этот бал только потому, что дал слово леди Шерингбрук, матери карточного шулера. Собственный сын обманывал ее на каждом шагу, но Эдмунд не мог пренебречь своим обещанием даже в такой кошмарный день, как сегодня.

Он потер виски и попытался вникнуть в слова Джейн.

– Никаких денег сейчас. Только в приданое после замужества. Понятно. Ты пришла сюда, чтобы за карточным столом обеспечить себе безбедное существование.

Она пожала плечами.

– А что такого? Если выглядишь богатой дамой и среди партнеров нет знакомых, все с легкостью идут на повышение ставок. Я уже и раньше так делала.

– Что это значит? – опешил Эдмунд. – Прошу тебя, не надо так шутить.

– А я и не шучу. Пусть не здесь, но в других местах все получалось, так что мне удалось скопить необходимую сумму для сегодняшней большой игры, будь она трижды проклята.

Она вздрогнула, словно от испуга. Эдмунд знал Джейн Тиндалл много лет, но не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь чего-нибудь боялась, и это его не на шутку встревожило.

– Сколько ты проиграла?

Ответа не было, и он повторил:

– Сколько, Джейн? Уж если теперь для всех я твой жених, мне нужно быть в курсе.

Она твердо посмотрела ему прямо в глаза:

– Десять тысяч фунтов – ровно столько, сколько Хавьер выделил мне на приданое.

Эдмунд оцепенел: десять тысяч фунтов! А ведь он пообещал Шерингбруку выплатить долг по первому требованию.

Для Хавьера, назначившего Джейн такое приданое, эта сумма не столь велика: за год он получал (и тратил!) гораздо больше, – но владения Эдмунда приносили куда более скромный доход. Корнуолл – суровый край, там каждый пенни добывается потом и кровью рудокопов и тружеников-фермеров. Эдмунду приходилось очень тщательно следить за своими финансами, чтобы содержать дом в Лондоне и обеспечивать всем необходимым тех, кто оставался в корнуоллском имении.

До сих пор он не испытывал недостатка в деньгах, однако, чтобы раздобыть десять тысяч фунтов, придется собрать всю наличность и продать ценные бумаги. Это весьма ощутимый урон, но тут уж ничего не поделаешь.

Разве только…

– Как только я признаюсь в своих грехах, Хавьер запрет меня в клетке, – сообщила Джейн. – Даже если продавать билеты желающим посмотреть на сумасшедшую, я смогу расплатиться с тобой лет через пятьдесят-шестьдесят.

Сумасшедшая… Вот именно. Эдмунда посетила совершенно сумасшедшая мысль. Сумасшедшая до гениальности, потому что позволяла разом решить все проблемы: как его, так и Джейн.

Нет. Ничего из этого не выйдет. Он помнил ее девчонкой-сорванцом в коротких платьицах, из-под которых торчали острые, вечно ободранные коленки. Конечно, сейчас она подросла, но, кажется, не слишком изменилась. Ему же нужна сильная женщина и надежный тыл. Или щит. Или и то и другое вместе. Но где такую найдешь, да еще так быстро? Получив сегодняшнее письмо, он понял, что должен срочно жениться и обзавестись наследником. Или хотя бы успеть такового зачать. Эдмунд понятия не имел, сколько ему осталось жить на белом свете, но сильно подозревал, что недолго.

Может судьба специально свела его с Джейн именно сегодня? Кто, кроме него, возьмет ее в жены без приданого? Правда, неизвестно, хочет ли она замуж, но ничего: он постарается ее уговорить. Да, Джейн ему определенно подходит. Пусть красавицей ее и не назовешь, но у нее большие глаза и живое, выразительное лицо, на нее приятно смотреть, да и поговорить с ней есть о чем. Она вполне разумная девушка, несмотря на сегодняшний конфуз. Что ж, бывает: людям свойственно ошибаться.

Это будет брак по расчету, построенный на фундаменте старой дружбы и скрепленный взаимным уважением, и никакой любви, даже намека на любовь!

Все правильно. Эдмунд и без того получит куда больше, чем заслуживает.

– Лучше бы ты отправил Шерингбрука не к своему поверенному, а к Хавьеру, – сказала Джейн. – Как ближайший родственник-мужчина, за меня несет ответственность он, так что ты не обязан оплачивать мои долги.

Эдмунд повернулся к ней в профиль, намереваясь применить свой излюбленный трюк: на редкость хорошее боковое зрение позволяло ему незаметно наблюдать за собеседником, в то время как тот думал, что никто на него не смотрит, – и спросил:

– А если это не так?

– Это ты сейчас о чем, Киркпатрик?

Он ожидал, что на ее лице отразится удивление или интерес, но ничего подобного не увидел – никакой реакции, даже глазом не моргнула.

Эдмунд сменил позу и, положив руку на спинку оттоманки, слегка коснулся шеи Джейн. Вот тут реакция превзошла все ожидания: девушка так резко подалась вперед, что соскользнула на пол. Эдмунд подал ей руку и помог подняться.

– Что ты имеешь в виду, Киркпатрик? – тихо, совершенно ошарашенно спросила Джейн.

Все еще удерживая ее руку, он опустился на колено.

Она широко распахнула глаза.

– Нет! Только не это! Нет-нет… Пожалуйста, встань!

Можно подумать, что, если он встанет, все изменится: исчезнет ее долг, а вместе с ним и то письмо. Ему нужна жена. И наследник.

– Джейн, я прошу тебя выйти за меня замуж.

Она отчаянно пыталась высвободить свою руку.

– Не говори так, Киркпатрик! Я знаю, ты этого не хочешь. Не надо. Не поступай так со мной.

Он выпустил ее руку, встал и отступил на шаг назад.

«Не поступай так со мной». Что за таинственная фраза? Разве в его предложении было что-то дурное, обидное, оскорбительное? Странно, очень странно.

Эдмунд поморщился. Старая, знакомая, мучительная боль в желудке возникла снова. Он медленно сделал глубокий вдох, еще один… Боль утихла.

– Джейн, пожалуйста, обдумай мое предложение: ты сможешь выбраться из сложной ситуации, а я постараюсь, чтобы тебе было со мной… не очень плохо.

На ее губах промелькнула тень улыбки.

– Не прибедняйся, Киркпатрик: с тобой всем всегда хорошо!

– Вот уж не думал…

– Ты объяснил, почему мне нужно за тебя замуж, а теперь я хочу знать, зачем тебе жениться на мне.

Джейн вскинула подбородок и так плавно изогнула шею, что стала похожа на лебедя.

В этом она вся, эта Джейн. Ей ничего не стоило притвориться кем угодно: хоть благородной птицей, хоть графиней, хоть королевой, а уж баронессой и подавно.

Но Джейн Тиндалл умела не только притворяться, но и держать удар. Достаточно вспомнить, как хладнокровно она вела себя за карточным столом.

Эдмунд постарался быть с ней предельно честным:

– Мне пора обзавестись семьей, и я не хочу тянуть с женитьбой. А ты мне нравишься, Джейн. Я восхищаюсь тобой.

– Ты мной восхищаешься. Тебя восхищает моя неземная красота? Мое неотразимое обаяние? Многочисленные таланты? Изящество? Покладистый характер? Скажи на милость, чем именно ты восхищаешься?

Она смотрела на него с нескрываемой иронией, прекрасно понимая, что не обладает ни одним из перечисленных качеств.

Эдмунд тоже это понимал и, тем не менее, не лгал, когда говорил, что восхищается ею, и поэтому вполне искренне ответил:

– Меня восхищает, что ты решительная, находчивая, целеустремленная.

В лице Джейн что-то дрогнуло, и она коротко сказала:

– Спасибо, Киркпатрик.

Мучительная боль вернулась, словно напоминая, что надо торопиться.

– Позволь мне завтра же поговорить с твоим кузеном.

Она прищурилась:

– Только если ты примешь мои условия.

– Хорошо, давай обсудим их по порядку.

– Мое приданое пойдет на оплату долга Шерингбруку.

Эдмунд кивнул.

– Да, понимаю, но, надеюсь, больше ты никогда не сядешь с ним за карточный стол.

– Не только за карточный, но и вообще ни за какой. Вернемся к моим условиям: двести фунтов в год на личные расходы.

– Надо же, какая ты требовательная.

– Не требовательная, а предусмотрительная. Я всего лишь пытаюсь отстоять свои интересы.

Эдмунду показалось, что в ее глазах блеснули слезы. Сегодня вечером она боролась, чтобы обеспечить себе независимость, и проиграла. Теперь ей хотелось хоть немного наверстать упущенное. Грех отказать ей в таком желании. Должна же она получить какую-то компенсацию за то, что он, предлагая ей руку и сердце, утаивает от нее свое прошлое.

– Договорились: ты будешь получать двести фунтов в год.

– А еще мне нужна личная горничная и… шесть новых платьев! – выпалила Джейн с робкой надеждой.

У Эдмунда сжалось сердце. Господи, какая же она наивная! Такое впечатление, что он старше ее на целую вечность, а не на каких-то восемь лет.

– Да сколько угодно! Ты выберешь сама эти платья.

В первый раз за вечер она искренне улыбнулась и хитренько поинтересовалась:

– А если я попрошу собственную лошадь?

– Ты ее получишь. И тоже выберешь сама.

– Драгоценности?

Джейн явно вошла во вкус, и его это только радовало. Если она увлечется внешними атрибутами светской жизни и не станет расспрашивать его о прошлом, значит, он сделал правильный выбор.

– Рубины. Насколько я понимаю, ты испытываешь к ним особое пристрастие, – указал он на бесценное ожерелье, забытое на оттоманке. – Довольно, Джейн. Я жду ответа.

Она задумчиво наморщила лоб:

– Мне больше ничего не приходит в голову. Даже куртизанка не решилась бы попросить так много.

– Стало быть, ты согласна и мы помолвлены?

Маленькая и хрупкая, Джейн вдруг стала высокой и сильной. Забыв об унынии, лучезарно улыбнувшись, хотя в глазах светилась отчаянная решимость, она заявила:

– Да, я принимаю твое предложение.

Слава богу…

И да поможет ему Бог!..

Глава 3. Неудача

Всем известно, что родственники юных девиц с подозрением относятся к поспешным предложениям и скоропалительным свадьбам, поэтому, приехав на следующий день в дом Хавьера для обсуждения помолвки, Эдмунд не ждал от старого друга теплого приема и легкого согласия. Хавьера и Джейн связывало весьма отдаленное родство, но он всегда относился к ней почти как к родной сестре, однако Эдмунд так долго жил один, что успел позабыть одну немаловажную деталь семейных отношений: порой родственники изрядно устают друг от друга.

Граф принял его в обитом шелком кабинете, молча выслушал и смерил долгим задумчивым взглядом.

– Ты хочешь жениться на Джейн?

– Да, – подтвердил Эдмунд.

Хавьер с блаженным видом откинулся в кресле.

– Кажется, сегодня не мой день рождения. И не Рождество.

– До Рождества месяц с небольшим. Тебе нужен календарь?

Хавьер улыбнулся:

– Нет, скорее нюхательная соль, чтобы на радостях не упасть в обморок. Я не понимаю, зачем тебе жениться на Джейн, но не могу отказаться от удовольствия освободиться от ее безумных выходок. Если тебе хочется взвалить на себя такую ответственность, ради бога, я не возражаю.

На том они и порешили, а через несколько дней подписали брачный контракт и назначили дату свадьбы. Через две недели Джейн Тиндалл должна была стать баронессой Киркпатрик.

Эти две недели оказались для Эдмунда чрезвычайно насыщенными. Помимо обычных дел он спешно приводил в порядок свой особняк на Беркли-сквер и сопровождал Джейн в поездках: то выбрать модистку, то горничную, а то и лошадь.

Такая суматошная круговерть отвлекала от мрачных мыслей. Он стал лучше спать и почти не вспоминал о том, что стало причиной столь поспешного решения жениться.

Почти. Но не совсем. Всякий раз, отправляясь в центр города, он боялся столкнуться лицом к лицу с кошмаром двадцатилетней давности, боялся увидеть лживую улыбку и услышать густой ирландский говор: «Эдмунд, мой мальчик! Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся».

Письмо, которое Эдмунд получил, перед тем как поехать на бал в дом Шерингбрука, было предвестником этого кошмара. После двадцати лет, проведенных в Австралии, Тернер вернулся в Лондон, чтобы свести старые счеты.

Эдмунд понятия не имел, как и когда это произойдет, и, страдая от нервного истощения и боли в желудке, считал дни, оставшиеся до свадьбы. Ему не терпелось обзавестись женой и, совмещая приятное с полезным, вплотную заняться «производством» наследника. Только бы Джейн поскорее забеременела!

Возможно, тогда ему станет легче. Возможно, он сумеет избавиться от Тернера и научится жить в ладу со своим прошлым. Возможно, ему удастся выполнить обещание и сделать Джейн счастливой.

Возможно…

Но так далеко он пока не загадывал.

Утром в день свадьбы Эдмунд с особым тщанием завязал узел шейного платка и с помощью камердинера облачился в новый черный фрак.

– Напрасно теряем время, милорд. Как говорится, золото не нуждается в позолоте, – сообщил Уизи. – Юная леди выйдет за вас, даже если вы явитесь к алтарю в крестьянской рубахе.

– По-моему, здесь куда более уместна поговорка «Из свиного уха не сошьешь шелковый кошелек», – возразил Эдмунд, рассматривая в зеркале свое бледное лицо, впалые щеки и темные круги под глазами. – Я выгляжу так, словно всю ночь предавался кутежу и разврату.

– Не просто ночь, а ночь перед свадьбой, милорд. Если бы вы в самом деле позволили себе хорошенько повеселиться, кто бы вас за это осудил?

– Я сам. Джейн тоже. И была бы совершенно права.

Пропустив слова хозяина мимо ушей, камердинер смахнул невидимую пылинку с рукава его фрака, напомнил, что карета подана, и удалился.

Эдмунд постарался унять волнение. Цель близка, но до нее еще надо добраться целым и невредимым. Мало ли, что с ним может случиться по дороге: бешеная собака покусает, кирпич на голову упадет, поразит молния, злодей с отравленным кинжалом набросится…

Богатое воображение хоть и рисовало картины одну страшнее другой, тем не менее в особняк Хавьера он прибыл благополучно, где его радостно встретила небольшая, но теплая компания. Тут не было ни бешеных собак, ни молний, ни кирпичей – только люди: со своими достоинствами и недостатками, но уж точно не злодеи.

Вот румяная пухленькая матушка Джейн: приехала выдавать замуж единственную дочь и в честь столь важного события нарядилась в пышное накрахмаленное платье. Вот Хавьер – как всегда, элегантный и одетый по последней моде. Вот его жена – изящная молчаливая брюнетка с лукавой улыбкой. Графиня Ирвинг, тетушка леди Хавьер, тоже здесь. Эту даму многие считали излишне резкой и категоричной, но Джейн высоко ценила ее прямоту и твердость убеждений.

Еще несколько гостей и священник стояли у импровизированного алтаря посреди гостиной.

– Все в сборе, не хватает только невесты, – сказал Эдмунд. – Где же она?

– Наводит красоту, – громогласно сообщила леди Ирвинг. – Одному богу известно, когда это закончится и каков будет результат.

– Тетушка… – прошипела леди Хавьер.

В наступившей тишине раздались чьи-то легкие шаги, и через мгновение в гостиной появилась Джейн.

Ее было просто не узнать. Куда подевалась бойкая провинциальная девушка, которая носила нелепые цветастые наряды и вечно замышляла какое-нибудь озорство? Сейчас в белоснежном шелковом платье из невесомого тонкого кружева Джейн Тиндалл напоминала нежный цветок. Очаровательная, вовсе не похожая на себя, она, не поднимая глаз, принимала поздравления и казалась хрупкой, слабой и беззащитной.

Церемония прошла быстро и гладко. Свадебные клятвы прозвучали вполне убедительно, кольцо пришлось Джейн точно впору. Миссис Тиндалл прослезилась от умиления, когда новобрачных объявили законными супругами перед Богом и людьми. За торжественной процедурой последовал свадебный завтрак. Хавьер не поскупился на шампанское и угощения, и вскоре в столовой воцарилась свободная и непринужденная атмосфера. Леди Ирвинг, не расставаясь с бокалом, давала хозяевам дома ценные советы по обновлению интерьера. Миссис Тиндалл, захмелев от двух глотков шампанского, тихонько клевала носом. Загорелый мужчина средних лет по имени Даниел Беллами – Эдмунд с ним раньше не встречался, видимо, это гость лорда Хавьера или миссис Тиндалл – развлекал публику весьма фривольными рассказами о своей жизни в Индии:

– У них повсеместно процветает право первой ночи: если, к примеру, служанка собралась замуж, то в ночь перед свадьбой ее посещает господин.

Эдмунд впервые слышал, что у индийцев существует такая традиция, поскольку никогда не бывал в Индии и принятыми там обычаями не особенно интересовался.

– Как будто у невесты перед свадьбой и без того мало хлопот, – сказала Джейн, пригубив шампанское. – Господин мог бы в честь праздника оставить ее в покое и зайти как-нибудь потом.

– Толковый господин управится без лишних хлопот. А потом в свои права вступает муж, и жена обязана хранить ему верность. Таков порядок, миледи, – возразил Беллами.

У Джейн порозовели щеки.

– Вы назвали меня «миледи»? О, кто-нибудь, пожалуйста, повторите это чудесное слово. Сегодня оно кажется мне совершенно необыкновенным.

Просьба новобрачной вызвала всеобщий энтузиазм, и «миледи» посыпались как из рога изобилия, похоронив под собой скользкую тему. И все же ее отголоски внушили Эдмунду смутное беспокойство: «…в свои права вступает муж… жена обязана хранить верность…» На словах все просто, а на деле? Можно ли выстроить благополучный брак только на соблюдении прав и обязанностей, даже если это брак по расчету?

Он посмотрел на Джейн, и она ответила ему таким озорным веселым взглядом, что у Эдмунда сразу стало легче на душе. Слава богу, они давно и хорошо знают друг друга. Им не придется выстраивать отношения с нуля. Семейная жизнь будет всего лишь продолжением старой дружбы в новом качестве.

Праздничное застолье удалось, гости засиделись, но в конце концов вспомнили, что пора и честь знать.

Прощаясь с Хавьером, Эдмунд пожал ему руку, поблагодарил и счел нужным заверить:

– Не волнуйся, я буду хорошо относиться к Джейн.

Граф улыбнулся:

– Я волнуюсь не за нее, а за тебя. Ты ко всем хорошо относишься, даже к тем, кто этого не заслуживает.

Комплимент старого друга почему-то раздосадовал Эдмунда. Он собирался было возразить, но приступ боли в желудке не позволил.

Вообще-то Хавьер сказал чистую правду. Эдмунд действительно ко всем хорошо относился: доброжелательность и внимание к людям давно стали для него правилом, способом существования и… искупления вины.

По дороге домой Эдмунд занимал Джейн светской беседой: делился впечатлениями о завтраке, о гостях, о погоде – словом, говорил обо всем, кроме того, что было на самом деле важно. А важно было то, чем им предстоит заняться: нет, не любовью, а зачатием ребенка. Мальчика. Сына. Наследника. Он должен появиться на свет как можно скорее, до того как Тернер нанесет удар и близкие Эдмунда останутся без попечения.

Такие размышления едва ли способствовали пробуждению страсти к плотским утехам.

Эдмунду хотелось, чтобы Джейн снова посмотрела на него так весело и лукаво, словно их брак всего лишь игра по правилам только им одним понятным, но она сосредоточенно думала о чем-то своем. Где витали ее мысли? В будущем? В прошлом? В спальне или в салоне Шерингбрука? Как бы то ни было, когда кучер остановил лошадей на Беркли-сквер, она без промедления выпрыгнула из экипажа и устремилась к дому.

Эдмунд нагнал ее уже в холле. Вручив накидку лакею, она со счастливой улыбкой осмотрелась по сторонам.

– Киркпатрик, это просто чудо! Я даже не представляла, что после ремонта здесь будет так красиво.

Эдмунда удивил столь бурный восторг: в холле всего-навсего перекрасили стены из серых в светло-зеленые по желанию Джейн. Больше ничего не изменилось. Те же расписные медальоны на лепном потолке, тот же головокружительный спиральный узор из черных и белых ромбов на полу. Та же мебель на тех же местах. Хотя следовало отдать должное слугам: к приезду новой хозяйки все вокруг было вымыто, вычищено и отполировано до блеска.

Возможно, это добрый знак и со временем в душе Эдмунда тоже воцарится порядок. Почему бы и нет? Мечтать не вредно.

– Я рад, что ты довольна. Светло-зеленые стены очень освежают обстановку.

– Вот уж не думала, что даже от такой малости, как выбор цвета, можно получить столько удовольствия! Раньше мне не приходилось делать ничего подобного: нам с матушкой всегда не хватало денег.

– Раньше не приходилось, а теперь вот пришлось. То ли еще будет! – весело отозвался Эдмунд.

– Да, то ли еще будет! – эхом повторила Джейн и, пристально глядя ему в глаза, принялась снимать длинные лайковые перчатки: медленно-медленно, плавно-плавно, – и было в этом обнажении рук нечто настолько завораживающее, что у Эдмунда пересохло в горле. Любопытно, что еще она собирается снять? Ожерелье? Или изящные туфли на высоких каблуках? Босиком на холодном полу – нет, это не дело. Надо бы взять ее на руки…

Кстати, неплохая идея.

Между тем Джейн, покончив с перчатками, отдала их лакею и застыла в неподвижности, по-прежнему не сводя с Эдмунда глаз. Он забеспокоился: все-таки вела она себя как-то странно.

Выдержав паузу, Джейн повела плечами, подошла к нему едва ли не вплотную и… подмигнула.

Тут его наконец осенило: это просто очередное представление – на сей раз для вездесущих слуг. Их, конечно, интересовало, почему хозяин так спешно женился, и Джейн дала им подсказку: всему причиной безумная страсть. Вот именно по безумной страсти женился.

Сдерживая смех, Эдмунд наклонился и шепнул ей на ухо:

– Все понял. Ты умница, и я благодарен тебе.

– Ничего ты не понял! – с досадой вздохнула Джейн. – При чем тут умница? Снимая перчатки, я пыталась тебя соблазнить. Жаль, не получилось…

– Получилось, очень даже получилось! Это было в высшей степени соблазнительно. У тебя прямо талант.

– Оно и видно, – буркнула она едва слышно. – Соблазн так велик, что мы до сих пор торчим в этом проклятом холле, а ты без конца меня благодаришь. Предупреждаю: еще одно «спасибо», и я за себя не ручаюсь!

Эдмунд наконец не выдержал и рассмеялся. Вот она, настоящая Джейн: ехидная, дерзкая и простодушная, какую он хорошо знал. Такая Джейн ему нравилась. С ней было легко и свободно, и верилось, что все образуется. Он, как и обещал, станет к ней хорошо относиться, и она не пожалеет о своем замужестве.

Поддавшись внезапному порыву, он подхватил ее на руки, и на него пахнуло чудесным ароматом – нет, не духов, а чистоты и свежести.

– Я соблазнен, забыл о хороших манерах, поэтому мы покидаем этот чертов холл и отправляемся наверх смотреть другие комнаты. Ты не против?

Джейн улыбнулась:

– Нисколько, но при условии, что начнем со спальни.

Он с готовностью кивнул и понес ее на второй этаж.

Глава 4. Неуместное признание

Затея с перчатками бесславно провалилась. Вместо сцены соблазнения получился фарс. Джейн была, как никогда, серьезна, а Эдмунд – весел, тоже как никогда.

Играючи он подхватил ее на руки, отнес наверх и поставил на ковер в своей? ее? их общей? – спальне, а потом со спокойной улыбкой отступил на несколько шагов. Видимо, то, что он несколько минут держал ее в объятиях, не произвело на него ни малейшего впечатления, чего не скажешь о Джейн. Но что ей оставалось? Скрывая волнение, изобразить ответную улыбку.

В комнате было довольно темно: за окнами клубился туман, моросил ноябрьский дождь, а по небу плыли свинцовые тучи, – и свет лился только из камина, где сегодня потрескивали вместо угля дрова – роскошь, позволительная лишь в особых случаях.

В полумраке она разглядела несколько стульев, туалетный столик и шкаф орехового дерева и дверь, очевидно, в соседнюю комнату. Больше всего места занимала массивная кровать – прямо-таки ложе – под голубым балдахином.

Рядом с этим внушительным сооружением Киркпатрик и остановился – пусть и не столь монументальный, но не менее впечатляющий и даже изящный. С темными волосами, светлыми глазами, бледной кельтской кожей, в черном фраке и белоснежной рубашке он был похож на хрустящий, свежеотпечатанный фунт стерлингов.

Вернее, на все десять тысяч фунтов стерлингов.

Джейн зажмурилась и прижала ладони к глазам.

– Ты устала? Тебе нездоровится? – всполошился Эдмунд.

Она не торопилась отвечать или убирать ладони. Зачем? И без того ясно, какое выражение сейчас на его лице: чуть темные брови слегка приподняты, уголки подвижного рта сочувственно опущены. Она столько раз видела его таким, когда он проявлял о ком-то заботу.

– Нет, я совершенно здорова и нисколько не устала.

Она опустила наконец руки, открыла глаза и уперлась взглядом в изящные носки белых атласных туфель на высоких каблуках, ужасно непрактичных и безумно дорогих. Впрочем, непрактичные и дорогие они для Джейн Тиндалл, но не для баронессы Киркпатрик. Баронесса Киркпатрик может позволить себе носить дорогую обувь. И не только обувь.

Чуть дрожащими пальцами она провела по рядам плотно прилегавшего к шее жемчужного ожерелья, нащупывая застежку.

– Ты позволишь помочь? – спросил Киркпатрик и сделал к ней шаг.

От его безукоризненной учтивости можно было просто сойти с ума.

– Нет, я сама. – Джейн расстегнула ожерелье и вынула из ушей жемчужные серьги. – Где же это хранить? Наверное, придется купить какую-нибудь шкатулку.

– Не какую-нибудь, а большую, – поправил Киркпатрик. – Жемчуг всего лишь начало. У тебя будет много драгоценностей. Ведь это одно из условий, на которых ты согласилась стать моей женой, верно?

– Совершенно верно, – подтвердила Джейн и положила украшения на туалетный столик. – Что теперь?

– Как насчет туфель?

– Легко.

Она наклонилась, сняла туфли и выпрямилась. Без каблуков и так весьма существенная разница в росте с Киркпатриком увеличилась еще на несколько дюймов.

– Что дальше? – неуверенно пролепетала Джейн, почувствовав, как отчего-то пересохло во рту.

– Хм… – Киркпатрик замялся и смущенный пару раз кашлянул. – Вряд ли так же легко ты справишься с платьем. Позволь все же помочь.

– По-моему, ты пропускаешь ходы. Сейчас твоя очередь самостоятельно расстаться с какой-нибудь деталью костюма.

– Например?

– Начни с шейного платка.

– Слушаю и повинуюсь! – ответил Эдмунд с легкой усмешкой.

Непроизвольно шагнув к нему и затаив дыхание, Джейн старалась не упустить ни одного движения: вот он поднял подбородок, ловко развязал замысловатый узел и неторопливо размотал платок.

Ворот рубашки распахнулся, открыв шею и верхнюю часть груди с ямкой между ключицами, и Джейн чуть не поддалась искушению коснуться этой ямки языком, но вовремя спохватилась. Уж коли Киркпатрика так развеселил эпизод с перчатками, что будет, если его лизнуть? Нет, хватит выставлять себя на посмешище.

Она прохладно улыбнулась:

– Очень хорошо, но мы еще не сравняли счет. Думаю, теперь ты можешь снять фрак.

– Боюсь, эта задача мне одному не по силам. Фрак ужасно узкий. Сегодня утром я втиснулся в него исключительно благодаря стараниям камердинера.

– Давай позовем камердинера.

Киркпатрик молча склонил голову набок, и Джейн наконец оторвалась от созерцания пресловутой ямки и медленно подняла глаза. Какое у него сейчас лицо? Хорошее, черт бы его побрал! Доброе. Спокойное.

Точно такое же, как всегда.

– Джейн, ты в самом деле считаешь, что звать слуг необходимо? Твою горничную и моего камердинера? Или мы все-таки попытаемся справиться сами?

Она пожала плечами:

– Можно попробовать, если хочешь.

– А чего хочешь ты?

«Чего угодно. Тебя, например. Чего угодно с тобой». Разумеется, вслух она чинно произнесла:

– Люди должны помогать друг другу. С чего начнем? Фрак или сапоги?

– Начнем с фрака, если ты не против, – ей в тон произнес Эдмунд, и его лицо озарилось мягкой теплой улыбкой.

Джейн кивнула и взобралась на кровать, чтобы стать повыше.

– Нужно сначала освободить плечи, а потом уже стягивать рукава. – Киркпатрик покачал головой. – Следовать моде порой сущее мучение, правда? Но мне хотелось выглядеть как можно лучше в день нашей свадьбы.

Их глаза встретились, и сердце Джейн забилось часто-часто.

– В этом фраке ты выглядишь великолепно! Думаю, совместными усилиями мы снимем его и постараемся не порвать.

Через несколько минут с фраком они справились. В результате совместных усилий он сохранил прежний вид, чего не скажешь о Джейн и Киркпатрике. После столь тесного контакта оба тяжело дышали, у нее горели щеки, даже его бледное лицо чуть порозовело.

Кроме того, окинув взглядом фигуру Эдмунда, Джейн заметила некоторые изменения. Нет, широкие плечи, узкие бедра и плоский живот, слава богу, какими были, такими и остались, однако в известном месте образовалась преизрядная выпуклость. Джейн не пришлось гадать, что бы это значило: в прошлом году в загородном доме Хавьера ей попалась на глаза приличная подборка неприличных книг, в которых подробно описывались некоторые особенности мужского организма, не говоря уже про иллюстрации…

Киркпатрик повесил фрак на спинку стула и вновь подошел к кровати.

– Теперь сапоги? – Голос Джейн предательски дрогнул.

Он отрицательно покачал головой:

– Твое платье, если позволишь.

– Платье? – Секунду помедлив, она повернулась к нему спиной и села на кровати.

Пока Киркпатрик расстегивал пуговицы на платье и расшнуровывал корсет, Джейн приподняла шелковые юбки, вытянула ноги и сняла чулки с подвязками.

– От тебя чудесно пахнет, – шепнул он ей на ухо.

– Это просто мыло, зола и животный жир. Не понимаю, что тут такого чудесного, – пожала Джейн плечами.

– Как поэтично! Теперь этот запах мне нравится еще больше, – улыбнулся Эдмунд и коснулся губами ее шеи всего лишь раз, словно ставил точку в конце предложения.

Затем его большие ладони проникли под платье и нижнее белье, мягко обхватили груди, поиграли с сосками, скользнули по животу, спустились на бедра и добрались до самых интимных складок.

Джейн изогнулась дугой, бесстыдно приветствуя его ласки, но вдруг все кончилось. Он убрал руки, буркнул: «Прости» – и быстро отошел в глубину комнаты. Почему он так с ней? Подтянув колени к груди, скрестив лодыжки, она попыталась обуздать свое мятежное тело, изнывавшее от вожделения.

Киркпатрик тем временем возвратился без сапог, но с зажженным светильником. Поставив его на туалетный столик, он повернулся к кровати и откинул покрывало. Джейн переместилась на прохладные льняные простыни, а Киркпатрик спустил с плеч подтяжки, заложил пальцы за пояс панталон, но прежде чем снять, сказал:

– Если хочешь, можешь отвернуться – меня это не обидит.

– Нет, Киркпатрик, я не стану отворачиваться, – заявила Джейн, удивляясь собственному нахальству. – Видишь ли, я прочитала несколько крайне скандальных книжек с не менее скандальными картинками, и теперь хочу посмотреть, насколько они соответствуют действительности.

– Осмелюсь спросить: где ты раздобыла такие книжки? – поинтересовался он.

– Позволь мне сохранить это в тайне… О!

Последнее восклицание относилось к тому, что предстало ее взору, когда Киркпатрик снял панталоны. Какие книжки? Какие картинки? Все это не шло ни в какое сравнение с большим красивым мужчиной из плоти и крови, стоявшим у супружеского ложа в полной боевой готовности.

Она застыла в нетерпеливом ожидании, но Киркпатрик не спеша опустился на кровать, избегая резких движений, словно боялся, что Джейн испугается и отпрянет.

Испугается и отпрянет? Да ни за что на свете! Она привстала, стряхнула с себя платье, легла на бок и посмотрела на Киркпатрика. Желто-оранжевый свет проявил рыжину в его волосах и веснушки – россыпь на щеках и одну у самого уголка рта.

Джейн нежно поцеловала эту веснушку.

Он улыбнулся:

– Спасибо.

– Тебе не за что меня благодарить… Пока.

Киркпатрик уловил в ее словах призыв к действию и незамедлительно внял ему.

Когда он вошел в нее, она вскрикнула от боли, но боль вскоре утихла, уступив место совсем другим ощущениям. Постепенно нарастало, жаркой волной разливалось по телу наслаждение и, наконец, выплеснулось наружу.

– О, Эдмунд, – простонала Джейн. – Как я люблю тебя!..

Он замер, что называется, на полпути.

– Что?

Скорее сердцем, чем умом, она поняла, что допустила ошибку, и пробормотала:

– Нет, ничего. Неважно. Продолжай…

Но он не шелохнулся. Уму непостижимо! Как это возможно – вот так вдруг остановиться, не достигнув пика страсти?

– Ты назвала меня по имени… как никогда раньше не называла.

– Ну, мы никогда и не были так близки.

– А еще ты сказала, что… – Он запнулся. – Любишь меня…

– Наверное… В постели часто говорят всякие глупости.

– Значит, это неправда?

Он посмотрел на нее и отвел взгляд своих невероятных, таких голубых, таких завораживающих глаз, и она не смогла соврать:

– Правда.

Он приподнялся на локтях, отстранился от нее и сел на кровати. Джейн успела скользнуть взглядом по его обнаженному телу, прежде чем он по пояс завернулся в простыню: его возбуждение сошло на нет.

Вот к чему приводит излишняя откровенность. Надо было сначала убедиться в его чувствах, а потом выдавать свои. Конечно, она поторопилась, но чтобы признание в любви убило желание? Нет, такого она не ожидала.

Глубоко вдохнув, Эдмунд прижал кулак к солнечному сплетению и с сожалением произнес:

– Я не знал. Прости…

Он повернулся к ней. Прикрыв ее наготу простыней, он откинулся на спинку кровати и повторил, устремив взгляд в пустоту:

– Прости. Мне очень жаль.

Джейн вздрогнула от невыносимого унижения. Оно было почти осязаемым, словно кто-то третий лег между ними и глумливо рассмеялся ей в лицо: «Эх ты, дуреха, кому нужна твоя любовь!»

Отогнав прочь отвратительное видение, Джейн призвала на помощь свои актерские способности и надела маску вежливого спокойствия.

– Все в порядке, Киркпатрик. На этой почве у нас не возникнет проблем.

Он сокрушенно покачал головой:

– Это сейчас ты так говоришь, а потом…

– Поверь, ты напрасно волнуешься. Я не стану изводить тебя и себя душевными метаниями. Все будет так, как ты планировал, – сказала Джейн, не имея ни малейшего понятия, что именно он там планировал.

– Я… – начал было он, но надолго замолчал, а потом затянул старую песню: – Я очень благодарен тебе. И приложу все силы, чтобы стать хорошим мужем.

Она слабо улыбнулась.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

Он с явным облегчением улыбнулся в ответ. Вот точно такая теплая, мягкая улыбка пленила Джейн восемнадцать лет назад, когда ей исполнилось всего три года. После того как овдовела ее мать, она ненадолго отправила Джейн в семью Хавьера. Кузен тогда приехал домой на каникулы вместе с другом. Маленькая Джейн грустила, а голубоглазый подросток был очень добр к ней, вот она и влюбилась. Лишь спустя много лет она поняла, что Киркпатрик добр решительно ко всем, но все равно продолжала его любить, просто уже не могла иначе.

– Благодарю тебя, – повторил Эдмунд уже в который раз, встал с кровати, ушел в соседнюю комнату и закрыл за собой дверь.

А любящая жена доброго мужа осталась в одиночестве гадать, что принесет ей этот союз – счастье или горе.

Глава 5. Надежды, мечты… и несостоявшийся завтрак

Эдмунд ждал, когда Джейн спустится к завтраку.

Накануне вечером он оставил ее в одиночестве и ушел к себе в полной растерянности, если не в шоке.

Две недели назад они заключили взаимовыгодное партнерское соглашение, в котором не значился пункт «Любовь». После признания Джейн этот пункт появился, но Эдмунд не мог его вычеркнуть, так же как не мог ответить ей взаимностью.

Однако свадьба состоялась и надо было как-то налаживать семейную жизнь. Эдмунд не очень представлял себе, как именно, но возлагал большие надежды на завтрак. Утром за столом легче преодолеть неловкость и пообщаться в прежней дружеской манере. Вопрос в том, что на это скажет Джейн.

Она ничего не сказала: просто вошла и остановилась у дверей, – и он вежливо поинтересовался:

– Как спалось, Джейн?

Она приподняла брови:

– Ты намерен обсудить мой сон?

– Мне хотелось узнать, как ты…

– Я в полном порядке. – От смущения у нее слегка порозовели щеки. – Ночь прошла довольно сносно.

– Сносно? – переспросил Эдмунд, не понимая, почему его задело это слово.

– Да. Не драматизируй, Киркпатрик. Сносно – это значит, не так плохо. – Она провела кончиком пальца по тисненой полоске на сливочно-кремовых обоях: – Мило. Симпатичная комната.

– Да, это и моя самая любимая, – решил он поддержать перемену темы.

Джейн посмотрела на блюда, расставленные на буфете.

– Вот оно что: ты, оказывается, чревоугодник.

Эдмунд рассмеялся:

– Нет, дело не в еде, а в… атмосфере.

Атмосфера? Пожалуй, да, точнее не скажешь.

Благодаря высоким окнам, обращенным на восток, по утрам в малой столовой было светло даже ненастной осенней и зимней порой.

Спускаясь сюда, Эдмунд совершал своего рода ритуал встречи нового дня и прощания с очередной бесконечно длинной ночью.

Когда-то здесь висели семейные портреты, но однажды его посетила счастливая мысль заменить их на цветочные натюрморты. Получилось настолько удачно, что Киркпатрик решил не ограничиваться малой столовой. Вскоре все до единого портреты покинули жилую часть дома и отправились на чердак, уступив место изображениям букетов, собак, охотничьих сцен – чего угодно, только не родственников.

– Жаль, что тебе так нравится эта комната, – прервал его раздумья голос Джейн. – Мне хотелось бы оформить ее в египетском стиле. Представь: темный лак, синий потолок и много-много золота.

Очевидно, от ужаса у него исказилось лицо, потому что Джейн воскликнула, закатив глаза:

– Боже, Киркпатрик, на голодный желудок у тебя совсем плохо с чувством юмора. Срочно подкрепись, иначе превратишься в законченного старого зануду.

«Старый зануда». Хорошая характеристика: по-дружески так, шутливо. Может, все и правда как-нибудь обойдется, наладится.

Эдмунд подошел к буфету и заглянул под серебряные крышки. Из-за болей в желудке он избегал тяжелой пищи и обычно съедал на завтрак один-два тоста. Слуги, конечно, изучили привычки хозяина, но ничего не знали о вкусах хозяйки, поэтому сегодня утром подали говядину, яйца, ветчину, кексы, чай, кофе и горячий шоколад.

– Ты позволишь за тобой поухаживать? – спросил Эдмунд.

– Не стоит, я прекрасно справлюсь сама.

Эдмунд положил себе всего понемногу, чтобы Джейн могла свободно выбрать что пожелает. Она взяла яйцо и ломтик ветчины и села за небольшой прямоугольный стол, рассчитанный человек на восемь – на семейство с кучей ребятишек.

Боль с изуверской силой вонзила острые зубы во внутренности, и ему пришлось опуститься на стул, отодвинув тарелку, и, чтобы как-то отвлечься, Эдмунд сказал:

– Прекрасно выглядишь! Этот цвет тебе очень идет.

Джейн молниеносно нырнула под стол.

– Неужели? Какой именно цвет?

Он опешил. Вот уж отвлекся так отвлекся.

– Э-э-э… Джейн? Джейн!

– Вот интересно, удосужился ли ты на меня хотя бы взглянуть, прежде чем сообщить, что я прекрасно выгляжу, – раздалось из-под стола.

– Очень смешно. Ха-ха-ха. По-моему, тебе тоже не помешает подкрепиться.

– Ты ведь даже не заметил, какое на мне платье, правда? Просто ляпнул дежурную любезность.

Ну ляпнул… Что в этом такого? Почему она так странно реагирует на комплименты? Может, потому, что не привыкла их получать?

– На тебе зеленое платье, – сказал Эдмунд наугад.

Джейн вылезла из-под стола со слегка помятой прической и таким же помятым выражением лица, но – да! – в платье яблочного, то есть зеленого, цвета.

– Убедилась? Прекрасно!

– Случайно угадал, – недовольно буркнула Джейн.

Пропустив мимо ушей эту реплику, он окинул Джейн беглым взглядом. Нежно-зеленое платье ей в самом деле шло и выгодно отличалось от аляповатых нарядов с рюшами, которые она носила раньше.

– По-моему, очень удачный фасон, – осторожно заметил Эдмунд, надеясь, что на сей раз комплимент будет воспринят более благосклонно.

– По-моему, тоже, – оживилась Джейн. – Я рада, что теперь могу следовать собственному вкусу. Матушка вечно одевала меня в жуткие цветастые платья с чудовищным количеством оборок.

Он улыбнулся, а она нахмурилась и отвернулась к окну.

– В Лондоне дома стоят так близко друг к другу. Мне кажется, я могу разглядеть обстановку в гостиной твоих соседей.

– Наших соседей, – поправил Эдмунд.

– Да, наших соседей.

Итак, о нарядах и соседях они побеседовали. О том, хорошо ли она спала, тоже. Что дальше? Эдмунд принялся резать говядину: сначала на кубики, затем каждый кубик пополам, потом каждую половинку еще раз пополам…

Погода! Они еще не затрагивали эту богатую тему.

Посмотрев на Джейн, он увидел, что и она с необыкновенным усердием режет ветчину на мельчайшие кусочки и с таким же усердием избегает на него смотреть.

Эдмунд передумал говорить о погоде и машинально поднес вилку ко рту. Говядина, будь она трижды неладна! Его чуть не вывернуло наизнанку.

В этот момент Джейн решила прервать затянувшееся молчание.

– Киркпатрик, я знаю, что некоторые новобрачные после свадьбы отправляются в путешествие.

– Да, – кивнул Эдмунд и сделал изрядный глоток кофе, чтобы успокоить взбунтовавшийся желудок. – Кто-то отправляется, а кто-то – нет.

Джейн оставила в покое ветчину и принялась с ожесточением стучать ложкой по вареному яйцу.

– Некоторые едут в Италию или во Францию. Франция совсем близко.

– Ты уже разбила скорлупу в мелкие дребезги, – заметил Эдмунд.

– Положим, не такие уж мелкие, если сравнить с твоей говядиной.

Он взглянул на свою тарелку, поморщился и положил нож и вилку.

– Джейн, насколько я понимаю, тебе хотелось бы поехать в свадебное путешествие?

– Я бы не возражала, – решилась она наконец на него посмотреть.

– Да я бы и сам не против, но… – Эдмунд скользнул взглядом по гравировке на столовом серебре родового герба Киркпатриков. – Дела не позволяют мне сейчас уехать из Лондона.

– А когда позволят?

– Возможно… – Он замялся. – Возможно, через некоторое время.

– Через некоторое время? – Джейн взяла нож и рассекла яйцо едва ли не до основания. – Если у человека не возникает желания отправиться в свадебное путешествие в медовый месяц, откуда ему взяться потом?

Эдмунд вдруг понял, что пока у него возникло лишь одно желание: запустить в нее чем-нибудь тяжелым, чтобы прекратить назойливые расспросы, – и резко заявил:

– Джейн, помимо желаний существуют обязанности!

Затем, глубоко вздохнув и немного успокоившись, он добавил:

– Я должен пока оставаться в Лондоне, чтобы разобраться с делами, от которых зависит благополучие моей семьи.

– Разумеется, ты очень ответственный. Занятой. Незаменимый. – Каждое свое слово она сопровождала ударом ножа по многострадальному яйцу. – Но теперь я тоже член твоей семьи и, в отличие от всех остальных, нахожусь в Лондоне. Может быть, вместе мы быстрее справимся с делами? Или ты мне не доверяешь?

Ему нечего было ответить. Посвятить Джейн в хитросплетения давних предательств? Нет, исключено. Особенно если она любит его. Или думает, что любит. В любом случае исключено.

Она часто-часто заморгала и вновь отвернулась к окну, Эдмунд мягко сказал:

– Джейн, я тебе доверяю, но это конфиденциальные дела: мне приходится заботиться об интересах других людей.

– Короче говоря, ты не нуждаешься в моей помощи, и мы никуда не поедем, пока ты не уладишь свои секретные дела.

– Не бог весть какие секретные, но… В конце концов, у тебя, наверное, тоже есть секреты?

Джейн посмотрела ему в глаза:

– Нет, больше нет.

«Эдмунд, я люблю тебя».

Они оба покраснели, и он торопливо произнес:

– Я постараюсь уладить все поскорее. Как только появится возможность, мы поедем куда захочешь.

– Может быть, на Рождество?

Эдмунд покачал головой:

– Вряд ли. До Рождества осталось всего семь недель, и к тому же…

– К тому же ты не думал жениться этой осенью.

– И что из этого следует?

– Ровным счетом ничего.

Джейн резко отодвинула стул, вскочила, едва не сбив с ног лакея, наступила на подол платья и чуть не упала.

Эдмунд быстро встал, удержал ее за локоть и кивком отпустил растерянного лакея, бормотавшего извинения.

Джейн попыталась было вырваться, но он не позволил – лишь крепче сжал ее локоть.

– Поскольку теперь ты баронесса, будь любезна, не устраивай семейные сцены в присутствии слуг.

– Почему? Пойдут сплетни? Разразится скандал? – Джейн прищурилась. – Меня это не волнует.

– Нет, скандал не разразится, но нашим слугам легче и приятнее работать, когда в доме покой и гармония.

Она перестала вырываться.

– То есть ты заботишься о слугах. И что, по-твоему, я могу на это возразить?

– По-моему, ничего. – Киркпатрик переждал приступ боли в желудке и добавил: – Я обещал, что постараюсь сделать тебя счастливой. Может, дашь мне шанс?

Эдмунд заглянул ей в глаза: сколько же в них горечи, сколько разочарования! Она словно знала, чувствовала, что он предаст и ее, как предал остальных.

Киркпатрик на мгновение зажмурился, а когда вновь посмотрел на Джейн, она ответила ему чистым, светлым взглядом.

– Разумеется, я дам тебе шанс. И, в свою очередь, постараюсь стать для тебя достойной женой.

Эдмунду не хотелось думать, какой именно жены он достоин, поэтому он предпочел сказать, как обычно:

– Благодарю тебя.

– Вежливость и еще раз вежливость, вежливость превыше всего! – усмехнулась Джейн. – Итак, милорд, чем вы намерены меня порадовать?

Чем можно порадовать молодую женщину, баронессу? Уж конечно, не сладостями и не поездкой в Королевский зверинец.

– А не отправиться ли нам на бал, чтобы представить леди Киркпатрик светскому обществу?

Джейн лучезарно улыбнулась.

– О, чудесно! Это будет первый бал в моей жизни.

Глава 6. Первый шаг к семейному счастью

План перемирия, призванного стать первым шагом на пути к семейному счастью, был беспроигрышным, но даже барону Киркпатрику не удалось бы устроить бал для Джейн в такие короткие сроки. Тихая пора раннего ноября была тем временем года, когда высший свет Лондона только-только начинал возвращаться в город на внеочередную сессию парламента. Киркпатрик уже получил приглашения на раут у известной в высших кругах дамы, графини Аллингем. Первый бал сезона должен был состояться без малого через две недели.

Джейн не знала, чем себя занять. У нее было больше десяти дней и совершенно никаких дел. Надо отдать должное Киркпатрику: он сдержал все свои обещания, и она могла делать все, что ей вздумается. Такое положение вещей было для нее в диковинку.

Теперь в ее распоряжении имелась личная горничная Хилл, такая мастерица, что могла не только уложить прекрасные русые волосы Джейн в изящную прическу, но и заставить их виться.

На туалетном столике появились украшения с изумрудами, а в шкафу – красивые модные платья на все случаи жизни, а для прохладной пасмурной погоды – отороченные мехом плащи и теплые накидки. К услугам новоиспеченной баронессы теперь всегда был личный экипаж, что облегчало поездки при непогоде.

Киркпатрик подарил ей Флоренс – лошадь гнедой масти с белой отметиной, которая до сих пор стояла в конюшне без дела. Джейн поручила ее заботам конюха, потому что не умела ездить верхом, но приходила проведать свое сокровище каждый день, чтобы погладить по морде или покормить хлебом.

«Когда-нибудь, – шептала Джейн лошади, тепло дышавшей ей в руки, – мы с тобой поскачем далеко-далеко».

Флоренс встряхивала гривой и принималась жевать сено, а Джейн улыбалась, убедившись, что лошадь довольна своим ужином.

Наверное, стоило попросить Киркпатрика подыскать для нее тренера по верховой езде, хотя лучше бы он догадался об этом сам.

Эдмунд сдержал все обещания, данные в тот вечер в маленькой гостиной лорда Шерингбрука. Джейн прекрасно отдавала себе отчет в том, что муж готов положить к ее ногам все, чего бы она ни попросила, но ни на йоту больше.

Когда барон делал предложение, ей и в голову не могло прийти просить его о совместном времяпрепровождении. Любовь не была условием их брачного договора. Такая мелочь, как чувства, не играла роли. Он обещал попытаться сделать ее счастливой, всего лишь попытаться, а не преуспеть. Она же не настояла. Какой глупый просчет.

Каждый день после завтрака Киркпатрик скрывался в своем кабинете, маленькой комнате, куда Джейн еще ни разу не входила. Строго говоря, он ей не запрещал, но она сама не решалась переступать порог его владений: чего доброго, еще выдворит в коридор. Стоило ли подвергать себя унижению?

Таким образом, первые дни семейной жизни Джейн проводила в одиночестве. Вместо того чтобы ближе узнавать супруга или придумывать смешные нежные прозвища, как это делают все новобрачные, она знакомилась с домом и запоминала имена слуг.

Потом юная баронесса увлеклась продумыванием меню и выбором блюд. Еда здесь всегда и выглядела, и была приготовлена великолепно, но, к сожалению, никто в доме не отличался хорошим аппетитом.

Дни сменяли друг друга, и Джейн все чаще ощущала, как превращается в леди Киркпатрик – спокойную элегантную даму, какой никогда себя прежде не представляла. Перемены не были неприятными, просто неожиданными, как часть сделки, заключенной в день помолвки. И если ее муж педантичен в исполнении всех своих обещаний, то ей оставалось лишь следовать его примеру.

Дни были похожи один на другой, но стоило солнцу скрыться за горизонтом, уступая время ночи, как царившая в доме тишина становилась глубокой и безмятежной, слуги исчезали в своих комнатах, и дом погружался в молчание. Только в это время Киркпатрик мог позволить себе отбросить приличия и наконец не думать о правилах этикета.

Каждую ночь раздавался стук в дверь, соединяющую их спальни, он входил в комнату Джейн и, не тратя времени на разговоры, раздевался и садился подле нее на постель.

Каждый раз она пыталась сгладить впечатление от первой брачной ночи, хотела быть грубой и непристойной, всеми силами стараясь доказать ему свое безразличие. Пускай его сердце закрыто, довольно и близости их тел. Ей хотелось прижать его к кровати и быстро завершить начатое, чтобы скорее погрузиться в блаженное забытье, но Киркпатрик не позволял. Ночь за ночью он был столь безупречно вежлив, что в конце концов его ласки стали пресными и обыденными.

– Позволь мне, – говорил Киркпатрик мягко, но уверенно сжимая ее руки, не позволяя обнимать его или притягивать к себе ближе.

Все происходило по отточенному до мелочей сценарию: сначала он руками доводил ее до пика наслаждения, затем, не переставая гладить нежную кожу, погружался в нее и медленно начинал двигаться, а как только достигал цели, сразу же отстранялся.

Процесс был довольно приятным, но потом Джейн всегда испытывала глубокое чувство вины, словно навеки запятнала себя признанием в любви, чем нарушила их контракт и теперь Эдмунд не мог и не хотел иметь дел с ней, такой ненадежной.

Джейн начинала жалеть, что согласилась выйти за него замуж, что села за карточный стол в гостиной лорда Шерингбрука, поставив на кон свою независимость.

Иногда… Но разве может человек, никогда по-настоящему не принадлежавший себе, жалеть об утраченной свободе? Независимость была лишь мечтой, такой же заветной, как и сам Киркпатрик. Хотя Джейн часто корила себя за слабость, но в глубине души знала, что вышла бы за Киркпатрика на любых условиях, лишь бы делить с ним эти короткие мгновения ночи.

В день бала Джейн вошла в гостиную графини Аллингем под руку с мужем. Пока они стояли в веренице пар, желавших засвидетельствовать свое почтение хозяевам, Джейн внимательно наблюдала за присутствующими дамами. Следуя примеру окружающих, она легко опустила кончики пальцев на рукав Киркпатрика, стараясь удерживать дистанцию, чтобы ненароком не попортить их дорогие наряды.

Когда подошла их очередь, Джейн сдержанно поприветствовала хозяев бала легким кивком, точь-в-точь как это сделала дама предшествующей пары.

– Граф. Графиня. Как поживаете?

Лорд Аллингем удивленно кашлянул, а его супруга и вовсе широко распахнула глаза. Джейн сразу поняла, что совершила непростительный промах.

Коротко кивнув, Киркпатрик поспешил отвести супругу в сторону, крепко придерживая за локоть, после того как дворецкий объявил их имена всему залу.

Торопясь смешаться с гостями, надеясь затеряться в толпе, Киркпатрик тащил за собой Джейн, когда кто-то толкнул ее в бок, а затем чей-то тяжелый сапог наступил на ногу. Она было остановилась, но Киркпатрик стремительно шел вперед, увлекая и ее. Тогда Джейн вырвала руку и буркнула сквозь стиснутые зубы:

– Подожди.

Осмотревшись, она заметила неподалеку от ярко освещенной комнаты укромную нишу, которую занимала пальма, и решила немного потеснить растение.

Киркпатрик, немало озадаченный, проследовал за ней:

– Все в порядке, Джейн? Не желаешь присоединиться к танцующим?

Умей она танцевать, согласилась бы с превеликой радостью, но обнищавшую кузину лорда Хавьера никогда не готовили к выходу в высший свет и, уж конечно, не обучали танцам.

– Не сейчас, Киркпатрик. Может, скажешь наконец, что я сделала не так?

– Не понимаю, о чем речь, – машинально ответил Эдмунд и принялся с деланым интересом рассматривать лист пальмы.

– Когда мы приветствовали хозяев… Я сделала что-то не так?

Его взгляд остановился на ее лице.

– А, ты об этом… Ничего страшного. Просто ты засвидетельствовала свое почтение так, как это пристало бы маркизе, но не баронессе. Кивок был слишком уж снисходительным. Переживать по этому поводу не стоит: лорд и леди Аллингем не станут держать зла.

– А выглядели оскорбленными…

– Опешили от удивления, вот и все. Принести тебе пунша?

Хоть он и улыбался, Джейн не так-то просто было сбить с толку:

– Прости, не знала… Мне, наверное, следовало сделать реверанс, да?

В гостиной лорда Шерингбрука, где собирался свет среднего звена, подражать леди было намного проще, чем здесь, в особняке Аллингемов, где присутствовали великосветские дамы. Все мероприятия, что Джейн посетила за последние годы, проходили в загородном имении кузена Хавьера, и у них было крайне мало общего с лондонскими балами.

Светский прием сам по себе вовсе не проблема. Куда сильнее Джейн беспокоила неподготовленность, а также непонимание границ своего собственного невежества. Сочувственная и даже растерянная улыбка на лице мужа лишь добавила ей тревоги и окончательно убедила в том, что произошедшее было полным фиаско.

– Нет, не надо пунша. Лучше покажи мне какую-нибудь баронессу, за которой можно понаблюдать, чтобы научиться вести себя согласно правилам этикета и в следующий раз не опозориться.

– Ты действительно хочешь провести весь вечер именно так? Тенью ходить за незнакомой дамой и подражать ее манерам?

Киркпатрик явно сомневался в разумности ее намерений, и Джейн поспешила его заверить:

– Будь спокоен: она ничего не заподозрит. Я умею быть незаметной, когда пожелаю.

Джейн сделала шаг назад, и ее темно-зеленое шелковое платье практически слилось с тенью и листвой пальмы. Веер слоновой кости был сложен и совершенно не виден. Волосы очень удачно оказались на уровне светло-коричневых деревянных панелей, так что тоже не бросались в глаза.

Глядя на нее, Киркпатрик развеселился.

– Ну а если тебя все же заметят и придется быстро что-то придумывать в свое оправдание? Хотелось бы мне посмотреть, как ты выкрутишься.

Джейн пожала плечами.

– Скажу, например, что обронила веер, кто-то случайно оттолкнул его ногой к стене, и я всего лишь пошла за ним. Да и потом, неужели ты всерьез полагаешь, что кому-то есть до меня дело? Здесь каждый занят только собой.

Киркпатрик сложил руки на груди.

– Сегодняшний вечер – наш первый совместный выход в свет. И ты должна получать от него удовольствие.

– Понимаю, но настоящее удовольствие я получу, если больше не опозорюсь.

Он смерил ее долгим взглядом. Несмотря на то что они знали друг друга всю жизнь, Джейн никогда не удавалось понять, о чем он думает. Киркпатрик всегда был так выдержан и вежлив, что постичь ход его мыслей не представлялось возможным. Стыдился ли он ее или был разочарован перспективой провести вечер порознь? А может, ее общество так ему досаждало, что он был только рад?

В конце концов Киркпатрик согласился ей помочь.

– Что ж, если тебе так угодно… Видишь ту леди в розовом, рядом с третьей колонной? Это баронесса Уиллинг, подруга патронессы великосветского клуба «Олмакс» и самый подходящий пример для подражания.

Джейн отыскала взглядом вышеназванную леди и с сомнением спросила:

– А она не слишком высокомерна?

Киркпатрик протянул руку и едва коснулся пальцами ее подбородка.

– Не думаю. Но решать все равно тебе.

Немного озадаченная его внезапной нежностью, Джейн нарочито безразлично отмахнулась:

– Спасибо. А теперь иди пригласи кого-нибудь на танец.

Ей не хотелось терять время впустую. И не важно, что его прикосновения так приятны. Джейн постаралась побыстрее избавиться о нахлынувших воспоминаний: его ласках минувшей ночью, – это сейчас не имело ровным счетом никакого значения.

– Что ж, прекрасно! Я вернусь через час.

Стоило ему раствориться в толпе, как Джейн обратила все свое внимание на выбранный объект. Баронесса Уиллинг своим примером подскажет, как подобает вести себя на светском рауте, равно как все прошедшие годы гости лорда Хавьера, собиравшиеся в поместье, показывали, что допустимо в обществе, а что – нет.

Именно сейчас Джейн отчаянно нуждалась в наставнице. Пусть и неосознанно, но она сама загнала себя в ловушку, когда одолжила рубиновое колье, пробралась в гостиную лорда Шерингбрука, села за карточный стол и проиграла. Теперь пути назад нет, отступать некуда: если уж стала леди, надо, чтобы эта леди была настоящей и всегда знала, как себя вести.

Через полчаса Джейн все еще держала голову высоко поднятой, однако решимость, с какой она подступилась к новой задаче, шла на убыль.

Час, выделенный на усвоение светских манер, подходил к концу, а ее «бесчувственный» муж продолжал ангажировать дам одну за другой, не пользовавшихся успехом у кавалеров или офицерских вдов. Похоже, он успел забыть о данном жене обещании, а может, предпочитал и вовсе о ней не думать.

Стараясь справиться с обидой, Джейн гордо распрямила плечи, чтобы придать себе уверенности. По крайней мере, время не было потрачено впустую. Умение, которое она обрела, пока училась премудростям карточных игр, позволяло быстро усваивать и копировать чужие жесты и фразы. Скользя взглядом по бальному залу, наблюдая за леди Уиллинг, Джейн усвоила несколько новых движений веером. Оказывается, этот аксессуар использовался вовсе не для охлаждения разгоряченного лица, а для флирта: все дело было в движении кисти, способе складывания и скорости, с какой им надлежало обмахиваться.

Пока усваивала уловки с веером, Джейн успела подслушать несколько свежих сплетен: «Да, но ведь леди Аллингем отчаялась подыскивать женихов для своих дочерей, потому и приглашает всех подряд. Скоро, наверное, будет звать на балы лавочников». – «Особенно теперь, когда две из них слегли с болезнью легких. Собственно, это она так говорит, но скорее всего у них оспа. А после нее остаются такие жуткие отметины на коже».

Впрочем, по большей части разговоры были благодушными.

«Вы видели шелковую драпировку графини Доуверфилд? Какая изысканность, какая тонкая работа! Я с ног сбилась, всю осень искала такой оттенок…» «Дорогая, ваш сын вырос настоящим красавцем. Уже думали о подходящей партии? Кажется, мисс Селби находит его интересным…»

Но чаще всего дамы обменивались короткими малозначительными фразами вроде: «Я так рада вас видеть, дорогая. Уделите же мне минутку, поболтаем».

Сердце Джейн замерло, когда она услышала нежный женский голос, произнесший эту самую фразу прямо за ее спиной. На мгновение ей показалось, будто к ней обращается кто-то из знакомых Киркпатрика, чтобы поближе познакомиться, но не успела она обернуться, как другой женский голос отозвался на приветствие, и дамы засмеялись, увлеченные беседой.

Джейн еще немного прошлась по залу в надежде услышать от кого-нибудь свое имя. Даже если бы о ней сплетничали, это было бы приятнее, чем оставаться совершенно забытой и всеми покинутой.

Но ничего не поделаешь: до тех пор пока Киркпатрик не вспомнит о ее существовании, ей только и остается, что наблюдать за другими гостями и учиться манерам. Мимо как раз прошел подходящий объект для изучения – дама в шелковом платье цвета слоновой кости, отороченном изящными кружевами, которая непринужденно смеялась в кругу своих друзей. Джейн внимательно следила за ее построением фраз, позой, жестами, наклоном головы. Леди из высшего света всегда держит голову высоко поднятой. Улыбки ее загадочны и манящи, смех нежен, как звон колокольчика, и сдержан.

А реверансы, поклоны и книксены… Джейн только теперь поняла, сколько нюансов существует в приветствиях.

– Леди Киркпатрик, не окажете ли мне честь…

Джейн все еще наблюдала за дамой в кружевах, пока вдруг не осознала, что обращаются к ней, ведь леди Киркпатрик – это она.

Обернувшись, она увидела мистера Беллами, того самого знатока обычаев Индии, что присутствовал на их свадьбе. Теперь он уже приветствовал одну из дочерей лорда Аллингема.

На глаза Джейн попался столик с напитками, и по урчанию в животе она поняла, что не отказалась бы отведать подаваемого в качестве закуски лобстера, а заодно потренироваться в новоприобретенных манерах.

– Леди Одрина…

Джейн присела в реверансе, точно скопированном у баронессы Уиллинг. Поскольку девушка не выказала признаков удивления, Джейн позволила себе предположить, что на сей раз все сделала правильно или просто младшую из пяти дочерей графа и графини ничто не могло шокировать. Леди Одрина Брэдли, полная жизни брюнетка и настоящая средиземноморская красавица, к сожалению, была обделена вниманием кавалеров в сезон, когда популярностью пользовались светловолосые сильфиды.

– Леди Киркпатрик, как поживаете? – услышала Джейн знакомый голос.

Беллами выглядел элегантно, хотя и немного старомодно, со своими подернутыми сединой и забранными в хвост волосами и дополнявшими фрак бриджами. Белоснежное жабо резко контрастировало с чересчур загорелой кожей лица, а улыбка была просто ослепительной.

– Чудесно. Благодарю вас, мистер Беллами, – ответила она с улыбкой и галантно протянула ему руку, а после того как он, в свою очередь, легонько коснулся ее пальцев и приветственно склонил голову, продолжила: – Не могу забыть захватывающие истории о путешествиях, которые вы рассказывали в день моей свадьбы.

– В самом деле? А где же ваш благородный муж? Ах, ну разумеется, сопровождает вас. Признаюсь, был бы рад снова с ним увидеться.

– Да, он здесь. Вероятно, покоряет сердца присутствующих в зале дам.

Джейн с вежливым безразличием помахала веером, будто внимание мужа к другим дамам было обычным делом у новобрачных.

– Счастливые женщины, счастливый мужчина! – Беллами снова поклонился. – Я не имел в виду ничего дурного и не сомневаюсь, что у него важные дела.

– Вы совершенно правы, – отозвалась Джейн с безукоризненной улыбкой, хотя его замечание и задело ее за живое.

Леди Одрина рассмеялась:

– Киркпатрик умеет обращать на себя женские взоры, но и вы, мистер Беллами, ему ничуть не уступаете. Чего только стоят эти ваши пикантные истории… Почему бы вам не поведать нам еще что-нибудь о своих путешествиях?

– Право же, не стоит, – жеманно отмахнулся стареющий дамский угодник. – Большинство моих историй не предназначены для нежных ушек юных леди.

Джейн возразила:

– Напротив, они столь…

– Захватывающи! – закончила за нее леди Одрина, и они весело переглянулись.

– Что ж, вижу, меня окружают настоящие ценители путешествий.

– Боюсь, что нет: я никогда нигде не была, – вздохнула Джейн и снова безразлично помахала веером.

– Это не имеет значения, миледи. Любовь к путешествиям – это скорее зов души, а не тела.

– Зов души? – Леди Одрина вскинула бровь. – Я думала, это просто развлечение, способ времяпровождения.

– Да, вы совершенно правы, – согласилась Джейн. – Но даже сами мысли о неведомых краях способны расширить границы и скрасить будни.

– Очень точно подмечено, – одобрительно кивнул Беллами. – Все жаждут новых впечатлений и находят их в моде, в великосветских вечерах, в покорении мира.

Джейн на секунду почувствовала в собеседнике родственную душу: они оба изгои в высших кругах, живут в непривычной среде, словно странники в чужой стране, наблюдая за местными обычаями и усваивая новые правила, а иногда нечаянно их нарушая.

– Жизнь в высшем свете действительно может привнести новизну, – заметила леди Одрина. – Нужно только знать, где искать, ну или… создавать самим.

– А вы? Что предпочитаете вы сами? – спросила Джейн.

На лице Одрины заиграла озорная улыбка.

– Нахожу, когда возможно, и создаю сама, если необходимо, но иногда и просто от скуки.

– Дамы, – вмешался в их шуточную пикировку Беллами, – могу я за вами поухаживать? Хотя за вами, наверное, и так бегают толпы кавалеров с напитками и закусками.

– За сегодняшний вечер вокруг меня их было ровно столько, сколько закусок в желудке, то есть ни одного. Я готова убить ради бифштекса.

Леди Одрина рассмеялась, и вовсе не как пристало леди:

– Для этого придется убить разве что корову.

– Поскольку поблизости нет ни коровы, ни оружия, ни бифштекса, леди Киркпатрик, боюсь, удовлетворить ваши желания весьма проблематично, – заметил мистер Беллами. – Но я постараюсь исправить положение.

Пожав плечами, он отправился на поиски закусок, а Джейн снова принялась крутить в руках веер. Примитивная вещица была слишком хрупкой, и палочки уже погнулись от того, что их слишком крепко сжимают.

– Ваше платье великолепно, – заметила леди Одрина, кивнув на темно-зеленый шелк. – Мне представлялось, что для вас светлые тона более предпочтительны, но и темные, оказывается, весьма к лицу.

Джейн на мгновение смешалась, но все же решила пояснить:

– До замужества все мои туалеты выбирала матушка, а теперь мне помогает советами горничная-француженка, а их вкусы, как вы понимаете, сильно различаются.

– Полагаю, они преследовали разные цели. Ваша матушка хотела найти для вас подходящую партию – какого-нибудь приятного джентльмена, – а теперь, когда такой имеется, ваши туалеты должны свидетельствовать о триумфе.

И юная леди с таким торжеством и вызовом вскинула брови, что Джейн не могла удержаться от смеха и была вынуждена поправить собеседницу:

– Все совсем не так…

– Ну разумеется, ничуть не сомневаюсь, – улыбнулась леди Одрина. – Вы с лордом Киркпатриком – молодожены, так что ничего не надо объяснять: я могу и так догадаться.

Джейн и не собиралась – ни объяснять, ни краснеть, а просто сказала:

– Вы можете называть меня просто Джейн, если хотите, леди Одрина.

– Очень хочу… Джейн! А вы, в свою очередь, не называйте меня леди.

Беллами вернулся с тарелкой крошечных закусок.

– Итак, леди Киркпатрик, ужин не за горами. Если вы сможете удержаться от убийства хотя бы еще полчаса, то, смею надеяться, вечер закончится без эксцессов.

Джейн с благодарностью приняла тарелку и едва ли не набросилась на еду. Закуски были восхитительны: нежный лобстер в масле так и таял на кончике языка. Ничего вкуснее Джейн не ела за всю свою жизнь. Еда практически мгновенно исчезла с тарелки, и она выдавила:

– Благодарю.

– Не стоит, миледи. Это меньшее из того, что мог сделать джентльмен.

Джейн не могла понять, пытался ли Беллами поддеть ее из-за отсутствия Киркпатрика или ей только показалось. И куда бы поставить наконец пустую тарелку? Оглянувшись, но так и не найдя места, опустила на стул, буркнув:

– Надеюсь, никто из гостей сюда не сядет ненароком.

– А я как раз очень рассчитываю на обратное, – усмехнулась Одрина, прежде чем смогла продолжить, взгляд ее вдруг замер на какой-то точке за плечом Беллами.

Изменившись в лице, она пробормотала:

– Простите, пожалуйста, но я вынуждена вас покинуть. Там… кое-что новое…

И, не дав собеседникам возможности проследить за ее взглядом, чтобы понять, о чем или о ком шла речь, она исчезла в толпе гостей.

Джейн секунду поколебалась, обдумывая, как себя вести теперь. Да, она баронесса, замужняя дама, однако с душой путешественницы. Поэтому, надев маску уверенности, она улыбнулась и снова повернулась к Беллами.

– Я все еще питаю надежду услышать истории про Индию: а вдруг приведется когда-нибудь побывать там.

– Вы так хорошо знаете эту страну? – Беллами подхватил бокал шампанского с подноса лакея и передал Джейн.

– Нет, не так чтобы очень. Я бывала лишь на юге Англии, немного читала об Италии, Франции, Испании, а вот что касается Индии, здесь я пока еще невежественна.

– Это легко исправить.

Его загорелое лицо казалось чересчур сосредоточенным для милой светской беседы, а седина в висках и дьявольская улыбка добавляли образу какой-то опасной загадочности.

– О чем же вам рассказать для начала? Пожалуй, о слонах: они удивительно нежные создания. В Индии их очень много: у местных они, как у англичан свиньи. Слоны помогают в хозяйстве. Однажды я видел, как слон поднял хоботом ребенка…

История окутывала ее, уносила из душного, забитого гостями бального зала в знойную, залитую солнцем далекую страну.

Джейн так и держала в руках нетронутый бокал с шампанским, вместо вина вбирая в себя истории Беллами.

Пускай ее пальцы, затянутые в дорогие перчатки до локтя, и украшены драгоценными камнями, но, каким бы уместным ни был ее наряд для высшего света, она по-прежнему чувствовала себя лишней, как если бы находилась не на балу, а в самом сердце Индии.

И только теперь, впервые за весь вечер, Джейн почувствовала наконец себя уверенно.

Глава 7. Расплата за безобидный флирт

– Вы танцуете подобно ангелу, дорогая.

Как только стихли последние звуки кадрили, Эдмунд перестал фальшиво улыбаться и рассыпаться неискренними комплиментами в адрес хозяйки вечера. Неуклюжесть леди Аллингем чуть было не стоила Киркпатрику сапог. Слава богу, им удалось не задеть никого из других пар и благополучно закончить танец.

– Боже правый, Киркпатрик! – взволнованно забормотала графиня, схватив кавалера под руку и сквозь толпу направившись к дверям. – Не могу вспомнить, когда последний раз танцевала кадриль. Не в этом году точно. Клянусь вам! Я даже перепутала местами последние фигуры.

– Вовсе нет, – соврал Эдмунд. – Вы кружились по залу легко, словно перышко, точно хоровод танцующих нарциссов.

Комплимент был не к месту, но, кажется, эпитет из Водсворта пришелся графине по душе. Любой великосветской даме с пятью дочерьми на выданье, две из которых страдали нынче от болезни легких, иногда необходимо забыть о бесконечных хлопотах и немного развеяться. Даже если это и стоило кому-то отдавленных пальцев ног.

Эдмунд сдержанно улыбался и внимательно рассматривал толпу гостей, пока пухлощекая графиня без умолку тараторила о том, как непросто организовывать балы. Впредь ему следовало быть осмотрительнее в выборе партнерши, особенно теперь, ведь последний танец перед ужином обыкновенно был не из коротких.

Сквозь бесконечный поток болтовни леди Аллингем Эдмунд вдруг услышал знакомый смех – слишком громкий для благовоспитанных леди, слишком чувственный и неподдельный. Так умела смеяться только Джейн. Только сейчас он понял, что уже, должно быть, изрядно опоздал.

Пообещав ей вернуться через час, он мгновенно окунулся в мир бальных танцев и разговоров. Следуя своему правилу, Эдмунд приглашал только одиноких, всеми забытых дам – старых дев, вдов, а то и вовсе их компаньонок – и пытался распределить свое время равномерно между всеми обделенными вниманием дамами, приподнимая им настроение шутками и самыми немыслимыми комплиментами, на какие только был способен.

Теперь же его больше занимали мысли, как провела последний час Джейн. Разумеется, он должен был уделить какое-то время и собственной жене.

Леди Аллингем между тем пустилась в пространные объяснения про выбор бумаги для пригласительных билетов на бал.

– В конце концов мы остановились на одиннадцатом варианте, с позолотой по краям. Прелестно, вы не находите?

– Безусловно. – Эдмунд не имел ни малейшего понятия, с чем только что согласился, но, слава богу, у него появилась возможность вставить хоть слово. – Если позволите, я ненадолго вас покину. Мне необходимо найти свою супругу.

Хозяйка бала по-матерински похлопала его по плечу:

– Ох уж эти молодожены! Прямо неразлучны! Вы были очень любезны, пригласив меня на танец, Киркпатрик. А теперь бегите же, ищите свою жену!

Эдмунд и в самом деле был сегодня необыкновенно любезен со всеми, кроме собственной жены, а уж она-то заслуживала его внимания больше всех.

– Благодарю за оказанную мне честь, – наконец-то откланялся барон и поспешил к своей баронессе.

Несмотря на неприметную наружность и невысокий рост, у Джейн был бесподобный смех, поэтому отыскать ее не составило особого труда. Двинувшись на звук ее голоса, он довольно быстро обнаружил жену в компании человека, показавшегося ему смутно знакомым. Эдмунд начал перебирать в памяти лица и имена, но никак не мог вспомнить этого джентльмена.

– …прямиком в Ганг, – услышал он слова мужчины. – Можете поверить? Меня смывало вниз по склону грязевым потоком, будто ребенка на ледяной горке.

Вспомнил: Даниел Беллами – вот кто это. Тот самый сагиб, который был на их свадьбе, какой-то знакомый Хавьера, должно быть.

Эдмунд приблизился к ним и остановился чуть сбоку, выжидая, пока Джейн сама заметит его присутствие, в то время как пожилой господин продолжал свой захватывающий рассказ:

– И снова меня спас слон: обхватил хоботом и поднял словно ребенка. Затем у него на спине я вернулся домой, и мне ничего не оставалось, кроме как оставить слона у себя в качестве домашнего питомца. Он всюду ходил за мной следом – такое преданное животное! Наверное, он расстроился из-за моего отъезда в Англию куда больше меня, но едва ли я смог бы держать его в Лондоне.

Эдмунду пришлось вмешаться, дабы его наконец заметили.

– Да как же вы держали слона? Ведь они очень много едят.

Джейн обернулась, и выражение ее лица тут же сменилось с восторженного на укоризненное.

– Здравствуйте, Киркпатрик. Вы пропустили начало истории.

– Ну что вы, что вы! – Беллами обнажил белоснежные зубы, сильно контрастировавшие с его коричневым от загара лицом. – Если вы бывали в Индии, милорд, то знаете, что уход за слоном не доставляет особых хлопот.

– К сожалению, не имел удовольствия бывать в Индии. – Эдмунду не хотелось продолжать разговор. – Джейн, не окажете мне любезность?..

– Вы не узнаете меня, милорд? – широко улыбнулся джентльмен.

– Ну почему же… вы были на свадьбе, – не очень любезно отозвался Эдмунд, раздраженный навязчивостью собеседника. – Беллами, не так ли?

– Верно. Мои поздравления самой очаровательной новобрачной на свете, – поклонился Беллами Джейн. – Я как раз собирался просить леди Киркпатрик оказать мне честь, подарив последний танец перед ужином.

Эдмунд нахмурился, но возразить не успел – Джейн поспешила ответить сама:

– Простите, Даниел, но этот танец уже обещан мужу.

– Ну что ж… – на лице Беллами отразилось разочарование. – Иного ответа я и не ожидал. В первые недели после свадьбы новобрачных невозможно оторвать друг от друга. Наслаждайтесь этим временем, пока можете, милорд, и вы, леди Киркпатрик.

Коротко поклонившись обоим, он удалился, и Эдмунд тотчас же повернулся к Джейн.

– Ты назвала его Даниел! Но ведь вы едва знакомы. Ты даже меня не зовешь по имени.

Она наградила его многозначительным взглядом.

– Назвала однажды, но, кажется, тебе не понравилось.

Конечно! Ведь тогда она сказала, что любит его.

– Мне понравилось, поэтому впредь, прошу тебя, обращайся ко мне с той же нежностью, что и к случайным знакомым. Особенно к тем, кто рассказывает нелепые байки о слонах.

– Вовсе не байки, а вполне реальные и очень интересные истории. Меня буквально завораживают рассказы о путешествиях, особенно по Индии. А называть его по имени он предложил мне сам. Заметь, Эдмунд, я ему ничего подобного не предлагала.

Эдмунд чувствовал укор в каждой брошенной ею фразе. Как этому странному чужаку удалось завладеть воображением его жены и так скоро расположить ее к себе? Своими историями Беллами перенес ее в другую часть света, в то время как Эдмунд мог разве что привезти на бал.

– Кроме того, – добавила Джейн так тихо, что ему пришлось наклониться, – ты явно не нуждался в моем обществе, пока танцевал со всеми присутствующими здесь особами женского пола.

– Ты ревнуешь? – приподнял Эдмунд брови.

– Разве тебя это волнует?

– Еще как волнует! – вырвалось у него.

Джейн нетерпеливо взмахнула рукой:

– Послушай, Эдмунд, я ведь не просила уделять мне время – ты сам вызвался.

– Все верно. Я хотел…

– Ты хотел танцевать со всеми подряд, оставив в стороне свою непутевую жену, которая даже не знает, когда принято делать реверанс. Ты прав: мне не следует рассчитывать на большее.

Ее выпад был столь резким и неожиданным, что Эдмунд растерялся:

– Но я не…

– Я никогда ни о чем тебя не просила, тем более не брала с тебя слово, так что не стоит разбрасываться обещаниями, если не в состоянии их выполнить.

Эдмунд подумал, что если Джейн не замолчит сию секунду и не даст ему закончить фразу, то придется ее серьезно отчитать.

– У меня возникло впечатление, – проговорил он сдержанно, – что ты мной недовольна. Я сожалею, что не смог вернуться ровно через час, как обещал, но меня греет мысль, что ты сумела найти себе интересную компанию.

Джейн лишь недовольно вздохнула и в отчаянии так крепко вцепилась в веер, как утопающий хватается за канат.

– Мне очень жаль…

– Это твой ответ на все случаи жизни? Тебе жаль? Как будто твои сожаления что-то меняют!

– Полагаю, не меняют.

Эдмунду вдруг показалось, что дело не в сегодняшнем вечере, а в чем-то совсем другом. Только вот что конкретно она пыталась до него донести?

– Джейн, может, лучше пойдем танцевать? Осталось не так много времени.

Она смутилась и сразу притихла.

– Не могу. Я не умею танцевать.

Он непонимающе моргнул.

– Пойдем, ведь наверняка… – На сей раз Эдмунд сам остановился, не закончив фразу, и принялся перебирать в голове обрывки воспоминаний об их с Джейн детстве.

Вдвоем с овдовевшей матерью она жила далеко от Лондона, и ее никогда не готовили к светской жизни, не обучали этикету, так что ей попросту негде было научиться танцам.

Но в таком случае их сегодняшний выход в свет был лишен всякого смысла.

– Не умеешь танцевать, но на бал все же поехала?

Она скривила губы и кивнула.

– Джейн, но как же тебе мог понравиться такой вечер? Я бы никогда не предложил ехать сюда, если бы только знал.

Она что-то пробормотала себе под нос, явно нелицеприятное, и Эдмунд сказал:

– Прости, я не расслышал.

Джейн отвернулась и еще крепче сжала веер.

– Раз уж ты сам предложил мне поехать на бал, то я с радостью согласилась. Мне было приятно твое желание сделать что-то вместе.

Так значит, все это время она хотела порадовать его, пока он пытался порадовать ее, или, вернее, всех женщин, скучающих по углам бального зала.

– В таком случае давай не будем танцевать, а просто дождемся ужина, – предложил Эдмунд.

– Если ты не в настроении, это вовсе не обязательно. Можно извиниться перед хозяевами: сказать, что я почувствовала себя плохо, – и отправиться домой.

– Глупости! Мы обязательно останемся ужинать, или я всерьез рассержусь.

Джейн отреагировала на шутку слабой улыбкой:

– Нет, этого мы допустить не можем.

Они стояли в дальнем углу гостиной, недалеко от столика с напитками и линией стульев с позолоченными спинками, на которых восседали те самые дамы, с которыми Эдмунд танцевал. Раскланиваясь и улыбаясь всем присутствующим, он повел Джейн под руку к свободным стульям, но она шепнула:

– Только не сюда! Кто-то оставил здесь тарелку.

Наконец Джейн опустилась на свободное место, и Эдмунд сел на соседний стул. Не поднимая глаз, она смотрела то на маленький изящный веер, то на руки в атласных перчатках, то на парчовую обивку стульев, на пол и стены – словом, куда угодно, только не на него.

– Джейн, тебя что-то тревожит?

Она не сразу, но все же утвердительно кивнула и спросила:

– Зачем ты флиртуешь со всеми подряд?

Вопрос удивил его почти так же, как и нерешительность, с какой был задан.

– Тебя беспокоит, что я уделяю внимание другим женщинам?

– Нет, просто не понимаю, зачем ты тратишь на них столько времени, если с ними никто даже не разговаривает.

Эдмунд откинулся на спинку стула.

– Ты сама ответила на свой вопрос: причина как раз в том, что на них мало кто обращает внимание, – но ведь всем хочется, чтобы их замечали. Уделить этим леди несколько минут – меньшее, что я могу для них сделать.

К счастью, Джейн слишком глубоко погрузилась в свои мысли, чтобы продолжать беседу, и какое-то время сосредоточенно разглаживала платье на бедрах. Надо признать, это зрелище не оставило Эдмунда равнодушным. Вдруг она подняла голову и, пристально взглянув ему в глаза, выпалила:

– А как насчет того, чего хочется мне?

– Что ты имеешь в виду? Мы приехали сюда только потому, что ты изъявила желание посетить бал.

– Нет, я лишь согласилась на твое предложение. Это не одно и то же.

– Поясни, пожалуйста. Я не совсем тебя понимаю.

– Но я же сказала, – вздохнула Джейн. – Впрочем, не имеет значения. Нам необязательно это обсуждать.

Эдмунд мысленно досчитал до десяти и произнес:

– Ты хочешь сказать, что согласилась только для того, чтобы доставить удовольствие мне? И следовательно, у тебя эта затея радость не вызвала?

– Не совсем так. – Ее золотисто-карие глаза теперь особенно походили на топазы. – Ты готов уделить толику своего внимания каждой из тех, что сидят в дальних углах бального зала, но… женился-то ты на мне!

– Верно.

– Так ты не считаешь… – Джейн замолкла, а когда заговорила снова, голос ее был ровным и совершенно бесстрастным. – Я рассчитывала провести этот вечер с тобой, пусть не весь, хотя бы часть.

– Я же с тобой…

– Неужели?

От ее долгого испытующего взгляда у Эдмунда все внутри сжалось. Ведь мыслями он действительно был далеко отсюда: наполовину в Корнуолле, наполовину в прошлом, – так что для нее места не оставалось вовсе.

– Разумеется!

Этим вечером ему пришлось так много лгать, но по обыкновению он использовал ложь во благо и надеялся, что Господь не будет к нему слишком строг.

– А ведь и я могла бы быть одной из тех несчастных, Эдмунд: даже если бы когда-нибудь и попала на бал, то наверняка сидела бы в самом дальнем углу. Возможно, тогда ты и мне уделил бы немного времени?

– Мы пришли вместе, я рассчитывал, что так будет до конца вечера, но потом ты попросила меня уйти.

По недовольной гримасе и вздоху было ясно: такой ответ пришелся Джейн не по вкусу.

– А теперь ты на меня злишься. – Эдмунд отвернулся, но краем глаза продолжал наблюдать за супругой. – Почему?

– Если ты не понимаешь…

– Умоляю, не надо заканчивать фразу словами «то я не собираюсь объяснять».

Джейн побледнела.

– Вообще-то, я хотела сказать, что ты еще больший болван, чем я думала.

Эдмунд поднял голову.

– Ты действительно так считаешь?

Джейн неловко поежилась.

– Я думаю так не только о тебе, но и о себе.

Эдмунду хотелось, чтобы она взяла свои жестокие слова обратно. Кажется, ему так и не удалось осчастливить жену, несмотря на все старания и попытки.

– Джейн…

Голова жены в ответ на его растерянный оклик еле заметно повернулась в его сторону, как цветок, что тянется к солнечному свету. Однако сейчас она так же мало походила на нежный цветок, как и он на яркое солнце.

Эдмунд задумался, не зная, что еще сказать, как загладить свою вину и унять боль, случайно ей причиненную?

Он должен был подумать о ее желаниях. Поездка на бал была ошибкой: снова напомнила ей о неготовности стать частью высшего света, – но что же тогда?.. Джейн терпеть не могла притворство и, судя по всему, обожала путешествия, но он готов сейчас ей дать лишь то, что можно купить в магазине: наряды, украшения, подарки… – осыпать ее роскошью с ног до головы. Больше всего ему хотелось, чтобы она не сожалела о принятом решении и не считала их совместную жизнь суровым и горьким испытанием.

– Если хочешь, можем завтра поехать кататься на Бонд-стрит, и ты выберешь себе все, что пожелаешь.

Эдмунд улыбнулся, но Джейн ничуть не смягчилась: ее лицо так и осталось непроницаемой маской. После затянувшегося молчания она, в конце концов, холодно произнесла:

– Похоже, у меня совсем пропал аппетит. Вам необязательно меня сопровождать. Если позволите, милорд, я бы поехала домой.

Совершенно сбитый с толку, словно получил удар под дых, Киркпатрик помолчал, а затем сдержанно кивнул:

– Хорошо. Сейчас подадут экипаж.

С этими словами Эдмунд поднялся, поклонился и, прежде чем раствориться в толпе, озадаченный и раздраженный обернулся и через плечо взглянул на жену: спина безукоризненно прямая, взгляд устремлен куда-то вдаль. В темно-зеленом шелковом платье, с изумрудными серьгами и колье, которые очень ей шли, теперь она выглядела так же уверенно и гордо, как и прежде, в доме лорда Шерингбрука. Тогда ей пришлось притворяться графиней, но как она держалась, с каким достоинством!

Образ жены изгнал из сердца Эдмунда раздражение, но оставил звенящую пустоту и боль нового разочарования. Он постоянно ошибался, не мог подобрать ключ к ее сердцу, не мог понять, чего она от него хотела: больше или меньше? Каждую ночь она принимала его в своей постели, но также каждый день отвергала любые знаки внимания.

Если она действительно его любит, то почему не принимает целиком?

Не в силах отыскать ответ на терзавший его вопрос, Эдмунд подумал: а следовало ли так переживать из-за пустяков? В конце концов, проводить с ним ночи супруга соглашалась, а значит, появление наследника – это вопрос времени.

Эдмунд вызвал для Джейн экипаж, но проводить ее домой не позволило уязвленное самолюбие. После ее отъезда он продолжил уделять внимание самым несчастным, одиноким и скучным вдовам: увлекал беседой и танцами, – пока щеки их не начинали пылать румянцем, а на лицах не появлялись улыбки.

Ужасная пустота внутри почти забылась и более не мучила его.

По возвращении домой, на Беркли-сквер, Эдмунд сразу же отправился в спальню Джейн, чтобы принести свои извинения, и заранее приготовил вступительную речь, помня, что сначала следует сделать ей комплимент. Это не составляло труда, ибо на балу она выглядела ослепительно. Эдмунд искренне полагал, что комплименты никогда не бывают лишними и способны растопить любое сердце. Затем, когда жена сменит гнев на милость, можно двигаться дальше, а именно довести ее до вершины блаженства, и не один, а несколько раз подряд. Он будет бесконечно внимательным и деликатным, чтобы у Джейн не осталось ни малейшего сомнения в том, как важно для него доставить ей удовольствие.

Да, он все хорошо продумал, все предусмотрел, но когда попробовал повернуть ручку двери ее спальни, оказалось, что она заперта на ключ.

Глава 8. Неожиданный посетитель

Как правило, слугам не дозволялось беспокоить молодоженов во время медового месяца, но сегодня, когда Пай, дворецкий, утром постучался в кабинет с известием о приходе посетителя, у Эдмунда вырвался вздох облегчения. Поскольку они с Джейн уже начали выходить в свет, а прошлой ночью дверь ее спальни оказалась закрытой, он подумал, что медовый месяц, если его можно так назвать, подошел к концу.

– Милорд, вас желает видеть мистер Белла-ами, – в своей обычной манере растягивать имена доложил Пай.

Среднего роста, худощавый, с волосами неопределенного тусклого цвета, дворецкий всегда был подозрительным и чопорным, однако умел в любой обстановке оставаться незаметным. Именно таким и должен быть идеальный слуга.

Эдмунд оторвал взгляд от письма, которое прочитал уже раз шесть, но так и не уловил смысла.

– Беллами точно хочет меня видеть? Вчера он любезно беседовал с леди Киркпатрик, но мы с ним за весь вечер не обменялись и парой фраз.

– Если ваша светлость не желает принимать гостя, я скажу, что вас нет дома.

Эдмунд задумался. Джейн до сих пор не показывалась из спальни – видимо, еще не проснулась. Приглашений на званые ужины и балы им больше пока не поступало: по мнению высшего света, первое время новобрачные будут поглощены друг другом. Особых дел у него все равно не было, поэтому принять посетителя вполне можно.

– Хорошо, приглашай, – решился он наконец. – Узнаем, что ему угодно.

В ожидании гостя Эдмунд навел порядок на рабочем столе: расставил приборы, убрал личную корреспонденцию подальше от чужих глаз и выбросил ненужные бумаги. Как любому землевладельцу, который управляет поместьем на расстоянии, ему приходилось проверять кучи счетов, расправляться с бесконечным множеством документов и деклараций. В Корнуолле делами занимался Браунинг, исполнительный до педантизма молодой человек, которого Эдмунд нанял на должность управляющего три года назад. Тот держал его в курсе всех событий и регулярно присылал все документы, требующие внимания, согласования и подтверждения, в Лондон. Браунинг был внимателен ко всем мелочам, так же как и сам Эдмунд, чем и заслужил неограниченное доверие.

Мистер Беллами вошел в кабинет с добродушной улыбкой на загорелом лице. Одет он был почти так же, как и накануне вечером, разве что сменил свои старомодные бриджи на брюки свободного покроя. Его руки украшали кольца с рубинами, а шею – затейливый и тщательно завязанный платок.

Эдмунд решил не судить гостя по странному костюму – вероятно, длительное проживание вдали от Англии отразилось на его вкусах не лучшим образом.

– Доброе утро, мистер Беллами. Могу я предложить вам выпить? Возможно, чай или кофе?

Беллами взмахнул рукой.

– Благодарю за предложение, но ничего не нужно. Я не отниму у вас много времени.

Эдмунд жестом указал посетителю на кресло против рабочего стола. Правильнее, конечно, было бы узнать, по какому делу пришел этот господин, и незамедлительно с ним распрощаться, но общество человека, на лице которого не было гримасы разочарования, а только вежливая спокойная улыбка, оказалось таким приятным, что он решил уделить немного времени светской беседе.

– Вы собираетесь остаться в Лондоне на весь сезон, мистер Беллами? Полагаю, светские мероприятия высшего общества Англии не имеют ничего общего с индийскими?

Беллами усмехнулся, потерев нос указательным пальцем.

– Да-да, все эти бледные лица в танцевальном зале являют собой крайне непривычное зрелище. Я не видел столько соотечественников уже много лет, особенно дам. А сколько времени у меня отнимут дела, пока не могу сказать. Знаете, милорд, у меня нюх на подходящее для совершения сделок время. Бизнес – это единственное развлечение, которое меня интересует вне зависимости от того, на каком континенте нахожусь.

– Подходящее время? – Эдмунд повернул голову, чтобы получше разглядеть человека, покорившего Джейн своими рассказами. Что же она в нем нашла?

– Я говорю о делах, милорд. Именно дела заставляют мужчин на всем белом свете шевелиться. И у всех свои секреты, согласны? – Беллами окинул взглядом кабинет, словно оценивая стоимость отделки темного дерева и антикварную мебель.

– Полагаю, что так, – осторожно кивнул Эдмунд, порадовавшись, что успел убрать со стола все важные бумаги.

– Приятно снова вернуться в Лондон, – продолжил Беллами. – Особенно в такую погоду: моросящий дождь, серое небо… М-да, вдали от старушки Англии начинаешь скучать по таким вещам. Когда каждый день в году над тобой все то же палящее солнце, порой забываешь о существовании времен года.

– Могу себе представить…

Вероятно, именно этот налет чужеродности так запал в душу Джейн – манера речи Беллами была так же необычна, как и костюм. Английский его не отличался изяществом, как это часто бывает, когда приходится много общаться с теми, для кого этот язык не родной.

– Что ж… – Эдмунд постучал подушечками пальцев по столешнице. – Давайте перейдем к делу, мистер Беллами. Что привело вас ко мне? Бизнес? Или, возможно, ваш визит каким-то образом связан с леди Киркпатрик? Кстати, хочу поблагодарить вас за то, что своими рассказами скрасили ей вчерашний вечер.

Закончив изучать содержимое книжных полок, Беллами внимательно посмотрел Эдмунду в лицо. Этот взгляд, как правило, повергал собеседников в смятение, особенно если сопровождался улыбкой, даже скорее ухмылкой, широкой, уверенной, которая выдавала в нем авантюриста.

– Нет, я по другому вопросу, – сказал Беллами, прищурив глаза и мгновенно изменившись в лице, отчего все его обаяние куда-то улетучилось. – Не узнаешь меня, мой мальчик?

– Но как это возможно?.. – только и смог пробормотать Эдмунд, похолодев от ужаса.

Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон, сознанием овладела единственная мысль – бежать как можно скорее.

За последние двадцать лет лицо Тернера почти стерлось из его памяти – осталось лишь отвращение. Прилично одетый мужчина, сидевший сейчас в кресле подле него, казался добродушным здоровяком, каким мог бы быть успешный делец, сколотивший состояние на торговле с заграничными странами. Но этот голос… голос был знаком до боли. В действительности под маской сагиба скрывался ирландский бродяга, волочившийся за матерью Эдмунда еще до того, как ее выдали замуж и отправили в Англию через холодное море, далеко от родной земли.

Теперь этот Тернер пришел сюда, в дом Эдмунда, после стольких лет…

– Ты что, не получил мое письмо? Я послал его в прошлом месяце. – На лице Тернера снова появилась дьявольская усмешка, так непохожая на вежливую улыбку мистера Беллами. – Не понимаю, чему ты так удивляешься, дорогой мой.

Внутри у Эдмунда все содрогнулось, и он до боли сжал кулаки, так что даже костяшки побелели.

– Прошу меня простить, мистер Беллами, но, кажется, вы пребываете в заблуждении, будто мы знакомы.

Мужчина, сидевший напротив, лишь презрительно хмыкнул.

– Бессовестно с твоей стороны отрицать очевидное. Ты знаешь меня столь же хорошо, как и я тебя. А еще ты должен уяснить: я вижу тебя насквозь и волен делать все, что пожелаю.

Незваный гость откинулся на спинку кресла, с любопытством поглядывая на Эдмунда, заметил:

– А ведь ты точная копия своего папаши, да упокоится он с миром.

– Какое право вы имеете так говорить о нем? Да я… – Эдмунд оборвал себя на полуслове: следовало тщательнее выбирать выражения.

Он знал, что этот час настанет, но не подготовился должным образом, поэтому, прежде чем продолжить, собрался с мыслями и сделал несколько глубоких вдохов.

– Тернер, вы спросили, узнал ли я вас. Так вот, теперь узнал.

С минуту, длившуюся, казалось, целую вечность, они пристально смотрели друг на друга. В конце концов, Тернер нарушил молчание.

– Позволь полюбопытствовать: за все эти годы хотя бы раз тебя побеспокоила мысль, каково мне пришлось?

И хотя Эдмунд терзался подобными размышлениями каждый божий день своей жизни, он сдержанно спросил:

– Зачем вы вернулись?

– По-твоему, для всего нужны причины? Причины, причины… Нет, милый мальчик, это тебе придется объясниться… – Тернер помолчал и с металлом в голосе закончил: – И искупить свои грехи.

При иных обстоятельствах Эдмунду показалось бы забавным, что, если многие годы их разделяло полмира, они мыслили так похоже и даже выражения выбирали одинаковые, но теперь пришлось держать себя в руках и стараться не обращать внимания на невольный холодок, который пробегал по спине при виде этого ужасного человека.

– Прошу вас обращаться ко мне согласно моему положению, то есть «милорд», и никак иначе.

– Да ты окончательно сошел с ума, если думаешь, что я буду потворствовать твоим прихотям.

– Вот как? Тогда, вероятно, мне стоит называть вас Тернером. Вы неплохо потрудились, чтобы предстать перед высшим светом в роли мистера Беллами. Месяц стараний – и все насмарку. Как вам понравится, если завтра весь Лондон узнает, что респектабельный бизнесмен и путешественник последние двадцать лет своей жизни провел на каторге?

– А захотелось бы вам, любезный, чтобы в свете узнали, почему я там оказался?

Эта мысль была невыносима для Эдмунда. В обществе не должны ничего узнать, никогда! Неужели у Тернера в руках все козыри?

Сейчас, глядя на это лицо с удивленными приподнятыми бровями, Эдмунд не мог понять, как же не узнал его раньше: на свадьбе и балу. Это выражение: эдакая цепкость, внимание к мелочам – он видел так часто в детстве, когда занимался арифметикой! «Попробуй пересчитать сложение, мальчик, иначе ответ у задачи не сойдется». А в более позднем возрасте он все чаще слышал: «На сегодня никаких уроков, Эдмунд. Оставь нас с мамой наедине. Будь хорошим мальчиком».

Долгое время Эдмунд считал его чудовищем, и вот теперь перед ним сидел самый обычный человек, в кружевах, с дорогими украшениями, совершенно безоружный. Однако Тернеру и не требовалось оружие, чтобы нанести удар. За прошедшие годы Эдмунд мог похоронить в памяти черты его лица, но голос забыть не мог, как ни старался. Тернер крепко запустил когти в их семью, да так ловко, что никто и не заметил, а когда его все же удалось вырвать оттуда, разодрал ее на части. И никто так и не сумел оправиться.

– Кажется, вы оказались в безвыходном положении, – устало произнес Эдмунд. – Полагаю, вы вознамерились мне отомстить. Что же это будет? Шантаж? Убийство? Или вам по-прежнему больше по вкусу воровство? Что бы вы там ни задумали, Тернер, давайте покончим с этим как можно скорее.

– Это приказ? – Тернер сложил руки на животе и чуть снисходительно, как обыкновенно наставники смотрят на учеников, посмотрел на Эдмунда. – Не думаю, что у тебя есть право отдавать мне распоряжения. Особенно после того, как ты отнял у меня все.

– Я сделал только то, что было должно, и не отнял ничего, на что не имел права. И уж, разумеется, ничего от этого не приобрел.

– Не приобрел, но и не потерял, – возразил Тернер. – Тебе удалось сохранить все, что имел прежде.

– Вовсе нет. – Эдмунд провел ладонью по лицу. – Вы разрушили мою семью. Я не бывал в Корнуолле двадцать лет.

Его собеседник глубоко вздохнул.

– Равно как и я, мальчик: двадцать лет.

Эдмунда коробило это дурацкое обращение и возмущала неслыханная дерзость, с какой Тернер влез в его жизнь и его семью, – ведь с самого дня свадьбы он преследовал их с Джейн. Внутри у него все кипело от ярости, а сердце жег гнев, того и гляди угрожавший вырваться наружу. Его руки сами собой сжались в кулаки и глухо обрушились на столешницу, но Эдмунд усилием воли сдержал себя и спокойно произнес:

– Вы всегда были высокомерны, но теперь превзошли самого себя. Явиться в мой дом и обвинить меня в злодеянии! Вы заслужили гораздо худшее наказание, чем получили. За кражу вас могли бы повесить, особенно если бы стало известно о попытке государственной измены.

– Деньги всего лишь мусор! – бросил Тернер ему в лицо. – Если бы ты не совал нос в чужие дела, то никто ничего бы и не заметил и не пострадал бы твой отец.

Эдмунд готов был рассмеяться как безумный. Его отец был бесхребетным созданием. Предоставленный самому себе, он мог погубить весь их род, но случилось так, что главу семейства погубил его собственный сын.

Тернер сидел в кресле и презрительно усмехался.

– Мне не нужны деньги, о нет! И убивать я никого не намерен. Ни один волос не упадет с вашей бесценной головы, милорд, до тех пор пока на свете есть те, кто зависит от вас финансово.

Эдмунд уставился на него в изумлении.

– Насколько я понимаю, вам не нужны ни деньги, ни моя жизнь. Тогда что же?

– Я пришел за другим, – ухмыльнулся Тернер. – Ты ведь недавно женился, мой мальчик, так?

К Эдмунду снова вернулось дурное предчувствие.

– Вы прекрасно знаете ответ, потому что, черт возьми, присутствовали на свадьбе.

– Леди Киркпатрик, кажется, очень привязана к тебе. Любопытно это проверить.

Эдмунд снова воскресил в памяти ту ночь, когда она призналась ему в любви, но теперь следовало отогнать эти мысли прочь.

– Она под моей защитой.

– А я в этом не вполне уверен. – Тернер открыл чернильницу, затем со звоном опустил крышку обратно. – Не вполне.

Он поднялся из кресла и принялся мерить комнату шагами.

– Я долгое время предавался размышлениям о том, что буду делать, вновь обретя свободу, чем отплачу тебе за то вмешательство.

Пальцы Эдмунда нервно сжали ручки кресла.

– Мы оба потеряли большую часть жизни, мой юный друг, но у меня, в отличие от тебя, не было выбора. Справедливость должна восторжествовать. Теперь и ты лишишься выбора.

Тернер замолчал и принялся изучать содержимое полок, пробегая кончиками пальцев по корешкам книг. Эдмунду хотелось крикнуть, чтобы он не смел трогать его вещи и вообще чтобы никогда больше не смел трогать чьи бы то ни было вещи.

Следующие слова Тернер бросил так небрежно, словно они совсем ничего не значили:

– Ты лишишься своей жены.

Эдмунд непонимающе пробормотал:

– Что сие означает? Нельзя же просто взять и отнять у кого-то жену.

Едва эти слова были произнесены, как он вспомнил, что Тернеру подобное не впервой, – так было с его матерью.

– Надеетесь, что леди Киркпатрик полюбит вас? Какое безумие.

– Это вовсе не обязательно, но сделаю так, что она разлюбит тебя… более того, возненавидит!

Небрежно засунув книгу в кожаном переплете на место, он обернулся и взглянул на Эдмунда.

– Впрочем, нет. Пожалуй, безразличие. Лучше, когда мой план будет приведен в исполнение, и твоя жена даже смотреть на тебя не захочет. Единственное чувство, которое будут рождать в ее душе мысли о тебе, это разочарование.

– Вам не удастся обмануть Джейн.

– О, в этом я уже преуспел. Она искренне верит мистеру Беллами, очаровательному рассказчику захватывающих историй.

– Вы настоящий мерзавец!

– Скажи-ка мне, мальчик, – грубо спросил Тернер, – а знаешь ли ты, где баронесса находится в данный момент?

Эдмунд нахмурился.

– Местонахождение моей жены совершенно вас не касается.

– Иными словами, не знаешь. Она может быть где угодно: в своей спальне или в столовой, беседовать с кухаркой, – а может, и… – Его глаза ожесточенно блеснули. – У любовника!

– Это не так.

– Может быть. А может, и так. Ты не знаешь. Но теперь тебя будет пожирать сомнение. С него все и начинается. Сначала сомнение, затем недоверие и наконец нелюбовь. Проще простого.

Внутри Эдмунда бушевала борьба между яростью и благоразумием. До сих пор ему удавалось сдерживаться.

– Вы не осмелитесь на подобное злодеяние в отношении женщины, не причинившей вам никакого вреда.

– Она выбрала тебя, не так ли? Люди каждый день страдают из-за своих безрассудных решений.

– У леди Киркпатрик не было выбора: ей пришлось выйти за меня. Так что ее вины ни в чем нет.

– Это зависит только от твоего определения вины, – пустился в рассуждения Тернер. – Если она попала в ситуацию, не оставившую ей выбора, то едва ли ее можно назвать невиновной.

– Я не намерен это обсуждать.

Тернер громко расхохотался.

– Вот и подтверждение моей теории. Надеюсь, женитьба того стоила.

– Этот брак был моей идеей, – процедил Эдмунд сквозь сжатые зубы. – Как средство уладить свои дела.

Смех Тернера неожиданно оборвался.

– Твои дела… Ах да! Вот мы и добрались до сути проблемы. «Вы разрушили мою семью. Я не бывал в Корнуолле уже двадцать лет».

– Зачем вы повторяете мои слова?

Тернер прекратил вышагивать вдоль книжных полок и на каблуках повернулся к Эдмунду.

– Я же сказал тебе, что тоже не бывал в Корнуолле двадцать лет. Ты мог вернуться в любой момент – стоило пожелать. Я же не имел такой возможности и вынужден был жить вдали.

– У вас был выбор, а вдали вас удерживали именем закона. – Эдмунд с трудом сдерживал бушевавшую в нем злобу. – Если согласитесь покинуть Англию, то, обещаю, я сделаю так, что вы не будете нуждаться в деньгах…

– Мне не нужны твои деньги, – тихо процедил Тернер. – Мне нужна твоя семья. Моя семья.

– О чем вы говорите? – Губы Эдмунда похолодели от все нарастающего ужаса и с трудом произнесли слова.

– Твои сестры, – медленно проговорил Тернер, – мои родные дочери. И как только покончу с твоей женой, я отправляюсь обратно в Корнуолл.

Глава 9. Дать затрещину или… поцеловать?

Наступившее после бессонной ночи утро прошло в томительном ожидании. Сначала Джейн пришлось ждать, пока горничная, раскрутив несколько десятков маленьких бумажек для завивки волос, уложит локоны изящными волнами, затем – когда уйдет посетитель, с которым сейчас беседовал в кабинете муж.

Наконец она робко постучала. Ответит ли Эдмунд? У нее не было сомнений, что он еще в кабинете, но почему же тогда не отзывается? Ей было совершенно необходимо сообщить ему нечто чрезвычайно важное.

Обычно Джейн не составляло труда держать себя в руках, но теперь приходилось прикладывать куда больше усилий. Она постучала снова, на этот раз настойчивее.

– Войдите, – наконец прозвучало в ответ.

Повернув ручку, Джейн неуверенно переступила порог. Комната показалась ей непривычно тесной и слишком мрачной. Узкие полированные панели темного дерева сильно скрадывали пространство, несмотря на высокие потолки. Большую часть кабинета занимал массивный стол с блестящим, но уже изрядно поцарапанным покрытием. Встроенные в стенные ниши книжные полки были плотно заставлены толстыми томами. Было совершенно ясно, что это помещение использовалось чаще других.

Эдмунд сидел за столом и надписывал какой-то конверт.

– Пай, – сказал он, не поднимая головы, – проследите, чтобы это отправили по адресу… О, это ты, Джейн?

Эдмунд бегло окинул ее взглядом, словно хотел удостовериться, что маленькая аккуратная фигурка около двери не дворецкий.

– Да.

Ответ был излишним, но не могла же она стоять на месте как истукан. Не изменяя правилам этикета, Эдмунд поднялся и жестом указал ей на место напротив стола, пробормотав:

– Сожалею, но здесь нет более удобных кресел. Что привело тебя ко мне? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно. – Джейн смерила мужа долгим взглядом. – А ты?

На секунду ей показалось, что ему нездоровится: шейный платок ослаблен, помят да еще и чернилами забрызган, под глазами темные круги… но, может, это тень от лампы, освещавшей кабинет в этот пасмурный день.

– Чудесно. Вот решил немного поработать…

– Если ты занят, я могу зайти позже, – с готовностью сказала Джейн, приподнявшись с места.

– Нет-нет, все в порядке. – Эдмунд посыпал бумагу песком, взял сургуч и печать. – Я уже закончил.

– Что-то важное?

Рука у него дрогнула, и капля сургуча упала на дюйм дальше от загнутого края конверта. Эдмунд нахмурился, добавил еще смолы и наложил печать.

– Ничего особенного, всего лишь просьба к моему поверенному в Корнуолле разобраться с некоторыми делами.

Подняв глаза, он одарил жену своей обычной чарующей улыбкой, словно говорившей «я готов для тебя на все».

– Нам вовсе не обязательно говорить о делах. Как настроение после дебюта? Каковы впечатления от первого лондонского бала?

– Прекрасно. – Она коротко вздохнула. – Но я должна перед тобой извиниться.

Предыдущий вечер ясно показал, насколько она эгоистична в своих требованиях: он лишь пытался проявить толику доброты ко всем несчастным. Эдмунд оказался прав, как всегда: после ее необдуманного поступка – признания в любви – случилось то, о чем он предупреждал, вопреки ее уверенности в обратном.

Он полностью сдержал все свои обещания, кроме одного – вернуться ровно через час, – но учитывая, как многим она уже обязана супругу, этот небольшой огрех был сущим пустяком. Посему здравый смысл подсказал Джейн единственно верный путь: более никаких споров по мелочам и никаких требований, только чистосердечная дружба и ожидание того дня, когда у нее исчезнет надежда на взаимность. Надо заставить себя не думать и не говорить о своей неразделенной любви, прекратить слушать сердце и не руководствоваться эмоциями, и рано или поздно ей удастся справиться с этим чувством. И как только это произойдет, оно не будет более представлять никакой опасности, а останется чем-то вроде семейной тайны, какие есть у всех. До тех пор остается лишь терпеть и устроить их быт таким образом, чтобы не было причин об этом даже вспоминать.

Никакой реакции от Эдмунда не последовало: словно не слышал ее слов, он равнодушно надавил печатью на сургуч и отложил конверт на край стола.

– Эдмунд, ты не слушаешь меня? Я прошу прощения.

– За что?

Стараясь как можно осторожнее подбирать слова, Джейн пояснила:

– За то, что уехала с бала без тебя, за свою ни на чем не основанную ревность. Нет, не в том смысле, какой в это понятие обыкновенно вкладывают… Я не могу возражать против твоего общения с другими дамами, тем более что ты руководствуешься благородными побуждениями.

Печать с отчетливо различимым родовым гербом Киркпатриков, которую он все еще держал в руке, зависла в воздухе.

– О, тогда что же такое, по-твоему, ревность?

– Эдмунд, у меня никогда не было поклонников. Я не бывала на балах, разве что несколько вечеров в поместье Хавьера. После смерти папы я вела тихую сельскую жизнь, в которой не было места наставникам и гувернанткам. А моя одежда… видел бы ты те жуткие платья, в которые меня рядила матушка. – Она натянуто улыбнулась. – Естественно, на балу я почувствовала себя чужой. Мне очень недоставало твоего общества, твоей спокойной уверенности и непринужденности, вот и все.

Настороженное выражение его лица сменилось сочувственным.

– Понимаю, и ты имела полное право рассчитывать на мое участие. Просто я не подумал об этом.

– Что ж, брак в новинку нам обоим.

– Да, ты права, и нам следует почаще вспоминать об этом. – Он поднялся, и ноздри ей защекотал аромат чистого тела и свежей рубашки, так что захотелось прижаться к нему и зарыться лицом в складки его одежды. – Я не могу увезти тебя из Англии прямо сейчас, но, быть может, и в Лондоне найдется какое-нибудь место, куда ты хотела бы отправиться?

– Воксхолл-Гарденз! – выпалила не задумываясь Джейн.

Эдмунд вскинул брови в напускной суровости:

– М-да, мадам, страшно представить, как бы вы повели себя в парке, где полно пьянчуг и другого сброда! Полагаю, нам всем нужно вознести хвалу Господу за то, что твоя страсть к приключениям была удовлетворена азартными играми и не дошла до мелкого воровства.

– Ты мне льстишь, – натянуто улыбнулась Джейн.

– К сожалению, Воксхолл-Гарденз осенью и зимой закрыт. Мы можем поехать туда весной. – Он замолк, сосредоточенно расставляя предметы на рабочем столе. – Может, есть еще какие-то места?

– Вчера ты предлагал Бонд-стрит. Почему бы нам не отправиться туда? – немного подумав, сказала Джейн.

– Превосходная идея! – улыбнулся Эдмунд.

– Но это вовсе не обязательно! – поправилась она быстро, почувствовав иронию в его словах. – Я знаю, что джентльмены обыкновенно не расположены ездить на Бонд-стрит… разве что поздно вечером, ради общества дам… легкого поведения.

– Неужели ты полагаешь, что у меня есть в этом необходимость?

– Нет, конечно нет! – Джейн непроизвольно притопнула ножкой в изящной туфельке по покрытому ковром полу. – Но если ты не в настроении, я могу поехать одна.

– Поскольку я сам предложил тебе поездку на Бонд-стрит, то, разумеется, намерен и сопровождать. Светской даме не подобает появляться на людях без спутника, особенно столь блистательной.

Обогнув стол, Эдмунд подошел к жене вплотную, взял ее руку и поднес к губам, запечатлев на маленькой ладошке поцелуй, своей легкостью и невесомостью сравнимый разве что со взмахом крылышек мотылька.

Сердце Джейн судорожно забилось.

Ощущение его прикосновений будоражило, медовая сладость слов вызывала в ней неизъяснимый трепет. В такой незначительный на первый взгляд комплимент он вложил больше чувства, чем во все ночи, проведенные под пологом супружеского ложа за последние несколько недель.

Она поспешила высвободить руку и, собрав все свои душевные силы, равнодушно произнесла:

– Не будь смешным.

Необходимо убедить Эдмунда в том, что она не нуждается в утешении. Если она будет тверда как скала, то, возможно, однажды заслужит его благосклонность, и этого с нее довольно.

– Пойду надену шляпку!

Джейн стрелой вылетела из кабинета, прежде чем с ее губ могла слететь какая-нибудь глупость, способная испортить этот момент.

– Сейчас подадут экипаж, – сказал Эдмунд, когда она спустилась в холл в коричневой шляпке с маленьким козырьком.

Джейн заметила, что за время ее отсутствия муж успел, и весьма осмотрительно, заменить запачканный чернилами мятый шейный платок свежим.

На поездку в экипаже она не рассчитывала.

– А не желаешь ли пройтись пешком?

– В ноябре? Ты продрогнешь через пять минут. В таком наряде немудрено озябнуть даже в доме. – Его пальцы мягко погладили меховой отворот ее накидки. – Для конца ноября это слишком легкий костюм: и рукам будет холодно, а с волосами, забранными под шляпу, замерзнет еще и шея.

– Это не шляпа, а дамская шляпка! Она должна украшать, а не согревать. Комфорт не имеет ровным счетом ничего общего с модой.

Эдмунд нахмурился.

– Разве нельзя сочетать одно с другим?

По коже пробежала легкая дрожь, но причиной был вовсе не холод, а удивление: оказывается, муж неравнодушен к ее благополучию.

– Интересная мысль. Тебе следует поделиться ею с модистками.

Пока Джейн закутывалась в накидку, Эдмунд поинтересовался:

– Должно быть, тебе нужны какие-то аксессуары к новому гардеробу? Мы могли бы зайти к шляпнице или куда-то еще…

– Зачем? Мне ничего не нужно.

Он бросил на нее взгляд, полный сомнения.

– Но ведь женщинам всегда хочется чего-то нового.

Джейн ответила ему таким же скептическим взглядом, что он вопросительно склонил голову:

– Разве нет?

– У меня есть все необходимое: ведь незадолго до свадьбы ты заказал.

– Ну, можно заказать что-то еще… – начал было Эдмунд, но, заметив выражение ее лица, тут же замахал руками: – Хорошо-хорошо, это не мое дело. Давай просто поедем на Бонд-стрит, а там уже посмотрим: вдруг что-нибудь и понравится.

Эдмунд приказал вознице трогать, и они двинулись в путь. Вместо того чтобы занять место напротив, он устроился на бархатной подушке сиденья рядом с ней. И Джейн вздрогнула, когда рукав его сюртука коснулся груди.

– Прости, я должен был сначала спросить у тебя позволения сесть рядом, – извинился он тотчас, поняв свою оплошность. – Надеюсь, не слишком тебя стесню, если буду сидеть здесь?

Ею овладело едва ли не бешенство от этой его безупречной вежливости, но огромным усилием воли она заставила себя безучастно произнести:

– Как тебе угодно.

– Полагаю, так нам будет удобнее беседовать.

Джейн не осмелилась возражать. Когда Эдмунд находился так близко, она трепетала от волнения, едва ли не теряя дар речи. Она слышала легкое постукивание его сапога по дну экипажа и видела на обивке тень его профиля. Ощущая тепло его тела, всем своим естеством она стремилась податься к нему навстречу, но разум подсказывал, что это невозможно.

– Что это ты задумал? – поинтересовалась Джейн, вложив в свои слова максимум небрежности.

– Ничего, просто хочу убедиться, что тебе не скучно. Ведь ты хорошо проводишь время?

– Эдмунд, это не твоя забота.

Ее резкость, должно быть, сильно его удивила, и, отстранившись, он внимательно посмотрел на нее.

– Весьма любезно с твоей стороны предложить мне прогулку по Бонд-стрит. Прости, что порой бываю вспыльчива, но это не имеет к тебе никакого отношения. И уж конечно, ничего с этим не поделаешь. А если тебе угодно продолжать расспросы о том, как я провожу время, то я наверняка опять потеряю самообладание.

С секунду обдумав услышанное, Эдмунд заключил:

– Что ж, в таком случае осмелюсь надеяться, что ты дашь мне знать, если заскучаешь.

– Непременно.

Эдмунд барабанил пальцами по колену, явно не решаясь о чем-то спросить.

– Чудесно. Джейн, а кто пригласил на свадьбу мистера Беллами?

– Мистера Беллами? – Вопрос был столь неожиданным, что ей пришлось собраться с мыслями, прежде чем дать ответ. – Вероятно, кузен Хавьер. Почему ты спрашиваешь?

– Из чистого любопытства. Ты хорошо его знаешь? Беллами, разумеется, не Хавьер.

– Нет, не особенно, – улыбнулась Джейн. – Я о Беллами. К сожалению, своего кузена Хавьера я знаю очень хорошо, даже слишком.

Неудачная шутка не удостоилась ответа.

– Беллами не кажется мне подходящей компанией для тебя, – процедил Эдмунд, краем глаза наблюдая за ней.

Джейн охватило возбуждение – совершенно восхитительное ощущение, – и она выпалила:

– Тебе не стоит ревновать!

Он сжал челюсти и хладнокровно заметил:

– А я и не ревную.

– О, конечно же, нет! – прошептала Джейн. – Прости, я опять сказала глупость.

Казалось, Эдмунд понял, что допустил бестактность.

– Пойми меня правильно, Джейн: я ничуть не сомневаюсь в твоей привлекательности, особенно для мужчин среднего возраста и сомнительной биографии.

– О, прекрати! – Она откинулась на спинку сиденья. – Ты делаешь все только хуже. Забудь о том, что я сказала.

– А я попрошу тебя не забывать моих слов, – тихо промолвил Эдмунд. – Не оставайся с ним наедине. И не верь его историям.

– Каким историям? Тебе известно что-то, чего не знаю я?

Эдмунд внимательно посмотрел на нее, а потом взял за руку.

– Нет. Меня беспокоит лишь соблюдение приличий. Итак, куда тебе угодно отправиться в первую очередь? Твое желание – для меня закон.

Джейн желала верить его словам так страстно, как не желала еще ничего на всем белом свете. Выглянув из окна экипажа и увидев толпы народа на оживленной улице, она спокойно отозвалась:

– Мне безразлично. Может быть, в книжный магазин?

Самообладание вернулось к ней, стоило лишь выдернуть руку из его ладони.

– Как скажешь.

Бледные лучи осеннего солнца проглядывали сквозь серую пелену облаков. На улице царило оживление, и путь к магазину затрудняли толпы покупателей и праздных зевак. Джейн с любопытством рассматривала окружающих. Все здесь было ей в новинку, а шумные улицы Лондона, заполненные людьми, являли собой не меньшее развлечение, чем товары в витринах магазинов.

До сих пор Джейн не сознавала, как сильно зима в Лондоне отличается от зимы в деревне. На окраине Мичетта Джейн и ее матери, впрочем, как и всем жителям деревни, с осени приходилось запасаться углем и дровами и делать заготовки овощей и фруктов, чтобы пережить суровую зиму. И хотя порой можно было положиться на помощь соседей, в плохую погоду удаленность от Лондона делала жизнь там едва сносной. Жители столицы не были обременены подобными тяготами и верили в то, что у их ног лежит целый мир.

Джейн все больше и больше проникалась любовью к городу.

Решение отправиться за покупками в книжный магазин, а не в галантерею, изменило их маршрут, и возничий был вынужден свернуть на Пикадилли, однако дорога оказалась перегороженной телегой со сломанной осью, и чете Киркпатрик пришлось сойти раньше и немного пройтись пешком.

Когда они ступили на мостовую, Эдмунд взял Джейн под руку.

– Я не стану спрашивать, все ли хорошо, но обещай сказать, если ты замерзнешь.

– И что ты тогда сделаешь? – Ветер выхватил прядь из-под ее шляпки, и волосы упали ей на лицо.

– Куплю горячий картофель, чтобы ты могла согреться, – улыбнулся Эдмунд. – Или отведу в какое-нибудь теплое место. Теперь во всех магазинах полно народа, так что и там, должно быть, не холодно.

Джейн была поражена таким количеством покупателей, богатых мужчин и женщин, которые без оглядки тратили деньги, нимало не задумываясь о цифрах на ценниках. Большинство горожан готовились к открытию парламента, затем начиналась предрождественская суета с поиском подарков. Джейн отчаянно хотелось, чтобы уже наступил канун Рождества, хотелось вообразить, что ее любят и вот-вот преподнесут самый желанный из всех подарков.

Проходя мимо витрин книжного магазина Хетчардса, Джейн спрятала лицо от резкого порыва холодного ветра, как вдруг услышала женский крик: «Моя шляпка!» Подняв голову, она успела увидеть летавшую над головами прохожих причудливую дамскую шляпку с фигуркой птицы. Какой – не разглядела, потому что одним ловким движением руки Эдмунд схватил вещицу, прежде чем вихрь успел увлечь ее дальше. Ее владелица – молодая, хорошо одетая дама – ринулась навстречу спасителю своего головного убора, на ходу бормоча благодарности, а когда подбежала, пустилась в объяснения:

– Должно быть, лента оторвалась! Представления не имею, как это вышло. Ах, если бы не вы, я потеряла бы любимую шляпку и очень расстроилась!

– Понимаю вас! – почтительно кивнул Эдмунд. – Она весьма оригинальна.

Женщина рассмеялась, и ее щеки, и без того розовые от ветра, раскраснелись пуще прежнего, кивнула и отправилась по своим делам.

Джейн взяла Эдмунда под руку и проворчала:

– Зря ты спас эту ужасную шляпку.

– Та леди другого мнения. К тому же я рад, что сумел помочь.

Хоть Эдмунд и говорил спокойно, Джейн все же казалось, что муж пытается поставить ее на место, и это ей совсем не нравилось. Она убрала свою руку с его локтя, а он и не заметил. Его взгляд был прикован к карете, что стояла неподалеку – вернее, к женщине, которая не решалась забраться внутрь из-за огромной грязной лужи, отделявшей ее от открытой дверцы экипажа.

– Позвольте помочь вам, мадам. – Эдмунд протянул руку сначала даме, а затем и ее горничной, а когда обе оказались на сухом участке каменной мостовой, добавил, обращаясь к леди: – Ангелы, подобные вам, должны парить над землей.

Чуть приподняв шляпу, он вернулся к Джейн, провожаемый звонким смехом горничной и восхищенными словами благодарной дамы.

– Надо же, «ангелы»! – хмыкнула Джейн.

Эдмунд сверкнул глазами и произнес:

– Ну не мог же я назвать их дьяволами. Ведь мы не знакомы.

– А что, было так необходимо их как-то называть? – не подумав, ляпнула Джейн, но тут же прикусила язык, вспомнив о своем решении быть супругу другом. – Впрочем, не важно. Они явно были польщены.

– Обычно женщинам нравится, когда их так называют, – сказал Эдмунд и опять положил ее ладонь на свою руку, будто не замечая, что ему пришлось это сделать уже дважды.

– Как бы Лондон справлялся без тебя?

– Что ты имеешь в виду? – в недоумении взглянул на нее муж.

– Ты же готов помочь и угодить всем и каждому.

– И все равно этого недостаточно: можно было бы делать и больше.

Джейн подумалось, что на сей раз он прав: действительно стоило бы делать больше. Ее снова разрывали противоречивые желания: то ли дать мужу хорошую затрещину, оправданием чему могла бы послужить сегодняшняя особая вспыльчивость, то ли покрыть поцелуями его лицо.

Джейн была даже рада, что столь же безмерной озабоченности супруг не проявлял в отношении ее. Вероятно, считал ее достаточно сильной, чтобы постоять за себя, или попросту забывал о ее существовании.

Разумеется, в душе Джейн очень надеялась на первое, ибо тогда это означало бы, что она для Эдмунда особенная, пусть и не совсем такая, как бы ей хотелось.

Глава 10. Блуждание в потемках

До входа в книжный магазин Хетчардса они добрались без задержек – больше не случилось никаких летающих шляпок и ангелов во плоти. Не дожидаясь, пока Эдмунд проведет ее внутрь, Джейн распахнула входную дверь и смело ступила в самую гущу толпы.

Вокруг винтовой лестницы, по бокам обставленной прилавками с бесконечными рядами книжных полок до потолка, располагалась череда маленьких комнат. Каждый дюйм пространства полок и шкафов был занят книгами в кожаных и тканевых переплетах. Служащие с блестящими от испарины лбами передавали друг другу объемистые тома, краткие брошюры и заметки самого разного толка. Управляющие цокали языком и торжествующе улыбались.

– Держу пари, ты больше не переживаешь, что я замерзну, – прошептала Джейн Эдмунду, пока они с Эдмундом пробирались сквозь толпу.

В ответ он лишь усмехнулся.

Джейн буквально была зажата со всех сторон, но это удивительным образом только заставило ее ощутить собственную значимость. Теперь и она стала частью толпы, частью Лондона. Вспорхнув вверх по лестнице, она разлучилась с Эдмундом, но это ее ничуть не беспокоило. Она баронесса, которая вышла за покупками, имея при себе деньги на булавки, кредит и массу свободного времени. Поднявшись еще на пролет, Джейн оказалась в менее оживленной части магазина.

В боковой комнатке стоял огромный стол, заваленный кипами и пачками, стопками и связками самых разнообразных карт – пергаментных, бумажных и парусиновых. Огромные карты были скатаны в рулоны и перетянуты шнурами, были и совсем маленькие, надписанные чернилами и вручную раскрашенные. На этом столе лежал весь белый свет – и манил, и звал, и шептал ее имя.

На верху самой большой, небрежно сваленной стопки лежала маленькая акварель с изображением острова и исполненной вручную изящной надписью: «Сицилия». Джейн дотронулась пальцами до уголка рисунка, но тут же отдернула руку и оглянулась по сторонам, но никто не обращал на нее внимания. Тогда, сняв перчатку, она снова коснулась карты. Старая бумага, спрессованная вручную, оказалась плотной, как холст. Тонкие линии были прочерчены в местах переплетения волокон: льна или хлопка – Джейн не могла определить наверняка, кончиками пальцев она чувствовала малейшие неровности.

Ей вдруг стало любопытно, бывал ли тот, кто нарисовал карту Сицилии, на этом острове, нежился ли под лучами горячего солнца, ел ли местные оливки, рвал ли апельсины прямо с деревьев. Быть может, это был художник с душой путешественника, как Джейн, и тоже отчаянно желал увидеть все уголки земного шара?

Даже такой крошечный кусочек мира, обнаруженный здесь, в лавке в центре Лондона, все же лучше, чем ничего. Пусть всего лишь на карте, но она все же получила возможность увидеть новые места.

– Вам помочь, мисс? – неожиданно раздался голос служащего у нее за спиной.

Должно быть, шум толпы с нижних этажей магазина заглушил звук его шагов. Молодой человек в темном сюртуке, немного запыхавшийся, выжидающе смотрел на нее, и Джейн, сложив руки за спиной, представилась:

– Леди Киркпатрик.

– Миледи… – Юноша поклонился, залился краской и громко сглотнул. – Прошу прощения.

– Все в порядке. – Джейн вовсе не хотела его унижать и, чтобы загладить неловкость, попросила: – Не будете ли так любезны показать мне атласы?

Эдмунд, пока поднялся на три пролета узкой винтовой лестницы, успел покрыться испариной. В магазине было полно народа и совершенно нечем дышать, но волновало по-настоящему его не это: куда-то исчезла Джейн. Необходимо отыскать ее как можно скорее, пока не попала в лапы Тернера: он вполне мог быть здесь, мог следить за ней…

Нет, Эдмунд отказывался верить в худшее. Следует срочно найти жену, надеть дежурную улыбку и сделать вид, что ничего не произошло.

На верхнем этаже магазина почти никого не было, и тут Эдмунд наконец-то обнаружил жену. Она с небольшой книгой в руках стояла перед массивным столом. Глубокий зеленый цвет накидки подчеркивал розоватый румянец ее щек, из-под светло-коричневой шляпки выбилось несколько прядок.

Улыбка, осветившая его лицо при виде жены, была хоть и глуповатой, но зато искренней.

– Джейн, я уж подумал, что ты потерялась.

– Ну куда я денусь, – откликнулась она, перевернув страницу, но так и не подняв на него глаз.

– Нашла что-то интересное? Подарок для Луизы?

Жена лорда Хавьера слыла редким эрудитом.

– Нет, для себя… по крайней мере хотелось бы.

Стоило ему подойти к жене, как она подняла на него ясный взгляд улыбающихся янтарных глаз.

– Это атлас. Здесь превосходные карты, к тому же цветные, с изображением не только географических объектов, но и с портретами великих людей, совершивших какие-либо открытия.

– Могу я взглянуть?

Она протянула ему раскрытый том.

– Вот видишь: это одна из улиц Бомбея.

На рисунке Эдмунд увидел ряд аккуратных белых домов с крышами из красно-коричневой черепицы. То тут, то там небольшими группами располагались люди, с узких улочек на площадь выезжали редкие экипажи или телеги, которые тащили крошечные фигурки в широкополых шляпах.

Подобная сценка вполне могла быть срисована с Лондона: кое в чем все большие города похожи, и не важно, в какой части света располагаются. Разницу можно заметить в мелочах: судя по одежде людей и яркому солнцу, что заливает улицы, климат здесь очень жаркий. Об этом же свидетельствуют не по-европейски затянутые шторами окна и тканевые навесы.

Только когда Джейн попыталась забрать у него из рук книгу, Эдмунд понял, что слишком долго рассматривал рисунок. Казалось, мечты унесли его далеко-далеко от магазина Хетчардса, и разум изо всех сил противился возвращению в реальность.

– Тебе рисунок тоже понравился?

Джейн погладила бумагу кончиками пальцев, и от этого движения у него пересохло во рту.

– Что особенного в Индии? Почему любое упоминание о ней тебя буквально завораживает? – Прежде чем продолжить, Эдмунд сглотнул, затем кашлянул. – Возможно, причиной тому… Беллами?

Он-то знал, что Беллами, то есть Тернер, никогда и ногой не ступал на землю Индии. Все его истории были не более чем выдумкой.

– Дело не в Индии. Любая страна. Весь мир. – Джейн говорила, а палец ее тем временем путешествовал по странице. – Просто хочется узнать о мире больше, а не прозябать в Лондоне.

Любопытно. Так значит, дело было вовсе не в Беллами, не в Индии, и даже не в нем, Эдмунде, который ее постоянно разочаровывает. Причиной всему было ее собственное желание, чистое и искреннее. Разумеется, он и сам разделял подобные устремления.

Должно быть, выражение его лица изменилось, потому что она сразу же захлопнула атлас.

– Положу его обратно: цена слишком высока.

Он взял книгу из ее рук, но вместо того чтобы вернуть на полку, подозвал служащего:

– Будьте любезны, запишите на счет лорда Киркпатрика и упакуйте. Мы возьмем ее с собой.

Затем, повернувшись, взял руку Джейн и легонько сжал.

– Как бы мне хотелось дать тебе больше – все, о чем мечтаешь!

– Этого вполне достаточно.

Она с благодарностью посмотрела ему в глаза, и Эдмунд возблагодарил Бога за такую жену. Теперь, когда нашелся способ доставить ей радость, он почувствовал себя значительно лучше. Напряжение, сковывавшее его последние недели, постепенно отступало, и это оказалось весьма приятно. Раньше ему даже в голову не приходило, что семейные отношения могут быть такими удобными, приятельскими, душевными. До тех пор пока есть согласие, можно обойтись без любви.

Прочистив горло, Эдмунд осведомился:

– Ты поможешь мне выбрать рождественские подарки для моих родственников? До Корнуолла путь неблизкий, поэтому лучше поспешить с покупками.

Джейн приподняла брови.

– Корнуолл? Твои родственники все еще живут там? Ах да, припоминаю. Если не отец, то…

– Мать и две сестры.

– Так что же, они и на Рождество не приедут в Лондон?

Эдмунд натянуто улыбнулся.

– Они не любительницы путешествовать, как, впрочем, и я.

– Да, я помню. – Потянувшись к ближайшей книжной полке, Джейн наугад взяла первый попавшийся том, затем поставила обратно. – Моя матушка точно такая же: предпочитает оставаться дома и совершенно не расположена к поездкам в Лондон. Меня удивило, что она приехала на церемонию, но, с другой стороны, не могла же она пропустить свадьбу единственного ребенка.

– Я рад, что она смогла приехать, – сказал Эдмунд.

Джейн, будто не слышала его, продолжала поглаживать пальцем раскрашенную вручную карту с надписью: «Сицилия».

– Как я уже сказала, мне не хотелось бы прожить скучную жизнь, а вот моя мать, напротив, только об этом и мечтала. После смерти отца, а это было так давно, что мне большого труда стоит воскресить в памяти его образ, мы с матушкой жили вдвоем. Да, еще держали одну горничную, вечно шмыгавшую носом особу, которая служила нам и кухаркой и экономкой. Мы жили в доме на самой окраине деревни, скромно, но аристократично, иными словами…

– На ковры хватало, – усмехнулся Эдмунд.

– Да, хоть и на весьма потертые, – добавила Джейн, продолжая изучать карту. – Но я всегда чувствовала, что такая жизнь не по мне.

Эдмунд раскрыл было рот, намереваясь произнести очередной вычурный комплимент, но передумал. Джейн предпочитала честность, так что придумывать ни к чему.

– Понимаю.

– Неужели? – усмехнулась Джейн. – Я, баронесса леди Киркпатрик, не понимаю и половины.

– Здесь нет никакой загадки. Баронесса или нищенка – не имеет значения: каждый делает то, что должен. Столь остроумной и проницательной даме, как ты, не стоит даже беспокоиться, сумеет ли она соответствовать титулу баронессы.

– «Остроумной и проницательной», – повторила Джейн. – Это мне по душе.

– Но это правда: язычок такой же острый, как ум.

– Вот теперь я верю в твою искренность! – улыбнулась Джейн.

Ах, какая у нее замечательная улыбка – зубки белые, ровные, на щечках ямочки, губки нежные, розовые. В прежние времена ее улыбку он воспринимал с опаской, ведь обыкновенно за ней скрывался очередной коварный план, неизбежно приводивший к загубленной одежде или физическим увечьям. Но прошли годы, Джейн перестала быть девчонкой, а вот улыбка ее по-прежнему приводила его в восторг.

И как же легко было улыбаться ей в ответ!

– Что ж, пойдем поищем тебе что-нибудь подходящее. Спустимся вниз?

– Пожалуй. Здесь ты ничего больше не нашла?

– Пока нет, – вздохнула Джейн, бросив прощальный взгляд на карту Сицилии. – Спасибо за книгу.

– Не надо меня благодарить. Тебе следовало бы сказать: «Эдмунд, давно пора было купить мне что-нибудь стоящее».

Она снова улыбнулась, и опять его сердце растаяло.

Джейн спускалась по лестнице первой. С каждым новым пролетом шум усиливался, и, чтобы добраться до высокого книжного шкафа, пришлось протискиваться через толпу. Эдмунд окинул взором ближайшую полку, словно надеялся, что нужная книга сама прыгнет ему в руки.

– Женщинам нравятся романы?

Джейн стояла подле него, изучая содержимое полок.

– Некоторым нравятся. Как полагаешь, что больше по вкусу твоим сестрам: что-нибудь смешное или, может, драма?

– Не могу сказать точно: помнится, Кэтрин любила читать про лошадей, а Мэри нравились цветы и всякие там безделушки.

– Безделушки? Чудесно! Значит, идем искать секцию книг про «безделушки».

Эдмунд игриво ткнул ее пальцем в бок.

– Дерзкая девчонка! Ты знаешь, что я имел в виду: всякие милые вещички, бабочки, феи, сказки…

Она притворилась разочарованной и, вздохнув, проговорила:

– Мы можем поискать для нее книгу о милых вещицах, что-нибудь с красивыми иллюстрациями.

Эдмунд поймал жену за локоть, прежде чем она успела позвать служащего.

– Джейн, подожди. Такие книги нравились ей в детстве. Не знаю, какие вкусы у нее теперь.

– О… – покачала головой Джейн. – А сколько ей сейчас?

– Двадцать три, а Кэтрин и вовсе двадцать пять.

Помолчав, она в раздумье проговорила:

– Думаю, тогда им следует подыскать какие-нибудь хорошие романы.

Джейн начала вытаскивать один за другим тома в изящных переплетах: зеленая кожа, черная отделочная лента, мягкий сафьян и лайка, – и скоро они образовали в руках Эдмунда высокую стопку. Киркпатрик был благодарен жене за чувство такта, не позволившее выяснять, почему уже двадцать лет он не интересовался жизнью своих сестер.

– Этого пока достаточно, – заявила наконец Джейн, когда стопка книг уже достала Эдмунду до подбородка. – Вот эти несколько уэверлийских романов[1] должны прийтись по вкусу твоей матери. А вот «Историю Тома Джонса»[2] нужно отправить отдельным пакетом, чтобы ваша матушка не узнала, какие книги читают ее девочки, во избежание нервного потрясения.

– Сомневаюсь, что в мире осталось хоть что-то способное потрясти мою мать.

«Особенно если Тернер не соврал». В отправленном утром письме управляющему Браунингу содержались разные юридические вопросы. Вероятно, после прочтения письма сообразительный молодой человек мог бы сделать заключения вполне определенного рода, но Эдмунд очень надеялся на его порядочность.

– Лучше принять меры предосторожности, нежели доставить неприятности твоим сестрам, – подмигнула ему Джейн, и улыбка ее снова стала озорной, от чего показались ямочки на щеках.

Эдмунд тяжело сглотнул и севшим от волнения голосом спросил:

– Куда тебе угодно отправиться после? Можешь назвать любое место.

Ему вдруг даже захотелось, чтобы она назвала что-нибудь экзотическое, вроде Франции или Сицилии. По собственному желанию он ни за что не покинул бы Лондон, но ее желанию подчинился бы с превеликим удовольствием, даже зная, что Тернер наверняка идет за ними по пятам. В Англии Эдмунда держало чувство долга перед семьей… ну а теперь еще и Тернер с его жаждой мщения. Поскольку Джейн тоже стала частью его семьи, ради нее он был готов на многое.

Джейн так долго хранила молчание, что Эдмунд начал теряться в догадках о предметах, так занимавших ее мысли. Неужели это все еще карты?

– Давай просто прогуляемся – может, что-нибудь и найдем, – предложила она наконец.

Рождество в этом году наступило для нее раньше обычного. Судя по календарю, ждать оставалось еще месяц. Витрины магазинов пока не радовали прохожих разноцветными гирляндами, а упрямое хмурое небо не засыпало крыши домов белым пушистым снегом.

И все-таки Рождество, самый счастливый для Джейн день в году, уже наступило. Ей удалось провести целый день в обществе Эдмунда, ни разу не затронув тему любви. Она сумела поделиться с ним своими мыслями и чувствами, рассказать о жажде путешествий, об отношениях с матерью, о своей скучной пустой жизни. Ей даже удалось заставить его рассмеяться, словно компания супруги действительно доставляла ему удовольствие.

Завершив поход за покупками по магазину Хетчардса, они отправились в соседний магазин, торгующий мебелью и товарами для интерьера. Джейн обнаружила там вазу, якобы привезенную из Китая, но вероятнее всего сделанную на фабрике Веджвуда неделю назад. Однако вещица была изящно расписана и хранила на себе отпечаток иностранной роскоши. Два фута высотой, прямоугольной формы, позолоченные ручки в виде извивающихся драконов. На каждой из четырех сторон, украшенных эмалевыми узорами, были изображены сценки из городской жизни. Здания, люди, животные, деревья, облака и небо были расписаны всевозможными красками куда более насыщенных тонов, чем можно встретить в природе.

Джейн была целиком поглощена рассматриванием вазы, когда услышала у себя за спиной слова Эдмунда:

– Вижу, тебе нравится.

– На эту вазу можно смотреть часами и все равно каждое мгновение обнаруживать что-нибудь новое. По ней можно судить о Китае, ну или о том, что находят красивым китайцы.

– Думаю, никто не стал бы оспаривать ее красоту.

– Полагаешь, она настоящая?

– Из Китая ли она? – Он пробежался пальцами по ручке в форме головы дракона. – Скорее всего да. У нас я никогда ничего подобного не видел.

– Все, решено: у меня как раз достанет денег.

– Чепуха. Я сам заплачу.

Эдмунд властным жестом остановил служащего, распорядился выписать счет и упаковать вазу, а когда вернулся, Джейн поинтересовалась:

– Для чего давать деньги на булавки, если ты не даешь мне возможности ими воспользоваться?

Эдмунд приподнял брови.

– Ну… это на тот случай, когда тебе захочется купить что-нибудь этакое, какую-нибудь фривольную безделушку, тратить деньги на которую мне не позволит… вкус.

– Например?

– Например, шляпку с искусственной птичкой! – Глаза Эдмунда лукаво блеснули.

Оценив его шутку по достоинству, Джейн смягчилась и даже поблагодарила за любезность, хотя где-то глубоко внутри снова почувствовала себя ущемленной.

Кузен Хавьер однажды заметил, что ей нельзя доверять деньги. Разумеется, он имел в виду, что Джейн непременно стала бы совершать неразумные траты. Теперь у нее были свои деньги, однако ей по-прежнему не позволяли ими пользоваться.

Настроение ее переменилось в лучшую сторону, пока они бесцельно блуждали по магазину, рассматривая витрины с фигурками-скарабеями из драгоценных камней, любуясь прекрасными картинами кисти голландских живописцев и поражаясь неудобству миниатюрных французских кресел, издававших ужасно недовольный скрип при всякой попытке на них сесть.

Следующим пунктом назначения стал тесный шляпный салон, буквально набитый яркими тканями, перьями, лентами и, конечно же, готовыми шляпками, красующимися на полках. Эдмунд выбрал три самые дорогие: шелковый тюрбан с перьями и две шляпы с высокими тульями, бархатными рюшами и кружевом – в подарок матери и сестрам. Джейн нашла на полке рулон кружева, которое прекрасно подошло бы в качестве подарка ее матери, миссис Тиндалл. В шляпке с таким роскошным украшением она наверняка перещеголяла бы всех модниц в деревне.

– Ты позаботилась о подарках для других, – заметил Эдмунд, – но ведь надо же присмотреть что-нибудь и для себя.

Джейн рассмеялась.

– У меня и так всего довольно. Но раз уж мы ведем учет покупок, то должна заметить, что и ты ничего себе не выбрал.

Выражение лица Эдмунда ничуть не изменилось, и она добавила:

– Возможно, тебя порадует новая шляпа? Она бы тебе не помешала. Уверена: светскому джентльмену не обойтись без касторовой шляпы. Или, пожалуй, новой табакерки?

Эдмунд скривился.

– Фу, как примитивно! Шляп мне и без того хватает, а табакерка мне и вовсе ни к чему.

– В таком случае лорнет?

– Джейн, прекрати. Мои глаза в полном порядке – зачем мне лорнет? Лучше давай посмотрим дамские шляпки.

– Похоже, нам обоим действительно ничего не нужно. Я не испытываю решительно никакой необходимости в новой шляпке.

Эдмунд повернул голову, предоставив ее взгляду свой безупречный профиль, строгие линии которого были словно выточены гениальным скульптором.

– Мы приехали сюда не для того, чтобы покупать подарки моим родственникам, поэтому прошу тебя, выбери что-нибудь себе.

– Но мне ничего больше не нужно. До Рождества еще несколько недель, а я уже получила атлас и вазу.

– Но это же мелочи.

– Достаточно для меня.

– Не говори так!

Губы Джейн сжались в тонкую линию. Оказывается, муж не только на нее не смотрел, но и не слушал.

– Тебе угодно, чтобы я выбрала что-нибудь? Чудесно. Надеюсь, шляпка тебе доставит радость? Замечательно. Красная будет как раз к лицу.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Эдмунд, хотя и с некоторым удивлением. – Но шляпка для тебя…

– Кому ты пытаешься доставить удовольствие: мне или себе?

Эдмунд опешил:

– Тебе, Джейн. Конечно же, тебе!

Ее взгляд был полон негодования: ну разве можно заставлять кого-то принимать нежеланные подарки и считать это проявлением добрых чувств? Джейн подобное поведение казалось самолюбованием, даже эгоизмом, и больше ничем. Неужели муж, пренебрегающий ее обществом, все-таки чувствовал за собой вину, если видел необходимость заваливать ее подарками? Или же стремление порадовать ее было искренним?

Если так, ему следовало бы искупить вину в манере, угодной ей, а не навязывать свою.

Раньше Джейн и думать не могла, что доброжелательность бывает такой эгоистичной. На балу Эдмунд также тешил свое самолюбие, когда одну за другой приглашал дам танцевать, совершенно забыв о данном ей обещании.

Разумеется, ей не пришло бы в голову облечь свои мысли в слова. И уж конечно, не в магазине. Но, к сожалению, единственным человеком, кому эти покупки принесут удовольствие, мог быть только продавец.

Скользя взглядом по длинным полкам, заваленным яркими лентами, шляпами с мягкими полями, сатиновыми тюрбанами и бархатными шляпками, Джейн увидела ее – прелестную вещицу, терявшуюся на фоне остальных, но единственную пришедшуюся ей по вкусу.

– Вон ту, пожалуйста. Нет, другую. За тюрбаном. Да-да, соломенную.

Простая соломенная шляпка была выбрана исключительно назло Эдмунду.

Джейн надела ее и посмотрелась в зеркало, которое подал ей услужливый продавец. Обычная голубая шляпка с серебристой шелковой каймой и бантом оказалась довольно симпатичной, а в эту дождливую серость виделась Джейн светлым пятном, словно предвещавшим приход весны.

Рассматривая собственное отражение, она увидела у себя за плечом лицо Эдмунда.

Сравню ли с летним днем твои черты?

– Нет! – с неожиданной для себя резкостью ответила Джейн.

Но ты милей, умеренней и краше[3]…

– Нет.

– Ты не в настроении для поэзии?

– Нет.

Когда его отражение исчезло из зеркала, она взглянула на лицо, обрамленное шляпкой. Невыразительные глаза, жесткая линия рта, густые брови – самые обыкновенные черты невзрачной дурнушки целиком гармонировали с безнадежной серостью ее натуры.

Разочарованная увиденным, Джейн осторожно опустила зеркало на прилавок.

– Прости, Эдмунд. Полагаю, ты пытался быть, как всегда, вежливым.

– Ну что за глупости! При чем здесь вежливость? Мне хотелось порадовать тебя.

– К чему столько беспокойства?

– Хотя бы для того, чтобы видеть твою улыбку. – Он нежно коснулся ее подбородка. – Впрочем, мне следовало бы помнить, что тебя невозможно заставить что-нибудь сделать против твоей воли, даже улыбнуться.

– Иногда мне хочется улыбаться.

Но только не теперь. Сегодня они провели слишком много времени вместе, и ускользающая нежность была лишь предвестником неизбежного разочарования для них обоих.

Джейн не следовало погружаться в мрачные мысли хотя бы потому, что нестерпимая, безнадежная серость ее натуры должна быть уравновешена улыбкой, пусть и одной. Она должна попытаться.

Эдмунд картинно закрыл лицо руками и отшатнулся.

– Ах этот оскал! На помощь! Да это же волчица!

Джейн скрестила руки на груди.

– Ну и кто из нас говорит глупости?

Вмиг посерьезнев, он повторил ее жест.

– Полагаю, что я. Но попытка не пытка. Однако, как вижу, улыбки мне не добиться. И ты наверняка не позволишь спросить, хорошо ли проводишь время, не замерзла ли. Какое упрямство!

– Считаешь меня упрямой?

– Моя дорогая леди, вас упрямой считают другие, а я это знаю наверняка. Посему больше покупать подарки не намерен, уж во всяком случае сегодня. Так ты собираешься платить за свою шляпку?

Эдмунд явно не шутил – слишком серьезным и усталым вдруг стало выражение его лица. Руки Джейн задрожали, когда она принялась развязывать бант шляпки, а внутри все так и трепетало от ощущения победы – наконец-то она добилась признания своих прав.

– Да, пожалуй, я ее куплю.

Пока Эдмунд помогал Джейн усаживаться в экипаж, наполовину заваленный пакетами с покупками, ему не давал покоя вопрос: почему она так упрямилась, с завидным упорством отказывалась от любых его предложений? Ему пришлось практически принудить ее выбрать хоть что-то не для дома и библиотеки, а для нее самой.

Киркпатрик как мог предостерег Джейн насчет Беллами, не раскрывая деталей его постыдного прошлого, а теперь его обязанность – ее защищать. Для этого он должен сделать так, чтобы она не чувствовала себя несчастной, была всем довольна, а еще ограждать от яда, испускаемого этим злодеем. Им с Джейн следует почаще выезжать вместе, а в качестве подарков для жены, судя по всему, больше подойдут книги. Джейн хоть и говорила, что боится прожить скучную жизнь, но не позволяла сделать ее счастливой. По правде говоря, Эдмунда терзало еще множество вопросов.

Усаживаясь в экипаж, Джейн толкнула его локтем в бок, вернув тем самым в реальность.

– Прошу прощения. Здесь тесновато.

Возможно, Эдмунд и поверил бы в непреднамеренность ее действий, не будь удар столь метким и болезненным, но сейчас лишь процедил:

– Ничего страшного.

В воздухе повисло напряженное молчание, но через некоторое время Джейн нарушила тишину:

– Прошлой ночью… я заперла дверь.

Тон его голоса в одно мгновение сделался предупредительным:

– Ты вольна поступать, как пожелаешь.

– Я заперла дверь, потому что… – Джейн смутилась, но все же продолжила: – В общем у меня эти дни…

– У тебя… Ах, ну да!..

Даже в тусклом свете, пробивавшемся сквозь окошко экипажа, Эдмунд видел, как вспыхнули ее щеки. Молчание, казалось, длилось целую вечность, но эта тишина была иного рода, ее заполняли различные звуки: ее мягкое дыхание, шелест оберточной бумаги, стоило коснуться пакета с покупками, гул, долетавший с улицы. Среди всего многообразия шумов нельзя было не заметить, как одиноки они вместе.

Появление Джейн так мало поменяло в его жизни, что ему даже проводимые вместе ночи казались неуместным вторжением в ее жизнь. Она не соглашалась ни на один подарок, не выказав сначала недовольства по этому поводу. Что бы он ей ни предлагал – этого всегда будет недостаточно.

– Спасибо, что сказала, – только и нашелся Эдмунд с ответом. – Я уж было подумал, что ты обиделась из-за моей оплошности на балу.

– Обиделась, но это мы уже обсудили. А сейчас я просто сказала все как есть.

У них пока что не получалось с зачатием, а поскольку дело не терпело промедления, Эдмунд стремился к намеченной цели с упорством, граничившим с отчаянием, однако ничего не выходило.

Нельзя сказать, чтобы Эдмунда сильно огорчали неудачи – в конце концов, что за судьба предначертана ребенку, зачатому не в любви, а всего лишь из-за нужды в наследнике. Своему, пока еще не существующему отпрыску он желал лучшей доли, как, впрочем, и себе самому. Он хорошо помнил отношения своих родителей, единственной целью которых было произведение потомства для наследования титула и состояния, и не хотел повторять их ошибок, особенно теперь, когда ему открылось понимание иного отношения к браку.

Как жаль, что порой у желаний так мало общего с реальностью! А действительность зачастую не оставляет иного выхода, кроме как взглянуть ей в лицо и мужественно принять происходящее, как данность.

– Джейн, когда пожелаешь, чтобы я снова пришел к тебе, просто оставь дверь незапертой.

– Хорошо, – вымолвила она, и щеки ее снова запылали.

Эдмунд решил не возвращаться более к этому предмету, ведь теперь все зависело только от нее. Пытаясь подыскать новую тему для разговора, он хотел только сгладить неловкость и доставить жене удовольствие.

– А до тех пор… Помнится, ты говорила, что не умеешь танцевать. Если пожелаешь, я мог бы тебя научить.

– Ты действительно этого хочешь? – Она взглянула на него впервые с тех пор, как сели в экипаж.

– Да, хочу, если ты не против.

– О большем я и мечтать не могу!

Она одарила его лучезарной улыбкой, но Эдмунд прекрасно помнил, что таков же был ее ответ на предложение отправиться на бал. Неужели она опять идет ему на уступки? Истинные мотивы жены были неподвластны его пониманию.

«Тебя будет пожирать сомнение. С него все и начинается. Сначала сомнение, затем недоверие и наконец нелюбовь». Так сказал Тернер.

Недоверие терзало его, как никогда прежде. Он словно блуждал в потемках, не в силах отыскать верный путь. Если обучение танцам потерпит такое же фиаско, как и посещение бала, он потеряет жену, потому что совершенно не знает способов ее удержать.

Глава 11. О секретах, больших и маленьких

На следующий день супруги Киркпатрик были приглашены на званый ужин в дом лорда и леди Хавьер. По сравнению со светскими раутами высокого уровня данное мероприятие было не столь церемониальным, и Джейн смела надеяться, что не допустит серьезных промахов.

Дом Хавьера, выстроенный из темного кирпича и отделанный белым камнем, располагался на западной стороне Ганновер-сквер. Джейн бывала здесь не раз, да и ее свадебная церемония проходила в большой гостиной особняка. Войдя вслед за Эдмундом в зал, она обратила внимание на изменения в интерьере и подумала, что это наверняка под влиянием семейной жизни. С ее появлением Эдмунду тоже пришлось сменить мрачную серую обивку стен на светлые зеленые тона. В холостяцкую пору Хавьер старался следовать моде, и последними ее веяниями были лакированные покрытия и роскошное безразличие позолоты. Одинокие мужчины, как правило, не умеют сделать дом уютным.

Теперь все золото сменилось лепной волютой и овальными барельефами, а на стенах, покрытых желтыми обоями, теплели отблески многочисленных свечей. Холодная лакированная мебель в гостиной была заменена элегантным антиквариатом, который Хавьер уже было отправил на чердак. Под ногами расстилался мягкий персидский ковер. Кресла, обитые гобеленами, и плетеный диван яркой расцветки с шелковыми подушками обеспечивали комфорт всем, кто пожелает погреться у большого мраморного камина.

Чета Хавьер вышла встретить гостей. Высокий и статный Александр Эджуэйр держался, как всегда, уверенно. Луиза, его жена и близкая подруга Джейн, стройная и грациозная, в пурпурно-синем платье с длинными рукавами стояла рядом с мужем, выглядела принцессой. Вот она что-то сказала мужу на ухо, и он улыбнулся в ответ.

С мягкой улыбкой Луиза подтолкнула мужа к Эдмунду:

– Алекс, почему бы тебе не угостить своего гостя портвейном? Уверена, лорд Киркпатрик не откажется.

– Ты гонишь меня прочь, дорогая? – игриво спросил Хавьер, целуя жену в лоб.

– Возможно.

– Не позволяй Джейн дурно влиять на тебя.

– Посмотрим, не окажется ли мое влияние более тлетворным, – со смехом отмахнулась Луиза, быстро повернулась к Джейн и без предисловий заявила: – Твой кузен очень обеспокоен, что жизнь в браке тебя не привлекает.

– И что же заставляет его так думать?

Луиза никак не стала комментировать то, что Джейн не потрудилась опровергнуть предположение.

– Он переживает единственно из любви к тебе.

Джейн, в свою очередь, предпочла проигнорировать тот факт, что Луиза не ответила на ее вопрос.

– Он слишком сентиментален. Что ты такое ему сказала, отчего он улыбался?

На щеках Луизы заиграл румянец.

– Я напомнила мужу о некоторых… кхм, аспектах нашего брака. Не все так быстро приходят к согласию. Думаю, у вас с Киркпатриком со временем все сложится прекрасно, особенно учитывая твое к нему отношение.

Джейн оставила слова подруги без комментариев, потому что меньше всего ей хотелось говорить о своих отношениях с мужем.

Хотя Джейн и Луиза были давними подругами, многие часы проводили в обсуждении идеала мужчины, и Луиза была первой, кому Джейн поверила свои чувства к Эдмунду, некоторыми секретами не могла поделиться даже с ней. Джейн очень не хотелось признаваться, что ее чувства к мужу только вредят семейной жизни, а те самые «аспекты» как раз единственная часть их брака, где царила гармония.

Джейн боковым зрением наблюдала за Эдмундом, который возле камина беседовал с Хавьером. Кажется, в своей беззаботной и дружественной манере в чем-то убеждал ее кузена. В свете лампы его гладкая кожа отливала золотом, волосы казались темнее, скулы обозначились резче. Как ни старалась Джейн, но не смогла отыскать в его чертах ни единого изъяна. Сердце ее сжалось от тоски, скованное желанием, которое невозможно выпустить наружу.

Разговоры о «некоторых аспектах» брака приводили ее в отчаяние. Ей нестерпимо хотелось большего, но она должна быть благодарна и за то, что между ними уже было. К отношениям в браке Джейн питала те же чувства, какие испытывает зависимый, учуяв сладкий запах опиума, но не имея возможности выкурить ни толики. Обладать телом Эдмунда – не значило владеть его сердцем. Пока Джейн было довольно и того, что в сердечных делах у нее не было соперниц.

Джейн не сознавала, что все это время бормотала себе под нос, пока Луиза не спросила:

– Ты что-то сказала?

Джейн непонимающе посмотрела в темные глаза подруги, и смех Луизы растаял, сменившись беспокойным взглядом.

Джейн не могла допустить, чтобы из-за нее волновались, а уж тем более жалели. Это было настолько личным, что даже мужа не касалось. Скорее это была битва с самой собой, а значит, как бы трудно ни пришлось, Джейн выйдет победительницей.

– Я сказала, – быстро проговорила Джейн, – как хорошо, что никто не слышал твоих слов. Меня бы ужасно смутило, если бы кто-то узнал, что вас с Хавьером беспокоит наш брак.

Луиза расслабленно выдохнула:

– Что за чепуха. Мы одна семья, а в семье люди должны поддерживать друг друга. Но если тебя это беспокоит, я не стану больше говорить ничего подобного. Да, кстати: я попросила Хавьера пригласить мистера Беллами, раз уж он близкий друг твоей матери.

– Моей матери? Я полагала, он знакомый Хавьера, – нахмурилась Джейн. – Возможно, еще до отъезда в Индию мистер Беллами знал моего отца.

О прошлом человека, подарившего ей жизнь, Джейн было известно крайне мало, ведь тот умер, когда она была совсем малышкой.

– Беллами был очень занят последние месяцы, – добавила Луиза. – Он сумел покорить весь высший свет, так что, полагаю, у него теперь каждый вечер расписан. Леди Аллингем даже организовала пикник на природе в его честь.

– Неужели она решилась на это сейчас, в разгар осени? Гости, должно быть, продрогли до костей.

– Не думаю, что ноябрьская прохлада была слишком уж высокой ценой. Никто не пожелал упустить возможность послушать его восхитительные истории.

Графиня немного поколебалась, прежде чем продолжить:

– Джейн, я не пытаюсь бросить тень на репутацию друга вашей семьи. Но скажи: у тебя нет сомнений в правдивости рассказов мистера Беллами?

– Не могу судить, ведь я никогда не бывала в Индии.

– А кое-кто из наших общих знакомых бывал. Мне неизвестны местные обычаи, но, кажется…

– У меня есть книга, – перебила ее Джейн, – вернее, у Киркпатрика об Индии. Когда я ее прочитаю, то буду знать больше.

Луиза вздохнула с облегчением.

– Прекрасно. Значит, Киркпатрик тоже проявил интерес к этому джентльмену? Важно понимать… Но, впрочем, раз Беллами – друг твоей матери, оставим этот разговор.

Мало что соображая, Джейн кивнула. Все ее внимание сосредоточилось на том, чтобы удержать на губах приятную спокойную улыбку и чтобы взгляд, который не выпускал из поля зрения Эдмунда, казался не слишком настойчивым, но и не безразличным. Она баронесса, и вести себя должна подобающе.

Легкая болтовня продолжалась, пока дворецкий не пригласил гостей к ужину. Не будучи приверженцами формальностей и строгих порядков, хозяева позволили приглашенным самим выбирать, в каком порядке и с кем под руку идти в столовую.

Когда Эдмунд подошел к Джейн, на губах его играла еле заметная улыбка.

– Не скучаешь?

– Повидаться с друзьями всегда приятно.

Кружась в вихре лжи и недомолвок, она верила в их необходимость во имя высшего блага. Джейн не сомневалась, что долгие годы их совместной жизни должны быть наполнены дружбой, но никак не тоской и томлением. Разум твердил, что ей обязательно удастся одержать победу над своей неразделенной любовью, однако тело и слышать об этом не хотело. Стоило Эдмунду взять ее под руку, как в ней вновь всколыхнулась волна невыносимой нежности.

По случайности или по злому умыслу, но во время ужина Джейн оказалась рядом с Беллами. Ей хотелось поговорить с ним, да и тема для беседы была наготове.

– Мистер Беллами, не так давно мне в руки попала книга об Индии. Как только я ее прочту, с удовольствием обсудила бы ее с вами.

Он улыбнулся.

– Мне казалось, мы договорились, что для вас я Даниел.

Вспомнив предостережения Эдмунда и сомнения Луизы, Джейн осторожно сказала:

– Я не зову по имени даже хозяина сегодняшнего вечера, моего кузена. Полагаю, нам следует оставить все как есть, мистер Беллами.

– Вы ведь уже называли меня по имени. Что же изменилось?

– Простите мою импульсивность, но я поменяла свое мнение.

– О, это исключительное право женщины. Часто ли вы меняете свое мнение?

Его взгляд сразу сделался твердым и непроницаемым, явно разочарованным. Она часто видела похожее выражение лица в собственном зеркале.

– Если это необходимо, – отозвалась Джейн. – Не принимайте близко к сердцу, мистер Беллами. Мы оба непривычны к высшему свету и оба порой оступаемся.

– Ваша правда. – Он неуклюже отрезал себе кусок цыпленка, вонзив в него вилку. – Для меня большая честь быть принятым в столь узкий круг ваших знакомых, леди Киркпатрик. Особенно учитывая немилосердность вашего супруга.

Джейн взглянула на Эдмунда, сидевшего на противоположной стороне стола. Выражение его лица было весьма сосредоточенным: губы поджаты, глаза прищурены и действительно немилосердны, – но стоило ему заметить, что она на него смотрит, прежнее выражение тотчас же стерлось. Послав Джейн обаятельную улыбку, он отвернулся, словно происходящее во главе стола вызывало у него огромный интерес.

– Вам не нужно ничего говорить о муже, – пробормотал Беллами. – Слава его опережает. В обществе он на особом счету, и дамы его обожают, не так ли? Одна-две красавицы всегда готовы составить ему компанию.

– Не всегда. – С чрезмерным ожесточением Джейн всадила нож в мясо. – Во всяком случае не сегодня.

– Вы так скромны.

– Нет, всего лишь честна. – Джейн отложила приборы. – Давайте не будем говорить о Киркпатрике. Лучше расскажите мне еще немного об Индии.

– Ох, мои истории, несомненно, померкнут в сравнении с приобретенной вами книгой. Видите ли, я не готов к критике и ни в коем случае не осмелюсь поставить под удар свою хрупкую репутацию.

Джейн пренебрежительно хмыкнула, прежде чем поняла, что баронессам, вероятно, не следует хмыкать, и поправилась:

– Я хотела сказать, мне не все кажется правдоподобным. Должно быть, вы уже снискали себе популярность в свете, так что, чем бы ни занимались, обречены на успех.

– Почему вам так кажется? – пристально взглянув ей в лицо, спросил Беллами.

Вероятно, баронессы также не позволяли себе выражения раздраженного удивления, и Джейн, подчинив себе свои чувства, выказала лишь вежливую осведомленность:

– Только потому, что высший свет охотно вас принимает. Вам в моем вопросе почудилось нечто иное?

Что же он имел в виду? Сделав над собой усилие и надев маску вежливого безразличия, в уме она начала перебирать все возможные варианты. Что, если Беллами был пиратом? Нет, вряд ли, скорее контрабандистом. Вероятно, когда-то он вел дела с Эдмундом, и потому супруг не одобрял их общение, при этом не желая ничего объяснять.

Она улыбнулась, и Беллами расслабился, слегка откинувшись на высокую резную спинку стула.

– Вовсе нет, дорогая леди. Мы, деловые мужчины, так много думаем о своих планах и проектах, что порой забываем о манерах.

Его рука нашла ее ладонь на столе между тарелками и на секунду сжала. Прежде чем Джейн успела отдернуть ладонь или даже задуматься о значении этого жеста, он отпустил ее, дружески похлопав, и снова принялся за еду, а у нее по спине пробежали мурашки. Очевидно, он просто не догадывался о важности хороших манер в лондонском обществе? Джейн, и сама далекая от идеала, внимательно наблюдала, как следует вести себя за столом: какой вилкой воспользовалась Луиза для того или иного блюда, какую порцию перекладывала себе на тарелку с подноса лакея.

В точности следуя манере поведения подруги, она сказала:

– Вы упомянули о своих делах, мистер Беллами. Какого они рода? Я уже привыкла считать вас заядлым путешественником, но у вас ведь должны быть на то какие-то причины.

– Так и есть. Я занимаюсь торговлей: покупаю и продаю самые разнообразные товары. Лондон – это прекрасный рынок для сбыта, скажем так, необычных предметов.

Она удивленно похлопала ресницами.

– Как все это загадочно! И что же это за предметы такие?

– Вы любите секреты, леди Киркпатрик? – с усмешкой поинтересовался Беллами.

Прямота его вопроса отбила у нее всякое желание что-либо выяснять, и она предпочла просто ответить:

– Любила прежде, но не теперь.

– Большинство секретов так скучны, что не стоят и упоминания. – Беллами нанизал на острие ножа горошину и, прежде чем отправить в рот, заметил: – Но для многих они становятся обычным делом.

– Могу себе представить.

До настоящего момента ей и в голову не приходило пересчитывать секреты, которые следовало хранить. За годы жизни в деревне она научилась держать в тайне свои эмоции, скрывать от партнеров способность запоминать карты, а также утаивать истинные чувства к Эдмунду.

Теперь у нее секретов не осталось, но разве не должна честность сближать людей? Почему же сейчас, как никогда, они с Эдмундом так далеки друг от друга, гораздо дальше, чем в день, когда он ворвался в маленькую гостиную лорда Шерингбрука с ее именем на губах?

Она снова осторожно взглянула на мужа. Он по-прежнему не смотрел в ее сторону, почти ничего не ел, зато чертовски много разговаривал. Собеседницей его на этот раз была никакая не светская красавица, а тетушка Луизы, леди Ирвинг, которую многие могли бы назвать дамой весьма и весьма неординарной и даже побаивались, но и ее Эдмунд сумел заставить не то что улыбаться, а хохотать.

Джейн так хотела, чтобы и ей досталась частичка этого веселья. В ней вдруг поднялась волна отчаяния и желание крикнуть через весь стол: «Дорогой, не смею надеяться, но дай мне знать, если вдруг заскучаешь!»

Окинув взглядом присутствующих, всех этих беспечно беседующих гостей и хозяев, Джейн решила не выставлять себя на посмешище и подавила свой порыв.

– Полагаете, ваш муж… – начал было Беллами, но выдержал паузу, прежде чем продолжить: – Не уверен, что понимаю все нюансы великосветского брачного союза, но, полагаете, у мужа есть от вас секреты?

Стараясь справиться с волнением, Джейн спокойно взглянула собеседнику в глаза и с легкостью ответила:

– О, несомненно. Но какое это имеет значение?

– Вы поразительно стойкая женщина в таком случае.

– Вовсе нет, – отозвалась Джейн, осторожно взвешивая каждое слово. – У каждого есть право на личную жизнь.

Беллами бросил на нее скептический взгляд и на мгновение замешкался, выбирая нож для следующего блюда.

– Мне кажется, этот нож для фруктов, – прошептала Джейн.

– Вы уверены?

– Практически наверняка.

Голос леди Аллингем, звонкий и восторженный, как обычно, перекрывал тихую беседу за столом.

– Ах, до чего же хороши эти жемчуга! Как отрадно снова видеть вас в свете! Вы вполне поправились, леди Шерингбрук?

Услышав знакомое имя, Джейн от неожиданности уронила вилку.

– Да, все в порядке, благодарю вас.

Рассудок быстро возобладал над паникой: это не виконт и заклятый враг Джейн, а его мать. Вдовствующая виконтесса сидела от нее достаточно далеко, поэтому она и не обратила внимания на незнакомую даму среднего возраста, с рано поседевшими волосами и гордой прямой осанкой. Серый шелк платья и прекрасное ожерелье из крупного жемчуга придавали ей и шарм, и стать.

Однако, присмотревшись повнимательнее, Джейн заметила, как дрожат у нее руки: еда то и дело падала с вилки, – а еще она без конца произносила одну и ту же фразу: «Прошу прощения…» Слова звучали вымученно, будто дама сама от них устала.

Фредди Пеллингтон, молодой лондонский повеса, сидевший по левую руку от вдовствующей виконтессы, не выдержал:

– К черту все! Леди Шерингбрук, вы позволите мне…

– Все в порядке, мистер Пеллингтон! – вдруг голосом тверже стали, несмотря на бархатную мягкость интонации, оборвала невежду дама. – Если меня и перестали слушаться руки, это ничего не значит.

Отложив вилку, леди Шерингбрук сжала пальцы в кулаки, но дрожь унять не смогла. Виконтесса утратила контроль над своим телом так же, как и над сыном, но ей все же удавалось сохранять гордую осанку и невозмутимое выражение лица.

Джейн испытывала лишь почтение к пожилой даме – у нее и в мыслях не было унизить виконтессу жалостью.

Луиза наконец нарушила неловкое молчание:

– Не угодно ли попробовать бриошь, мадам? Кондитер потрудился на славу, и нам следует воздать должное его талантам. Кажется, он делает их с творожным кремом.

Луиза жестом подозвала лакея с подносом и первой взяла булочку.

С безмолвного согласия всех собравшихся бриоши стали главным блюдом вечера. Гости последовали примеру хозяйки, и это было как раз таким угощением, с каким могли справиться руки виконтессы.

Луиза была на высоте. Джейн одарила подругу улыбкой и тоже отправила кусочек сдобы в рот. Ах какая прелесть – прямо тает на языке!

Удовольствие от изысканной еды и наблюдение за безупречными манерами друзей помогли Джейн отвлечься, поэтому следующий вопрос Беллами застал ее врасплох.

– Вас словно молнией поразило при виде леди Шерингбрук. Вы знакомы?

Она обернулась, только чтобы увидеть его пристальный взгляд. Теперь, когда они сидели так близко, Джейн заметила, как много у него седых волос. Раньше ей казалось, что Беллами не больше сорока, но теперь она поняла, что ошибалась, и это сбило ее с толку.

– Нет. Я никогда прежде ее не встречала.

– Но имя вам знакомо?

Джейн лишь отмахнулась:

– Да, я как-то видела ее сына. Но, кажется, его знает весь Лондон.

Для убедительности она сопроводила сказанное усмешкой, однако Беллами тут же уцепился за ее слова:

– Ее сын, как я слышал, не самый достойный малый.

– Я бы не стала обсуждать джентльмена, мать которого сидит за одним с нами столом, – едва слышно заметила Джейн.

– Но если между нами…

Джейн не выдержала:

– Между нами, общество лорда Шерингбрука мало кому подойдет.

Беллами откинулся на спинку стула.

– Простите мне мое любопытство, леди Киркпатрик: просто опасаюсь связаться с дурными людьми. Деловому человеку вроде меня нелишне быть осторожным в подобных вопросах. Надеюсь, вы понимаете?

– Прекрасно понимаю! Женщине вроде меня, далекой от дел, также важно проявлять осторожность. И, к слову, вам лучше так меня и называть: леди Киркпатрик.

– Ваше желание для меня закон, – сверкнул он белоснежной улыбкой.

Каждый раз, когда Джейн слышала эти слова, они напоминали ей о муже, и всегда будут напоминать. От сознания, что кто-то другой может вот так запросто их произносить, ей сделалось грустно: будто и без того недостаточно напоминаний о ее неудавшемся браке.

Самым явным из них, разумеется, был сам Эдмунд. Джейн из-под опущенных ресниц наблюдала за мужем, но он так ни разу и не взглянул в ее сторону, продолжая беседовать с леди Ирвинг. Вернее, она увлеченно о чем-то болтала, а он всем видом старался показать свою заинтересованность.

Видит бог, в безупречности манер ему не откажешь.

Джейн повернулась к соседу по столу:

– Скажите, мистер Беллами, а как долго вы пробыли в Индии?

Его улыбка превратилась в усмешку.

– Не хотите сами отгадать?

– Не стоит: я рискую показаться несведущей или подозрительной, – ведь для адекватного ответа мне не хватает знаний.

– Да, вы правы: нет большего греха, чем рассуждать о том, чего не знаешь. Упаси нас Господь от дилетантов! Я отсутствовал двадцать лет.

– В таком случае вы покинули дом очень молодым.

Он пожал плечами.

– Многие сказали бы, что уже тогда мне следовало быть благоразумнее, в то время как другие добавили бы, что я так и не научился вести себя в соответствии с возрастом.

Джейн опять бросила взгляд в сторону Эдмунда: теперь графиня похлопывала его по плечу и смеялась.

– Возраст не имеет никакого значения, – произнесла она, подумав: «Да уж, энергии леди Ирвинг не занимать! Даже юные леди не могли бы с ней соперничать!»

– Ах, вы мне льстите!

Джейн удивленно посмотрела на Беллами:

– Но я говорила вовсе не о вас!

Только когда слова были произнесены, она заметила свою бестактность и поспешила поправиться:

– Я имею в виду, это относится ко всем.

Беллами снисходительно выслушал ее объяснение, не особенно вникая в его суть. По мере того как разговаривал с Джейн, расспрашивал о Лондоне, выуживал ее мнение по тому или иному вопросу, он все больше расслаблялся. Он провел так много лет в отъезде, что, должно быть, Англия теперь казалась ему чужой страной. И хотя в разговоре он ни разу не упоминал семью, Джейн подумалось, что в Индии у него наверняка остались родные и близкие.

– У вас есть семья? – все же не удержалась она, хотя вопрос не имел абсолютно никакого отношения к истории о слонах, обученных собирать персики и кормить бедных детей.

– О, вы первая, кто меня об этом спросил, миледи, – мягко уклонился он от прямого ответа. Потом скользнул взглядом вдоль стола, на мгновение задержавшись на Эдмунде – так, по крайней мере, Джейн почудилось, – и со вздохом продолжил: – Да, когда-то у меня была семья, давным-давно, до отъезда в Индию, но я ее потерял.

– Простите, не хотела вмешиваться в вашу личную жизнь… – Джейн помолчала секунду. – Но раз уже вмешалась… Должно быть, произошел какой-то несчастный случай? Я лишь хотела узнать, отчего вы выглядите таким одиноким.

– Да, они погибли в результате несчастного случая, и в один миг я потерял их всех, но это было очень давно. Не стоит позволять столь давним событиям портить нам настроение сегодня.

Он поднял очередной бокал вина и провозгласил:

– Если чего мне и не хватало во всех моих путешествиях, так это хорошей компании. И кто бы мог подумать, что я найду ее за обеденным столом!

Звучный голос Беллами привлек внимание других гостей, и Фредди Пеллингтон, чокнувшись с леди Шерингбрук, воскликнул:

– За вас, за вас!

Гости оживились, принялись поднимать бокалы и по кругу произносить пожелания и тосты. Лорд Везервакс, уже сильно нетрезвый, поднял бокал за само вино. Леди Ирвинг, назвав его невежей, предложила выпить за гостеприимство хозяев вечера, Луизы и Александра Хавьера.

Джейн так понравилась идея говорить по кругу, что, когда очередь дошла до нее, тоже подняла бокал и объявила:

– Мне нечего добавить: я никогда прежде не произносила тостов, но всегда очень хотела.

– Причина не хуже других. Выпьем же за это, господа! – расхохоталась леди Ирвинг.

– Джейн, маленький чертенок, ты просто неподражаема! – воскликнул Хавьер, тряхнув головой, поднял бокал и торжественно произнес: – За мою кузину-плутовку и моего старого друга Киркпатрика, самого надежного человека на всем белом свете. Если бы мне не удалось перепоручить ее тебе, то, пожалуй, нам всем пришлось бы отправиться в сумасшедший дом.

Джейн нахмурилась:

– Почему-то этот тост сильно смахивает на соболезнование Эдмунду.

– Моя дражайшая кузина, это всего лишь пламенная надежда на твое – и наше! – счастливое будущее.

– Так и следовало сказать.

– О, но это прозвучало бы не так оригинально! – Хавьер поднял свой бокал повыше. – Итак, есть веская причина выпить. Пожелаем счастья и нашим молодоженам, и всем присутствующим.

С другого конца стола раздался голос Луизы:

– Как дипломатично и как трогательно! Добрые пожелания ничего не стоят хозяину, но порой могут значить так много для его гостей.

– Леди Хавьер говорит мудрые вещи, впрочем, как всегда! – отсалютовал жене бокалом Хавьер.

На губах Луизы заиграла лукавая улыбка:

– Лорд Хавьер полагает, будто может своими остроумными замечаниями привести меня в замешательство, но если вспомнит, что я его жена, то сразу поймет, что это не так-то просто.

Джейн весело заметила:

– Хавьер, мне кажется, леди только что удалось совместить комплимент с соболезнованием, да еще так изощренно.

Гости за столом рассмеялись и весело вернулись к прерванной беседе.

– Счастье в браке, – прошептал Беллами, чуть склонившись к Джейн, – это красивая небылица сродни ушедшей под воду Атлантиде.

– Вовсе нет, только взгляните на них! – Она кивком указала на Луизу, посылающую своему мужу лучезарные улыбки, какими обыкновенно делятся влюбленные, такие искренние и ласковые.

– Согласен, чудеса случаются, – кивнул и Беллами. – Семьи раскалываются, затем воссоединяются. На свет появляются новые люди, способные изменить ход истории, и нам следует об этом помнить, особенно сегодня.

– Почему именно сегодня?

Он немного стушевался:

– Почему? Ну, просто по той причине, что близится Рождество.

– Да, но почему сегодня? Не завтра, не через месяц?

– Ах, леди Киркпатрик, когда вы достигнете моего возраста, то будете считать каждый день новой возможностью исправить зло, сделаться лучше.

– За это стоит выпить, – решила Джейн.

Ужин продолжался, были тосты, шутливые пикировки, кто-то что-то рассказывал – словом, все шло гладко. В конце концов Джейн успокоилась и обрела уверенность, что и она приноровится к жизни баронессы: не так уж много ей осталось узнать и выучить.

Снова взглянув на Эдмунда, она обратила внимание, что на губах его словно застыла вежливая улыбка, но глаза были пусты и безрадостны. Только теперь Джейн вдруг пришло в голову, что они всегда были такими, просто она не смотрела в них подолгу, поэтому и не замечала. Ей почему-то подумалось, что если счастье в браке и не сказка, то все же редчайшее из чудес.

Глава 12. Восстания, политика и сигары

Весь вечер Тернер развлекался непринужденной беседой с Джейн, играя роль делового человека и великого путешественника. Эдмунду тоже пришлось играть добродушно расположенного ко всем вокруг новобрачного, не ведающего никаких забот, наслаждающегося прекрасным ужином, он забавлял светскими разговорами тетушку хозяйки дома, леди Ирвинг, экзальтированную пожилую даму, которой не было никакого дела до условностей.

– Вам никогда не удержать жену, пребывая от нее на таком расстоянии, – заявила ему вдовствующая графиня, опустошив два бокала вина, хотя ей вовсе не требовалось прибегать к помощи алкоголя, чтобы свободно высказывать свои мысли. – Вы, сущий негодник, неужели не знаете, что за молодой женой нужен уход?

– Уход? Как за садом? – с невинным видом захлопал ресницами Эдмунд.

– Осмелюсь предположить, что вы не новичок в вопросах любви. Отчего же ведете себя как простофиля? – Леди Эстелла точным жестом водрузила на нужное место свой тюрбан из шелка цвета апельсина. – Уход, молодой человек, и ласка. Она должна чувствовать себя…

– Неповторимой, – закончил Эдмунд, но леди Ирвинг возразила:

– Нет, любимой.

Переглянувшись, они одновременно рассмеялись, и графиня добавила:

– Однако сейчас ей некому сказать, что она неповторима, и дать почувствовать себя любимой, потому что бедняжка всеми покинута и обречена весь вечер слушать этого выскочку торговца.

– Вероятно, – отозвался Эдмунд, не в силах скрыть довольного выражения лица, – моя жена настолько удовлетворена моим обществом, что в больших дозах оно ей противопоказано.

Улыбка мгновенно слетела с лица графини.

– Считать так просто опасно! – отрезала леди Ирвинг, со стуком поставив бокал на стол. – Опасно воспринимать жену как должное, особенно в самом начале семейной жизни.

– Опасно? Но почему?

Эдмунд старался придать своему голосу легкую беспечность, уголком глаза наблюдая за Джейн и Тернером, этим насквозь фальшивым человеком, лжецом, в чьих цепких руках теперь было его прошлое и будущее.

Вот он осмелился положить свою ладонь на руку Джейн, и у Эдмунда внутри разгорелся настоящий пожар, кровь закипела. Следовало немедленно найти способ вышвырнуть Тернера из своей жизни, однако, как и двадцать лет назад, он не знал, как это сделать.

Леди Ирвинг положила руку ему на плечо, снова завладев его вниманием.

– Подумайте, каким вы хотите видеть свой брак, молодой человек. Если вам угодно слоняться по Лондону в поисках развлечений и возвращаться домой в ночи, чтобы зачать наследника, то продолжайте в том же духе.

– Я никогда не позволю себе так опуститься!

Леди Ирвинг снова подняла бокал с вином, покрутила в руках и поставила обратно.

– Полагаю, это действительно не в вашем стиле. Но хочу напомнить: Джейн мне очень дорога, и меня тяготила бы мысль, что она вышла замуж за круглого дурака.

– Так же как и меня.

Громко расхохотавшись, графиня вымолвила:

– Что ж, это хорошее начало, молодой человек! Очень хорошее! Но ей действительно важно чувствовать себя любимой и неповторимой.

– Я бы с радостью сделал для нее все, – пробормотал Эдмунд. – Если бы только она позволила…

Оборвав себя на полуслове, он твердо решил не обсуждать с графиней свои неудачи в отношениях с Джейн, но та, казалось, поняла все без слов.

– Ах вот оно что! Да, Джейн бывает порой весьма непреклонна, совсем как ее сводная тетушка, или кем я там ей прихожусь.

Ее оранжевый тюрбан опять чуть съехал набок, высвободив несколько каштановых прядей.

– Я, должно быть, перебила вас. Могу гарантировать, это не последний раз. Так вот, советую вам меньше мыслей посвящать тому, что жена вам не позволит, и больше тому, что ей будет угодно. Не опускайте рук. Ваша супруга мне очень и очень по душе, но она крепкий орешек.

– Да, вы правы, – кивнул Эдмунд, не вполне понимая, с чем соглашается.

Джейн однажды обмолвилась, что сердцем уже принадлежит ему. Но долго ли это продлится, если стена между ними не рухнет? Сколько может прожить любовь, если за ней не ухаживать? И так ли необходима любовь их браку?

Общество не умолкавшей ни на минуту леди Ирвинг, принуждавшее его постоянно улыбаться, и раздражение от присутствия на ужине Тернера отбивали у Эдмунда всякий аппетит. К счастью, разговор за столом сменил направление, и присутствующие начали произносить тосты. К моменту как дамы наконец перешли из столовой в гостиную, он сумел совладать со своими неприязненными чувствами. В начале ужина Эдмунд уже совершил ошибку, и Джейн заметила, как пристально он смотрит на Тернера. Она не могла догадываться о причинах, но держалась от мерзавца на почтительном расстоянии, что немало радовало.

Поговорить с женой за ужином у него не было возможности, а теперь, когда дамы оставили мужчин за столом одних и к расстоянию между Джейн и Тернером прибавилась вполне материальная стена, защищавшая ее гораздо надежнее, чем метафорическая стена вежливости и строгих правил этикета, Эдмунд наконец-то немного успокоился.

Хавьер предложил гостям сигары, упомянув, что они от Фокса из Вест-Энда, одного из лучших табачников в Лондоне, затем подали портвейн. Совсем захмелевший лорд Везервакс, чей нос уже и так покраснел, взял в обе руки по бокалу и осушил их, прежде чем другие гости успели притронуться к своим.

– Ужасная погода, не правда ли? – заявил разрумянившийся от выпитого Фредди Пеллингтон, грея руки над пламенем камина. – Черт возьми, осенний Лондон не лучшее место для джентльмена. Воздух такой сырой и промозглый от тумана, что даже накрахмаленный шейный платок не держит форму.

– Какой дурак придумал возвращаться в Лондон так рано? – Лорд Аллингем, джентльмен с суровым лицом, повесил свою трость с ручкой из слоновой кости на спинку кресла и потянулся за бокалом портвейна. – За городом могли бы сейчас и поохотиться. Черт бы побрал эту манчестерскую бойню и этих предателей.

О манчестерской бойне теперь шумели все газеты. Эдмунд в последнее время был так занят собственными проблемами, что и думать забыл об особой сессии парламента, ради которой многие лорды покинули свои уютные загородные поместья и вернулись в Лондон. Минувшим летом мирная демонстрация рабочих в Манчестере была разогнана кавалерией, и последствия стали катастрофическими. Принц-регент и министр внутренних дел были убеждены, что после такой акции устрашения подобное больше не повторится.

– Следовало бы расстрелять этих мерзавцев! – заявил лорд Аллингем, допив остатки портвейна.

– Многие из них и были расстреляны, – заметил Хавьер, – хотя вышли на мирную демонстрацию без оружия. Не стоит забывать, что наше благополучие во многом зависит от этих людей. Неужели не в нашей власти облегчить их бремя, когда это возможно? Просто накормить, создать условия, приемлемые для существования?

Лорд Аллингем едва не лишился дара речи.

– Что за либеральная чепуха? А я считал вас добрым тори. Вы ведь член клуба «Уайтс»…

– Личные качества не имеют никакого отношения к политическим взглядам джентльмена. – Хавьер поклонился старому графу. – Однако весьма любезно с вашей стороны считать меня добрым тори, я польщен.

Тернер открыл было позолоченный портсигар, но сразу же захлопнул.

– Если бы толпа манчестерских рабочих бросилась на кавалерию с булыжниками и палками, то и скулежа бы не было. Они либо добились бы своих целей, либо погибли на месте.

– Нам чертовски повезло, что этого не случилось, – заключил лорд Аллингем. – Сколько их было – должно быть, тысяч пятьдесят? Они подмяли бы кавалерию в считаные секунды. Но не станете же вы ждать от простолюдинов познаний в математике.

Он откинулся в кресле, задев трость, которая начала покачиваться словно маятник. Движение палки и мерный стук ручки из слоновой кости о деревянную спинку напоминали Эдмунду об утекающем времени.

Предмет разговора был слишком хорошо знаком Эдмунду, мучительно знаком: протестующая толпа, отчаяние людей, насилие и кровь. И двадцати лет было недостаточно, чтобы все это позабыть.

Призвав на помощь самообладание, он спокойно заметил:

– Полагаю, дело вовсе не в математике, а в элементарной порядочности, Аллингем. Даже ребенок знает, что толпа легко совладает с парочкой всадников. Рабочие просто хотели, чтобы их услышали, они не жаждали крови.

Тернер вскинул брови.

– Что ребенок может знать о революции?

Эдмунд испугался, что бросившаяся в лицо краска гнева его выдаст, но окружающие скорее всего сочтут причиной портвейн – лица Аллингема и Везервакса уже приобрели пурпурный оттенок.

– В идеальном мире, – заметил Эдмунд, – ребенок никогда не узнал бы о революциях, но наш мир далек от идеала, что и детей в нем зачастую втягивают в сражения взрослых. Что тогда остается ребенку? Только защищаться.

Хавьер обратил на него весьма странный взгляд, который быстро сменился легким изумлением и, наконец, согласным кивком.

– Вы правы, Киркпатрик. Взрослые чертовски самодовольны, по крайней мере заседающие в парламенте. Я не знаю, как нас встряхнут выборы, но не будь принц-регент встревожен существующим положением дел, особую сессию парламента не созывали бы.

– Верно. – Аллингем устало прикрыл глаза. – Вспомните хотя бы Ирландское восстание… какого бишь года?

– Тысяча семьсот девяносто восьмого, – подсказал Эдмунд.

Трость Аллингема со стуком упала на пол.

– Верно, верно, тысяча семьсот девяносто восьмой, «Объединенные ирландцы», – произнес он так громко, что лакей бросился поднимать трость. – Те мятежники убили тысячи людей и разорили половину Ирландии. И чем все завершилось? Лидеры восстания были казнены, парламент распущен. Если люди недостаточно организованные, чтобы управлять собой, то их должна направлять чья-то железная рука. Все просто.

– Нет, не так все просто. – Тернер открыл портсигар и на этот раз все же вынул сигару.

– Что вы имеете в виду, сэр? – Аллингем, казалось, покраснел пуще прежнего, если такое вообще возможно.

– Дух революции живет! – Маленькой ручной гильотиной Тернер отрезал кончик сигары. – Стоит правительству сжать свой железный кулак, как народ начнет ускользать сквозь пальцы, не так ли?

– А вы правы, – подтвердил Хавьер. – Было еще одно восстание, в тысяча восемьсот третьем, кажется, – я тогда только-только пошел в школу.

– Оно ни к чему не привело. Его быстро подавили, как и в случае с Манчестером. – Аллингем с любопытством посмотрел на портсигар Тернера. – Что у вас там, Беллами, индийские сигары?

– Они самые, милорд. – Тернер подошел к графу и протянул портсигар. – Попробуйте.

– С превеликим удовольствием.

Эдмунд наблюдал, как великий самозванец Англии передавал сигару самому напыщенному английскому светскому льву. Любопытно, как бы среагировал лорд Аллингем, если бы Эдмунд сейчас заявил: «Он лжет вам! Это предатель. И даже хуже, много хуже. А что касается его сигар, то никакие они не индийские!»

Только ничего подобного сделать сейчас было нельзя – Тернер вооружен. Кроме того, вряд ли он действовал в одиночестве. Еще один немаловажный фактор – его невозможно было вывести на чистую воду, не затронув семью Эдмунда, вернее, то, что от нее осталось.

Внутри у Эдмунда все кипело. Сжимая в руке бокал с портвейном, он тайно желал, чтобы то была шея Тернера. Ему хотелось уничтожить этого подлеца, уже разрушившего его семью и вернувшегося теперь, чтобы довершить начатое.

Эдмунд услышал, как Тернер отрезает конец сигары для лорда Аллингема.

– Прошу вас, милорд. Наслаждайтесь.

– Чудесно. Благодарю вас, Беллами! – Лорд Аллингем сделал первую затяжку и выпустил изо рта струю едкого дыма, по запаху более всего походившего на жженый навоз. – Какой… занятный букет!

Хавьер снова предложил гостям свои сигары и ловко перевел разговор с политики в русло табачной промышленности, прежде чем мог разгореться серьезный спор.

Эдмунд подошел к камину, поставил бокал на мраморную полку и протянул руки к огню. За окном стоял ноябрь, и осенние холода медленно перетекали в зимнюю стужу, только вот Эдмунд не был уверен, что холод не шел изнутри его сердца. Натянув парадную великосветскую улыбку, он наблюдал, как Тернер продолжает плести паутину своей лжи.

Вскоре это ему наскучило, и он устремил задумчивый взгляд в окно.

– Приятная беседа, не так ли, милорд? Лучшего дня для обсуждения идей революции нельзя и придумать, – раздалось за спиной Эдмунда.

Этот тягучий голос и характерный акцент не мог принадлежать никому другому, равно как запах мерзких сигар.

– Не сейчас, прошу вас, – тихо проговорил Эдмунд не оборачиваясь. – А еще лучше никогда.

– Тиболд Уолф Тон[4], – как ни в чем не бывало продолжил Тернер, – умер в этот самый день двадцать один год назад. Лучший, самый яркий из ирландских революционеров. Мне кажется правильным вспомнить сегодня о деле его жизни, не считаешь? Так много стоит отпраздновать, так много оплакать!

Эдмунд повернулся.

– Дело его жизни или твоей?

– Хм… – передернул плечами Тернер, не закончив обрезать края сигары.

Эдмунд подумал, что скорее всего ему просто нравился чистый звук крошечного, остро заточенного ножа, кромсающего табачный лист. На золотом лезвии гильотины вспыхивали отблески огня из камина. Интересно, каким путем Тернер составил себе состояние, чтобы позволить такие дорогие безделушки?

Впрочем, никакой загадки здесь нет. Тернер прекрасно умел мошенничать, а в случае неудачи мог и украсть. В его системе ценностей цель всегда оправдывала средства.

От осознания, с каким мерзавцем приходится иметь дело, у Эдмунда подкашивались ноги. Если основной целью Тернера на данный момент было отнять у него верное сердце Джейн, то какими же средствами этот злодей намерен действовать?

Зная Тернера, можно было предположить, что тот не остановится ни перед чем. Только и Эдмунд уже не ребенок, а взрослый мужчина, вполне способный и за себя постоять, и жену защитить.

– Подите прочь, Тернер! Одно ваше присутствие здесь мне уже доставило немало неприятных минут.

– Ай-ай-ай! Да я всего лишь поинтересовался твоим благосостоянием.

– Оно могло бы значительно улучшиться, если бы мы никогда больше не встречались.

– Равно как и мое. Но вот мы оба здесь. И ни один из нас не сдастся, пока другой не уступит.

– Беллами, не поделитесь ли с нами своими дивными индийскими сигарами? – раздался глубокий гортанный голос лорда Везервакса. – Попробуйте и вы, Киркпатрик.

Эдмунд ответил беспечной улыбкой.

– Никогда не знаешь, что придется по вкусу. Так ведь, Везервакс?

Он подождал, пока почтенный джентльмен допьет свой портвейн, повернулся и принял из рук Тернера сигару, уже зажженную.

По комнате поплыли клубы едкого дыма, и Эдмунд процедил:

– Пахнет конюшней. Не слишком тонкий запах для хорошей импортной сигары.

Тернер взял бокал с портвейном и ухмыльнулся. На лице его опять была маска дипломата, уверенного в себе и не терпящего отказа, неизменно выручавшая его во время переговоров с отцом Эдмунда и примирений после ссор с его матерью.

– Меня так забавляет, – проговорил Тернер со своим акцентом, – что высокоуважаемые лорды готовы курить отвратительные сигары только потому, что они привезены из другой части света.

– Нет ничего зазорного в желании попробовать что-то новое. – Эдмунд вспомнил, как они с Джейн обсуждали возможность путешествий. – Оно лишь говорит о широте кругозора.

– Скорее о человеческой глупости и готовности верить во всякие небылицы. Но ты никогда не отличался особой проницательностью.

– Может, скажете что-то такое, чего я от вас еще не слышал?

Эдмунд жестом подозвал лакея и отдал ему отвратительную сигару, а когда обернулся, наткнулся на внимательный и, несмотря ни на что, уважительный взгляд Тернера.

– Что-то хотите добавить?

– Ты мог бросить сигару в мой портвейн, но не сделал этого.

– Это было бы несправедливо по отношению к портвейну и привлекло бы нежелательное внимание к нашему диалогу.

Тернер медленно покачал головой.

– Невозможный мальчишка!

– Я давно не мальчишка, – вздохнул Эдмунд. – Тернер, если вы продолжите обманывать свет насчет жизни в Индии, то вас очень скоро разоблачат. Не все здесь так легковерны и неискушенны в путешествиях, хоть я и не думаю, что этого стоит стыдиться.

– До сих пор никто ничего не заподозрил. Люди склонны верить всему. Как, по-твоему, мне удалось убедить бестолковую матушку твоей жены пригласить меня на свадьбу? Я представился одним из давнишних друзей твоего отца…

Эдмунд чуть было не захлебнулся от возмущения.

– Разумеется, я сказал, что, не будучи знаком с тобой лично, не осмелюсь заявиться на свадьбу без приглашения. – С издевательским выражением лица Тернер положил руку на сердце. – Чем дольше я отказывался, тем настойчивее она меня приглашала. Ах, миссис Тиндалл, эта добросердечная дуреха! Понимаю, почему ты женился на ее дочери.

– Не смейте, – прошипел Эдмунд, – говорить в таком тоне о моей супруге и ее семье.

– Почему же? Ты ведь говоришь о моей семье.

– Они были моей семьей, – произнес Эдмунд, но быстро поправился: – И до сих пор моя семья, не ваша, во всяком случае, по-настоящему.

– Что ты называешь настоящим? – Тернер пригубил портвейн и поставил бокал на каминную полку. – Кровные узы? Здесь мы в равных правах. Жизнь под одной крышей? Ты и этим не можешь похвастаться: ведь сам признался, что не был дома двадцать лет.

Эдмунд не мог не отметить абсолютное спокойствие Тернера. Как негодяй осмелился претендовать теперь на семью, которую разрушил своими же руками, приложив к тому немало усилий? Если бы теперь они не находились в одном помещении с десятком других джентльменов, Эдмунд непременно вызвал бы его на честный поединок. Однако руки у него связаны: даже голос повысить он не смел. От его поведения зависела не только его собственная репутация, но и доброе имя жены и родственников. Киркпатрик снова почувствовал себя опутанным липкой паутиной лжи, которой был накрепко привязан к Тернеру. Им оставалось одно из двух: либо стоять на краю пропасти вместе, поддерживая друг друга, либо падать вниз. Из глубины бездны его уже манил зов сирен, хоть и предвещавший позор бесславия, зато вместе с ним и долгожданное освобождение, но Эдмунд не поддавался. Ему удалось отступить от края. Низким голосом, сдавленным от злости, он прошипел:

– Настоящей семьей я считаю тех, за кого несу ответственность. Согласно данному определению, у вас никогда не было семьи.

– И чья в том вина?

Эдмунд парировал, не колеблясь ни секунды:

– Ваша. Вам нужно было проявить благородство и оставить мою мать в покое еще до их с отцом свадьбы. Вам следовало остаться в Ирландии и принять тот факт, что в Англии вас никто не ждет.

Тернер достал новую сигару и резкими движениями принялся ее кромсать, пока не искрошил полностью, затем выбросил в огонь.

– Мы с твоей матерью любили друг друга. Брак по расчету не может соперничать с настоящим чувством.

– Может и должен. Как только прозвучали свадебные клятвы, вашим долгом было оставить ее. И любовь не имеет к этому никакого отношения.

– Именно это ты говоришь жене по ночам, когда вы занимаетесь делом: «Любовь не имеет к этому никакого отношения, леди Кей. А теперь раздвиньте ноги»?

Эдмунда аж передернуло.

– Какая грязь и пошлость! Мой брак не имеет ничего общего как с вашими словами, так и с вами лично. Равно как и моя жена.

– Продолжай убеждать себя в этом, и посмотрим, выйдет ли толк! – Он похлопал Эдмунда по спине. – Прости меня, мальчик. Лорд Везервакс! – окликнул Тернер уже своим обычным голосом, голосом Беллами. – Не угодно ли выкурить еще сигару? А вам, мистер Пеллингтон?

Эдмунд скривился и передернул плечами, словно пес после купания в реке, и потянулся было за своим бокалом, намереваясь залить в рот согревающую жидкость и отправиться в погоню за сладким забвением, но на каминной полке стояло два бокала, и он не мог вспомнить, какой именно был его.

Что ж, это не важно. Он облокотился на стену рядом с камином и беспечно улыбнулся, чтобы у других гостей не возникало никаких вопросов.

Тернер был прав – они связаны. Очевидно, если бы Эдмунд сразу, без промедления разоблачил его ложь, то этого отвратительного фарса можно было избежать, но он был слеп и слишком глубоко завяз в прошлом, не сумев предугадать возможные последствия. Тернер произвел настоящий фурор в обществе, высший свет превознес его до небес, поэтому теперь его свержение с пьедестала, падение наделало бы слишком много шума. Все родственники Эдмунда могли жить спокойно и вполне респектабельно до тех пор, пока правда не выйдет наружу.

Казалось, хранить секреты и нести на своих плечах бремя тайны ему придется до конца своих дней. Эдмунд порой сожалел, что, в отличие от многих других, не имеет пристрастия к алкоголю и не может расслабиться, утопив свои печали в бутылке или на худой конец в чужой постели.

Когда мужчины наконец поднялись из-за стола и отправились наверх, в гостиную, то первым, что увидел Эдмунд, была ослепительная улыбка Джейн.

Как приятно сознавать, что Тернер еще не до всего успел добраться своими грязными лапами!

Как только они вернулись от Хавьера домой, Эдмунд пожелал Джейн спокойной ночи. Дверь между их спальнями мягко закрылась, оставив супругов по разные стороны. Однако на сей раз Эдмунд не ощущал разочарования, потому что знал причину, и что через несколько дней она исчезнет сама собой. А пока ему следовало хорошо подумать, как сделать, чтобы Джейн чувствовала себя самой счастливой из женщин, самой любимой и самой желанной.

Он должен найти способ, потому что от этого теперь зависело его будущее.

Глава 13. Кража жемчугов и боли в желудке

Несколько дней спустя парламент собрался на внеочередную сессию, и Эдмунду приходилось многие часы проводить в палате лордов.

Джейн эти дни казались бесконечными. В деревне всегда было чем заняться: это и исследование старых развалин, и охота на мелкую живность, и походы за цветами или ягодами. Только ближе к вечеру она возвращалась домой со стучавшим от радостного возбуждения сердцем и, как голодный волк, набрасывалась на еду: наваристое мясное рагу и сидр.

В эти часы в Лондоне ужин еще не подавали, а наносить визиты было уже поздно. Походы по магазинам казались Джейн пустой тратой времени, ведь ей уже подарили все, и даже то, о чем и не мечтала. Она пыталась скоротать время, рассматривая атлас, но яркие разноцветные карты только раздразнили ее, поэтому вскоре Джейн закрыла книгу и отложила в сторону, на почетное место на столике в гостиной.

Впервые Лондон не оправдал ее ожиданий. Придется как-то развлекать себя самой.

Отправить посыльного с письмом для леди Одрины Брэдли было делом нескольких минут, и через час девушки уже отправились на прогулку в Гайд-парк.

На фоне вечного лондонского смога предзимнее ненастье не улучшало настроения. Серые тучи, казалось, того и гляди прольются дождем. И все-таки подруги были не единственными, кто решился отправиться прогуляться, невзирая на погоду.

– Я рада, что вам было угодно пройтись именно сегодня, – сказала Одрина. – Мои родители совершенно несносны. Папа целыми днями громко возмущается поведением разных подлецов, хулиганов и революционеров. Теперь, когда открылся парламент, ему наконец-то будет с кем обсудить все эти злободневные темы.

– Лорд Киркпатрик также занял свое место в палате лордов, но не испытывает необходимости что-либо со мной обсуждать.

– Если он не способен взбеситься и побрызгать слюной на окружающих, то ему не добиться там внимания. В парламенте каждый слушает только себя, по крайней мере, такое создается впечатление.

– Что толку сотрясать воздух, если никто тебя не слушает? Раньше мне было досадно, что в парламенте не давали мест женщинам, – заметила Джейн, – но больше это не трогает, ведь в мире множество других мест, где можно проявить знания и эрудицию.

Она медленно шагала рядом с высокой статной леди Брэдли, совершенно очаровательная в своем светло-зеленом платье и отороченной мехом накидке глубокого зеленого оттенка. Джейн предпочитала этот цвет всем остальным, потому что Эдмунд на следующий после свадьбы день, когда ей казалось, будто все кончено, сделал комплимент этому платью.

Глупо, конечно, принимать слова мужа так близко к сердцу, особенно учитывая, что он вообще не скупился на комплименты, в том числе и в адрес других женщин. Как бы то ни было, одежда ведь должна иметь какой-то цвет – так почему бы не зеленый?

Закутанная в темно-красный плащ из плотной шерсти и бархата, Одрина выглядела красивой и утонченной, словно оранжерейная роза. Ткани насыщенных тонов мягко облегали изгибы ее тела. Но что за роза без шипов? А здесь без них никак не обойтись – прогуливаясь по дорожкам парка, приходилось то и дело отмахиваться от кавалеров, пытавшихся привлечь ее внимание.

– Если вам не с кем обсудить текущую политику, – проворчала вдруг Одрина, – рекомендую мою матушку. Я ведь уже упоминала, что мой родитель ведет себя несносно, не так ли? Так вот матушка ничуть не отстает от отца. Взгляните.

Она отогнула край плаща и показала подруге вечернее платье, без всякой меры украшенное брошками и декоративными булавками.

– Она что, заставила вас нацепить все имевшиеся в доме украшения? – удивилась Джейн.

Одрина опустила полу, и Джейн успела заметить, что плащ был заколот не одной, а тремя булавками.

– Это вечерние украшения? С настоящими драгоценными камнями?

Затянутой в длинную перчатку рукой Одрина накрыла булавки и раздраженно вздохнула:

– Да. Ну не глупо ли?

– Носить вечерние украшения днем? Ну разве что они вам настолько дороги…

– Три штуки на один плащ! – хмыкнула подруга. – Кошмар! Но матушка настояла, чтобы сегодня я их надела все.

– Никак вас выставили на продажу? – пошутила Джейн.

– Страшно сказать, как вы близки к истине, – сухо заметила Одрина. – Ценник – мое приданое.

Джейн не слишком по душе была тема приданого невесты, и она никак не отреагировала на эти слова.

– А что до украшений, – продолжила между тем Одрина, – я взяла их с собой на хранение. С тех пор как у леди Шерингбрук украли жемчуга…

– Что? Когда?

Одрина нахмурила брови.

– Пару дней назад, наутро после светского раута в доме Хавьера. – Понизив голос до шепота, она добавила: – Их выкрали прямо из ее дома: то ли из сейфа, то ли из запертого на ключ шкафа – точно не знаю.

– Ах, какой был красивый жемчужный гарнитур!

Джейн вспомнила, с каким достоинством виконтесса носила украшения – идеально круглый жемчуг сероватого оттенка и переливчатый розовый, цвета голубиной шейки.

Хотела бы Джейн с такой же легкостью запоминать правила светского этикета, виды поклонов и реверансов для приветствия леди и лордов разного ранга, с какой могла удерживать в уме географические названия карты. Увы, в каком-то смысле ей больше подходила жизнь пирата, нежели леди из высшего общества.

– Хорошо еще, леди Шерингбрук догадывается, где искать вора. Учитывая, что ее сын…

– Я прекрасно понимаю, на что вы намекаете, – покачала головой Одрина. – Думаете, их взял ее сын. Но этого не может быть: сутки напролет он играл в карты, что могут подтвердить его компаньоны.

– Значит, какой-то грабитель забрался в ее дом и случайно наткнулся на украшения?

– Сомневаюсь. – Одрина накрыла ладонью верхнюю брошь с россыпью рубинов и топазом посредине. – Жемчуга леди Шерингбрук прославились на весь Лондон, а больше ничего из дома не вынесли.

– Ей повезло.

– Полагаю, виконтесса с вами не согласится. Кроме материального ущерба грабитель нанес ей еще и личное оскорбление: копался в ее вещах, украл вещи, которые были ей дороже всего.

Джейн обратила внимание на хрипотцу в голосе Одрины, но подруга смотрела в сторону, не желая встречаться с ней взглядом.

– Вероятно, вы правы, – отозвалась Джейн. – Я как-то об этом не подумала…

– А я не могу думать ни о чем другом.

Наконец-то, немного расслабившись, Одрина подняла глаза на Джейн, но взгляд был каким-то рассеянным: скользнув по лицу подруги, растворился где-то вдали.

Джейн прищурилась. Одрину явно что-то терзало. И хотя они еще не успели так подружиться, чтобы делиться друг с другом тайнами, Джейн решилась сделать первый шаг.

– Вас что-то беспокоит?

– Вовсе нет, – быстро проговорила леди Брэдли, и улыбка, осветившая ее лицо, была очаровательной и до крайности фальшивой. – Просто чувствую себя глупо: меня обвешали украшениями с ног до головы, а ведь я лишь отправилась на прогулку в парк. С тех пор как ограбили леди Шерингбрук, матушка настаивает, чтобы украшения постоянно были на мне. Мол, это единственное безопасное место. Она тоже носит все свои бриллианты на себе.

– Ее не тревожат уличные воришки?

– О, на этот счет можно не волноваться! От воров я надежно защищена. – Осенний ветер расцветил румянцем щеки Одрины. – Вы не обратили внимания на во-он ту процессию? За нами по пятам следуют горничная, лакей и конюх.

Джейн оглянулась и действительно увидела двух дюжих мужчин, причем один был в ливрее.

– Да, ваши родители и правда серьезно относятся к вопросам безопасности.

– Это мое обычное сопровождение – трое слуг – независимо от того, на мне драгоценности или нет.

– Трое? Родители так за вас переживают?

– Нет, просто стерегут, потому что не доверяют.

Джейн усмехнулась.

– Какое совпадение! Мне тоже никто не доверяет.

Одрина вскинула бровь.

– А вы-то что натворили?

– О, ничего особенного! – легкомысленно отмахнулась Джейн, решив пока не рассказывать подруге, как поставила на кон свое приданое и проиграла его. – А вы?

– А вот я действительно совершила ужасное: родилась девочкой, в то время как их уже было четыре в семье. Сестры мои тоже впали в немилость, потому что не вышли замуж за герцогов. Это как минимум, на что надеялась матушка. Теперь мы все в равной степени виноваты перед родителями.

– Но разве в этом есть ваша вина? – удивилась Джейн.

– Ладно. Забудьте. Вообще-то все не так уж плохо. Моя жизнь могла сложиться намного хуже, и я это знаю.

– Понимаю, но это не значит, что вы должны смириться с настоящим и не надеяться на лучшее.

– Ой, да вы философ, дорогая!

Джейн отмахнулась:

– Да нет, я вовсе не образец благоразумия. Возможно, это вообще со мной впервые. Не выдавайте меня. Лорд Киркпатрик убежден, что я кровожадна и необузданна.

– Остается лишь надеяться, что и я когда-нибудь встречу мужчину, который будет считать меня кровожадной и необузданной, – рассмеялась Одрина.

– Ваш мужчина будет думать о вас намного лучше.

– Уверена, лорд Киркпатрик хороший муж, – уже серьезно произнесла подруга.

Джейн твердо было уверена, что очернять мужа жене не следует ни при каких условиях: ни перед слугами, ни перед подругами.

– Да, вы правы: он прекрасно справляется со всеми своими обязанностями.

Одно радует: пусть Эдмунд и не любит ее, зато не любит и никого другого; точнее, понемногу любит абсолютно всех вокруг.

– Я сегодня ходила на прогулку в Гайд-парк, – сообщила Джейн мужу за ужином.

Эдмунд поднял на нее суровый взгляд, оторвавшись от тарелки с супом.

– С Беллами?

– Нет, с какой стати? – удивилась Джейн. – С леди Одриной Брэдли. Ты постоянно его упоминаешь. Почему?

– Не важно, – поспешил ее заверить Эдмунд и, проглотив полную ложку супа, закашлялся. – Просто пришло на ум.

Джейн возмущенно отшвырнула серебряную ложку, и та с гулом пронеслась по столу.

– Всему есть причина. Итак, причина во мне или в нем?

– В нем, – просипел Эдмунд, закрыв рот салфеткой. – Прости, я не привык…

– Есть суп ложкой?

Он прищурился и, откашлявшись, ответил:

– Глотать по полтарелки за раз.

– Так что по поводу Беллами? – Джейн не собиралась сдаваться.

– Полагаю, почти уверен… – Эдмунд повертел в руках ложку, потом положил на стол и отодвинул тарелку. – Он в тебя влюблен.

– Это невозможно.

Эдмунд вскинул бровь.

– Кто развлекал тебя на ужине у Хавьера? А с кем ты беседовала весь вечер на балу у леди Аллингем?

– Ему просто одиноко, а я здесь единственный человек, столь же чуждый высшему свету, сколь и он сам.

– Убежден: у вас с ним нет ничего общего.

– А я ничего подобного и не говорила, – осторожно заметила Джейн.

Неужели своим излишним дружелюбием она в самом деле поощряла Беллами? В высшем обществе у многих супружеских пар принято смотреть на брачные клятвы сквозь пальцы. Возможно, Беллами посчитал их брак обычной ширмой?

– Не думаю, чтобы я когда-либо его поощряла. Ты считаешь иначе?

– Беллами не требуется особого поощрения, – заметил Эдмунд, пока лакей забирал тарелки. – Как я заметил, ему достаточно и…

Он на мгновение задумался, и Джейн усмехнулась:

– Это опять одна из фраз, которые тебе никак не удается закончить?

– Не думаю. Впрочем, лучше совсем закрыть эту тему. Больше ни слова о Беллами. Расскажи о прогулке с леди Одриной. Вы встречались впервые после бала в доме ее родителей?

– Да. – Джейн подождала, пока уберут тарелки для супа и поставят другие, из китайского фарфора, с говядиной и морковью в медовом соусе. – Одрина моя первая подруга в Лондоне.

Эдмунд чуть замешкался, потом сказал:

– Замечательно.

– Ты опять чуть не спросил о Беллами?

– На этот раз я вовремя себя остановил. – Эдмунд насадил кусочек моркови на вилку. – Если кто-то в тебя и влюблен, то здесь нет и не может быть твоей вины.

– Да, ты прав, – обреченно согласилась Джейн.

Заявление мужа стало очередным напоминанием, что его-то она никак не может в себя влюбить.

Стараясь не думать о сердечных ранах, она сосредоточилась на трапезе.

– Однако то, что джентльмены обращают на тебя внимание, свидетельствует об их прекрасном вкусе, – продолжил Эдмунд как ни в чем не бывало.

– Что? – Джейн едва не уронила приборы.

– Ты должна нравиться.

– В том смысле, в каком, например, нравится носить шубу зимой? Ради собственного комфорта?

– Нет, я не это имел в виду…

– Ох, ну ладно!.. – Джейн попыталась выдавить улыбку, но внутри у нее все трепетало.

После ужина они перешли в гостиную. Гостей сегодня не было, поэтому не было и смысла из столовой расходиться по разным помещениям.

– Если хочешь, кури свою сигару и пей портвейн здесь, – предложила Джейн.

– Какое великодушие! – воскликнул Эдмунд. – Может, присоединишься?

– Сигар мне не хочется, а вот портвейн я бы попробовала.

– Быть может, лучше бренди?

Эдмунд направился к барной стойке, наполнил бокал янтарной жидкостью и, вернувшись, предупредил:

– Пей медленно. Это крепче хереса и портвейна.

– Знаю, я не так глупа.

– Я ничего подобного и не имел в виду.

Хихикнув, она сделала небольшой глоток, и Эдмунд спросил:

– Что скажешь?

Она не только ничего не могла сказать, даже думать ни о чем не могла. Леденящий холод во рту сменился обжигающим жаром, который волной прошел по телу, острый, вяжущий вкус вызвал кашель и обильную слюну.

Рискуя поперхнуться, она все-таки решилась проглотить бренди, и ей здорово обожгло горло, на глазах выступили слезы.

– Неплохо. Мне нравится, – еле выдавила Джейн, и Эдмунд рассмеялся: – Лгунья! У тебя слезы ручьем.

– Это от радости: наконец-то я попробовала бренди.

– Знаешь, тебе вовсе не обязательно его допивать. – Эдмунд протянул руку, будто собирался забрать бокал, но она машинально отдернула свою.

Жжение в горле начало проходить, а вязкий привкус на языке сменился острой сладостью, немного маслянистой.

– Думаю, я это допью.

Теперь Джейн точно знала, чего ожидать, и сделала второй глоток. Яркий вкус бренди заполнил рот, тепло разлилось по рукам и ногам.

– Да-да, допью. Может, если я это выпью, мне больше не захочется.

– Пить?

– Да, пить. Что же еще? – Очередной глоток обжег рот. – Кажется, я уже пьянею?

– Не думаю, от трех глотков… К тому же после ужина бренди не должно ударить в голову.

– Ты не хочешь выпить немного?

– Нет настроения. – Он вернулся к барной стойке, закрыл шкафчик и провел рукой по лакированной панели темно-красного дерева. – Лучше не испытывать судьбу.

– В каком смысле?

Джейн было уже не просто жарко, и она принялась обмахиваться рукой словно веером, не забывая подносить бокал ко рту. Короткий завиток волос щекотал лоб, и она его сдула.

– Ни в каком. У меня очень чувствительный желудок. – Эдмунд подошел к камину и, поворошив кочергой угли, бросил через плечо: – Тебе тепло?

– Да.

Она опустилась в ближайшее мягкое кресло и поставила бокал на журнальный столик розового дерева. Довольно бренди. Эдмунд только что признался, что нездоров.

– Так тебя беспокоит желудок?

Он не сразу ответил, продолжая ворошить угли кочергой, пока те не заалели.

– Ну, порой бывает.

Он передернул плечами, и Джейн невольно залюбовалась, какие они широкие и как красиво сидит на них, обрисовывая статную фигуру, сюртук. Даже просто наблюдать, как он перемешивал кочергой угли, доставляло ей удовольствие.

– Эдмунд?

Он поставил кочергу на каминную решетку.

– Иногда мне не все следует есть и пить.

Теперь Джейн вспомнился их первый супружеский завтрак, когда Эдмунд искрошил всю свою еду, а за ужином вертел в руках ложку, чтобы никто не обратил внимания на то, что суп не съеден. Мясо, которое подали после супа, он разрезал на кусочки и равномерно разложил по тарелке.

– Иногда? Или всегда?

Она поднялась с кресла, подошла к камину и, положив руку мужу на плечо, заглянула в лицо.

– Поэтому ты всегда осторожничаешь. Не могу припомнить, чтобы ты хоть что-то ел в обществе. Ах, мне следовало догадаться раньше.

Он натянуто улыбнулся и отвернулся, с преувеличенным вниманием рассматривая орнамент на каминной полке.

– Я кое-что придумал, поэтому никто ничего не замечает.

– И все же мне бы следовало…

Когда-то давно у нее был талант подмечать подобные уловки в поведении. Лучшим игроком в покер считаются те, кто умеет читать язык жестов и эмоций партнеров, а не только запоминать карты. Вместо заботы о муже она занималась изучением всех закоулков дома, пристально следила за собственным поведением, своими серьезными промахами и мелкими ошибками. Джейн попыталась себя оправдать тем, что Эдмунд ведь не партнер по картам: зачем пристально изучать его поведение? А ей стоило бы не спускать с него глаз, как когда-то это было с лордом Шерингбруком.

– Расскажи про эту боль, Эдмунд. Она сильная, острая?

– Не очень. Все зависит от того, в какой момент она меня застает.

– Когда боли не бывает?

Внезапно глаза его сделались такими глубокими и темными, что она поежилась.

– С чего вдруг такая забота? Что приключилось с моей кровожадной Джейн?

– Не могу же я быть такой постоянно – это очень изматывает. Случается, и я бываю вежлива и тактична.

– Это вовсе не обязательно. – Эдмунд отошел от камина и приблизился к журнальному столику. – Может, допьешь свой бренди? Это хороший алкоголь, долгой выдержки.

– Я не хочу больше.

– Ты же сказала, что тебе понравилось.

Джейн потрясла головой.

– Еще и пяти минут не прошло, как ты сказал, что можно и не допивать. Так что изменилось? Тебе так претят разговоры о твоем здоровье? Только скажи, и мы никогда больше к этому не вернемся.

Он бессильно опустил руки.

– Все не совсем так.

– А как?

– Зачем эта демонстрация доброты и супружеской заботы? Тебе нет нужды притворяться.

Уязвленная недоверием, Джейн дала ему резкий отпор:

– Я вовсе не притворяюсь. Если у тебя проблемы с желудком, мне нужно понять, чем я могу помочь.

Он недоуменно моргнул.

– В самом деле?

Она вскинула подбородок:

– Да, в самом деле!

– Ну что тут сказать… Мне столько всего приходится удерживать в голове, что о еде просто забываешь, да и желудок тогда не беспокоит.

– Но ведь мыслями сыт не будешь, иначе я с удовольствием поделилась бы с тобой своими, хотя от них мало проку.

Эдмунд улыбнулся, на что она и надеялась. Джейн подошла к вазе, той самой красивой китайской вазе, и пробежалась пальцами по эмали.

– Джейн, могу я прийти сегодня?

Неожиданный вопрос застал ее врасплох, но пальцы машинально продолжили свое путешествие по выпуклостям вазы – пурпурной линии реки и бугристым узелкам темно-коричневых гор.

– Не подумай, что… Я хочу сказать, что готов ждать… прежде чем возлагать какие-то надежды.

Эдмунд никак не мог грамотно построить фразу, слова беспорядочно слетали с его языка, и до Джейн никак не доходил смысл.

Она повернулась к нему.

– Тогда что ты задумал?

– Всего лишь хочу провести вечер в твоем обществе и…

– Говори же наконец, или, клянусь, запущу туфлю тебе в голову!

Его лицо скривилось в нерешительной улыбке.

– Я подумал, мы можем лечь спать вместе, ничего больше… хорошенько выспаться.

– И все?

– Ну, возможно, так лучше…

– Ты спрашиваешь или утверждаешь?

– Я думаю, тебе это понравится больше.

Эдмунд продолжал нести чушь, вместо того чтобы просто сказать ей правду, и с каждой секундой Джейн все сильнее хотелось запустить в него туфлей.

– Ты уверен, что хочешь именно выспаться?

– Полагаю, да. Пока не пробовал.

– Не спал со своей женой? А с кем же тогда каждую ночь была я?

Его улыбка растаяла:

– Боюсь показаться грубым…

– Готова дать десять тысяч фунтов, чтобы услышать хоть одну грубость.

– Ты меня переоценила. Прости за бестактность, но я никогда не оставался с женщиной до утра.

Она понимала, что у мужа до нее были женщины, но одна лишь мысль об этом вызывала вспышку ревности.

– Почему?

– В этом не было смысла.

– А какой смысл ты ищешь?

– Джейн, я не желаю обсуждать с тобой…

– Нет уж, давай обсудим.

Джейн отдавала себе отчет в собственной грубости и бестактности, но что ей оставалось? Муж не желал делиться с ней своими мыслями, намерениями, проблемами со здоровьем, а она хотела добраться до истины хотя бы в одном из терзавших ее вопросов.

Вздохнув, Киркпатрик взял пальцы жены в свои ладони, притянул ее на диван и сел рядом. Не желая смотреть ему в глаза, Джейн уставилась на свою китайскую вазу и процедила сквозь зубы:

– Давай обсудим, Эдмунд!

Он отпустил ее и поднялся.

– Хорошо, если ты настаиваешь. Нет смысла оставаться с женщиной до утра, если единственная цель встречи – доставить друг другу удовольствие. Как только цель достигнута, встречу можно закончить и прекрасно выспаться одному.

Ей нечего было ему ответить. Его слова ранили, но резкость, с какой они были произнесены, ранила сильнее, однако болезненная их честность принесла ей долгожданное удовлетворение.

– А что, если, – она сглотнула, – удовольствие женщине доставляет не совместный сон, а… сама близость?

– У меня есть свои границы.

Эдмунд застыл на мгновение, будто сбился с пути, затем опустился на диван рядом с Джейн.

– А у меня?

Опершись на тростниковую спинку дивана с мягкими шелковыми подушками, он прикрыл глаза.

– Мои границы отличаются от твоих.

– Чем же?

– Да всем.

Его руки отыскали ее маленькие ладони и сжали тонкие пальцы.

– Ты обиделась? Мои слова оскорбили тебя? – И прежде чем Джейн успела отреагировать, Эдмунд быстро добавил: – Я знал: мне не стоило говорить с тобой об этом, потому что к нам с тобой это не имеет никакого отношения.

Как ему удавалось переворачивать все с ног на голову? Но все, с нее довольно!

– Удовольствие не имеет к нам отношения? – переспросила Джейн до приторности вежливо.

– Я не об этом. В основе нашего брака – благоразумный расчет, но с удовольствием мы, похоже, немного просчитались…

– Если не считать первой ночи, – возразила Джейн, – то все остальное в порядке.

– В порядке…

– Видишь ли, мне не с чем сравнить, поэтому «в порядке» – единственная оценка, которую я могу дать.

– Не буду скрывать, я надеялся на «великолепно» или «восхитительно».

– Похоже, у тебя склонность к пышным эпитетам, – заметила Джейн скептически, не отрывая взгляда от вазы, чтобы не смотреть ему в глаза. – Так значит, то было лучшее, на что ты способен, если сразу же потом уходил?

Молчание было чрезмерно долгим и пустым, словно незатихающее эхо.

– С тобой я всегда показываю лучшее, на что способен.

– В таком случае все в порядке.

Большим пальцем Киркпатрик мягко взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Джейн, я спросил, могу ли прийти сегодня, но не так, как было раньше. Мы ляжем в постель вместе, и я не уйду до самого утра.

Предложение опьянило ее сильнее бренди, от прикосновений тело охватила дрожь, по спине побежали мурашки.

– Я так устала…

Его пальцы нежно прошлись по ее щеке.

– Я тоже. Пойдем?

Трепеща каждой жилкой от сладкого предвкушения чего-то нового и неизведанного, Джейн выдохнула:

– Да.

Пока они поднимались вверх по лестнице, сердце ее билось так судорожно, как это было в день свадьбы. Предвкушение, что они будут просто спать в объятиях друг друга всю ночь, приводило Джейн в куда больший восторг, чем перспектива близости, целью которой было лишь произведение наследника.

Эдмунд обещал, что не уйдет до утра, а значит, она важнее всех женщин в мире, значительнее всех женщин из его прошлого. Быть может, он не сгорал от страсти, но зато готов был впустить ее в свой мир – туда, где еще никого до нее не было.

Джейн действительно очень устала, однако стоило раздеться и скользнуть в ночную сорочку, усталость сменилась тревогой: а вдруг он передумает и, как всегда, уйдет, едва достигнет цели?

Тихий скрип открывшейся двери в полуночной тишине показался ей таким громким, что она вздрогнула, а звук его мерных шагов воспринимался как грохот барабанов. Когда его рука откинула покрывало, шорох ткани был подобен завыванию ветра.

Сдерживая дыхание, Джейн лежала в мучительном ожидании, а он прижался к ней всем телом, обвил рукой ее талию и прошептал:

– Спокойной ночи, Джейн.

– Спокойной ночи, – ответила она ясным и чистым голосом.

С минуту Киркпатрик крепко сжимал ее в объятиях, потом его рука расслабилась и мягко легла ей на бок.

– Приятных снов.

– И тебе, – сказала Джейн тем же ясным голосом, который выдавал волнение, радость, нежность, но никак не усталость. Ее тревожила эта новая близость, пускай не душевная, но и не совсем физическая.

Эдмунд больше ничего не говорил, а через несколько минут она услышала его ровное глубокое дыхание: либо заснул, либо умеет притворяться гораздо лучше ее.

Когда Джейн наконец сомкнула глаза и провалилась в сон, за окном была кромешная тьма и только свет луны, иногда пробиваясь из плотной пелены облаков, освещал погруженный в ночной мрак мир.

Когда солнце встало из-за горизонта и его первые лучи просочились сквозь занавески спальни, Джейн все еще чувствовала крепкие объятия мужа, но час спустя, когда уже начала просыпаться, потягиваясь в постели и ворочаясь с боку на бок, поняла, что осталась одна. Об Эдмунде напоминало только углубление на мягком матрасе.

Дорогой Эдмунд. Любимый Эдмунд. Черт бы его побрал!

Он снова безукоризненно точно выполнил свое обещание: только спать, и ничего больше.

Глава 14. Прелести уроков танцев

Эдмунд проснулся и почувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим, а подобное случалось с ним нечасто. Возможно, спокойный сон ему принесла уверенность, что в его объятиях Джейн в безопасности. Тепло ее тела помогало усмирить тревогу и убаюкивало. В прекрасном настроении он бодро встал и пошел к себе.

Спустившись к завтраку, Эдмунд обнаружил жену в маленькой гостиной, где она хрустела поджаристыми тостами и без меры сыпала сахар в свой кофе.

– Джейн, этим утром у меня появилась прекрасная идея… О, не много ли?

Она приподняла брови.

– Сколько необходимо, чтобы его можно стало пить. Мне кажется, кофе подгорел.

Утро окрасило ее глаза в хвойно-зеленоватый оттенок, а рассеянный солнечный свет позолотил кончики длинных ресниц.

Зная Джейн с самого детства, Эдмунд привык принимать ее внешность как данность, но сегодня словно увидел ее впервые и наконец оценил по достоинству.

– Выглядишь замечательно! Нынче утром ты… ты какая-то особенная. Выспалась?

Джейн нахмурилась, словно не понимая, зачем задавать подобные вопросы, и намазала тост тонким слоем масла.

– Почти.

– Выглядишь замечательно, – повторил Эдмунд.

– Почему?

– Почему ты выглядишь замечательно? Трудно объяснить. Это ты мне скажи.

Она не изменила выражения лица, и он добавил:

– И все равно выглядишь замечательно, даже когда хмуришься, а когда пытаешься скрыть улыбку, становишься еще прекраснее.

– Видимо, привычка лгать и льстить у тебя в крови. – Джейн принялась за очередной тост. – Ты ведешь себя просто смешно.

Горка румяных хлебцев выглядела так аппетитно, что Эдмунд, усевшись рядом с ней, попросил:

– Можно и мне?

Джейн кивнула и намазала маслом тост и для него.

– Итак, – сказал он, прожевав, – что же мне позволено говорить, если я считаю, что ты замечательно выглядишь?

– Лучше ничего.

– Почему?

Она раскрошила корочку хлеба.

– Потому что это пустые, ничего не значащие слова, такие же, как те комплименты, что ты делаешь всем и каждому.

Какое простое объяснение, такое меткое и такое жуткое. Честность, граничащая с жестокостью, была отличительной чертой всех их разговоров. Вчера ему казалось, что лед между ними треснул, что разделявшая их стена начала рушиться, но, быть может, у Джейн эти маленькие откровения лишь подорвали веру в мужа?

– Если мне не позволено делать комплименты по поводу твоей внешности, то могу я хотя бы поделиться с тобой своими грешными мыслями?

На ее губах заиграла едва уловимая улыбка:

– Эдмунд, войдя в комнату, ты хотел мне что-то сказать.

Джейн поднялась из-за стола, не допив кофе, и, следуя ее примеру, он стряхнул крошки с пальцев.

– Да. Вернее, не совсем. Я имел в мыслях кое-что тебе предложить. Это больше вопрос, нежели утверждение, или предложение, или…

– Ох, прекрати тянуть и скажи наконец, в чем дело. – Она улыбнулась и просунула ему руку под локоть.

– У меня выдалось свободное утро, и я подумал, что мы могли бы поучиться танцевать.

Она замерла на месте.

– Танцевать?

– А что, ты уже передумала? – упал духом Эдмунд.

– Нет. Просто не ожидала, что ты и в самом деле будешь меня учить.

Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

– Я обещал и сдержу слово, Джейн. Я никогда не давал тебе повода во мне сомневаться.

Она вздохнула, погладила его по руке и улыбнулась:

– Я знаю.

Это был не тот восторженный ответ, на который он надеялся, и тем не менее повел супругу в гостиную, где в камине уютно потрескивал огонь. Дабы освободить побольше места, Эдмунд отодвинул маленький столик, на котором стояла китайская ваза, а Джейн тем временем переместила оттоманку в угол.

– Начнем с вальса. Я все равно не смогу без посторонней помощи вспомнить какие-то другие. В кадрили или контрдансе слишком сложные фигуры, так что понадобится помощь профессионала.

– Вальс? Отлично! – Она решительно направилась к мужу. – Я немного знакома с теорией: обняв друг друга, рука в руке, мы закружимся по комнате на счет «раз-два-три».

– Верно, почти. Мужчина обнимает партнершу за талию, вот так.

Джейн подняла ладони кверху:

– А что мне делать с руками?

– Дорогая, ты вольна делать что пожелаешь, но в вальсе принято класть левую руку партнеру на плечо, а правую – в его левую ладонь.

– А где будет твоя правая рука?

– Я кладу ее вот сюда.

С этими словами Эдмунд положил правую руку чуть выше изгиба ее бедра. Для мужа, который столько ночей подряд ласкал обнаженное тело жены, это прикосновение едва ли можно считать сокровенным. Даже через несколько слоев одежды – платья, корсета и сорочки – он чувствовал ее тепло. Ее легкая, как перышко кисть лежала на его плече, и сквозь плотный шерстяной сюртук он почти не чувствовал прикосновения.

– Это исходная позиция, – сказал Эдмунд легко. – Я буду считать и делать повороты, а тебе нужно чуть подаваться назад на мой шаг вперед.

– Прелестно, – проворчала Джейн. – Подаваться назад, чтобы ты на меня не наступил. Почему же это я не научилась танцевать раньше? Сама не знала, что упускаю. Ой!

На счет «раз-два-три» Эдмунд повел ее и повернул на пол-оборота, а когда она споткнулась, подхватил, чтобы не упала, и теснее прижал к себе. Запах ее волос так волновал, что, не удержавшись, он легко коснулся губами ее лба.

Джейн вздрогнула, руки ее машинально опустились, а вальсировать в такой позе не было решительно никакой возможности.

– Я уверена, – донесся до него ее сдавленный голос, – что в вальсе не принято так бесцеремонно хватать дам.

– Видишь ли, когда ты спотыкаешься и падаешь, мне приходится удерживать тебя за ту часть тела, какая подвернется под руку.

Джейн вырвалась из его объятий и отступила назад, щеки ее пылали.

– Мои ягодицы для этого совершенно не подходят! Эдмунд, ты… – Она умолкла, не сразу подобрав подходящие слова.

По своему горькому опыту он знал, что его обычное «прости» ее не устроит, поэтому честно признался:

– Мне очень хотелось дотронуться до тебя там.

Они уставились друг на друга, немало удивленные такой откровенностью.

– И хочется еще.

– Я верю тебе.

Джейн все еще не оправилась от изумления, но чувствовала себя польщенной.

Эдмунд надеялся, что сумел доставить ей удовольствие своей искренностью, а еще – что сможет сделать так, чтобы она почувствовала себя счастливой.

Но, похоже, преждевременно. Стену, стоявшую между ними, так просто не разрушишь.

– У меня есть еще одно желание, – прервал Эдмунд собственный неудержимый поток мыслей. – Лорд Везервакс устраивает первого декабря бал-маскарад. А его маскарады широко известны всему Лондону, они великолепны. Я приглашаю тебя поехать. Возможно, удастся стать свидетелями очередного скандала.

– Скандала?

– Я знаю, что ты обожаешь играть с огнем. Скандалы – твоя стихия. Но пока учитесь вальсировать, леди Киркпатрик. И придумай себе маскарадный костюм. Подготовься хорошенько, – он легонько шлепнул ее по попке, – к тому, что привлекательные мужчины будут касаться разных частей твоего тела. Разумеется, только во время танца.

– Если таково твое желание, я не против, – промурлыкала Джейн.

– Именно! Особенно учитывая, что один из этих привлекательных мужчин – я.

– Да, я догадалась, – поддержала Джейн его игривый настрой. – Ну что ж, милорд, я сумею придумать такой костюм, на случай если в доме лорда Везервакса найдутся укромные уголки.

– Несомненно найдутся. Иначе что это за маскарад.

Одним шагом Эдмунд сократил расстояние между ними, и теперь их разделяла всего пара дюймов. Кончиками пальцев он провел по ее щеке, подбородку, шее, но она резко отстранилась:

– У меня что, испачкано лицо?

– Нет. Ты великолепна, как всегда. – Поцеловав в лоб, он почувствовал себя скорее наставником, нежели мужем или любовником, хотя и не мог похвастаться, что сумел чему-то научить свою супругу за первый урок.

– Ты тоже ничего, – пробормотала Джейн таким тоном, будто хотела сказать какую-то пакость.

– Это ты еще не видела меня в маскарадном костюме.

Предвкушая праздник, Эдмунд подумал, что они смогут на одну ночь позволить себе погрузиться в атмосферу тайны. Надев маски, они отпустят себя на свободу, оставив позади печали и горести. Хотя бы на одну ночь.

Первое декабря всегда было для Эдмунда необычным днем, потому что, по словам матери, его назвали в честь священника-мученика Эдмунда Кампиона, в этот день погибшего. Он до сих пор терялся в догадках, почему баронесса назвала сына именем человека, казненного за государственную измену.

Эдмунд радовался сегодняшнему маскараду, роскошной авантюре, которую этим холодным зимним вечером предлагал своим гостям лорд Везервакс как возможность отвлечься от дел и тягостных дум. Жизнерадостный выпивоха знал толк в алкоголе – приглашенные могли рассчитывать на угощение и разнообразные напитки: сидр, портвейн, пунш, глинтвейн, бренди. После долгой недели изматывающих дебатов в парламенте лордам хотелось забыть о делах и предаться праздности.

Эдмунд облачился, не без помощи своего камердинера Уизи, в костюм, призванный соблазнить Джейн. Импровизированный наряд, похожий на форму морского офицера, должен был навести ее на мысли о путешествиях. В мужчине, одетом в бриджи кремового цвета и белые гетры, лакированные черные сапоги и темно-синий сюртук со скругленными фалдами, угадывался неутомимый странник, опытный любознательный исследователь, который не мог не привлечь внимание леди Киркпатрик.

Имитация формы была специально сделана неточной: парусиновая шляпа мало походила на головные уборы героев английского флота, – и Эдмунд очень надеялся, что жена заметит и от души повеселится при виде его.

Спустившись по лестнице в холл, он увидел Джейн и не смог оторвать глаз: смотрел, смотрел и смотрел.

Разволновавшись, она улыбнулась в ответ:

– Не слишком странно?

Джейн выбрала костюм придорожной таверны стародавних времен. Поверх блузки с длинными рукавами был надет корсет с низким декольте, тесно облегающий грудь. Юбки не доставали до щиколоток – это гораздо короче, чем принято носить в приличном обществе.

Корсет и верхняя юбка были из блестящей ткани насыщенного коричневого цвета и прекрасно гармонировали с ее волосами: золотые и медные прожилки в темном дереве, – завязанными простым лоскутом ткани. Губы ее призывно блестели от красной – цвета греха – помады.

В Эдмунде вдруг вспыхнуло неудержимое желание схватить ее за талию, посадить на край стола, задрать юбки и взять силой.

Чтобы справиться с эмоциями, на несколько секунд он закрыл глаза, а когда открыл, увидел устремленный на него любопытный взгляд Джейн.

– Хотела бы я знать, что у тебя на уме. Судя по выражению лица, что-то весьма занятное.

– Возможно, мы вернемся к этому вопросу позже, – ответил он охрипшим голосом.

– О, даже так? – Она ухмыльнулась, точно как распутная служанка, и Эдмунду пришлось грубо одернуть себя, напомнив, что перед ним баронесса, а сам он барон, и они стоят на пороге своего дома, где на них с интересом поглядывают лакей и дворецкий.

Он подал ей черную полумаску, которую держал в руках.

– Надень, пожалуйста.

– Надену во время маскарада, а до тех пор буду наблюдать за твоим лицом. – Она взяла его за руку. – На случай, если у тебя опять появится это занятное выражение.

– Пунш здесь обыкновенно очень крепок, – прошептал Эдмунд на ухо Джейн. – Смею предположить, что большинство гостей с нетерпением ждут подачи напитков, а вовсе не танцев.

Он окинул взглядом гостиную лорда Везервакса: всюду царили лоск и шик эпохи короля Георга: золотое великолепие и темно-розовый порфир колонн. Каждый дюйм потолка был расписан мифологическими образами, мраморный пол натерт до ослепляющего блеска.

– Интересно, все эти пары учились вальсировать так же, как я? – шепотом осведомилась Джейн. – И теперь начнут хватать друг друга за…

– Тсс! – Эдмунд, с трудом сдерживая смех, стиснул ее кисть. – Давай выпьем знаменитого пунша лорда Везервакса. Если кто и знает толк в алкоголе, так это хозяин вечера.

Эдмунд помнил, что самообладанию Джейн никогда не требовалась помощь крепких напитков, она никогда не падала духом. Небольшой промах на балу Аллингемов не помешал ей гордо двинуться вперед. С того дня и до сих пор она вела себя как истинная баронесса, но больше ему по душе пришлась служанка.

Эдмунд в который уже раз порадовался, что у его черной полумаски плохо прорезаны отверстия для глаз. Благодаря этому он мог незаметно заглядывать в вырез блузки жены.

– Я все вижу! – предупредила его Джейн. – Прекрати сию же минуту: из-за тебя я чувствую себя неловко.

Он взял ее за руку и повел через толпу гостей на свободное место в танцевальной зале.

– Смею надеяться, это убедило тебя в собственной неотразимости.

В ответ Джейн фыркнула:

– Я не избалована мужским вниманием, Эдмунд, так что никаких иллюзий на сей счет не питаю. Несколько фривольных вещичек из дешевой ткани ничего не меняют.

– Что я слышу, и от кого! От дамы, которую я обнаружил за карточным столом в компании четырех мужчин, чье внимание было всецело приковано к ней благодаря ее силе убеждения и…

– И заимствованным драгоценностям? – Джейн тряхнула головой. – Да, было весело, пока я не проиграла. Кажется, с того момента они уже не считали меня очаровательной, да и сам дар, видимо, утрачен.

– Сомневаюсь, что такое возможно: ты просто давно им не пользовалась.

– Похоже на вызов.

– Так и есть, я бросаю тебе вызов: сможешь ли ты вести себя так же плохо, как в тот вечер?

– Хм… – Она смерила его долгим взглядом и вдруг присела в реверансе, демонстрируя аппетитные округлости, едва не выскакивавшие из корсажа. – Не желаете ли пинту пива, милорд?

Джейн призывно покачала бедрами, и Эдмунд подыграл ей, а потом расхохотался:

– Не откажусь, пожалуй, малышка, вот только… Ох, не могу! Прости, Джейн. Хотел бы я ответить тебе стихами, но язык не поворачивается… Вот так бы и съел!

Она выпрямилась и вмиг посерьезнела:

– Опять ты со своей вежливостью! Это же игра.

Эдмунд снова рассмеялся.

– Я не так хорошо играю, как хотелось бы, моя милая неугомонная женушка, но зато неплохо вальсирую. Позволь пригласить тебя на танец?

Несколько пар уже кружились по залу под звуки вальса.

Учитывая, что в танцах Джейн продвинулась недалеко и только-только перестала спотыкаться о его ноги на поворотах, Эдмунд с облегчением заметил, что сегодняшние гости пили усерднее, чем танцевали.

Притянув жену поближе, Эдмунд крепко прижался к ее нежной груди. Ни духота, ни крепкие ароматы дамских духов и пряных напитков не смогли заглушить запах свежести, который тотчас уловил его нос.

– Готова?

Когда Джейн кивнула, опустив руку ему на плечо, он крепче обхватил ее талию и сделал первый шаг.

– Начнем. И раз-два-три… Не напрягайся, просто держи мою руку, позволь мне вести тебя.

– Как всегда, – согласилась Джейн, подстраиваясь под его ритм.

Эдмунд выбрал самые простые фигуры вальса. Места было достаточно, знакомая музыка лилась бальзамом на душу, мягкий свет свечей успокаивал. Джейн потихоньку расслаблялась, и ему удалось покрепче прижать ее к себе.

Эдмунд никогда и помыслить не мог, что будет так счастлив в объятиях держать жену.

– Как мне это нравится! – прошептал он Джейн на ушко, не справившись с нахлынувшими чувствами.

Она кивнула, кружась в вальсе с новообретенной уверенностью.

– Мне тоже танцы по душе. У нас ведь получается? Я до сих пор ни разу не споткнулась и не рухнула, так что тебе не пришлось хватать меня за…

Да, это упущение, и его следовало исправить.

– Я всего лишь стараюсь помогать тебе удерживать равновесие.

– Мне кажется, все наоборот: чем крепче ты меня держишь, тем скорее я теряю равновесие из-за тебя, – заявила Джейн и тут же споткнулась о носок его туфли.

Эдмунд тут же сжал ее талию.

– Держись, Джейн!

– Не произноси мое имя! Никто не должен знать, кто на самом деле танцует с морским капитаном. Я всего лишь служанка из паба.

– Ах вот оно что! Хочешь продолжить игру?

– Да, очень хочу! – Она уютно устроилась у него на груди, головой прислонившись к подбородку, так что волосы нежно щекотали ему щеку.

Вывод напрашивался сам собой: ей тоже нравится этот побег от реальности, она легко поддалась искушению маскарада.

От избытка чувств Эдмунд, всегда настроенный на поэтический лад, прошептал ей на ухо, едва касаясь губами волос:

Любя день целый одного меня.

Что ты назавтра скажешь,

изменя?

Что мы уже не те – и нет закона

Придерживаться клятв чужих?

В прорези маски он увидел восторг в ее глазах.

– Что, опять Шекспир?

– Джон Донн.

– Хорошие стихи.

Рука Эдмунда у нее на талии чуть дрогнула, но не опустилась, а поднялась вверх по спине, нежно погладила.

– Да, хорошие стихи, хоть поэт пишет о клятвах и изменах. Поэма называется «Женское постоянство» и повествует о сомнениях в женской любви.

В этот миг рядом с ними появилась фигура в плаще и с тюрбаном на голове, и лицом, скрытым под маской, и похлопала Джейн по плечу.

– Позвольте и мне потанцевать с вами, мисс?

И снова хрупкий покой был нарушен: мир не оставлял их в покое.

Правила бала-маскарада требовали, чтобы Эдмунд передал Джейн следующему партнеру. На беду, низкий голос нарушителя спокойствия был Эдмунду прекрасно знаком: конечно же, Тернер.

Как же хрупок их мир и как легко он мог теперь рухнуть!

Глава 15. Маски, страхи и тайные желания

Эдмунд крепко сжал кисть Джейн. Казалось, стоило лишь упомянуть о сомнениях и лжи, пусть даже стихами, и главный лжец тут как тут.

Обманщику не было равных в подделывании акцента, и Джейн никогда бы не узнала кто перед ней, но не Эдмунд: здесь ошибка была исключена.

– Нет, не позволит: эта дама танцует со мной!

И будто в подтверждение своих слов он крепче сжал руку Джейн и обхватил талию.

– Но вы прячете лицо под маской! – Голос Тернера был таким низким и грубым, что его не могло перекрыть даже пронзительное звучание духовых инструментов. – Как же тогда эта очаровательная дама узнает, что нашла подходящего партнера?

И пусть тюрбан красного шелка выглядел несколько шутовски, но в сочетании с черной маской и плащом странным образом придавал его внешности угрожающий вид.

– Дама уже нашла подходящего партнера, – прорычал Эдмунд и тотчас же почувствовал угрызения совести, – и не испытывает необходимости в вашем внимании.

Но тут неожиданно подала голос Джейн:

– О, полагаю, не стоит сомневаться в порядочности джентльмена…

– Дама занята! – с вызовом прошипел Эдмунд, взглянув на Тернера, но из-за маски вряд ли тот заметил ярость в его глазах.

Эдмунд повел было Джейн прочь, но она якобы случайно наступила ему на ногу и мило извинилась:

– Ой, прошу прощения! Я сбилась со счета, пока ты разговаривал с джентльменом. Эд… – Она вовремя спохватилась, едва не выдав их обоих. – Что это на тебя нашло? Мы ведь даже незнакомы.

Он поднял вверх указательный палец, призывая ее к молчанию, пока они не отойдут в тихий угол, подальше от танцующих пар.

Обернувшись через плечо, Эдмунд увидел, что Тернер в своем тюрбане следует за ними по пятам и зловеще улыбается. Так значит, он нарочно собирался сделать Джейн свидетелем их стычки. В своем теперешнем обличье Тернер мог спокойно добиться желаемого и ускользнуть, избежав последствий. Джейн ни за что не заподозрит в этом жалком ирландском предателе своего глубоко обожаемого Беллами.

Джейн никогда не должна узнать, что и его отец был таким же предателем, пускай не по собственному желанию, а по воле судьбы, поэтому, резко развернувшись на каблуках, Эдмунд решил встретиться с соперником лицом к лицу.

– Похоже, я знаю, кто скрывается под этой маской, и у меня есть причины ему не доверять.

– Что верно, то верно! – Белоснежные зубы Тернера сверкнули в свете свечей. – А у меня есть причины ненавидеть этого человека, учитывая, как давно мы знакомы.

– Мы оба не слишком рады встрече.

Джейн сложила руки на груди и непонимающе переводила взгляд с одного на другого.

Эдмунд этого не замечал, ведь теперь Тернер полностью в его распоряжении, надо лишь правильно разыграть партию. Это не Беллами, которого все любят и которым восхищается весь Лондон. Наконец-то и у Эдмунда появилась возможность открыть правду.

– Но, думаю, – заметил Тернер, – пришло время разрешить один старый спор. Это можно было бы сделать двадцать лет назад, если бы кое-кто не проявил мягкотелость.

Маска позволила Эдмунду отказаться от необходимости следовать этикету, и он не успевал сдерживать словесный поток, буквально рвущийся с языка.

– Не думаю, что и тогда это была мягкотелость, но сейчас у меня точно кончается терпение.

Тернер ухмыльнулся, словно его развеселило данное заявление.

– Возможно, ваше терпение не имеет отношения к нашему спору, а все дело в том, что вы потеряете куда больше, чем я.

Он повернул голову к Джейн и широко улыбнулся.

«Можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом», – сказал Гамлет, узнав о предательстве своего дяди, сумевшего обольстить его мать и ставшего причиной смерти его отца.

«Какие точные слова!» – подумал Эдмунд, прежде чем возразить:

– Возможно. Ваши секреты для меня не являются вопросом жизни и смерти, но для человека, намеренно избегающего…

– Возможно, вы забываете, что стоит на кону! – быстро перебил его Тернер со своей чудовищной улыбкой.

Во время этой пикировки Джейн напряженно вслушивалась в их слова, ее взгляд по очереди вонзался то в Эдмунда, то в Тернера. Наконец, гордо вскинув подбородок, она решила вмешаться и с нажимом на столько раз повторенном сегодня слове произнесла:

– Возможно, вам обоим следовало бы попросить меня оставить вас разбираться со своим давним спором? Вальс еще не кончился, так что я готова уступить своего партнера.

Она развернулась, но, прежде чем успела сделать хоть шаг, Тернер схватил ее за руку, наклонился и коснулся губами атласа ее короткой перчатки. Какая неслыханная фамильярность!

– Дорогая, сегодня вы для меня – единственная во всем свете! И если я не могу вас заполучить… – Он встал навытяжку, вздернув плечи. – Что ж, тогда нет никакого смысла продолжать игру, не правда ли?

Коротко кивнув Эдмунду и поклонившись Джейн, мерзавец взмахнул полой плаща и быстро зашагал прочь, стремясь скрыться в разномастной толпе гостей.

Эдмунду нужно было перевести дух. Тернеру удалось ускользнуть, а у Джейн наверняка возникла куча вопросов. Сердце колотилось как бешеное, а желудок скрутило от резкой боли. Как сказал его старый учитель, продолжать игру не было никакого смысла, но каждое его слово было ложью: Тернер многие годы жил ради этой игры.

– Прости, что все это случилось при тебе, Джейн. – Эдмунд крепко сжал веки и постарался изобразить некое подобие улыбки. – Какой я идиот! Не знаю, что на меня нашло: взбрело же в голову спорить с незнакомцем!

– Не притворяйся идиотом и не принимай за идиотку меня, пытаясь убедить, что видишь этого человека впервые. – Она вытянула голову, надеясь отыскать в толпе красный тюрбан. – Кто он, Эдмунд? Что ты скрываешь?

– Возможно, неудачное капиталовложение? Или разъяренная любовница? Нет, ничего такого! – легкомысленно парировал Эдмунд, стараясь обратить все в шутку. Ужасный инцидент остался в прошлом, так что теперь несложно изображать улыбку.

– Я и не предполагала ничего подобного, но ведь могут быть и другие неприятности.

– Верно.

– Так в чем же все-таки дело?

Черт побери! С ее прямолинейностью справиться непросто: своими бесконечными вопросами она не позволяла ему уходить от ответа.

– Все в порядке! – попытался он соврать. – Зря я ввязался в этот спор, но, кем бы ни был тот человек, мне было жаль отказываться от вальса с тобой.

– Значит, правду раскрывать ты не намерен, – со вздохом констатировала Джейн. – Но это же глупо. Я твоя жена, и ты можешь доверить мне любую тайну. Никогда я тебя не предам и всегда буду… заботиться.

Она чуть запнулась, прежде чем закончить фразу, но ему, любителю поэзии и ничего не значивших комплиментов, лучше, чем кому-то еще, было ясно, что Джейн подыскивала подходящую замену слову «любить», неприемлемому для них обоих.

Скажи он ей правду о Тернере, она бы тут же собрала воедино все кусочки мозаики: восстание в Ирландии, измену, утянувшую на дно всю его семью, смерть его отца при подозрительных обстоятельствах, происхождение сестер. Стоило лишь приоткрыть крышку ящика Пандоры, и тогда поток не остановить.

Разумеется, Джейн его возненавидит, и не только за происхождение и родословную, но и за ложный предлог, под каким он связал ее обязательствами. Хоть она никогда больше и не повторяла признания в любви, в искренности ее чувства Эдмунд не сомневался, и даже сама мысль, что он может все разрушить, была невыносима.

– Пожалуйста, не беспокойся, – попросил он как можно беспечнее, хотя душу терзала ужасная боль. – Ты слишком близко все принимаешь к сердцу.

Паутина лжи опутала его целиком. Будь он действительно морским офицером, его бы уже давно отправили под трибунал. Похоже, Тернер медленно, но верно шел к своей цели – разрушить доверие.

Джейн тяжело вздохнула, и Эдмунд уже приготовился отражать очередную атаку, но она просунула руку ему под локоть и, прижавшись к нему покрепче, предложила:

– Давай прогуляемся по саду. Сегодня полнолуние.

Низко висевшая огромная серебряная луна освещала дорожки в саду и оставляла укромные уголки в тени для тех, кто искал уединения.

Джейн увидела скамейку, едва заметную под лианами дикого винограда, теперь уже без листвы и повела Эдмунда туда. Скрытые от посторонних взглядов и прохладного ветра ветвями огромной ели, они могли побыть наедине, лучшего момента выудить у него правду не придумаешь.

– Давай сядем, – предложила Джейн.

Он смахнул листья с каменной скамейки и улыбнулся:

– Только после тебя.

– Безупречно вежливый, как всегда, – буркнула она себе под нос и добавила чуть громче: – Нет, прошу тебя, садись, а мне лучше постоять.

Он пожал плечами, ничего не понимая, сел и выжидающе посмотрел на нее.

– Так в чем дело?

Стоило ли спрашивать снова? Раз уж ему так не хотелось делиться с ней маленькими откровениями, то открывать большие тайны он наверняка ей не станет. Теперь убедить Эдмунда довериться было попросту невозможно. Джейн вовсе не хрупкая кисейная барышня – ей хватит сил разделить с ним любое бремя. Своими поступками она должна доказать мужу готовность принять его таким, какой он есть, со всеми его секретами. Если бы он только доверил ей свои тайны, как она доверяла ему свое тело!

Нужно было только придумать, как его в этом убедить.

Собравшись с мыслями, она воскресила в памяти созданный когда-то образ идеальной жены: уверенной, страстной, дерзкой и милой – и позволила себе надеть его как второй костюм – поверх блузки с корсетом. Этот образ согревал ее.

И вот наконец она решилась. Спокойно, медленной походкой, чуть покачивая бедрами, Джейн приблизилась к мужу и хрипло, с просторечным говором, словно настоящая служанка из таверны, спросила:

– Чего изволите, милорд?

Они забрались довольно далеко от дома, сюда не проникали звуки чужих шагов по гравийным дорожкам, вокруг них не было никого, кроме самой ночи, темного неба и еле уловимого запаха хвои. Джейн, не замечая холода, ждала, чуть приоткрыв темно-алые губы, что муж ей подыграет. Пусть только протянет руку, и она упадет в его объятия.

И он это сделал, но она медлила, а потом спросила:

– Сколько?

– Сколько… чего? – не понял Эдмунд, сверля ее взглядом.

– Сколько дашь и чего хочешь?

Эдмунд от неожиданности не сразу понял, что Джейн хотела продолжить игру, а когда догадался, развалился в позе пресыщенного повесы и лениво протянул:

– Что ж, раз уж ты спросила, то ответ – все.

– И?..

– Ответ тот же.

Она оторвала кончик ветки, покрутила в руках и отдала Эдмунду.

– Должно быть, не так много у тебя есть, раз ты готов отдать все.

– Должно быть, я очень многое хочу получить, – ответил он вкрадчивым голосом. – Раз уж я предлагаю все, то и получить ожидаю за это сполна.

Эдмунд бросил на землю ароматные иглы, которые тер между пальцами, снова протянул к ней руку и на сей раз поймал за кисть! Джейн не сопротивлялась, и он усадил ее к себе на колени.

– Все, Джейн. Я хочу… – Эдмунд умолк, вздрогнув всем телом, и крепко ее обнял.

– Больше, чем можешь сказать, – отважилась закончить она.

Он кивнул. Ей же хотелось знать точно, что ему нужно, но спросить Джейн не осмелилась. У них обоих были секреты: у него – какая-то темная тайна в прошлом, у нее – невозможность изгнать из сердца чувства к нему. Вероятно, эти чувства и были причиной, по которой она не могла с самого дня свадьбы играть предназначенную ей роль баронессы, довольной своей прохладной, сдержанной семейной жизнью.

– Ты можешь получить все, что пожелаешь, Эдмунд.

Секунду спустя Джейн, широко раздвинув бедра и подобрав юбки, уперлась коленями в скамейку и уселась верхом на Эдмунда.

– У тебя ноги замерзнут, – сказал он машинально.

Зачем говорить про ноги, если ее руки делали такое, о чем еще недавно чопорная баронесса даже помыслить не могла?

– Я ничего не чувствую, – прошептала Джейн.

– Сейчас мы это исправим. – Его руки тоже принялись за дело.

Сначала Эдмунд приподнял ее так, чтобы колени опустились на плотную ткань сюртука. Она действительно не испытала бы особой радости от холодного жесткого камня.

Джейн тут же нащупала пуговицу на его бриджах и ловко ее расстегнула. В ответ Эдмунд взялся за ее корсет и завязки блузки, дрожащими пальцами касаясь нежных округлостей. Когда она положила руки ему на плечи, запустила пальцы в волосы, стараясь прижать к своей груди его голову, одной рукой он обхватил ее за талию, а второй принялся гладить через тонкую ткань рубашки грудь. Соски ее тут же затвердели, из горла вырвался хриплый вздох, и Эдмунд почувствовал, как по всему ее телу пробежала дрожь, спина выгнулась. Он зажал один сосок между пальцами, потом потер, и Джейн подалась вперед, навстречу его рукам.

– Хочешь продолжить?

– Да. Хочу.

Ее глаза закрылись, когда он гладил упругую грудь, тело вздрагивало от каждого прикосновения. От лунного света тело Джейн, казалось, светилось. Каждое ее движение отзывалось в нем новым приливом желания. Ничто на свете не могло быть столь сладким, горячим, столь настоящим, как эта женщина в его объятиях. Неужели он был когда-то так слеп, что не замечал ее красоты?

Эдмунд в каком-то исступлении покрывал поцелуями изгиб ее шеи и впадинку у ключиц, обрисовывал языком, пальцами играл с сосками. Тело Джейн было таким податливым и отзывчивым, кожа – мягче и нежнее цветочных лепестков. Лаская ее руками и языком, он постепенно находил сокровенные местечки, прикосновения к которым вызывали в ней особый отклик.

Джейн вздохнула и со стоном взяла в ладони его лицо, прильнула к губам и нашла языком его язык. Свои действия она сопровождала движением бедер, безошибочно давая понять мужу, что хочет, он не заставил себя долго ждать: расстегнул бриджи до конца, освобождая себя от разделяющей их преграды, чтобы скорее погрузиться в ее влажное тепло. Прежде чем погрузиться в океан удовольствия, какое-то время они оставались неподвижны, лаская друг друга глазами, деля между собой этот момент ожидания, это сладкое томление в предвкушении наслаждения.

Наконец он вошел в нее, и они позволили себе наслаждаться каждым прикосновением, каждым движением и каждым вздохом. Он крепко держал ее в объятиях, а она медленно поднималась и опускалась, раз за разом ускоряя темп. И вскоре Эдмунд уже не мог ее сдерживать и, закрыв глаза, вторгался в нее, заполняя собой до конца. Океан удовольствия, бурный и дикий, увлекал его, лишая рассудка и оставляя место лишь одному ненасытному чувству. Ослепленные своим желанием, задыхаясь от наслаждения, они исступленно двигались в едином порыве, пока экстаз не захлестнул их волной чувств и не выбросил на берег, дрожащих от усталости, но так и не разомкнувших своих влажных объятий.

Это длилось всего несколько минут, но то были лучшие минуты в его жизни.

Ветер, которого Эдмунд раньше не замечал, щекотал шею, сдувая капельки пота с разгоряченной кожи. Джейн, безмятежно положив голову ему на плечо, всем телом прижалась к нему, и он постиг новое для себя удовольствие – не от того, что сумел жену удовлетворить, а от того, что сумел завоевать ее саму. Понимание потрясло его до глубины души. Он вздрогнул, по коже побежали мурашки, словно по нему пропустили разряд электрического тока.

Его брак изначально был лишь способом искупить вину и никогда не предполагал подобных удовольствий, а весь этот маскарад – только для Джейн, не для него, как и их забавы здесь, в саду.

Как же Эдмунд допустил такое? Когда начал жадно брать, вместо того чтобы отдавать?

«Должно быть, я очень многое хочу получить», – ответил он ей и предложил все, что имел, но до сих пор не дал ничего, кроме мимолетного физического удовольствия и пустого дома.

Его добрые намерения всегда рассыпались под натиском ее сомнений. Джейн не знала, почему он женился на ней. Чья то была вина? Вина всегда лежала на нем и только на нем.

Наконец их можно считать по-настоящему женатыми, подумала Джейн.

После свадебной церемонии в доме кузена Хавьера у нее на пальце появилось кольцо. Сколько раз она отдавала Эдмунду свое тело – не вспомнить и не сосчитать, но вот сердце свое впервые отдала сегодня и обратно вместе с вежливым извинением не получила. Однако ей следовало быть осторожной: нельзя допустить, чтобы Эдмунд понял, что она почувствовала разницу между раньше и сейчас, пока сам не будет готов признать это.

Джейн поправила волосы и предупредила:

– Если попытаешься меня поблагодарить, то мне придется тебя убить… или взять с тебя гинею.

Эдмунд одарил ее своей самой обольстительной улыбкой:

– Гинею? Чепуха! Ты стоишь гораздо больше.

Джейн задумалась, стоит ли она десять тысяч фунтов и не жалеет ли Эдмунд, что женился на ней.

Итак, ей удалось добиться от мужа улыбки. Что же дальше? Любое ее слово могло оказаться лишним и испортить такой чудесный момент.

Она спустилась на землю. Бедра ее ныли, колени болели, пальцы рук и ног сильно замерзли, но это были восхитительные ощущения.

Отряхнув свои юбки, Джейн села на скамейку, в то время как Эдмунд начал застегивать пуговицы на бриджах. И тут, не успев толком осознать, что делает, она схватила его за руку.

– Подожди.

– О…

Это все, что он сказал, но Джейн восприняла его ответ как разрешение делать все, что ей заблагорассудится. И она им воспользовалась, а он… не остановил.

В конце концов, это была их первая настоящая брачная ночь, а она – новоиспеченная супруга, которой не терпится познать тело любимого мужчины. Словно то был их первый раз, она начала поглаживать его торс, пуговицу за пуговицей расстегивая жилет. Потом, нежно подняв рубашку, скользнула рукой к груди, провела пальцами по волоскам, спустилась к плоскому животу с буграми мышц, напрягшихся под ее ладонью…

Ей так хотелось снова сесть на него верхом, но вдруг он решит, что это слишком, неправильно ее поймет? Но ведь он сам сказал, что хочет получить сполна и готов заплатить за это любую цену.

Мускулы его казались стальными, напрягаясь под ее рукой, и даже когда она спустилась вниз живота, то и там почувствовала все ту же твердость.

У нее возникла идея.

– Мы можем попробовать… – Ее раздражало, что никак не получалось подобрать нужные слова, чтобы сказать ему о своих желаниях. – Я могла бы сделать это губами…

Эдмунд судорожно вздохнул и застонал.

Джейн не нужны были слова. Опустившись на колени, она обхватила его твердую плоть рукой, приоткрыла рот, обдав его горячим дыханием, но Эдмунд вдруг схватил ее за локоть и потянул к себе.

– Нет, Джейн, остановись! Ничего такого не надо. В этом нет смысла – ведь мы должны зачать ребенка.

Сказанного было достаточно, чтобы охладить ее желание.

Муж не желал разделять ее желания, чувствовать прикосновение ее губ, отдаваться наслаждению, лишь хотел использовать ее тело для достижения своей цели, о чем они и договорились до свадьбы.

С новой силой она осознала, что их брак – союз по расчету. Ей так хотелось убедить его, что ей можно доверять, но разве такое возможно, когда в основе их брака – ложь? Джейн лгала партнерам по картам у Шерингбрука, проиграла все деньги. Почему он должен доверять ей свои секреты или открывать сердце, если знал ее как женщину, способную взять чужие драгоценности, соврать и увильнуть от ответа?

– Разве тебе не хочется попробовать?

– Это не имеет никакого значения.

– А имеет ли значение, что этого хочется мне?

Эдмунд застегивал пуговицы на жилете так, будто облачался в доспехи. И она знала, что, даже если ей удастся добиться от мужа ответа, это будут слова, совершенно лишенные смысла.

– Пойдем в дом, – произнес он холодно. – Должно быть, ты замерзла. Надень маску, и вернемся в зал, ведь тебе понравился маскарад.

Джейн подумала, что как на ней, так и на нем слишком много масок и нет нужды надевать лишние, но заставила себя нацепить улыбку. Даже баронесса в костюме служанки не так смешна, как глупая Джейн Тиндалл со своей пустой надеждой завоевать доверие мужа.

Глава 16. Бегство

Эдмунд спустился к завтраку в прекрасном настроении. Предыдущим вечером они с Джейн преодолели очередное препятствие, вернее, преодолел он. Когда она предложила ему больше, чем необходимо, он отказался. От гордости за себя и сознания, что поступил правильно, у Эдмунда даже разыгрался аппетит.

Малая гостиная, где они обычно завтракали, была пуста. Серебряные подносы блестели на солнце, лучи которого проникали через высокие окна, но жены почему-то не было. Никто не разбивал сваренные вкрутую яйца, не пил горячий шоколад.

Эдмунд гадал: то ли он проснулся слишком рано, то ли Джейн успела позавтракать без него. Эта мысль была ему неприятна, и он позвонил в колокольчик, а когда появился дворецкий, спросил:

– А что, Пай, леди Киркпатрик уже позавтракала?

Сегодня ночью он приложил немало усилий, чтобы утомить ее. От воспоминаний на его губах застыла блаженная улыбка.

Эдмунду потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что в гостиной повисло гробовое молчание. Дворецкий напряженно молчал, устремив взгляд куда-то вдаль. Пай никогда прежде не выглядел таким растерянным, даже при том, что не выражал никаких эмоций, кроме легкого пренебрежения.

– Что-то не так, Пай?

– Леди Киркпатрик нет, милорд, – процедил дворецкий.

– Как это нет? – не понял Эдмунд. – У нее что, какие-то дела в городе?

– Нет, милорд. Она…

Эдмундом овладел страх.

– Исчезла?

Сердце его сковал ужас, дыхание словно остановилось, мысли спутались. Теряясь в догадках, он взмолился лишь об одном – только бы это не было делом рук Тернера. Если негодяй осмелился похитить Джейн, то его ждало страшное возмездие. Глаза Эдмунда уже метали молнии, когда дворецкий положил конец его кровожадным мыслям.

– Нет, не исчезла…

– Тогда что, черт возьми, случилось? – воскликнул Эдмунд, заметив растерянный и горестный взгляд дворецкого.

– Леди Киркпатрик уехала, милорд, сегодня рано утром, вместе с горничной. С ними был дорожный чемодан. Мне дали понять, что возвращаться она не планирует.

– Этим утром?

Дворецкий кашлянул, шаркнул ногой, выдав тем самым свою сильнейшую обеспокоенность.

– Что-то еще, Пай?

– Она сказала «никогда»… Никогда не вернется.

Глаза дворецкого были пустыми, взгляд – потухшим и мрачным.

– Она так полагает? – Губы Эдмунда вытянулись в жесткую линию. – Леди Киркпатрик заблуждается.

Раз она взяла с собой дорожный чемодан, то могла отправиться лишь в одно место в Лондоне. Он сейчас же отправится за ней следом ради ее же безопасности и благополучия.

Его жена упряма до крайности, но и он способен проявить характер.

Когда Хавьер спустился ее встретить в холл, Джейн ожидала увидеть на его лице что угодно: удивление, любопытство, – но только не беспокойство.

– Что случилось, Джейн? Для визита еще рановато, но дворецкий сказал, что у тебя дело, не терпящее отлагательств.

Алекс, наверное, еще спал, когда она явилась к нему в дом, потому что одевался явно в спешке и сейчас поправлял шейный платок и приглаживал волосы. Джейн почувствовала укол вины за то, что разбудила кузена так рано и вызвала его беспокойство.

– Это нормальные люди приходят в положенные для визитов часы. Не думала, что ты считаешь меня таковой, Алекс!

Джейн взяла горничную за руку, придвинувшись поближе, чтобы скрыть свой чемодан: ни к чему раньше времени волновать кузена.

Хавьер приподнял бровь.

– По-прежнему остра на язык, руки-ноги на месте, значит, ничего страшного не произошло. Хотя погоди… О, чемодан. Почему ты приехала с чемоданом? – Сразу помрачнев, он опять поправил шейный платок и спросил: – Что происходит, Джейн?

Ах так? Сразу превратился в графа – заговорил официальным голосом!

Джейн тут же скрестила руки на груди, вздернула подбородок и не менее надменным тоном баронессы ответила:

– Ничего. Хотя, да, я привезла с собой чемодан. Один из твоих лакеев любезно затащил его внутрь.

– Мне плевать, как чемодан оказался здесь! Джейн, объяснись. Что-то случилось с Киркпатриком?

На сей раз голос графа превзошел голос баронессы, и ей пришлось поубавить тон.

– Нет, он в порядке, я полагаю, – пробормотала Джейн. – Послушай, Хавьер: могу я поговорить с Луизой?

Алекс немного помялся и нерешительно спросил:

– Это какая-то женская проблема?

– Да, именно. Мне можно поговорить с ней наедине?

Хавьер кивнул и попросил дворецкого пригласить графиню в утреннюю гостиную.

Джейн немного расслабилась и с облегчением сделала шаг назад, к своему багажу.

– Спасибо тебе, Алекс.

Хавьер явно колебался между обуревавшими его чувствами: строгостью и беспокойством.

– Джейн, подожди. У тебя точно все в порядке?

– Если ты о здоровье – все прекрасно.

Хавьер не сводил с нее взгляда и, разумеется, понял, что она ушла от ответа.

– Надеюсь, ты никого не убила? – попытался он разрядить атмосферу. – Не присвоила чужие деньги, не совершила ничего другого, противозаконного…

– Нет, ничего такого, не волнуйся, – ответила Джейн с твердым взглядом.

– Вот и чудесно.

Джейн отправила горничную на кухню, а сама пошла к лестнице, намереваясь подняться на второй этаж. Уже поставив ногу на ступеньку, она услышала голос Хавьера:

– Послушай, что бы ты там ни говорила… Я только хочу знать, все ли в порядке.

– Все нормально. И у Киркпатрика тоже.

Хавьер покачал головой, но больше ничего не спросил.

Она поднялась в утреннюю гостиную, светлую комнату с солнечными обоями в тонкую полоску, буквально заваленную книгами, и удобно устроилась у камина в кресле с подголовником, вытянув к огню озябшие ноги.

Минувшая ночь ясно дала ей понять, что дальше так продолжаться не может. Она теперь знала точно, что не сумеет довольствоваться в браке дружбой, как это удобно для Эдмунда, и держаться в границах, комфортных для его спокойной жизни. Ее не устраивает роль жены, как и роль баронессы: она не актриса, а ее жизнь не театр.

Он не захотел пустить ее в свою жизнь, не пожелал расстаться со своими секретами. Джейн готова была измениться, стать такой, какой он хотел бы ее видеть, дать ему то, что он пожелает, ведь хорошая жена должна угождать мужу. Да, была, до вчерашнего вечера, но теперь ее больше не волновало, какая она жена. В этой игре она проиграла, равно как и за карточным столом лорда Шерингбрука.

Дверь распахнулась, послышались тихие шаги, а вслед за ними – голос Луизы:

– Сейчас подадут чай с бисквитами. – Графиня поприветствовала подругу и уселась в кресло напротив, даже не пытаясь скрыть удивление. – Моя сестра Джулия всегда говорила, что с любой проблемой справиться проще, когда под рукой есть бисквиты.

– Почему ты решила, что у меня есть проблемы?

Луиза начала загибать пальцы:

– Первое: ты приехала в слишком ранний для визитов час; второе: привезла чемодан; третье: твоя горничная, по словам Алекса, выглядит перепуганной. Итак, что случилось? Чем смогу – помогу.

– Ничего особенного. Просто хотела попросить ненадолго меня приютить.

Даже в том, как Луиза откинулась в кресле, чувствовалась грациозность и утонченность. Джейн в который уже раз позавидовала подруге, высокой и статной, всегда элегантной, наделенной прекрасным чувством юмора и в то же время острым умом. Никогда Джейн не стать для мужа такой, какой стала Луиза для Хавьера. Он был просто очарован супругой и не сводил с нее глаз, полных желания.

– Принимая в расчет то количество тайн, которыми мы с тобой делились, – тихо проговорила Луиза, – надеюсь, ты знаешь, что можешь рассказать мне все. Но если тебе не хочется, настаивать не буду. Оставаться здесь ты вольна столько, сколько потребуется.

Джейн попыталась выразить подруге благодарность, но Луиза протестующе подняла руку:

– Есть только одна загвоздка: на Рождество мы решили уехать за город.

Джейн вдруг почувствовала себя такой одинокой, особенно рядом со счастливой подругой.

Когда лакей принес чай и покинул гостиную, она спросила:

– Как долго вас не будет?

– Мы вернемся после крещенского сочельника. Алекс что-то приготовил для своих арендаторов, помимо обычных подарков распорядителям.

– Интересно. И что же это?

– Что-нибудь полезное: вещи, продукты, одежда.

Да, в некоторых вопросах Хавьер был, точно как Эдмунд со своими шляпами.

– А почему вы решили это Рождество отпраздновать в имении? – поинтересовалась Джейн.

– Ну… – Графиня вдруг покраснела. – Тому есть причины… сентиментального характера. Мы познакомились в Клифтон-Холле, вот и надумали там провести Рождество.

– Стало быть, собираетесь творить непотребства в библиотеке? – съязвила Джейн. – Впрочем, можешь не отвечать.

– Хорошо, не стану, – улыбнулась Луиза. – Кстати, можешь поехать с нами, если не желаешь оставаться в Лондоне.

Графиня взяла маленькой изящной ложечкой сахар и медленно пересыпала в сахарницу, потом опять взяла и пересыпала, наблюдая за белой искрящейся струйкой.

– Ну а если захочешь остаться в Лондоне, поближе к человеку, которого, возможно, любишь, то можешь располагать нашим домом.

– Я подумаю, – пробормотала Джейн.

– В любом случае можешь рассчитывать на мою поддержку, – улыбнулась Луиза.

Приглашение отметить Рождество с друзьями было, безусловно, соблазнительным, но Джейн понимала, что в Клифтон-Холле почувствует себя неуютно: в лучшем случае – помехой, в худшем – о ней просто забудут.

– Пожалуй, все же останусь здесь, – решила она наконец. – Буду развлекать себя сплетнями обо мне.

– Развлекать? – с сомнением переспросила Луиза. – Думаешь, это смешно? Что касается меня, то я считаю сплетни крайне неприятными.

– Это понятно: ты не любишь, когда говорят о тебе.

– Да, я бы не возражала, если бы сплетничали о моем обаянии и интеллекте.

Джейн хмыкнула, сложив руки на груди.

– Думаю, тебе не приходилось чувствовать себя всеми забытой.

– Приходилось, Джейн. – Луиза разломила бисквит над блюдцем. – И забытой, и покинутой. Скромность помешала мне произвести впечатление в обществе в свой дебютный сезон. Ты как-то сказала: нет ничего хуже, чем приехать в Лондон и обнаружить, что город не заметил твоего присутствия. От отчаяния я обручилась: это был бы идеальный брак по расчету.

Джейн вспомнила, что Луиза когда-то была помолвлена, но ее жених влюбился в ее сестру Джулию, на которой потом и женился.

– Ну ведь нашелся же тот, кто сделал тебе предложение, чтобы потом тебя все забыли.

Джейн понимала, что ее бестактность переходит все границы, должно быть, она сделалась слишком нервной. Почему она чувствовала себя такой уязвленной, если уйти решила сама? Страдать и кровоточить должно было сердце Эдмунда, не ее, но в действительности страдала она. До сердца мужа ей так и не удалось добраться, и именно это ранило больше всего.

– Прости, Луиза. Мне не следовало этого говорить и тем более спорить.

– Я понимаю. – Подруга поставила блюдце на стол. – Но мы с тобой разные, и общество относится к замужним и незамужним дамам, к леди и баронессам по-разному. Сплетни, терзавшие меня в ту пору, тебя бы не тронули вовсе.

Джейн всплеснула руками.

– В обществе вскоре забудут о моем неудачном браке, но если не повезет, то я обречена: на меня просто перестанут обращать внимание, я стану изгоем.

Луиза пристально смотрела на Джейн.

– А чье внимание для тебя так важно?

Джейн стиснула зубы.

– Когда не получаешь внимания от того, кто тебе действительно небезразличен, то начинаешь искать его в других.

– Что-то ты загадками говоришь. – Луиза наполнила чашки чаем из фарфорового чайника и поставила его на столик. – Но если для тебя это имеет какое-то значение, то знай: ты небезразлична нам – мне и твоему кузену.

Джейн отвернулась, пытаясь справиться с душившими ее слезами. Горло сжало спазмом, так что чай пришелся как нельзя кстати.

– Речь не о вас. – После долгого молчания, прерывавшегося тихими вздохами, она с горечью промолвила: – Ведь любовь друзей и семьи не то же, что любовь мужчины.

Джейн грустно покачала головой и отвела взгляд в сторону: нельзя проявлять слабость и давать волю слезам. Чтобы успокоиться, она устремила взор на картину с изображением Клифтон-Холл, имения Хавьера, залитого солнечным светом, и через некоторое время задумчиво проговорила:

– Мой брак словно дом без мебели… Крыша над головой и стены защищают от непогоды, но я не чувствую себя счастливой, я там чужая. В моей семейной жизни нет места… мне.

Она не отводила взгляда от Клифтон-Холла до тех пор, пока глаза не наполнились слезами. Нигде она не чувствовала себя дома: ни в Мичетте, ни у Хавьера. И лишь однажды ощутила некое подобие домашнего уюта, когда поставила на журнальный столик в гостиной китайскую вазу.

Луиза легонько сжала руку Джейн и принялась переставлять чайные принадлежности на поднос.

– Можешь на нас рассчитывать. В этом доме тебе всегда будут рады.

Джейн могла остаться у Хавьера навсегда, но здесь недоставало главного – Эдмунда, который нарушал ее спокойствие, приводил в смятение ее душу, выводил из себя своими добрыми намерениями и безупречной вежливостью, но к ней не питал никакого доверия.

Здесь не было Эдмунда, а больше для нее ничто не имело значения.

Глава 17. Сбежавшая жена

– Поверить не могу, что ты нашел в себе силы забыть о своей безупречной вежливости и отчитать Джейн! – уже в который раз повторил тем вечером Хавьер. – Это же замечательно!

Граф расположился в обитом кожей кресле рядом с мраморным камином в гостиной на верхнем этаже клуба «Уайтс». Эдмунд сидел в таком же кресле напротив с бокалом бренди в руках. Какая ирония судьбы: всего несколько дней назад Джейн впервые попробовала этот напиток, и они повеселились, и вот теперь опять бренди, но уже без нее, – утром она покинула его дом.

– Весьма сожалею, – признался он старому другу.

– А я – нет! – рассмеялся Хавьер, отпив из своего бокала. – Давно следовало поставить ее на место. И сегодня это как нельзя кстати.

– С одной стороны, ты прав, – согласился Киркпатрик, – но с другой – мужу не следует повышать голос на жену в присутствии кого бы то ни было.

– Ты правильно сделал, что приехал, а то уж я было подумал, что Джейн тебя убила и спрятала тело где-нибудь в шкафу или в чулане.

– Какие ужасы приходят тебе в голову!

Хавьер поставил бокал на небольшой столик сбоку от кресла.

– Ну, жена не должна оставлять мужа вот так, без каких-либо объяснений и даже не попрощавшись. Это крайне странно, даже для Джейн. Ты ведь обращался с ней совершенно нормально.

– Да, как будто… – не очень уверенно согласился с другом Эдмунд.

Хавьер взял монокль и, воззрившись на него, совсем другим голосом, в котором явно звучала угроза, спросил:

– Прости, не понял: она считает иначе?

– Джейн в достаточно резкой форме заявила, что не желает возвращаться, поскольку мы не настоящие супруги.

Хавьер снял монокль.

– Все понятно, можешь дальше не объяснять.

– Понятно? Мне нет. Я попросил объяснений, но так и не получил. – Киркпатрик сделал большой глоток бренди, и в первое мгновение желудок отозвался болью, но затем по всему телу разлилось приятное тепло, так что захотелось закрыть глаза. – Я все это время старался быть добрым к ней, но, видимо, ей этого недостаточно.

– Джейн довольно нерациональна: для нее предпочтительнее выслушать что-то нелицеприятное, чем получить фальшивый комплимент. В этом они с Луизой похожи, – кашлянул Хавьер. – Впрочем, искренний комплимент гораздо предпочтительнее.

– Знаешь, мне кажется, что ей не так уж нужны комплименты или подарки: этого было предостаточно.

Хавьер вытянул ноги.

– Да, здесь ты прав. Но если ты хочешь, чтобы она вернулась… Кстати, а ты хочешь?

– Мог бы и не спрашивать.

– Тогда тебе, очевидно, придется выяснить, что ей нужно, и решить, можешь ли ты ей это дать.

Эдмунду ничего не нужно было выяснять, он уже знал ответ: Джейн хотела от него правды.

Хавьер снова взялся за свой бокал и с явным разочарованием удостоверился, что он почти пуст.

– Как кузен и опекун Джейн я должен был прочитать тебе нотацию: что-нибудь вроде «если не сделаешь ее счастливой немедленно, я тебя выпотрошу или лишу поэтических сборников», – но коль скоро еще никому на всем белом свете не удалось заставить Джейн сделать то, чего ей не хочется, или, напротив, что-то запретить, не понимаю, с какой стати мне предъявлять столь высокие требования к тебе.

– Хотя бы потому, что я ее муж и несу ответственность за нее.

Хавьер покачал головой:

– Лучше уж ты, дружище, чем я… упаси Господь!

Эдмунд поставил свой бокал на столик возле кресла и подумал, не остаться ли здесь на ночь. Огонь в камине так и притягивал взор, а покидать компанию и возвращаться в пустой дом ужасно не хотелось.

– Лорд Киркпатрик, какое удовольствие видеть вас!

Эдмунд обернулся. А, лорд Шерингбрук, игрок и шулер, по вине которого Джейн проиграла. Виконт, как всегда, одет был безукоризненно, зачесанные назад волосы обнаруживали раннюю лысину надо лбом.

– Шерингбрук… – пробормотал Эдмунд и этим ограничился.

«Виконт» более высокий титул, чем «барон», и пришлось проявить хотя бы минимальную любезность. Любые обвинения в его адрес грозили дуэлью. Кроме того, Эдмунд подозревал, что Хавьер не знает, куда пошло все приданое Джейн.

– Потеряли жену? – весело поинтересовался Шерингбрук. – В городе уже об этом говорят.

– Леди Киркпатрик решила навестить кузена и его жену, свою давнюю подругу. – Эдмунд кивнул в сторону Хавьера, и тот лениво поприветствовал виконта взмахом руки.

– Со всеми своими пожитками? Глупости! Скажите, Киркпатрик: ее что, снова ободрали? Вы ее выгнали из дому или она сама сбежала?

О господи! Обязательно разбираться с ним сейчас?

– В обычной ситуации, Шерингбрук, – холодным тоном ответил Эдмунд, глядя на бренди в бокале, – я бы доверился вашему мнению о сложившейся ситуации, поскольку вы эксперт в том, что касается, как вы изволили выразиться, «обдирания», однако в данном случае это в вашей компетенции. Дамам не возбраняется посещать друзей, и…

– Мир и спокойствие, Киркпатрик, – мягко вмешался Хавьер. – Оставь его в покое. Шерингбрук совершенно ничего не смыслит в женщинах.

– Да, ты прав. Я-то думал, он обладает здравым смыслом, поэтому и поддержал диалог.

Шерингбрук остолбенел.

– Я могу вызвать вас на дуэль за такие слова.

Эдмунд изобразил удивление:

– Правда? А что в них такого? Я всего лишь сказал, что вам неизвестно, с какой целью моя жена решила посетить свою подругу, супругу ее кузена. – Чтобы добавить яда в вежливые слова, обращенные к тому, кто лишил Джейн всякой возможности выбора и который, по всей видимости, задумал очередную пакость, он улыбнулся. – Но причины для ее визита у нее были, знайте, раз уж вы так обеспокоены ее благополучием. Я очень признателен вам за беспокойство. Мне известно также, что вы давно душой болеете за леди Киркпатрик. Вы настоящий туз.

Шерингбрук в бешенстве сощурил глаза, но Эдмунд отвернулся: довольно.

– Вам не удастся держать это в секрете! – холодно произнес виконт и удалился.

– Прости, Хавьер. Похоже, Джейн сумела нам обоим усложнить жизнь.

– Мне не впервой, – нахмурил брови граф. – Послушай, Киркпатрик, не беспокойся насчет Шерингбрука. Его скоро лишат членства в клубе. Он опять погряз в долгах, и на этот раз глубже, чем когда-либо.

– Если верить слухам, он всегда умел выкрутиться.

– Не в этот раз. Если опять же верить слухам. У его матери недавно были похищены фамильные драгоценности. Пусть он сам и не мог провернуть ограбление…

– Что? – перебил его Эдмунд, совершенно пораженный. Ему не послышалось? – Ты говоришь про знаменитые жемчуга леди Шерингбрук?

В нескольких фразах Хавьер описал случившееся, упомянув и про алиби Шерингбрука.

– Как никто и не сомневался, он в это время был за карточным столом, но все-таки мог быть как-то связан с произошедшим: говорят, он связался с какими-то подозрительными личностями, чтобы оплатить свои долги.

Эдмунд почувствовал злость. Десять тысяч фунтов уже потрачены? Хавьер копил их для Джейн годы, а Шерингбрук спустил на свои долги за несколько недель.

– Кстати о сплетнях, – продолжил Хавьер. – Мне неприятно это говорить, но Шерингбрук прав. Весть, что Джейн покинула твой дом, распространится очень быстро. Ей нет надобности оставаться у нас, когда твой особняк от нашего отделяют всего пара улиц. Конечно, будь Луиза в положении, ее присутствие еще как-то можно было бы объяснить, но я не готов подвергать жену такому риску: и ее, и моя мать умерли после родов.

Эдмунд про себя произнес благодарственную молитву за крепкое здоровье матери Джейн.

– Меня не волнует, что будут говорить обо мне: многие и так считают, что я не от мира сего за то, что люблю поэзию, следую этикету и делаю комплименты дамам.

– В этом нет ничего плохого. – Хавьер с трудом сдержал улыбку.

– Я знаю, но окружающих это забавляет: чудак, что с него взять, – вот и супруга покинула.

Граф посерьезнел:

– А это уже не смешно – скорее предосудительно.

– Очень надеюсь, что Джейн не станет объектом насмешек: она весьма… почтенная дама.

– Джейн? Дама, да еще почтенная? – Хавьер не смог сохранить серьезность и расхохотался.

– Ну… да. – Эдмунд нахмурился. – Конечно, по-своему. Она желает только правды, без утайки и без секретов. Хочет всегда поступать так, как считает правильным, без уступок и компромиссов.

– Может, ты и прав. По-своему. – Хавьер задумчиво посмотрел на друга. – Я приложу все усилия, чтобы она вернулась к тебе.

– Не стоит даже пытаться: она не вернется, если только сама того не пожелает.

Он никогда не закроет перед ней дверь, но захочет ли она войти? Киркпатрик не обладал чем-то таким, что могло бы ее привлечь, заставить биться чаще ее сердце.

Несколько часов спустя Эдмунд вернулся домой, но гораздо трезвее, чем ему бы хотелось. Первая попытка вернуть Джейн провалилась, но он не сдастся: будет пытаться снова и снова.

Но как именно? Он старался действовать уговорами, но ни добрые слова, ни просьбы не находили отклика.

Оставалось одно: взвалить ее на плечо, запихнуть в карету и увезти силой. Это приключение ей понравилось бы наверняка.

Лицо Эдмунда на мгновение озарила улыбка.

«Я люблю тебя», – сказала она той ночью. Он вдруг все понял. Джейн покинула его, потому что знала: никогда ей не получить столько чувств в ответ, сколько отдавала ему.

Не в силах больше думать об этом, Эдмунд пошел наверх, в спальню, и пока поднимался, думал: всего день назад он проделал этот путь вместе с Джейн. За три недели до Рождества его покинула собственная супруга, с которой он связывал большие надежды на будущее.

Тернер? Да кого это волнует, если он лишился своей жены без всякого вмешательства со стороны.

«Я люблю тебя», – сказала она. Только вот смогла бы она его полюбить, если бы знала всю правду? С другой стороны, она его покинула. Не значит ли это, что Джейн видит его насквозь?

Глава 18. Скандал и черная королева

Скандал выглядел совсем не так, как Джейн ожидала. Ей думалось, что скандал – это как роскошное красное шелковое платье или белоснежный шейный платок, завязанный по-новому, если можно сравнивать события с одеждой; что-то способное выделить человека из общей массы, сделать красивее и заметнее.

Впервые она поняла, что ошибалась, в тот же день, когда покинула дом мужа. Джейн решила навестить свою новую подругу Одрину Брэдли в надежде, что та поможет ей отвлечься от волнений. Для поездки на Гросвенор-сквер она воспользовалась каретой Хавьера. Еще она думала, что Эдмунд приедет за ней, откроет наконец ей свое сердце, а он вместо этого перечислил ей причины, по которым она должна вернуться. И это он заявил ей, Джейн Тиндалл, точнее, уже Джейн Киркпатрик!

Она смогла вывести его из себя, даже повысить голос, но удовлетворение от этого было блеклым и недолгим.

Когда Джейн постучала в дверь особняка Аллингемов, ей открыл дворецкий, проводил в холл и отнес ее визитную карточку в гостиную. Через некоторое время послышался голос графини:

– Мы сегодня не принимаем.

Почти сразу же после этого в гостиную вошла герцогиня Пенлоу. Впрочем, герцогиням никто не указ – они имеют привычку поступать в соответствии со своими желаниями. Но когда через некоторое время к дому подъехала вдовствующая миссис Протеро в карете, принадлежавшей, судя по гербу, маркизе Локвуд – известной растратчице, Джейн заметила, что и Протеро впустили внутрь и не отказали в приеме. И тогда снова обратилась к дворецкому:

– Я не понимаю: произошла какая-то ошибка с моей визитной карточкой?

– Простите, мадам, но вам лучше покинуть дом.

Дворецкий взял ее под руку и вывел за порог, после чего захлопнул дверь.

Что произошло? Кто всему виной – Эдмунд? Нет, он никогда не стал бы публично поносить ее. Если даже в свете известно, что она живет в особняке Хавьера, то что же здесь предосудительного? Он ее кузен, не так ли?

Леди Аллингем скорее всего обижена на нее за другое: неправильное приветствие на балу несколько недель назад или общение с Беллами. Совершенно ясно. От этих умозаключений Джейн испытала странное облегчение: надо же, смогла оскорбить чувства могущественной графини. Ничего, с этим она потом разберется.

Поскольку двери особняка Аллингемов были перед леди Киркпатрик закрыты, она распорядилась довезти ее до магазина Гюнтера. Возвращаться в дом Хавьера еще не хотелось, а в этой популярной кондитерской можно встретить кого-нибудь из знакомых, обсудить погоду, поговорить о Рождестве, полакомиться мятным мороженым.

Обычно покупателей обслуживали прямо на улице, так что не приходилось даже выходить из карет, однако сегодня холодная погода загнала всех внутрь, и теперь из магазина доносились смех и разговоры.

Джейн в предвкушении приятного времяпрепровождения вошла внутрь уютного заведения, и вмиг все разговоры стихли, множество глаз устремилось на нее, а потом вдруг разом все будто ослепли или она стала невидимкой. Больше в ее сторону никто не смотрел, в зале воцарилась тишина, стих даже стук ложек о стеклянные креманки.

Не могла же она чем-то оскорбить столько народа. В чем же она ошиблась на сей раз? Как ей сейчас не хватало Эдмунда. Он смог бы вернуть их лицам доброжелательность и улыбки. А где у этих дам, собственно, лица? Джейн видела лишь шляпки. Но как-нибудь она разберется и с этим, а пока позвала официанта:

– Простите, могу ли я…

– О, она может все, что угодно! – раздался в гробовой тишине резкий незнакомый голос из-под одной из шляпок. – Женщина, сбежавшая от такого прекрасного человека, как лорд Киркпатрик, способна на любой омерзительный поступок.

– Может. И в числе прочего она еще может узнать, как на это отреагируют окружающие. А те не желают терпеть ее общество! – продолжил другой голос.

Джейн даже не могла понять, из-под каких именно шляпок прозвучали обвинения в ее адрес, но это не имело значения. Все присутствующие явно были настроены к ней враждебно. И хоть отвечать тем, кто сидит к тебе спиной, проблематично, промолчать Джейн не могла. Изобразив некое подобие светской улыбки баронессы Уиллинг, она произнесла медовым голосом:

– У женщины могут быть причины поступать так или иначе.

Джейн надеялась, что спокойно произнесенная фраза все расставит по местам. Да и зачем распространяться? Эдмунд ее не бил, не оскорблял, а напротив, был к ней очень добр.

– Возмутительно. Какое бесстыдство! Заявлять об этом в открытую!

Джейн не сдержалась и в полный голос ответила сразу всем:

– А что, скандал перестанет быть скандалом, если его замалчивать?

Обладательницы шляпок не удостоили ее ответом, но в зале поднялся невообразимый шум. Со всех сторон только и слышалось, как хорош Киркпатрик, да сколько вокруг дам, более достойных его. Джейн хотелось крикнуть им всем: «Он всего лишь обычный человек и вовсе не так совершенен, как вы думаете, я не так ужасна, какой вы хотите меня представить!» – но не могла произнести ни звука.

Стиснув зубы, чтобы не дать воли слезам, леди Киркпатрик покинула кондитерскую и отправилась в дом кузена с высоко поднятой головой.

Нет, такие скандалы ей определенно не по душе.

Возвратившись в особняк Хавьера, Джейн пришла к двум неутешительным выводам. Во-первых: единственным вниманием, которого ей так не хватало, было внимание человека, ею же и покинутого, и, во-вторых, перед ней теперь открыты двери всего двух домов: ее кузена и оставленного мужа.

Джейн всегда волновало, что о ней думают окружающие, и расстраивало осознание, что они, скорее всего, о ней вообще не думают, однако теперь, когда разразился скандал, она поняла, что это явно не тот способ заявить о себе, о котором она мечтала.

В доме никого, кроме прислуги, не было: графиня уехала с визитами, а лорд Хавьер отправился на очередное заседание парламента. Джейн распорядилась принести ей чаю в будуар Луизы. Когда лакей вошел к ней с подносом, одна из служанок прошептала:

– Миледи, к вам гость. Я видела, как он только что разговаривал с дворецким.

– Киркпатрик? – с замиранием сердца спросила Джейн.

– Не могу сказать, миледи, но то, что весьма хорош собой, – точно. – Присев в поклоне, служанка вместе с лакеем вышли из комнаты.

Киркпатрик! Неважно, что и кому он говорит, важно, что делает. И если он возвращается, значит, действительно хочет ее вернуть.

Через несколько мгновений, когда в дверь постучали, Джейн уже устроилась в позе ожидания в одном из любимых Луизиных кресел, однако вошедший слуга объявил:

– Мистер Беллами желает вас видеть, миледи.

Как глупо с ее стороны надеяться! Сама же оттолкнула, а теперь ждет…

– Мистер Беллами? Вы в этом уверены?

– Абсолютно, миледи. Впустить его?

– Да-да, конечно. Благодарю вас.

Когда нежданный гость вошел в комнату, Джейн уже полностью справилась с волнением.

– Какой приятный сюрприз! Могу я предложить вам чаю? Я как раз только что вернулась после нескольких визитов, вот и решила немного согреться.

– Нет, благодарю вас. Мне никогда не бывает холодно, – ослепительно улыбнулся Беллами и уселся в кресло.

Одетый в красный бархат, с волосами, заплетенными в косичку, и пышными белоснежными кружевами на рукавах и воротнике, он будто сошел с рождественского портрета прошлого века.

– После стольких лет в Индии? Мне казалось, что холодная английская погода должна вызывать у вас, как минимум, дискомфорт.

– Что вы, что вы, леди Киркпатрик! Зачем же видеть во мне старика? – подмигнул Беллами и замахал руками.

– Я вовсе не это имела в виду.

На некоторое время установилась тишина. Джейн пила чай, настроения разговаривать после визита к графине Аллингем и в кондитерскую не было. Кроме того, она вспомнила, что этот человек хоть и выглядел очень приятным, Эдмунду решительно не нравился.

На секунду ей показалось, что это он приглашал ее танцевать на балу у лорда Везервакса: по росту точно подходил, – но нет, тот мужчина говорил с ирландским акцентом, совсем непохожим на манеру речи Беллами. С другой стороны, подделать акцент ничего не стоило…

– Мистер Беллами, – решила наконец прервать молчание Джейн, – с каким акцентом говорят в Индии англичане?

– Точно с таким же, как у меня, – резонно ответил гость. – Двадцать лет в Индии оставили свой след.

– А сейчас, когда вы снова в Англии, можете вспомнить, как говорили до Индии?

– Хм, это непросто. Я был во многих странах, так что, пожалуй, и говорить могу с любым акцентом.

– Это настоящий дар, – заметила Джейн.

– Кстати о дарах, – весело подхватил Беллами. – Я в скором времени намерен покинуть Лондон, вот и решил увидеться с вами перед отъездом. Оказалось, это совсем не просто: у вас прямо-таки дар бесследно исчезать, леди Киркпатрик.

– Чепуха! – беспечно отмахнулась Джейн. – Весь Лондон в курсе, где меня искать.

Гость извлек на свет небольшой пакет.

– Сейчас, конечно, еще рановато: до Рождества достаточно времени, – но я не смог дождаться.

– Как мило с вашей стороны! – сказала Джейн, принимая подарок.

Первым ее желанием было швырнуть его в пылающий камин не распечатывая… однако через мгновение она очень порадовалась, что не последовала ему.

У нее в руках оказалась изящная гладкая черная фигурка дюйма три высотой, увенчанная короной.

– Какая красивая! – восхитилась Джейн. – Это шахматная фигура?

– Королева.

– Где вы такую достали?

– Это из Франции. Тамошние мастера предпочитают вырезать фигуры в таком стиле. Изящная вещица, не правда ли?

– Да, очень. Из чего она сделана? Это явно не дерево.

– Из кости. Не желаете сыграть партию? У меня имеется весь набор.

– Жаль, но я не знаю правил.

– Научиться играть не так уж сложно. Я могу принести шахматы в следующий раз, если пожелаете.

Джейн протянула фигурку гостю.

– Вам не следует разлучать королеву с ее друзьями до нашей игры, мистер Беллами. Это жестоко.

– О, но ведь это королева, миледи: сильнейшая фигура, которая может двигаться в любом направлении, а также вполне способная постоять за себя.

– Однако выигрыш в игре определяет король, ведь так?

– Совершенно верно. – Беллами протянул руку за фигуркой, но неожиданно обхватил вместе с ней кисть Джейн. – Если король потерян, то и партия проиграна. Вижу, вы все-таки разбираетесь в шахматах.

– Совсем чуть-чуть, только в том, что касается исхода партии.

Вскоре Беллами покинул ее, пообещав вернуться с шахматной доской и комплектом фигур. Джейн проводила его улыбкой, хотя на душе у нее так и не потеплело, несмотря на выпитый чай.

Нет, она явно не королева. Ей не хотелось оставаться одной. Она желала, чтобы подле нее стоял кто-то сильный, на кого можно положиться. И во всем мире был только один такой человек – Эдмунд. Наверняка его глубоко уязвил ее поступок. Но все-таки, может быть… Не выгонит же он ее из дому…

Глава 19. Сгоревшие тосты и ветки остролиста

Эдмунд вернулся из палаты лордов поздно вечером голодный и уставший. Протягивая Паю плащ, шляпу и перчатки, распорядился:

– Пусть принесут в гостиную хлеб – хочу поджарить тосты перед сном.

Вместо обычного «да, милорд» Пай стоял и молчал, как рыба на суше открывая и закрывая рот. Эдмунд насторожился:

– Что-то вы бледный, Пай. Не заболели? Может, стряслось что, например, моя жена сбежала еще раз?

– Нет, милорд. Ваша жена… – Дворецкий сглотнул. – Ваша жена украшает гостиную.

Эдмунд выронил трость, и та со стуком упала.

– Какого дьявола!

Спешно поднимаясь по лестнице, он гадал, что его ждет: Джейн, покорная, раскаявшаяся, станет умолять его снова принять ее под свою крышу или, напротив, разъяренная, начнет крушить мебель?

Не произошло ни того ни другого. Джейн как ни в чем не бывало, забравшись на диван, прикрепляла веточку остролиста к картине. По всей видимости, она этим занималась уже давно, поскольку на всех картинах красовался остролист, а на камине висел венок.

Эдмунд громко кашлянул. Джейн обернулась и, бросив на него взгляд через плечо, спокойно сказала:

– О, наконец-то, Эдмунд. Что-то ты сегодня припозднился.

Она спрыгнула, все еще с веточкой в руке. Платье ее запылилось, волосы растрепались.

– М-да… – Неожиданно у него пересохло в горле, и, прежде чем продолжить, он опять откашлялся. – Лорд-канцлер не особенно заботился о краткости. Дьявольски длинный выдался денек. Но парламент не будет заседать в выходные, так что у меня будет время отдохнуть.

Она молча смотрела на него.

– Ты победила, Джейн, но все же я спрошу: зачем ты здесь? Ты… вернулась?

– Ненадолго. Я подумала, что тебе надо поднять настроение перед праздниками. Как, неплохо получилось? – обвела она широким жестом комнату.

– Значит, ты пришла, чтобы украсить наши картины остролистом.

– Твои картины, – поправила Джейн. – Я не должна была приходить.

Она хотела было выскользнуть из комнаты, но тут в дверь постучал слуга. Эдмунд взял блюдо с хлебом и длинную вилку для тостов, придвинул к камину стул и сел, ломая голову, как быть с гостьей, которая вовсе не должна быть таковой. Наверное, следует соблюдать осторожность, чтобы не спугнуть.

Проткнув вилкой кусок хлеба, Эдмунд подержал его над огнем, а когда тот почти поджарился, спросил:

– Хочешь ли тост, Джейн?

Не поворачивая головы, он почувствовал, как она подошла ближе.

– Я не собиралась надолго оставаться.

– Ну что ж, не смею задерживать. Рад, что мы все же увиделись.

– Да, – сказала она после долгого молчания.

Вынув вилку из пламени, Эдмунд внимательно осмотрел тост.

– С одной стороны еще бледноват, да? Не позвонишь, чтобы принесли чаю?

Он едва удержался от улыбки, услышав, как Джейн вздохнула, прежде чем дернуть звонок. Передав распоряжение слуге, она повернулась к Эдмунду:

– Ваше приказание исполнено.

– Может, все-таки тост? – спросил он мягко. – Я, когда голодный, становлюсь раздражительным.

– Ты невыносим! Ладно, давай. – Она схватила идеально подрумянившийся кусок хлеба и уселась на стул рядом.

Пока Джейн хрустела тостом, Эдмунд начал обжаривать следующий кусок. Нельзя забывать, что это лишь временное перемирие. Какой-то странный импульс заставил ее вернуться, чтобы украсить комнату перед Рождеством, а потом снова убежать. Аромат теплого хлеба, чуть сладковатый, и запах Джейн отчего-то причинили боль в непривычном месте – в сердце.

– Очень вкусно, – хрипло заметила Джейн.

– Спасибо. А ты великолепно украсила комнату.

Она хмыкнула.

– Понимаю, это глупо. Но у меня был сегодня ужасный день. Похоже, весь Лондон знает, что я ушла, и разразился настоящий скандал.

– Но ты же этого и хотела, так что могу тебя поздравить.

Джейн пожала плечами.

– Нет, это… хм, не особенно приятно. Вот мне и захотелось прийти сюда и украсить дом к Рождеству.

– О, конечно, надо вогнать нож поглубже.

Она замерла.

– Прости, Эдмунд. Я подумала, что должна как-то помочь.

– Понятно. Ты думала, что я перестану переживать, если ты оставишь мне парочку рождественских украшений?

Джейн уронила тост в камин.

– А ты переживаешь?

Эдмунд наклонился и подтолкнул хлеб поближе к пламени.

– Ты можешь взять этот. Он почти готов.

– Ты переживаешь?

Как же трудно смотреть ей в лицо! Ее ореховые глаза в отблесках пламени казались золотыми, волосы – огненными.

– Как я могу не переживать, Джейн?

Она нахмурилась.

– Это не ответ.

– Что ты согласна считать ответом? – Эдмунд почувствовал поднимающуюся волну раздражения и нетерпения, усталость давила на виски. – Ты как будто все время проверяешь меня, и я никогда не знаю, как себя вести. Если я говорю, что рад тебя видеть, ты думаешь, что я лгу. Если скажу, что раздражен самим твоим видом, то буду чувствовать себя настоящим злодеем. Может, верно и то и другое, а может, я не знаю, что и думать, и никогда не знал. Но я бы предпочел, чтобы ты осталась. Такой ответ тебя устраивает?

Джейн долго смотрела на него своими золотыми глазами.

– Тост горит.

Эдмунд выругался и стряхнул дымящийся хлеб на угли.

– Следующий твой, – сказала Джейн. – Ты до сих пор так ни одного и не съел.

– Какая ты заботливая.

– Ты даже не представляешь! Это еще что. Вот подожди: принесут чай, и я налью тебе чашечку.

– Ну, это несложно, учитывая, что я пью чай без каких-либо добавок.

– И тем не менее.

Слуга принес поднос с чаем, и Джейн деловито принялась греметь чашками. Наполнив наконец одну, она подала ее Эдмунду, но чай расплескался и залил блюдце.

– Подержи пока, – попросил он. – Сейчас дожарю, а то и правда умру от голода.

Она снова села рядом, пристроив чашку с блюдцем на колене и обхватив пальцами.

Эдмунд сосредоточился на куске хлеба. На вилке. На углях.

– Почему, Джейн? Почему ты пришла сегодня?

– Я ведь уже сказала. У меня был ужасный день, и я хотела сделать что-нибудь полезное. Разве с тобой так не бывает?

– По-твоему, очень хорошо видеть жену урывками и радоваться этому мучению каждый раз, когда ей взбредет подобное в голову?

– Тебе мучительно видеть меня?

От яркого пламени у Эдмунда слезились глаза.

– Иногда очень приятно: я тебе уже об этом говорил, – но ты никогда ничему не веришь.

– Я тебе верю.

Он чуть не уронил вилку.

– Ох, позволь мне дожарить наконец этот тост. – Джейн потянулась к вилке, блюдце качнулось, и чай вылился на платье.

– Черт! – воскликнули они одновременно и тут же рассмеялись.

– Давай так, – предложил Эдмунд, – я тебе – вилку, а ты мне – чашку.

Он передал ей тост и забрал чай, и только отпив немного горячей жидкости, понял, как хотел пить. Они сидели в тишине, пока Джейн не передала ему тост.

Эдмунд взял его, но, вместо того чтобы поблагодарить, почему-то сказал:

– Думаю, ты могла вернуться. Совсем. Здесь столько твоих вещей!

Джейн выглядела озадаченной.

– Например?

Он качнул головой в сторону столика с китайской вазой.

– Например, эта ваза – она ведь так тебе нравилась. Или лошадь, которая сейчас набивает бездонное брюхо сеном в конюшне.

– Вазу купил ты. Она твоя. Как и лошадь. Я даже ездить верхом не умею.

Эдмунд чуть не захлебнулся чаем.

– Ты не умеешь ездить верхом?!

– Я хотела, чтобы ты меня научил, но ты никогда…

– Никогда что? Никогда не читал твои мысли? Никогда так и не узнал то, чего ты мне не сказала?

– Мне не следовало приходить. – Она попыталась встать, но он поймал ее за руку.

– Нет, Джейн. Мы должны – как ты говорила? – обсудить это. Ты злишься на меня по любому поводу, и я каждый раз обнаруживаю новые причины, прямо как археолог.

Она положила вилку, которую вертела в руках, на каминную полку и заправила выбившуюся прядь за ухо.

– Еще атлас – ты забыл о нем упомянуть.

Эдмунду вдруг захотелось вылить на нее еще не остывший чай.

– Это был подарок.

– Если ты покупаешь кому-то подарок, то это еще не значит, что этот кто-то его хочет.

– Но ты его хотела.

Джейн громко фыркнула.

– Это не ответ, – обиженно заметил Эдмунд. – Если так на все смотреть, то и тебя я тоже купил, но ты все равно сбежала.

Он надеялся на взрыв гнева, но Джейн только вздохнула:

– Да, ты мной владеешь, и я постоянно об этом помню.

Она опять выбила почву у него из-под ног.

– Нет, Джейн. Есть покупки и есть подарки. Все, что я купил для тебя, – это подарки, и они твои, и цена ничего не значит.

– Значит, для меня… – Она поворошила угли тостовой вилкой. – Просто я опять оказалась у тебя в долгу.

Эдмунд удивленно рассмеялся.

– Ты в долгу у меня?!

– Десять тысяч фунтов было до того, как мы поженились и ты начал делать мне подарки. Плюс проценты.

Эдмунд вскочил на ноги, швырнул чашку в камин и, уставившись на нее, проскрежетал сквозь зубы:

– Ты меня оскорбляешь, превращая нашу совместную жизнь в сведение баланса. Я не веду записей.

– Зато я веду. Иначе откуда я узнаю, что долг выплачен?

– О чем ты говоришь, ради всего святого?

Эдмунд прижал руку к виску. Головная боль усилилась, вытеснив боль в животе, и то хорошо.

– Ты оставила этот дом, потому что считала себя моей должницей? Значит, как только долг будет выплачен, ты вернешься? Ну, раз уж ты здесь, я хотел бы знать, как ты собираешься раздобыть эти десять тысяч фунтов, потому что, сколько бы я об этом ни думал…

– Что? Договаривай, раз начал! – Джейн тоже вскочила на ноги и уставилась на него. – О чем ты думал?

Эдмунд глубоко вздохнул.

– Я думал, что ты можешь сделать все, что захочешь, в том числе и раздобыть десять тысяч. Но при этом ты наверняка подвергнешь себя опасности. А этого, дорогая, я никак не могу допустить.

Джейн отпрянула.

– Как ты опять добр! Не могу спорить с тобой, когда ты так добр.

– В таком случае нам вообще не стоит спорить, потому что я добр всегда.

– Я имею в виду – действительно добр, как будто… – Джейн отвернулась. – Как будто я для тебя что-то значу.

Эдмунд знал, что ей не понравится, если просто ответить «конечно значишь», поэтому спросил:

– Почему ты думаешь, что это не так?

Джейн напряглась.

– Памятуя, как ты отреагировал на одну сказанную мной фразу в брачную ночь…

– Что ты меня любишь? – Эдмунд коротко рассмеялся. – Ну, за это можно и простить!

Джейн с болью в глазах продолжала смотреть на него, и он понял.

– Значит, нельзя? Ты не простила меня за то, что отвернулся, ведь так?

– А ты? Ты меня простил за то, что сказала?

– Любовь – это не то, за что надо просить прощения, Джейн. Она… – Эдмунд запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, нахмурился. – Не знаю. Я ничего не знаю о любви.

– Это я уже поняла. – Джейн села на стул. – Эдмунд, я оставила тебя, потому что ты никогда не полюбил бы меня. Больше того, ты даже не хотел, чтобы я любила тебя. Сначала я думала, что проблема во мне, что ты почему-то чувствуешь ко мне отвращение.

Он резко выпрямился.

– Ничего подобного!

– Да, – согласилась с ним Джейн, – теперь я знаю, что это не так. Проблема в тебе. Давным-давно ты где-то оставил свое сердце и так никогда и не вернулся за ним. Ты ищешь маленькие частички его в каждом встречном, позволяешь всем любить тебя по чуть-чуть, но сам ты ни к кому ничего не чувствуешь.

Эдмунд чувствовал себя опустошенным, как будто его только что жестоко избили.

– Моя дорогая Джейн, ты описываешь чудовище.

– Нет. Я не твоя Джейн. Согласна, в глазах закона твоя, но не думаю, что ты когда-нибудь считал меня своей. А если тебе кажется, что я описала чудовище… Что ж, может, потому ты никогда так и не заявил прав на меня.

Эдмунд издал странный гортанный звук, и она покраснела.

– Нет, не физически, а… Не знаю, как это назвать… Интимный союз? Если бы истинная близость была лишь физическим актом, ты был бы женат уже очень давно.

Он чувствовал боль от ее слов, точно она была зеркалом, отражавшим худшие его черты… ну пусть не худшие, но и не достаточно хорошие.

Пожалуй, лучше присесть.

Пока Эдмунд пытался нащупать стул, Джейн продолжала.

– Нет, не чудовище, а скорее, очень одинокого человека, такого как я. Кого-то, кто хочет любви, но не знает, как ее добиться. Я не понимала этого, когда уходила, но понимаю теперь, поэтому и пришла сегодня. Навсегда я не вернусь никогда.

Она сказала все, что хотела, и сдунув волосы с лица, спросила:

– Неужели ты ничего не ответишь?

– Зачем? Ты говоришь, я слушаю.

– Опять эта вежливость… Ты вежлив до тошноты. Признаю: я никогда раньше не была в подобных ситуациях, но, как мне кажется, если одну сторону не устраивают отношения, то другая…

– О, лучше остановись, Джейн. Ты только навредишь себе, если закончишь фразу.

Она застыла с открытым ртом и посмотрела на него так, будто он ткнул ее вилкой для тостов.

– И не смотри на меня так. Ты уже однажды произносила эту фразу. Я тогда подумал, что это смешно, и запомнил ее. – Он постучал по уху указательным пальцем. – Я слушал, Джейн. Но не думай, что я жду, пока ты замолчишь, нет: я жду, пока ты наконец выскажешь все, что хочешь. Мне важно понять, а не гневаться из-за неправильно понятого слова. Но если тебя больше устраивает, чтобы тебя все время перебивали, так тому и быть. Я могу жаловаться, приходить к поспешным выводам, смеяться над твоими мыслями, разговаривать с тобой жестко – словом, что угодно. Я всегда стараюсь говорить то, что собеседник хочет услышать.

Эдмунд все это произнес спокойно, так, словно прикладывал лед к ранам, что нанесла ему Джейн.

– Почему ты не говоришь людям правду? – Она подняла брови.

– Потому что не всякая правда приносит пользу. Ты думаешь иначе?

– Как и большинство.

Эдмунд пожал плечами.

– В таком случае меня не заботит мнение большинства, и я поступаю так, как считаю правильным. В данном случае я хочу понять, почему ты ушла.

Джейн отвела взгляд.

– Но ты мне не веришь.

Ему на глаза попались красные ягоды, сохранившиеся на последней ветке остролиста, которая лежала между их стульями. Должно быть, Джейн уронила ее, когда он сжег тост или когда принесли чай.

Эдмунд наклонился поднять ветку.

– Я понятия не имел, что ты так думаешь, Джейн. Конечно, я верю тебе. Ты человек опасный, но это лишь значит, что тебя лучше держать в союзниках.

Она прищурилась.

– Это что, такой комплимент или оскорбление?

– Ну разумеется, комплимент. – Эдмунд снова сел, покручивая в пальцах веточку остролиста.

– Значит, ты все же не доверяешь мне или доверяешь недостаточно, чтобы позволить самой решить, что о тебе думать.

– Это все, чего ты от меня хочешь – наставничества? В таком случае я стану похожим на тебя: ты рассуждала о законе, не имея ни малейшего понятия, что это такое.

Джейн опять замерла с открытым ртом, и Эдмунд почувствовал себя победителем, потому что смог пошатнуть ее мнение о нем. «Да, дорогая: собака умеет лаять и кусаться, а ты думала, что совсем меня приручила?»

– Я выслушал тебя, Джейн, и согласен, что ты во многом права, но вот в чем вопрос: не жалеешь ли ты, что вышла замуж?

В ожидании ответа у него скрутило желудок, к горлу поднялась желчь, и Эдмунд прижал кулак к груди, словно хотел загнать ее обратно.

– Что, опять болит?

– Не беспокойся. Но я задал вопрос… Впрочем, неважно: мы в законном браке, нравится тебе это или нет, – мне просто стало интересно.

Напряжение спало, дышать стало легче, и он разжал кулак. Изломанный остролист упал, оставив царапины на его руке.

– А ты сам не жалеешь?

Он выпрямился и отряхнул руки.

– Тебя жалею, но сам рад.

– Что ж, отвечу и я: ничуть не жалею.

– Лучше, чем я думал. – Эдмунд поднялся на ноги и подошел к столику с китайской вазой, будто в ней хранились ответы на все вопросы и мудрость тысячелетий. – Но ведь этого недостаточно, я прав?

– Смотря для чего, – ответила Джейн твердо. – Мы уважительно относимся друг к другу, так что в обществе будем на хорошем счету, но достаточно ли этого, чтобы снова жить под одной крышей? Мне – нет. Я не смогу.

– Как и я.

Она озадаченно сглотнула. Вместо того чтобы извиниться и подойти ближе, Эдмунд отошел еще дальше, к камину, поворошил угли, хотя они уже были разбросаны.

Чуть повернув голову, Эдмунд краем глаза заметил, что Джейн обхватила себя руками. Да, в комнате стало прохладно, но камин тут точно не поможет. Вытянув руки, он коснулся каминной доски, почувствовал ее холод и произнес коротко:

– Я знаю, ты хочешь, чтобы наш брак был другим. Тебе нужно больше, ты не согласна довольствоваться тем, что я предлагаю. Ты хочешь какого-то… ненастоящего меня. Настоящий Эдмунд не тот человек, которого ты видишь рядом с собой.

Он уронил руки и выпрямился, все еще не глядя на нее.

– Когда я вижу твое разочарование, то не знаю, к кому из нас чувствую большее отвращение.

Как бы еще крепко Джейн ни обхватывала себя руками, уберечь сердце от раны не было никакой возможности. Сглотнув подступившие слезы, она подождала, пока сможет снова стать баронессой, холодной и собранной.

– Возможно, нам следовало быть откровенными друг с другом еще до свадьбы.

– Не знаю, могли ли мы. – Эдмунд жестко рассмеялся. – Тогда я даже не мог себе представить, что когда-нибудь придется обсуждать подобные вопросы. Никто не подвергал меня таким испытаниям, как ты.

– Это комплимент или оскорбление? – в который уже раз спросила Джейн.

Он передвинул несколько предметов на каминной доске.

– Полагаю, и то и другое.

Почему-то этот ответ казался правильным: прямой и заточенный, как нож, он буквально пронзил ее.

– Думаю, мы не с того начали, – осторожно выбирая слова, расслабив руки и глядя на ладони, начала Джейн.

– Эту беседу?

– Нет, отношения. Мое пристрастие к азартным играм, твои попытки меня защитить, шулерство Шерингбрука… Любой договор, заключенный при таких обстоятельствах, обречен быть дьявольским.

– То есть все пошло не так уже тогда…

Он молчал так долго, что она позволила себе взглянуть на него. Эдмунд стоял, опершись подбородком на руки, отблески огня гуляли по его лицу, и выглядел старше и жестче. А может, так казалось из-за того, что она просто давно не рассматривала его столь придирчиво. Джейн питала детскую любовь к своему идолу доброты, а он вообще ее не знал. Да и что она о нем знает? Только то, что он безукоризненно честен. Но какие демоны выковали эту честность?

Она чуть не рассмеялась, осознав абсурдность ситуации. Вот они сидят лицом к лицу у огня, с виду нормальная супружеская чета, но видимость ничего не значит. Скоро она вернется в особняк Хавьера, и каждый из них опять станет одиноким.

Как скоро Эдмунд заведет себе любовницу? Ей не хотелось об этом думать, но пришлось: ведь это неизбежно.

Джейн, будто в последний раз, смотрела и смотрела: волевой подбородок, лицо, слегка присыпанное веснушками, широкие мускулистые плечи. Она знала каждый дюйм его тела, но даже не представляла, что творится у него в сердце.

Наконец Эдмунд повернулся к ней и тихо произнес:

– Я не стану снова просить прощения за то, что мы поженились. Думаю, даже в таком браке было не только плохое, но и хорошее.

Джейн почувствовала комок в горле.

– Ты меня спас, оплатив мой долг, в момент полного отчаяния. Это было очень благородно.

Эдмунд нетерпеливо отмахнулся.

– Благородство здесь ни при чем: это был эгоизм чистейшей воды!

Джейн не нашлась что возразить, а он продолжил:

– Мне очень нужно было жениться. Я знал, что ты не откажешься от моего… хм… предложения, если будешь в долгу передо мной.

Она крепче обхватила пальцами свои плечи, смяв ткань платья.

– Я бы согласилась на твое предложение на любых, абсолютно любых условиях.

– Тогда. А сейчас?

Усилием воли Джейн постаралась сдержать слезы. Такой добрый, красивый, умный – и такой глупый! Она покинула его, но не могла не вернуться, пусть даже под таким нелепым предлогом, как украшение дома к Рождеству. И что, по его мнению, это значит?

Она знала ответ: он ей не верит и не хочет ее любви, как никогда не хотел и вряд ли захочет в будущем.

Джейн собрала свое достоинство в кулак и твердо заявила:

– Многое изменилось.

Если бы она не знала каждую черту его лица, каждую линию тела, то, должно быть, пропустила бы произошедшую с ним перемену: плечи опустились, губы сжались в жесткую линию.

Джейн поняла, что он разочарован. В ком – в ней или в себе? Узнать это невозможно. Эдмунд не из тех, кто выпускает чувства наружу. И пусть они глодали его изнутри, внешне он казался уверенным в себе и спокойным. И вот он уже улыбается ей:

– Почему ты так жаждешь скандала?

– Это уже в прошлом, – буркнула Джейн и продолжила, заметив, что улыбка исчезла с его лица: – Раньше мне хотелось быть замеченной, потому что никто никогда не обращал внимания на маленькую кузину Хавьера. На свой счет я не обольщалась и знала, что у меня нет шансов добиться признания за красоту или ум, поэтому решила… быть эксцентричной. – У нее перехватило горло. – Это все, что мне остается.

– Вот как? Значит, все: мужа, дом, горничную, модистку, даже кобылу, черт возьми, – нужно было отвергнуть ради скандала?

– Нет, не ради самого скандала – скандал был лишь достойным сожаления результатом.

– То есть все было зря…

Констатация факта прозвучала как приговор. И что у нее осталось? Ничего, кроме желания бежать. Но от себя не убежишь?

– Прости, – сказала Джейн наконец. – Я сделала то, что мне казалось правильным.

– А теперь?

– Я все еще считаю, что была права. – Утверждать это было глупо, но других аргументов не было.

Эдмунд подошел к бару и, налив себе бренди, высоко поднял бокал, словно собирался произнести ироничный тост с целью ее задеть. Но нет: он лишь полюбовался, как игра света обратила жидкость в золото.

Эдмунд был так добр ко всем, даже к жене, которая обратила его в предмет сплетен. Он только посмотрел сквозь бренди на Джейн.

– Я рад, что ты пришла: нам давно пора было поговорить.

– Да, ты прав…

На этот вечер достаточно. Она встала, и Эдмунд проводил ее до двери. В полном молчании они прошли по коридору, даже звук шагов гасился коврами. Джейн была лишь бабочкой-однодневкой в истории этого дома.

Уже возле выхода Джейн вспомнила день их свадьбы. Эдмунд взял ее на руки, поднял по лестнице… То, что потом произошло в спальне, ничего не изменило между ними: он не сделал ее своей. В каком-то смысле она и так всегда принадлежала ему, а в каком-то – никогда и никому.

Когда она подняла руку и погладила его по щеке, он на мгновение закрыл глаза, но тут же одновременно они отшатнулись. Джейн забрала у слуги перчатки.

– Спасибо за визит, – поблагодарил он вежливо.

– Пожалуйста… – Она запнулась. – Я могла бы зайти еще.

– Или я?

– Как будто мы ухаживаем друг за другом?

Они оба задумались, и, пока она брала ридикюль, Эдмунд твердо сказал:

– Уверен, мы скоро встретимся.

Джейн ушла, но лишь оказавшись в карете, поняла, что так и не спросила его, зачем ему понадобилось столь спешно жениться.

Или – и ее сердце на мгновение замерло, – почему он был рад, что женился.

Глава 20. Планы, замыслы и дневники

– Леди Киркпатрик, – дворецкий подошел так тихо, что Джейн даже не услышала, как он оказался в комнате, – к вам посетитель.

Он протянул ей серебряный поднос – ненужная церемония для одинокой карточки: такие подносы нужны там, куда приглашения приносят пачками.

Хотя, возможно, и не в такое холодное утро, как сегодня, да еще в воскресенье. Все добропорядочные горожане сейчас в церкви, кроме Джейн: она не считала себя особо набожной.

Она нетерпеливо взяла визитку.

– Леди Одрина Брэдли?

Не это имя она надеялась увидеть, но встретиться с подругой тоже неплохо. Для Джейн Лондон в последнее время сузился до двух особняков: Хавьера и Эдмунда. Так что компания сейчас не помешает.

– Пожалуйста, пригласите леди Одрину, буду очень рада ее увидеть, и распорядитесь насчет чая.

Дворецкий поклонился и исчез, а спустя несколько минут появилась Одрина, румяная от холода, в розово-сером льняном платье, богато отделанном красным бархатом. Отметив про себя изысканность сочетания, Джейн взяла подругу за руку.

– Рада вас видеть. Мы обе сегодня безбожницы, не так ли?

– Все не настолько плохо. Моя мать посещает церковь не для того, чтобы молиться: ей нужно посмотреть на чужие шляпки и показать свою.

Именно поэтому сегодня Джейн и осталась дома: не хотела терпеть чужие взгляды и осуждающие реплики им вслед. Высшее общество ходит в церковь не молиться, а сплетничать.

– Мне хотелось пойти с Луизой и Хавьером, но я плохо себя чувствовала, – извинилась Джейн.

– Я тоже – так сказала матушке. У меня получается очень убедительно кашлять, вот домашние и сбежали от меня, опасаясь подхватить заразу. – Одрина удобно расположилась на диване. – Хочу извиниться за мою мать: она ужасно поступила, не приняв вас тогда. Мне жаль. Я пыталась сказать, что вы пришли ко мне, а не к ней, но она лишь усмехнулась и занялась гостями, как будто я вообще ничего не говорила.

– Ну, матушка заботится о вашей репутации и хочет как лучше, – рассудительно проговорила Джейн.

– Да, как лучше, только для себя: в мужья дочерям только герцогов, а дочери должны до той поры вести себя идеально. – Одрина наклонилась вперед и понизила голос. – Я должна спросить вас, Джейн. Как вы набрались храбрости покинуть лорда Киркпатрика? И сколько денег, по-вашему, нужно женщине, чтобы… сбежать?

Джейн горько рассмеялась.

– Вы не можете себе представить, сколько раз я успела подсчитать сумму еще до свадьбы.

Одрина нахмурилась.

– Но ведь вы впервые сбежали от брака, разве нет? Я думала…

Вошел лакей с чайным подносом, и подруги замолчали, но как только снова остались одни, Джейн села в кресло рядом с Одриной и, грея руки о чашку, задумалась.

– Мне кажется, я всегда хотела сбежать: от чего-то или кого-то, – так что последний – лишь один из многих.

– Расскажите же! – Одрина вся обратилась в слух. – Может, вы были пиратом? Или хуже того, актрисой?

Джейн рассмеялась.

– Да нет, в моей жизни не было ничего интересного. Просто я никогда не чувствовала себя счастливой там, где была.

Едва эти слова были произнесены, Джейн нахмурилась. До сих пор ей и в голову не приходило задуматься над тем, как много раз она убегала.

– Что теперь? – спросила Одрина – Вот вырвались вы из брачного плена – вам лучше?

– Нет, не так: это не был плен, – и не от брака я сбежала, а лишь от мужа.

Одрина ответила ей скептическим взглядом, и Джейн пояснила:

– Это не одно и то же. Я не могу сказать, в чем разница, но знаю, уверена, что это не одно и то же.

Одрина хмыкнула:

– Вам лучше знать.

– Да нет же. – Джейн вымученно улыбнулась. – Мне не стало лучше от того, что я живу в другом доме. Можно убежать от семьи, от мужа, но от себя-то не убежишь. Вот мне всегда хотелось сбежать на край света, посмотреть мир, отправиться путешествовать, но… В общем, не получилось и не хватило денег.

– А сколько все-таки нужно? Вот, допустим, чтобы сбежать, скажем, в Шотландию и исчезнуть. Сколько?

Джейн стало неуютно от заинтересованного взгляда подруги, и она тут же представила себе, как объясняется с леди Аллингем: «Может, я и не знаю, как правильно приветствовать графинь и маркиз, зато я рассказала вашей младшей дочери, как сбежать в Шотландию! Веселого Рождества!»

– Вас что-то беспокоит? Я готова помочь вам…

– Нет-нет. Все хорошо. – Одрина подняла подбородок. – Мне просто интересно.

Джейн не стала возвращаться к вопросу о Шотландии и предпочла ответить на совсем другой.

– Вы спросили, как у меня хватило храбрости сбежать от Киркпатрика. Вообще-то никакой храбрости не требовалось.

Одрина моргнула.

– Вы для всех стали персоной нон грата, но тем не менее не сломались. Что же это, если не храбрость?

Джейн махнула рукой.

– Я не думала о реакции общества, так что это не считается. Честно говоря, просто взяла и сбежала. Мне бы понадобилось гораздо больше храбрости, чтобы попытаться заслужить доверие мужа, вместо того чтобы предполагать, что я должна получить все и сразу. И почему это не приходило мне в голову раньше?

Их брак не выдержал первой же бури, потому что с самого начала не очень крепко был выстроен, будто на время, не навсегда. По сути, он стал для них обоих бегством.

– Но ведь нельзя оставаться там, где несчастлива. Разве не так? – неуверенно проговорила Одрина.

Джейн в задумчивости наблюдала за кружившимися в лучах света, проникавшими в комнату через высокие окна пылинками.

Была ли она несчастна? Нет, скорее охотилась за счастьем, истинным счастьем: ярким и чистым. Но где же его найти? Если этого не знает она сама, то как можно было надеяться, что это знает Эдмунд?

– Что вы сказали? – услышала Джейн голос Одрины и поняла, что произнесла то, о чем думала, вслух.

– Счастье – вот куда нужно бежать.

– Да уж, было бы неплохо. – Одрина поудобнее устроилась на диване с мечтательным выражением лица.

Подруги еще немного посидели задумавшись в тишине, потом графиня поднялась.

– Лучше мне вернуться домой, пока семья не пришла из церкви. Спасибо, что приняли и уделили мне время, Джейн.

– Взаимно. – Джейн пожала на прощание подруге руку. – Вы первая, кто переступил порог этого дома за последнее время, не считая родственников и слуг.

– Если честно, лорд Хавьер дал мне пять фунтов и попросил вас проведать.

– М-да…

Одрина широко улыбнулась.

– Попытаюсь в ближайшее время еще раз нанести вам визит.

Внезапно наступившая после ее ухода тишина казалась тяжелой и холодной. Джейн решила чем-нибудь себя занять, чтобы отогнать мрачные мысли, и для начала разворошила угли в камине, собрала на поднос чайную посуду. Из головы не выходили вопросы подруги про деньги и Шотландию. Не хочет ли Одрина сбежать? И от чего или к чему?

Сама Джейн и не думала бы о побеге, если бы ей не на кого было опереться. Мать. Алекс и Луиза. Они были частью ее жизни, ее опорой, она никогда не сомневалась, что, если уйдет, они всегда примут ее обратно, поэтому и не чувствовала никакой опасности. У нее всегда были защитники и помощники, что бы ни задумала… в отличие от Эдмунда.

Он покинул Корнуолл мальчиком и никогда больше туда не возвращался. Ему не на кого было полагаться, кроме себя. Он сделался сильным и покорил ее сердце, даже не желая того.

И за это Джейн его оставила.

Ну почему раньше ей не приходило в голову, что не вина Эдмунда в том, что она влюбилась и хотела, чтобы он сделал ее счастливой. Он не может нести ответственность за ее чувства, и ей не следовало взваливать на него эту ношу.

Но как же тяжело признавать свою неправоту! Если хочешь любить и быть любимой, нельзя сдаваться. Джейн Тиндалл никогда не сдавалась, так почему сдалась Джейн Киркпатрик?

Она опустилась на ковер перед камином и протянула руки к огню.

Два дня назад они с Эдмундом наконец-то откровенно поговорили. И потому, как ранили друг друга, злились друг на друга, Джейн поняла, что больше не может любить его как чистого сердцем белого рыцаря. Он такой же эгоистичный и ревнивый, как другие мужчины, а значит, его можно любить за что-то еще, что-то реальное. Что бы он ни чувствовал, миру он давал лучшее, что мог, поэтому у нее, такой эгоистичной и ревнивой, было множество причин еще больше любить его. Да, доводов более чем достаточно, но все они не могли скрыть главное – то, чего хотела она. А она хотела, чтобы Эдмунд любил ее…

Джейн встала. Достаточно. Достаточно пока. Она должна помнить о том, что у нее есть, а есть у нее любовь. И пусть когда-то она думала, что, будучи бесприданницей, у него в долгу, тем не менее привнесла в этот брак что-то очень важное.

С одной стороны комнаты стоял ореховый шахматный столик. Черная королева стояла в углу доски.

Джейн подошла к шахматному столику орехового дерева, на котором лежали письменные принадлежности, взяла лист бумаги, окунула перо в чернила и начала писать: «Дорогая мама, – написала она, – приближается Рождество, и я желаю тебе счастья. Поскольку ты не любишь ездить в Лондон, посылаю Рождество тебе. Мы с Киркпатриком выбрали это кружево для тебя…» Как приятно даже просто написать его имя в письме к матери, которую очень порадует редкая весточка. Джейн представила себе, как осветится лицо миссис Тиндалл, когда она получит послание от единственной дочери.

Вложив письмо в конверт, Джейн упаковала выбранные несколько недель назад кружева и распорядилась сейчас же отправить пакет. Тогда подарок придет как раз к Рождеству.

Пусть Джейн и не проведет этот праздник с матерью, но любовь к ней, такой домашней и спокойной, нисколько не станет меньше из-за разделяющего их расстояния. Ее взбалмошная дочь нашла мир, в котором ей нравится жить, а миссис Тиндалл осталась в своем.

Даже если во всем Лондоне мало кто готов к общению со сбежавшей женой, Джейн более не чувствовала себя одинокой.

– Ваши сандвичи, милорд.

– Спасибо, Пай.

Долгие сессии в палате лордов занимали все время Эдмунда. В результате скопилось множество непрочитанных писем, и он собирался в воскресенье, выдавшееся дождливым, ознакомиться наконец с их содержанием.

Вместо того чтобы покинуть кабинет, дворецкий остался там, где стоял – рядом со столом Эдмунда, и в его позе явно чувствовалось напряжение.

Эдмунд отложил нож для заточки перьев.

– Вы что-то хотите мне сказать, Пай?

– Я не могу говорить, когда меня не спрашивают, милорд.

Эдмунд отложил перо и пристально посмотрел на дворецкого.

– Пожалуйста, говорите свободно. Что случилось?

Дворецкий сделал шаг вперед.

– Не то чтобы случилось, милорд, но я хотел уточнить, стоит ли нам – слугам и мне – ожидать в дальнейшем еще визитов леди Киркпатрик. Мы могли бы сделать соответствующие приготовления.

– Не имею ни малейшего понятия. – Эдмунд постучал по носу, ожидая возвращения головной боли, но боль не вернулась.

Сандвичи выглядели весьма аппетитно: толстые ломти свежего хлеба, ветчина, сыр. Эдмунд попробовал один, и солено-копченый вкус вмиг дал почувствовать, как давно он не испытывал такого удовольствия от еды, а желудок требовательно заурчал, вместо того чтобы сжаться от боли.

– Очень вкусно! – прожевав наконец кусок, заметил Эдмунд. – Пай, передай мои комплименты повару.

Дворецкий повернулся, намереваясь уйти, но Эдмунд его остановил:

– Пай, что касается твоего предыдущего вопроса… Я не знаю, какие планы у леди Киркпатрик и как часто она будет возвращаться, но, думаю, нас еще навестит.

Рот дворецкого скривился в некоем подобии улыбки.

– Очень хорошо, милорд! Я позабочусь об удобстве леди, когда она приедет в следующий раз. Возможно, следует добавить зелени к украшениям?

– Да, и побольше омелы, – согласился Эдмунд, – над каждой дверью.

Кто же откажется от поцелуя под омелой? В прошлом году на приеме у Хавьера Джейн едва не задушила его поцелуями под веткой, усыпанной ягодами.

Он подумал в тот момент, какая она молодая, дикая и полная задора, потому и шалит, а она уже тогда его любила.

Когда Пай ушел, Эдмунд доел сандвич.

Итак. Дворецкий даже улыбнулся, услышав, что Джейн еще их навестит. Слугам она нравится, но, похоже, не только им… Черт побери! Трудно признаться даже самому себе, что и ему она тоже нравится. И дом без нее кажется пустым.

Эдмунд не знал, чем она теперь занимается, но это не значит, что можно подозревать ее в измене. И что бы там ни предсказывал Тернер, Джейн никогда его не предаст.

Тернеру, как всегда, и в голову не пришло, что существует добропорядочность. В семье Джейн считали сорвиголовой, но это не мешало ей оставаться доброй, умной, заботливой и честной, то есть полной противоположностью самому Эдмунду.

В биографии Эдмунда было много темных пятен, начиная с происхождения. Его управляющий в Корнуолле Браунинг по его требованию выслал нужные бумаги. Они лежали на стуле напротив стола, ожидая момента, когда Эдмунд наконец ими займется. Что ж, время узнать, говорил ли Тернер правду.

Отряхнув руки, он разрезал веревку ножом и, развернув бумагу, обнаружил несколько небольших, переплетенных в кожу томов. Дневники его отца. Он очень надеялся, что они сохранились и все еще лежат где-то в старинном доме, и Браунинг их нашел. Похоже, это записи барона за все 1790-е.

Не хотелось читать такие интимные подробности о собственных родителях. Эдмунд предпочел бы, чтобы только его поколение занималось любовью, а все остальные, до его рождения, вырастали из цветов или падали с неба.

К сожалению, все было не так. Кто-то ведь приложил вполне определенные усилия для рождения его сестер. И Эдмунд переворачивал страницы, чтобы выяснить, кто именно: лорд Киркпатрик или Тернер. Барон отличался пунктуальностью и подробно описывал все свои путешествия. Он часто бывал в Лондоне в сезон или с друзьями в центральных графствах, где имелись хорошие охотничьи угодья.

Судя по записям, хоть барон и отсутствовал подолгу, он зачать Кэтрин и Мэри вполне мог: как раз за девять месяцев до рождения каждой из сестер он побывал дома.

Но похожи ли все они на покойного лорда? Эдмунд – да: такие же, как у отца, голубые глаза совершенно необыкновенного оттенка. Глаза у матери тоже были светлые. У Тернера же глаза были темные.

А что Мэри и Кэтрин? Эдмунд не мог вспомнить.

Он закрыл тетрадь и посмотрел на обложку из тисненой черной кожи. В центре – большая буква К и год – 1794-й. Эдмунду было всего четыре года, но Тернер уже обучал его истории и языкам. Мальчик тогда не мог понять, что за человек его учитель, и не догадывался о его отношениях с матерью.

Может, именно поэтому Эдмунд и не хотел возвращаться в Корнуолл: чтобы не видеть, как его мать тоскует по Тернеру, а возможно, не хотел видеть грусть на ее лице – грусть не об умершем муже, а о сбежавшем любовнике.

С тех пор как Джейн покинула его, Эдмунд чувствовал такую же грусть. Она сбежала, несмотря на свои заверения в любви, значит, ей просто казалось, что любила. Он знал, что его родители были равнодушны друг к другу и к детям и просто существовали под одной крышей.

Это безразличие разрушило семью и пусть не уничтожило Эдмунда, но зато вытравило из него настоящие глубокие чувства.

Он не всегда был весел, не всегда разумен, но вел себя достойно. Мальчиком старался поступать по возможности хорошо, как пытался и сейчас. Он хотел быть справедливым ко всем, особенно к тем, кто на него полагался, но не всегда знал, как это сделать.

Джейн тому доказательство.

Эдмунд сложил дневники в стопку и отодвинул на угол стола. Мгновение он просто стоял задумавшись, потом взял подсвечник и направился на чердак, где хранились семейные портреты.

Глава 21. Семейный портрет

Первые недели пребывания в особняке на Беркли-сквер Джейн посвятила его изучению, но так ни разу и не поднялась на чердак. Поскольку Пай сказал, что Эдмунд сейчас именно там, наверху, значит, этим прохладным воскресным утром ей наконец это удастся.

Каблучки ее туфель зацокали по деревянным ступенькам. Джейн обратила внимание, что лестница здесь у́же, чем на первом и втором этажах. Последний пролет вырезал прямоугольник в полу дальнего угла помещения.

Вдоль одной стены располагались двери в комнаты слуг, где сейчас царила тишина, потому что все были заняты работой. Оглядевшись, Джейн обнаружила с противоположной стороны еще две небольшие комнаты, а за ними – старую мебель, сложенные шторы и прислоненные к стенам картины. Рядом с лестницей стоял тяжелый шкаф в георгианском стиле. Сквозь небольшие окна пробивался тусклый свет, наполовину заслоняемый хламом, который сваливали сюда обитатели особняка десятки лет.

Посреди этого хаоса в абсолютной тишине застыл Эдмунд. Правая рука его была сжата в кулак, в левой он держал угол полотна, прикрывавшего картину. Одежда его запылилась, что неудивительно в столь тесном и заброшенном помещении. Очень странным Джейн показалось выражение его лица. Если попытаться его определить, то больше всего подошло бы слово «тоскливое».

Таким она его еще не видела ни когда покинула прошлой ночью, ни когда несколько долгих недель назад призналась ему в любви. Похоже, он что-то искал, и это что-то было для него чрезвычайно важно.

В неудержимом порыве раскрыть эту тайну Джейн прокралась мимо целой пирамиды всех мастей столов, поставленных один на другой, и ненадежная конструкция покачнулась и скрипнула.

Эдмунд мгновенно обернулся, но Джейн не увидел – должно быть, ее скрывала тень.

– Пай? Что-то произошло?

– Почему ты каждый раз принимаешь меня за Пая? – отозвалась Джейн, приблизившись на шаг. – Мы не очень-то похожи.

– Джейн. – Кулак Эдмунда разжался. – Я не думал, что ты зайдешь.

– Я и не собиралась. – Билось ли его сердце так же часто, как ее собственное? – Сегодня мы оба находим себя в неожиданной ситуации.

– Находим себя? Что ты имеешь в виду?

Эдмунд быстро отпустил ткань, и она упала на картину, полностью ее скрыв.

Джейн сделала вид, что не расслышала вопроса, и продолжила свою мысль:

– Потом вдруг подумала, что мне следует прийти сюда.

Он посмотрел на покрытое тканью полотно.

– Вот и я тоже.

Он был настолько поглощен картиной, что ей тоже стало любопытно.

– Могу я взглянуть на нее?

– Ничего стоящего, – буркнул Эдмунд, но ткань все же поднял.

Это был большой, высотой больше пяти футов, портрет маслом. На холсте посреди сада с колоннами в римском стиле была изображена семья. Мужчина в самом центре картины с напудренными и заплетенными в косицу волосами, прямым носом и сияющими синими глазами, был явно родственником Эдмунда.

– У него твои глаза, – мягко сказала Джейн. – Это твой отец?

– Да. А рядом с ним – моя мать и сестры.

Джейн посмотрела на него, а затем снова на портрет. Эдмунд обладал мужественной внешностью – это было видно по волевому подбородку, губам, скулам. У его отца подбородок, наоборот, был слабый, как ни старался художник его приукрасить.

Вся твердость на портрете досталась женщине. Приподнятый подбородок подчеркивал ее строгую красоту. Волосы дамы тоже покрывала пудра, как требовала мода того времени. На ней было богатое красное платье, на запястьях, шее и пальцах – драгоценные украшения. На одном колене у дамы сидел маленький ребенок со светлыми локонами и в длинном платьице. Еще двое детей изображены по краям: девочка лет пяти, тоже со светлыми волосами, и мальчик, одна рука и плечо которого остались за пределами картины. Видимая рука тянулась к плечу отца, а лицо находилось на уровне его локтя. Мальчик смотрел с портрета так серьезно, словно ему приказали выглядеть маленьким мужчиной.

– Это моя семья, – тихо сказал Эдмунд. – Незадолго до смерти отца нас, детей, просто дописали на свадебном портрете родителей, так что этот единственный.

– Но почему не заказали отдельные? Вы втроем так хорошо смотритесь, а на этой картине вам едва хватило места.

– Нам едва хватало места вообще где-либо.

Эдмунд хотел было снова прикрыть портрет, но Джейн остановила его.

– Почему ты никогда их не навещаешь?

Он топнул ногой по полу, будто бык на пастбище.

– Я не желаю туда возвращаться!

– Тогда почему они не навещают тебя? – Она понимала, что досаждает ему вопросами, но ей нечего было терять.

После ее слов Эдмунд снова застыл, даже дыхание стало тише.

– Я привык ко всему этому.

Теперь Джейн сама готова была топать, как бык, или трясти Эдмунда как грушу за широкие плечи.

Но вдруг одна мысль поразила ее, подавив бессильное возмущение. Он не сказал, что был счастлив, только что привык к положению вещей. Она поняла, чего он хочет: семью.

– Твоим сестрам… – Джейн сделала паузу. – Им понравились подарки?

– Понятия не имею. Они писали мне короткие письма, когда были детьми, но я никогда не знал, что писать им в ответ. В конце концов я просто спрашивал, что им прислать, и они отвечали. Теперь мы общаемся лишь через управляющего корнуоллским поместьем.

– Но это… ужасно!

Эдмунд глубоко вздохнул.

– Так лучше всем нам. Они получают то, что хотят, а я знаю, что о них заботятся.

– Если считать, что купить кому-то шляпку – значит проявить заботу, то ты прав.

Джейн немедленно пожалела о сказанном: ведь приехала сюда она не для того, чтобы ссориться, наоборот, хотела узнать, чего желает Эдмунд и что сделает его счастливым, почему никогда не навещает семью в Корнуолле, почему поднялся сюда взглянуть на давно забытый, судя по пыли вокруг, портрет.

Но Эдмунд не стал с ней спорить, а, склонив голову, без всякого выражения сказал:

– Я так не считаю. Но это все, что в моих силах.

– Почему же?

Джейн хотела спросить, по какой причине он не желает возвращаться, что с ними случилось, но решила лишь сменить тон на более мягкий.

– Мы перестали быть семьей уже много лет назад, если вообще когда-то были. Потребовался портрет, вот нас и собрали вместе.

Эдмунд накрыл картину тканью.

– Неудивительно, что не смог сохранить наш брак: родители показали мне дурной пример.

– Что за чепуха! Не все зависит от нашего окружения и его традиций. Если было бы так, то я до сих пор безвылазно жила бы в маленьком домишке, как моя мать, и скорее всего вместе с ней, видела бы одних и тех же людей каждый день, довольствовалась однообразным прозябанием. Если кто-то из членов семьи отличается от остальных, это не делает его плохим.

– Но ведь ты не так уж и отличаешься от своих родственников: я имею в виду Хавьера, – вы с ним похожи: оба упорны и смелы.

Она с ним согласилась, и Эдмунд ответил ей вежливой улыбкой.

– Особняк кузена как раз то место, где ты чувствуешь себя как дома. Тебе можно позавидовать.

– У тебя никогда не было дома?

Последовала тяжелая пауза. Джейн и хотела бы ее прервать, но никак не могла найти подходящие слова.

Даже этим молчанием он показал ей, каким безнадежным было ее замужество. Эдмунд считал себя совершенно негодным ни на какие отношения.

– Ты неправ, – сказала она наконец. – Ты так неправ!

– Хотелось бы, чтобы это было так…

Уж лучше бы он разозлился – на его редкие и краткие вспышки гнева было легче смотреть, чем на такую вот отрешенность.

– Давай спустимся вниз. Мне кажется, мы оба увидели здесь достаточно.

– Нет!

Одним движением Джейн приблизилась к нему и отбросила ткань с портрета.

– Ты ошибаешься, Эдмунд, как, может быть, и я. Порой окружающие влияют на нас, показывая своим примером, что не надо делать. Я не хотела тихой жизни на задворках. Ты не хочешь фиктивную семью, не желаешь играть на публику.

– А кто бы хотел?

Из ее горла вырвался хриплый смех.

– Хоть я и вращалась в высшем свете гораздо меньше твоего, но догадываюсь, что многие.

– Но не ты.

Джейн взглянула на мальчика с портрета. Его лицо хоть и красиво, но уже кажется отчужденным.

– Не я. Я слишком… как ты сказал – упорна и смела.

– Презрение лучше фальшивой любви.

«Болван, моя любовь настоящая», – подумала Джейн, но заставила себя улыбнуться и произнести:

– Но я тебя не презираю.

– У нас ничего не вышло. Однажды ты призналась, что любишь меня, а я не знал, что с этим делать. И так я потерял тебя.

Опять он винит себя. Кто бы что ни совершил – всегда виноват именно он, Эдмунд. Какое невыносимое бремя!

– Ты не виноват в моих чувствах, как не виноват и в том, что не можешь ответить на них.

Эдмунд лишь покачал головой и снова накрыл портрет, а Джейн чуть отступила назад.

– Я не знаю, что такое любовь, но думал, что справлюсь. Теперь понимаю, что поступил самонадеянно.

– Да, ты ведешь себя нелепо. Пожалуй, мне лучше уйти. Продолжай заниматься самобичеванием.

Но едва она сделала шаг к лестнице, Эдмунд позвал:

– Джейн, постой. Скажи, почему ты считаешь мое поведение нелепым?

Медленно, словно нехотя, она развернулась, не зная, с чего начать.

– Глупо считать, что наш брак был обречен, лишь из-за того, что твои родители были несчастливы, и думать, будто ничего не знаешь и никогда не узнаешь о любви из-за их равнодушия.

Эдмунд поднял брови, но Джейн продолжила, не дав ему перебить ее:

– Ты прекрасно знаешь, как влюбить в себя женщину: ты хорош собой, умен, прекрасно воспитан, добр ко всем, а это невозможно, если у тебя пустое сердце.

Она замолчала, вдруг осознав, что муж, полный любви ко всем вокруг, не мог ничего предложить собственной жене.

– Но это вовсе не любовь, а скорее… – Он нахмурился и, как всегда, не закончил фразу.

– Ты уже признал, что не разбираешься в любви. – Чтобы не заплакать, Джейн резко развернулась и направилась к лестнице. – Прости.

Она же баронесса: надо вести себя с достоинством, а не плакать как девчонка. Когда Эдмунд догнал ее у нижних ступенек, от слез не осталось и следа.

– Ты обладаешь замечательной способностью говорить правильные слова так, что они воспринимаются как оскорбление, и, наоборот, обвинение в глупости из твоих уст звучит неожиданно нежно.

Он стоял к ней вполоборота, и она вдруг поняла почему: так можно незаметно увидеть, как собеседник действительно воспринял твои слова.

Вот хитрец!

– Ну и как, доволен?

– Тебя не проведешь!

– Да, в отличие от остальных, – усмехнулась Джейн. – Хавьер считает, что ты прямо как Байрон.

– Я? Байрон? – изумился Эдмунд и покачал головой. – Я действительно болван, если это так.

– Вот в этом ты совершенно прав! Пожалуй, мне пора.

– Я провожу.

Молча они спускались по лестницам, пока не ступили на мраморный пол холла. Джейн вспомнила, каким серым он был до того, как здесь поселилась она, и вдруг подумала: из-за того, что столько лет жил в серости, Эдмунд не понимал, что все может быть по-другому.

– Знаешь, – вдруг сказал он мягко, когда Джейн начала надевать перчатки, – ты тоже ведешь себя нелепо.

– Я? Ни в коем случае! – Она вздернула подбородок.

– Да-да! – Эдмунд поднял руку, словно хотел коснуться ее лица, но не решился и опустил. – Если ты настолько уверена в себе, почему же тогда оставила меня?

Она изучила его лицо до последней черточки, но до сих пор не знала, что скрывалось внутри. Что у него за сердце? Она не знала или знала, но слишком мало… или много. Одновременно.

– Разуверилась…

Признание это ошарашило его не хуже того, что и в любви.

– Понятно…

Эдмунд подошел к ней так близко, что стала видна веснушка в уголке его рта и явственно различим исходивший от него запах – чистый запах цитрусов.

– Могу я поцеловать тебя на прощание?

От неожиданности Джейн захлопала ресницами.

– Что? Поцеловать меня?

Ничего удивительного в вопросе не было бы для пары, едва вступившей в отношения, однако слышать такое от собственного мужа, который уже покрывал поцелуями ее тело и не чувствовал надобности спрашивать об этом раньше, по меньшей мере странно.

Но что, собственно, задумалась Джейн, делало его ее мужем? Только специальный договор, подписи и горстка свидетелей.

«Пожалуйста, спроси еще раз!»

Эдмунд как будто умел читать мысли, добавил:

– Ну да: над нами ветви омелы. Но если…

– Да-да, – перебила его Джейн. – Конечно, ты можешь меня поцеловать.

Его глаза потемнели, будто давно сдерживаемые эмоции наконец-то выплеснулись наружу. Он взял в руки ее лицо, и Джейн легонько вздохнула. Несколько долгих секунд он только смотрел на нее, словно ошеломленный, и лишь потом поцеловал. Это был поцелуй скорее братский – такой нежный и совершенно лишенный страсти.

Потом его пальцы соскользнули с ее лица, Киркпатрик отступил на шаг и сказал:

– Спасибо тебе.

Если в тот раз, когда она призналась в своих чувствах, его благодарность звучала как извинение, то сейчас он был искренним.

– Возвращайся в любое время, когда захочешь, Джейн, – сказал он тихо, – но только навсегда.

Глава 22. Главная цель Тернера

Джейн больше не появлялась с визитами, как Эдмунд и просил. Ему не хотелось выдвигать ультиматум, но, похоже, Джейн восприняла его слова именно так.

Заседания палаты лордов не давали ему надолго задумываться об отношениях с женой. Бойня при Петерлоо произвела большое впечатление на высшие слои общества, и обе палаты парламента были согласны, что необходимо действовать, но никак не могли договориться о том, какими новыми законами следует отвечать на произошедшие беспорядки.

Ситуация не могла не напомнить Эдмунду об Ирландском восстании двадцать один год назад.

Каждый вечер он возвращался домой настолько уставшим, что не прислушивался к тишине, царившей в особняке. Он почти не бывал в гостиной и потому едва заметил, что гирлянда из остролиста над камином начала увядать.

Однажды в палате он встретил Хавьера и осведомился, как поживает Джейн. В ответ услышал, что с ней все в порядке, живет по-прежнему у них, пока никого не убила и не ограбила, учится играть в шахматы.

Так мчались день за днем, пока Эдмунд не обнаружил, что до Рождества осталась всего неделя. Проезжая по улицам Лондона, он вдыхал соблазнительные запахи из кондитерских, слышал веселый звон колокольчиков на упряжках лошадей.

Осенняя морось уступила место снегу, покрывшему мостовые и крыши домов. На улицах стало многолюдно – народ торопился приобрести подарки.

Эдмунд уже позаботился, чтобы его арендаторам выдали к Рождеству достойное количество зерна, мяса и тканей, но слова Джейн не давали ему покоя. «Если считать, что купить кому-то шляпку – значит проявить заботу…»

Нет, он так не считал. Он хотел бы сделать что-то полезное для матери и сестер, но не знал как, поэтому начал с арендаторов. Эдмунд поинтересовался у Браунинга, не желает ли кто-нибудь из них освоить новое ремесло. Письмо заканчивалось вопросом, понравились ли подарки его матери и сестрам, после этого оно было запечатано, отослано, и о нем больше не вспоминали.

Но в мыслях Эдмунд время от времени возвращался к Корнуоллу, приземистым коттеджам, скалам и каменистым холмам, песчаным берегам под неярким солнцем. Вид заснеженных домов из окон кабинета угнетал. Когда его жизнь стала такой замкнутой, что ограничилась только особняком и парламентом?

Впрочем, скоро он вздохнет свободнее. Палате лордов осталось заседать совсем недолго в этом году: после сессии 21 декабря целую неделю заседаний не будет. Многие в это время уезжают из города, а некоторые даже из страны, до самой весны. Что касается Хавьера, то они с Луизой отправятся в Суррей, и Джейн останется одна в их лондонском особняке.

Эдмунд задумался, не вынудит ли одиночество ее вернуться, но понял, что никто и ничто не заставит ее это сделать, пока она сама не примет такое решение.

Вежливый стук в дверь отвлек его от невеселых мыслей.

– Милорд, – послышался голос Пая, – к вам мистер Беллами. Вы примете его?

Ну точно не к добру. Будь проклят этот Беллами… вернее, Тернер. Он ведь собирался покинуть Лондон!

– Да. Проводите его сюда, Пай. И если он оставался один внизу, стоит проверить, не пропало ли что из серебра, прежде чем он покинет дом.

Дворецкий удивленно вскинул брови.

– Я прослежу за этим, милорд.

Спустя несколько минут Тернер появился в кабинете.

– Выглядите весьма агрессивно, – вместо приветствия заявил Эдмунд. – Полагаю, нам не стоит особенно церемониться друг с другом. Закройте дверь и поведайте, какого дьявола до сих пор делаете в Лондоне.

Тернер небрежно захлопнул дверь, а затем вальяжно расположился в кресле напротив Эдмунда.

– Да так, решил украсть пару вещичек.

– Это метафора или признание? Впрочем, что это я! Разумеется, и то и другое. Выверните-ка свои карманы.

Даже не потрудившись убрать мерзкую ухмылку с лица, Тернер издевательски продемонстрировал содержимое карманов и заметил:

– Что ты, мой мальчик! Безделушки я могу украсть у любого. У тебя же я украл кое-что куда более ценное.

– Должно быть, вы о моей жене. Вне всякого сомнения, вы осведомлены, что она больше здесь не живет. Так скажите же, почему вы до сих пор в Лондоне?

– Игра еще не закончилась.

– Закончилась. Вы изволили заявить, что хотели бы вернуться в Корнуолл, как только расстроите мой брак. Примите поздравления, Тернер: вам это удалось на славу, – хотя едва ли требовалась ваша помощь. Как бы то ни было, леди Киркпатрик меня оставила, оставьте и вы. Советую вам убраться отсюда.

Ухмылка на лице злодея на мгновение превратилась в широкую улыбку:

– Как, ты хочешь, чтобы я тебя покинул, оставив имя леди Киркпатрик вывалянным в грязи?

Беседа плохо сказывалась на желудке, и Эдмунд прижал кулак к груди, мысленно моля, чтобы боль ушла.

– Да, очень хочу. А что касается доброго имени леди Киркпатрик, то вы не имеете к этому никакого отношения и запятнать его вам будет трудновато. Полагаю, вам пора в Корнуолл, так что поторопитесь.

Тернер часто заморгал. Эдмунд вдруг понял, как можно поскорее завершить этот неприятный разговор, и боль в животе тут же утихла. Если его гость так хочет поиграть, то пусть играет, но по правилам хозяина.

Совершенно равнодушно Эдмунд сказал:

– Кстати, я верю, что вы отец моих сестер. На днях, рассматривая семейный портрет, убедился, что у них ваши глаза. Надеюсь, что теперь вы будете о них заботиться. Должно быть, вы очень по ним соскучились за то время, пока пребывали в заключении. Как думаете, их обрадует известие, что они бастарды? Возможно, вы сможете их утешить, заменив отца, которого погубили.

– Я? А может, ты? – прорычал Тернер. – Заткни-ка лучше свою пасть. Ты ничего не понимаешь и не знаешь, что тогда произошло.

В ответ Эдмунд пожал плечами:

– Всего несколько недель назад вы признались, что обесчестили мою мать и мои сестры – ваши незаконнорожденные дети. Я прекрасно помню ваши слова. Или, может, вы солгали?

На лице злодея не осталось и тени ухмылки.

– Нет, это неоспоримая правда.

– Ну что же, с этим разобрались. Если вы утверждаете, что сказали правду, у меня нет причин вам не доверять.

Тернер с такой ненавистью сверлил его взглядом, что Эдмунд удовлетворенно улыбнулся и продолжил:

– Итак, вы здесь для того, чтобы красть, но не мое серебро и не мою жену. Ума не приложу, о чем тогда речь.

– О рубинах графа Хавьера.

– Ха! Этого я не ожидал.

– Может, слышал про кражу драгоценностей в Мейфэре? Заметь, я не сказал, что каким-то образом к этому причастен.

– Жемчуга леди Шерингбрук? – припомнил Эдмунд. – Это единственный случай, о котором мне известно. А что, были еще?

– Были, – со скользкой улыбкой подтвердил Тернер. – Ходят такие слухи и о леди Аллингем, и о лорде Дебенеме, и о том малом, Пеллингтоне. Стадо жалких овец – вот что такое этот высший свет. Некоторые семьи объявили награду за поимку вора. Думаю, я и ее заберу.

– Как, сдавшись властям? Боже правый, так это вы украли жемчуга у пожилой леди! Мало ей проблем с таким сыном…

– Да, пожалейте бедную старушку: сидит себе в особняке, в тепле и уюте, ни забот, ни хлопот, а сыночек тем временем…

– Вы хотите сказать, что Шерингбрук украл драгоценности у собственной матери?

– Ничего такого не говорил, – пошел на попятную Тернер.

– Да, выразились вы крайне осторожно, – вздохнул Эдмунд. – Так что там с рубинами Хавьера?

– Вы с леди Кей как нельзя кстати подвернулись под руку. – Тернер потянулся в кресле и зажмурился. – А теперь вот проблема… Но, думаю, она все еще тебя любит, так что…

– Что дает вам основание так думать? – с трудом выдавил Эдмунд.

– Я позволил себе нанести визит твоей жене, и…

Слова незваного гостя заставили хозяина кабинета вскочить на ноги.

– Да не волнуйся ты так: она не в моем вкусе, кожа да кости. – Тернер выставил руки ладонями вперед, призывая его к спокойствию. – Что ж ты такой нервный-то стал, а?

– Вон! – прошипел Эдмунд, обходя стол.

– Выслушай меня – от этого зависит репутация твоего семейства.

Эдмунд на секунду остановился.

– Ну наконец-то! – широко улыбнулся Тернер. – Вот что мне от тебя нужно: нанесешь визит в особняк Хавьера и выведаешь у леди Кей, где хранятся камешки. Соблазняй, угрожай – делай что хочешь. Она знает, где они: Шерингбрук видел их на ней. А как только все выяснишь, дай знать.

Эдмунд навис над гостем:

– Я не стану этого делать. Вон!

– Я знал, что ты можешь повести себя… необдуманно, – быстро проговорил Тернер. – Имей в виду, леди Кей все узнает, если не согласишься.

– Вон! – Эдмунд схватил Тернера за руку и выдернул из кресла. – Немедля!

– Подумай, что для тебя важнее: неужели хочешь, чтобы она возненавидела тебя за твои секреты? Да и какое тебе дело до чужих драгоценностей?

– С чего бы ей вам верить? Вы для нее мистер Беллами.

– У меня есть письма твоей матери – это лучшее доказательство. Если показать их леди Кей, мне уже не придется признаваться, что я Тернер. Но даже если об этом решишь сказать ей ты, кому она поверит: мужу или другу?

Каким-то образом Тернеру удалось высвободить руку, и, выпрямившись, он заявил:

– Мне и правда пора. Завтра я вернусь, и ты скажешь, что решил. Если этого не сделаешь ты, мне придется заняться леди Кей. Но так или иначе я заполучу эти рубины.

Содрогнувшись от отвращения, Эдмунд с трудом удержался, чтобы не схватить негодяя за грудки.

– Прочь отсюда! Я не хочу больше слышать ни единого слова.

– Да я уже все сказал, – заявил Тернер с порога кабинета. – Итак, до завтра.

– Вон! – захлопнул за ним дверь Эдмунд.

От воцарившейся тишины звенело в ушах, перед глазами мелькали черные точки. Неуклюже обогнув стол, Эдмунд рухнул в кресло, закрыл глаза и принялся ждать, пока восстановятся зрение и слух.

Сколько так просидел: минуты или часы, – Эдмунд не мог сказать, но головокружение прошло, снова вернулась ясность мысли.

Да, его родовое гнездо в Корнуолле кишело зловещими тайнами. Годами Эдмунд вынужден был скрывать их от мира ради сестер, матери, а теперь и Джейн, – самых близких ему женщин, которых обязан был защищать. Чтобы не напоминать им о боли и тайнах, он предпочел одиночество и жизнь от них вдали.

Наверное, его отсутствие тоже приносило им боль. Сам он, стараясь держаться подальше от прошлого, лишил себя способности переживать глубокие сильные чувства. Его семья это знала, а Джейн – нет. Эдмунд понял: теперь, чтобы обеспечить ей безопасность, придется рассказать всю правду. Она, конечно, его возненавидит, зато Тернер будет обезоружен.

Если поразмыслить, эта идея не такая уж безнадежная. Джейн далеко не простушка и не кисейная барышня. Никто не знает, что придет ей в голову, после того как она услышит его рассказ о преступлениях Тернера. Остается лишь полагаться на ее здравый смысл. Да, он сам попросил ее больше к нему не приезжать, но ему-то никто таких ультиматумов не предъявлял.

Эдмунд распорядился подать карету.

Глава 23. Дела давно минувших дней

– Поздновато для светского визита, да и не горит вроде нигде. Так кто же так колотит в дверь? – высказал граф Хавьер Луизе и Джейн.

Джейн догадывалась, кто это, но не торопилась делиться своими предположениями с остальными.

– Это ищейки с Боу-стрит пришли арестовать тебя за неправильное ношение шейного платка.

– Или заковать тебя в кандалы за неуважение к старшим.

– Вам совсем не приходит в голову, кто бы это мог быть? Ни у кого из присутствующих совершенно случайно не имеется своенравного супруга? – с улыбкой спросила Луиза.

– У каждой из нас. Только вы предпочитаете все загадками говорить, – пожала плечами Джейн.

Хавьер отложил газету, поднялся и отправился к двери, за которой стоял дворецкий.

– А, Холлис! Мы пришли к выводу, что этот грохот как-то связан с леди Киркпатрик. Мы правы?

– Совершенно, милорд.

– Кто бы сомневался! – вздохнул Хавьер. – С самого рождения эта дамочка привносит в мою жизнь хаос.

– Милорд, лорд Киркпатрик желает говорить с женой с глазу на глаз.

– Конечно, проводите его сюда. – Луиза выразительно кашлянула, и Алекс добавил: – Если, конечно, леди Киркпатрик сама того желает…

– Да-да, – кивнула Джейн. – Да, я готова его принять.

С очевидно фальшивым зевком Луиза поднялась из кресла и сообщила, что они с Алексом ужасно утомлены и отправляются наверх, но Хавьер в ответ незамедлительно заявил, что нисколько не устал и намерен присутствовать при их разговоре, поскольку леди Киркпатрик находится под его защитой.

– Алекс, она находится под твоей крышей, а защищать ее – дело Киркпатрика. И вряд ли ее репутации повредит визит собственного мужа. Пойдем, мы здесь лишние, – попыталась переубедить графа Луиза и быстро шепнула Джейн: – Если все же наше присутствие потребуется, пошли за нами слугу.

Вскоре после того как лорд и леди Хавьер покинули гостиную, появился Эдмунд. В волосах у него поблескивали капли воды от растаявшего снега, голубые глаза казались еще светлее из-за сюртука цвета льда, черты лица казались такими жесткими, словно тоже были высечены изо льда. Джейн не могла понять, что привело его сюда в столь поздний час.

– Ты ужасно выглядишь: так взволнован, наверняка замерз… Входи, садись ближе к огню.

Она встала и решительно усадила его в кресло.

– Сядь и ты, Джейн. Мне нужно многое тебе рассказать.

Она не стала спорить и, усевшись в кресло напротив, поторопила:

– Чего же ты ждешь? Начинай.

– Когда я закончу свой рассказ, ты больше никогда не захочешь вернуться ко мне.

– Как только ты признаешься мне в любви, я тут же вернусь, потому что ты не солжешь.

Эдмунд молчал и только смотрел на нее.

– Вот видишь… ты не готов.

– Нет, дело не в этом. Я думал, что ты вообще никогда не вернешься. Впрочем, все сложнее. Я обязан рассказать всю правду о моей семье. Ты будешь первой, кому я раскрою эту тайну, и только после этого смогу предложить тебе вернуться. Не знаю даже, с чего начать…

Воцарилась пауза: тишину нарушал только треск дров в камине, – наконец Джейн предложила:

– Может быть, так: «Однажды, давным-давно…»?

– Пожалуй. – Эдмунд немного ослабил шейный платок и со странной, натянутой улыбкой начал: – Однажды, давным-давно, а точнее, около тридцати лет назад, молодую ирландку выдали замуж за барона из Корнуолла. Это был брак по расчету. В дом мужа, которого никогда не видела, она привезла с собой слугу по имени Томас Тернер. Он был умен и обаятелен и вскоре стал близким другом и управляющим барона. Супруги обзавелись сыном, и со временем Тернер стал его учителем.

– Похоже, это человек многих талантов, – заметила Джейн.

– Поистине многих, – согласился Эдмунд. – Видишь ли, он к тому же был любовником баронессы, а значит, скорее всего и отцом двух ее дочерей, рожденных после сына. Помимо прочего Томас Тернер еще и воровал.

Джейн почувствовала, как пробежали мурашки по коже, хотела что-то сказать, но переборола себя: надо дать ему выговориться.

– В тысяча семьсот девяносто восьмом году в Ирландии произошло восстание. Ирландские католики вновь воевали с англичанами. Это старинная вражда, но до того борьба не была столь кровавой. Мятеж был подавлен, лидеры казнены, и сторонники восставших смирились с поражением. По крайней мере, так казалось тогда.

Тернер был ревностным католиком и ирландцем до мозга костей: призывал к возрождению движения, говорил о свержении английского гнета, о свободе и справедливости и при этом играл на чувствах барона к жене. Несчастный барон любил ее, но так и не смог завоевать ее сердце: для Тернера и баронессы он был лишь помехой…

– Но им были нужны его деньги.

– Совершенно верно: они нуждались только в его деньгах. Тернер убедил барона помочь мятежникам, пожертвовать драгоценности. Барон был слаб, поддался на уговоры, наконец-то почувствовав себя нужным. Он не воспринимал это изменой и не знал, что изменников казнят, а их детей лишают наследства и титулов. Тернеру было все равно, что станет с бароном и его потомками: он намеревался жениться на баронессе и бежать в Ирландию, – а все, что не удастся забрать, пусть отойдет короне. Но Тернер был хорошим учителем, и сын барона к тому времени уже кое-что понимал в законах, а также прекрасно знал, какие наказания за какие преступления назначаются. Понимал он и то, поскольку был, как и все дети, любопытен и совал нос в чужие дела, что Тернер и его мать – любовники, и не доверял ни учителю, ни матери. Он старался подражать отцу, но это было тяжело. Не во всякой истории есть герои. В ночь, когда Тернер с солидной суммой денег и драгоценностями должен был отправиться в Ирландию, барон послал сына с письмом к нему, но тот обратился к властям, предав таким образом собственного отца.

– Малое предательство, чтобы предотвратить большое.

– Предательство собственного родителя не может быть малым или большим, – пробормотал Эдмунд, – это все равно предательство. Рассказывать осталось совсем немного. Тернер был арестован за кражу, но по просьбе барона не казнен, а отправлен на каторгу на двадцать лет. Барон уничтожил все бумаги, которые могли бы стать компроматом, и жил тихо и спокойно до самой кончины. Умер он спустя некоторое время из-за несчастного случая во время охоты.

– А что же сын? – хрипло спросила Джейн.

– Сын никогда не просил прощения, а стало быть, и не получил. Баронство он унаследовал по праву рождения, а отец не разговаривал с ним после той роковой ночи. После смерти барона семья окончательно развалилась, сын винил в этом себя, поэтому уехал на учебу и больше никогда не возвращался домой.

– Что стало с Тернером?

– После двадцати лет каторги, проведенных в Австралии, он всеми правдами и неправдами смог вернуться в Англию с мыслью о мщении и отыскать мальчика, разрушившего его мечты, которого люто ненавидел.

Оторвав взгляд от огня в камине, Эдмунд твердо посмотрел Джейн в глаза.

– Тебе Тернер известен как Даниел Беллами.

Джейн была так потрясена, что едва не рухнула мимо кресла.

Эдмунд подал ей руку, помог сесть и добавил:

– История гадкая, но ты должна была ее знать.

– Да, жуткая, но и в ней не все плохо.

– Что же в ней хорошего?

– Главный герой.

Эдмунд убрал от Джейн руку.

– Нет, в этой истории нет героев.

– А как же тот мальчик, что спас честь, титул, земли, имущество своей семьи?

– Мальчик, который предал собственного отца и бросил на произвол судьбы родственников? Плохой пример для подражания. Барон, преданный женой и собственным управляющим, не мог пережить еще и предательства сына. Я, конечно, не ожидал такого конца, но это не умаляет моей вины.

Эдмунд пожал плечами, будто рассказал не реальную историю, а какую-то пустячную байку, но Джейн видела, как ему тяжело. Она сама могла солгать с легкостью, а вот он не сумел скрыть от нее правды.

– Мой отец не был сильным человеком, – продолжил Эдмунд, – и явно считал бегство от проблем правильным выходом.

В комнате снова воцарилась тишина, только слышно было, как потрескивает огонь в камине.

– Ты так долго хранил эту тайну… – наконец прервала молчание Джейн. – Неудивительно, что ты едва можешь есть: прошлое тебя самого поедает изнутри.

– Замалчивание тоже своего рода ложь. Прости, что я не рассказал обо всем раньше. Я опасался, что ты и знать меня не захочешь, когда узнаешь правду. В конце концов, я предал человека, которому был всем обязан.

Немного подумав, Джейн ответила:

– Это лишь одна из точек зрения. Но ведь, с другой стороны, именно по вине родителей ребенок оказался в такой жуткой ситуации. Слава богу, он смог из нее выйти, пусть и таким способом. Годы потом он жил вдали от дома и заботился о людях, которые и пальцем не пошевелили, чтобы защитить его.

Эдмунд отошел в угол комнаты и, не глядя на нее, сказал:

– Ты ошибаешься.

Он не хотел, чтобы она видела его лицо, – значит, эмоции были так сильны, что не мог сдерживаться. Неужели ей удалось хоть чуть-чуть если не пробить, то хотя бы затронуть броню его сердца?

– Теперь мне понятно, почему ты так торопился с женитьбой, да еще на невесте без приданого. Тебе нужно было как можно скорее обзавестись наследником, чтобы обезопасить титул.

– И да и нет. Я не знаю.

– Только сейчас все встало на свои места. Прости, что не догадалась раньше.

– Тебе не за что извиняться.

– Ты испытал столько боли ради того, чтобы защитить от нее других. – Она встала. – Я понимаю: наш брак получился совсем не таким, какого ты хотел, – да и я ждала не этого. Жаль, что так вышло, но я не виню в этом только тебя. Думаю, мы виноваты оба в равной степени.

Эдмунд обернулся к ней, и на сей раз на его лице была улыбка, хоть пока и не очень уверенная.

– Позволь высказать и негодование, – продолжила Джейн. – Как мог твой отец оставить тебя один на один со злодеем, предавшим семью, а потом сделал так, чтобы он вернулся? Если бы барон обладал хотя бы толикой твоей твердости, то покончил бы с ним раз и навсегда: как минимум обеспечил бы пожизненную каторгу.

– Какая ты все-таки кровожадная, – с видимым облегчением заметил Эдмунд.

– Нет, просто стараюсь быть объективной. Отец благодаря своей мягкотелости заставил тебя жить с клеймом предателя, а мать родила от любовника, которого привезла с собой в дом мужа!

– Ты слишком уж прямолинейно судишь людей, с которыми никогда не встречалась, – буркнул Эдмунд.

– Ну, в том нет моей вины. Достаточно того, что я знаю тебя, как знаю и то, что ты делал для матери все возможное. Отвечала ли она тебе тем же? Сомневаюсь.

– Что теперь об этом… – со вздохом ответил Эдмунд. – Мы выживали как могли, хотя никто – ни слуги, ни арендаторы, ни сестры – не был виноват в том, что случилось. А я их покинул.

– Покинул – да, но ведь не забыл: каждое Рождество шлешь им дорогие подарки, нанял хорошего управляющего, чтобы они ни в чем не нуждались.

– Это ничего не значит.

– Нет, Эдмунд, ты не прав: возможно, им было бы очень непросто видеть тебя рядом с собой: ты постоянно служил бы живым напоминанием о трагедии, постигшей вашу семью.

Эдмунд посмотрел на нее с недоумением:

– Ты читаешь мои мысли: именно поэтому я и не хочу возвращаться.

– Просто мы во многом похожи.

– Только не пытайся проводить аналогии. Твоя матушка окружена заботой, а ты построила свою жизнь без нее: вышла замуж, пусть и не особенно счастливо, имеешь свой дом в Лондоне… Черт возьми! Но это и все. Не так уж много у нас заслуг.

– Вот видишь? – торжествующе воскликнула Джейн. – Либо мы оба законченные мерзавцы, либо все же хорошие люди, либо эгоисты, либо стараемся помогать близким.

Эдмунд опять наблюдал за ней исподтишка.

– Не трудись, или это моя гениальность слепит глаза? Тогда можешь совсем отвернуться.

Он хмыкнул:

– Считаешь себя самой умной?

– Сейчас – точно. Но что думаешь ты? Услышал ли меня?

Его губы шевельнулись, но не издали ни звука.

– Что ты хотел сказать?

– Да вот напомнил себе, что шлепать замужнюю даму, леди по мягкому месту чрезвычайно невежливо.

Джейн покраснела.

– Ну, это, полагаю, зависит от обстоятельств. Если ты готов признать мою правоту, то я не обижусь.

– Но у нас совершенно разные взгляды на ситуацию.

– Да, мне повезло и я не жила в таких условиях, но, быть может, из-за того что смотрю со стороны, вижу все гораздо яснее, чем ты?

– Может, и так, только говорить об этом необязательно.

– О чем тогда? Декламировать стихи и делать комплименты? Нет, сегодня меня этим не отвлечешь. Власть Тернера над тобой обусловлена знанием твоих секретов. Но что может случиться, если всплывет вся правда?

– Ее узнают все.

– И?..

– Что «и»? Наша семья станет изгоем: мать перестанут принимать в приличном обществе, сестры никогда не выйдут замуж, а на меня все будут смотреть с презрением.

– Твои мать и сестры и так фактически живут в изгнании, в Корнуолле, а что касается отношения к тебе в обществе, вряд ли оно станет хуже.

– Я хранил тайны не потому, что боялся разонравиться людям.

– Тогда почему? Для твоей родни ничего не изменится, если правда раскроется.

– Зато изменится для тебя.

– До минувшей осени я не была частью твоей жизни. Ты же не хочешь сказать, что на протяжении многих лет скрывал правду ради меня?

– Ты считаешь мой поступок эгоистичным?

– Нет, я считаю, что в нем не было необходимости: грехи не твои.

– Грехи, возможно, но ответственность по-прежнему лежит на мне как на обладателе титула.

– Да, но это не значит, что ты несешь ответственность за все проступки, совершенные твоей семьей на протяжении времен. В каждой семье свои скелеты в шкафах – это не должно тебя затрагивать.

– Но ведь затрагивает: мне не все равно, что с ними случится.

И только тогда она наконец поняла и замолчала. Он так старался сохранить тайну ради семьи, в том числе и ради нее, хотя тогда этого и не знал. Значит, и для нее все-таки было место в его сердце. Он нес это бремя чужих тягот в надежде, что сумеет полностью снять их с плеч близких.

Это достойно восхищения, несмотря на его упертость, граничившую с ослиной. Впрочем, Джейн умела ценить и упорство.

– Однако история еще не закончилась, – вдруг сказал Эдмунд и поделился с Джейн очередными планами Тернера: – Негодяй задумал похитить рубины Хавьера, и нужно подумать, как ему в этом помешать.

– Да, мы должны как-то его переиграть.

Глава 24. Грехи и грешники

– Мы? – удивился Эдмунд.

– Да, мы: ты и я.

– Почему?

И лишь его растерянный вид не позволил Джейн отпустить пару шуточек и ответить по возможности серьезно:

– Потому что мы муж и жена.

– Разве это имеет значение?

Джейн закатила глаза:

– Ладно, хорошо. Потому что я гений – сам это признал, – а союз с гением никому еще не повредил. Кроме того, по твоим же словам, я нравлюсь Беллами… или мне следует теперь называть его Тернером?

– Ты разочарована?

– Нет, скорее огорчена: стало быть, все его истории про слонов и выеденного яйца не стоят.

– В этом можешь не сомневаться: вся его жизнь – сплошной обман.

– Он нашел себе под стать и компанию: Шерингбрук – шулер, Тернер – лжец. Всю нашу совместную жизнь, начиная с помолвки, сопровождают темные личности.

– Мы и сами-то не особенно светлые, – усмехнулся Эдмунд. – Картежница и предатель – знатная парочка.

– Похоже, я растеряла свои навыки.

– Не стоит сомневаться в себе.

– Не стоит? – Джейн мрачно усмехнулась. – Как тогда объяснить тот проигрыш, что в корне изменил мою судьбу?

– Ты жалеешь?

– Мы ходим по кругу! Предлагаю перестать заниматься самобичеванием и заняться более конструктивными вещами.

– Мне кажется, ты зря в себе разочаровалась, – не поддержал ее Эдмунд. – Даже тогда, у Шерингбрука, ты выглядела как настоящая благородная леди, да и с ролью баронессы справлялась прекрасно. Что касается маскарада… в жизни не видел более игривой служанки.

Джейн недоверчиво посмотрела на него.

– Тебе правда… понравилось?

На миг их взгляды пересеклись, и она поняла, что он прекрасно помнит ту ночь, когда между ними промелькнул огонек настоящей страсти.

– Мне вот что пришло в голову, – начала было Джейн.

– Да, и мне, – перебил ее Эдмунд. – Ты так хорошо справилась с той ролью… может, попробуешь еще?

– Кого сыграть на этот раз?

– Ну… думаю, богатую знатную даму с тайными пороками…

Джейн не смогла подавить смешок, а он добавил:

– Такую же, какой ты предстала во время игры с Шерингбруком. Тогда ты выглядела весьма… убедительно.

Эдмунд окинул ее недвусмысленным взглядом с головы до ног, и Джейн чопорно ответила:

– Благодарю. То была действительно гениальная игра, поскольку я и не богата, и вовсе не соблазнительна.

– Конечно, – улыбнулся Эдмунд, – ты вела себя как настоящая леди.

Джейн оторопела.

– А о чем подумала ты?

«Настоящая леди» пришла в себя и немного сбивчиво ответила:

– Ну, вообще-то почти о том же. Если Тернер не знает, что мне известно, кто он на самом деле, и даже не подозревает, что я заподозрила в нем…

– Позволь вмешаться, пока ты не запутала нас обоих. – Эдмунд поднялся и принялся медленно ходить по комнате. – Для начала скажи, согласна ли принять участие в небольшой интриге, чтобы вывести злейшего врага твоего мужа на чистую воду?

– Да, безусловно.

– Мы, разумеется, приложим все усилия, чтобы обеспечить твою безопасность.

Вряд ли с Тернером ей может грозить большая опасность, чем за карточным столом с Шерингбруком и его компанией. Джейн была готова полностью довериться Эдмунду, поэтому лишь спросила:

– Нам не понадобится помощь со стороны?

– Мы это обдумаем, но я тебе благодарен заранее: без твоей помощи мне Тернера не одолеть.

– Так поступила бы любая на моем месте.

– Нет, любая не отправилась бы зарабатывать состояние игрой в покер, – возразил Эдмунд. – Не рискнула бы пойти на подобное. На такие поступки способна только Джейн Тиндалл, честная, но хитрая, строптивая, но добрая сердцем, великолепная в любой роли: будь то служанка или баронесса.

Героиня дифирамба аж прослезилась и подумала: «Он нуждается во мне, я ему небезразлична». Джейн и не надеялась когда-нибудь подобраться так близко к его сердцу…

После детальной разработки гениального, на его взгляд, плана Эдмунд едва ли не с радостью выслушал сообщение Пая о визите «мистера Беллами» и распорядился:

– Проводите его в кабинет.

Декорации были готовы. На столе красовался полупустой стакан виски, стояли немытые чашки из-под кофе, тарелка с остатками заветренных сандвичей, и довершал картину смятый, весь в пятнах шейный платок. Сам Эдмунд постарался выглядеть в соответствии со сценарием: небритый, неопрятный, сгорбился в кресле, словно после бессонной ночи.

Гость прибыл в добром расположении духа и, по-хозяйски устроившись в кресле напротив, воскликнул:

– Ну что же, любезный лордишка, похоже, холостяцкая жизнь не сахар? Кажется, кто-то провел последние сутки не вполне благопристойно.

Эдмунд вяло потер челюсть, заросшую жесткой щетиной.

– День в палате лордов, полный препирательств, после ночи в доме Хавьера.

– О, так ты все же пытался попасть на аудиенцию к прекрасной даме!

В ответ раздался горький смех.

– Да, но она отказалась меня принять. Так что будь все проклято: и она, и вы, и ваши рубины! Полночи там просидел, но она так и не вышла. Вот я и вернулся домой.

Эдмунд икнул для убедительности, а Тернер, вмиг помрачнев, процедил:

– Ты, стало быть, выбрал…

– Вообще-то мне нет никакого дела до этих секретов – столько лет прошло. Ну и что, что все это дерьмо всплывет на поверхность? – перебил его Эдмунд. – Это больше касается вашей любовницы и ваших же отпрысков, Мэри и Кэтрин. Вот пусть у вас голова и болит.

Он нагло уставился на Тернера и вдруг с удовольствием заметил, что негодяй словно съежился: стал меньше ростом, на лице резче обозначились морщины, которые раньше скрывала постоянная улыбка. В волосах серебрилась седина, а пышные кружева на воротнике и манжетах не могли скрыть старческие пятна на коже.

Перед ним сидел не коварный злодей, а уже очень немолодой и далеко не успешный человек, не способный обеспечить себе существование ничем, кроме интриг и воровства.

Однако надо продолжать играть роль.

– Что же до Джейн, – язвительно продолжил Эдмунд, – то она совершенно отгородилась от внешнего мира. Между нами все кончено, Тернер. Только не надо так на меня смотреть! Вы же знаете, что я непревзойденный мастер в этом деле. Оплачивать чужие счета, ничего не получая взамен, для меня проще простого.

– Ты имеешь в виду свое семейство в Корнуолле? – натянуто улыбнулся Тернер.

– Совершенно верно. Но и супругу я все еще считаю частью своей семьи и не позволю вам вмешиваться в ее жизнь. Впрочем, зачем я вам это говорю? Вперед, попытайтесь встретиться с ней. Она не позволит даже впустить вас в дом, как бы вы ни пытались уговорить ее. Именно в этом, если память не изменяет, и состояла ваша угроза?

– Ошибаешься, мальчик мой: примет. Я виделся с ней чуть ли не каждый день с того момента, как она тебя покинула.

В глазах негодяя было столько злорадства, что Эдмунд застыл, даже играть не пришлось.

– Она не призналась тебе, что учится играть в шахматы? И кто, ты думаешь, ее наставник?

Тернер откинулся на спинку кресла, удовлетворенный растерянностью Эдмунда.

– Говорил я тебе: игра еще не кончена. Недалек тот день, когда я добьюсь от леди Кей того, что мне нужно, так или иначе.

– Вы омерзительны!

– Ничуть не больше тебя, – парировал Тернер. – Взгляни на свою жизнь, мой мальчик. Заперся в четырех стенах и коротаешь дни, как в темнице. Совершенно не знаешь, что делать со своей жизнью. Тратишь время попусту.

– Попусту? Да нет, я участвую в жизни страны как член парламента, забочусь о своей матери и сестрах, которых вы покинули. Если вам хочется полюбоваться на человека, который попусту тратит свою свободу, могу помочь. Двадцать лет вы пребываете в разлуке с женщиной, которую, как утверждаете, любите, и теми, кого называете своими дочерьми. Так откуда же столько праведного гнева, будто это я тому виной, что вы до сих пор порознь?

– Насчет праведного гнева ты прав: кто еще виноват в разрушении нашей семьи, если не ты, мой мальчик…

– Не пытайтесь свалить всю вину на меня. Вы с моим отцом подложили бочки с порохом – я лишь высек искру. Если бы вам было хоть какое-то дело до вашей любви и ваших детей, мы сейчас не сидели бы друг против друга. Ничто не могло бы остановить вас на пути к ним. Вместо этого вы уже который месяц пытаетесь устрашить меня мыслью, что окажетесь с ними рядом. – Эдмунд захохотал. – Они же для вас давно чужие. Злоба – вот все, что у вас осталось.

Он не мог смотреть Тернеру в глаза, и не только потому, что было противно: дело в том, что слова, слетевшие с языка, могли легко относиться и к нему самому, Эдмунду.

– Если ты так хорошо разбираешься в любви, почему же не сумел удержать жену? – холодно осведомился злодей.

– Я ничего не знаю о любви, но не знаете и вы.

Может, когда-то Тернер и любил мать Эдмунда, может, когда-то давным-давно разлука с возлюбленной и дочерьми оказалась для него страшным ударом, но он столько лет жил с ненавистью, что в его сердце не осталось для любви места.

– Если бы вы хотели отправиться в Корнуолл и примерить на себя роль мужа и отца, это не повлекло бы за собой никаких опасностей и затруднений. Вы бы не могли сделать им больно своей любовью, а мое мнение никого не волнует. Желаете сыграть в шахматы? Получайте: ваши пешки биты.

Тернер насупил брови.

– Может быть, но у меня находится королева, не забывай об этом.

– Руки прочь! Это самая сильная фигура на поле.

– Да только она ничего не стоит без короля.

– Хватит метафор! Леди Киркпатрик не шахматная фигура. И как бы я ни желал избежать огласки скандального прошлого моей семьи, с радостью направлю по вашему следу ищеек с Боу-стрит, в случае если у кого-то еще в Мейфэре исчезнут драгоценности. – Презрительно усмехнувшись, Эдмунд поднялся и оперся обеими руками о стол. – Ну что же, мне сказать вам на прощание «вон» или отправитесь восвояси сами?

– Уже спешу! Надо ведь подготовить ловушку для королевы, не так ли? – широко улыбнулся Тернер, а потом и вовсе подмигнул.

Эдмунд же, напротив, следил за ирландцем немигающим взглядом, пока тот не закрыл за собой дверь.

Наконец можно было расслабиться, расправить плечи. Кажется, все прошло по плану. Тернер ничего не заподозрил: не зря же Эдмунд ему угрожал! – и явно покинул особняк с ощущением триумфа. Лишний раз это убедило его в том, что для злодея месть, желание сломить своего бывшего воспитанника было гораздо сильнее любых других чувств.

Набросав письмо Джейн и еще несколько необходимых сообщений, Киркпатрик запечатал их и вручил курьеру. На случай если Тернер вдруг следит за его домом, Эдмунд приказал курьеру не забывать о бдительности.

Чтобы немного отвлечься от размышлений о прошлом и будущем, Киркпатрик провел рукой по корешкам книг в шкафу, остановился на тонком томике и вытащил его. По иронии судьбы это оказался Шекспир, «Гамлет». Меланхолия и даже депрессия, борьба, смерть, интриги, стражники, которые бродят по замку в поисках призрака старого короля, убитого ядом, подсыпанным ему в ухо собственным братом.

– М-да, явно не то, что мне сейчас нужно, – буркнул Эдмунд, но все же пролистал несколько страниц. Его внимание привлекла реплика, вложенная в уста Марцелла, стражника:

Есть слух, что каждый год близ той поры,

Когда родился на земле Спаситель,

Певец зари не молкнет до утра;

Тогда не смеют шелохнуться духи,

Целебны ночи, не разят планеты,

Безвредны феи, ведьмы не чаруют, –

Так благостно и свято это время.

Прекрасные слова о Рождестве! Впрочем, крылось в них и нечто большее. Когда соотечественники пребывали в страхе, Марцелл сумел сохранить оптимизм: Рождество, по его словам, время, когда все возвращается на круги своя, призраки спят, а ведовство колдунов бессильно. Что, если в этот светлый праздник чудеса случаются и с обычными людьми?

На этой позитивной ноте Эдмунд закрыл книгу.

Сможет ли он найти способ сделать Джейн счастливой, после того как все это кончится? Как бы ему этого хотелось!

Глава 25. Ход королевой

До Рождества оставались считаные дни. Эдмунд присутствовал на очередном заседании парламента, но все его мысли занимала подготовка к реализации их с Джейн плана. Пока он слушал выступления парламентариев, по Лондону в корзинах слуг перемещалось множество записок, отправленных по определенным адресам. Фигуры постепенно занимали свои позиции на шахматной доске, как сказал бы ирландец.

В самый канун Рождества, едва солнце начало клониться к закату, Эдмунд надел старый потрепанный плащ и изношенную шляпу, выскользнул через черный ход из особняка и быстро пересек Беркли-сквер, смешавшись с толпой. Чтобы исключить возможность слежки, до усадьбы Хавьера на Ганновер-сквер он добирался закоулками, однако все равно прибыл раньше назначенного часа.

– Когда ты женился на Джейн, я ожидал, что моя жизнь наконец войдет в нормальное русло. Вместо того чтобы сидеть перед камином в Суррее, я сейчас торчу здесь, – без всяких предисловий заявил Хавьер, открывая Эдмунду дверь черного хода.

– До конца дней буду помнить твою доброту. – Эдмунд в шутливом молитвенном жесте сложил руки, прежде чем снять и повесить плащ и шляпу на крючок.

– Да-да, мне сразу стало легче, – пробормотал хозяин дома. – Любопытно, что вы там с Джейн придумали.

– Я очень благодарен вам с леди Хавьер за то, что согласились отложить путешествие до Дня подарков[5].

Хавьер отмахнулся:

– Рождественским застольем можно наслаждаться и в Лондоне, ну а одарить своих арендаторов и слуг я смогу и чуть позже. Надеюсь, вы с Джейн составите нам компанию за праздничным столом завтра?

– Если сегодня все пройдет удачно.

– Конечно, – пожал плечами Хавьер. – Пойдем покажу, откуда мы будем наблюдать за происходящим.

Они миновали служебные помещения и через коридор прошли к чулану.

– Одна из его стен общая с гостиной, – объяснил Хавьер.

– Здесь и будем ждать?

– Поскольку мой дом не старинное аббатство и не имеет тайных ходов, приходится довольствоваться тем, что есть. Чулан сейчас пуст, но я приказал туда принести скамейку для ног на всякий случай.

– Места для троих хватит? Возможность заглянуть в гостиную есть?

– Да и да. В стене просверлены отверстия, и Луиза лично убедилась, что они скрыты со стороны гостиной краями картин, так что никто ничего не сможет обнаружить.

– А как настроение Джейн?

– Ты еще спрашиваешь? У меня в доме испорчена стена, рухнули планы на Рождество. Да она счастливее некуда!

– Прекрасно.

– Пойдем в чулан или подождем приезда нашей жертвы?

– Подождем. Что по поводу леди Шерингбрук? Она еще не приехала? – спросил Эдмунд.

– Еще в полдень примчалась едва ли не сломя голову, а сейчас вместе с Луизой и Джейн пьет чай.

Эдмунду очень захотелось взглянуть на жену. Не то чтобы он не доверял Хавьеру, но… Неизвестно почему, но ему так не хватало сейчас Джейн!

Когда Хавьер и Киркпатрик вошли в гостиную, их глазам предстала совершенно умилительная картина: Луиза, облаченная в темно-синие шелка, давала указания слуге; леди Шерингбрук, сохраняя безупречную осанку, сложив руки на коленях, сидела на краю дивана, а рядом с ней Джейн, с чашкой чая в руках, предлагала:

– Может, еще глоточек, миледи?

– Благодарю, – кивнула виконтесса, и Джейн поднесла чашечку к ее губам.

– Леди, лорд Киркпатрик прибыл и готов отправиться в чулан, – объявил Хавьер.

– Безусловно, – подтвердил Эдмунд, поклонившись дамам.

Джейн сегодня была великолепна. Выражение лица полно достоинства, но в то же время весело и приветливо. Шелковое платье цвета остролиста прекрасно дополняло ожерелье из сверкающих изумрудов, глаза светились. Хавьер был прав: Джейн обожает приключения, но все же стоит ей напомнить, что приключения могут быть опасны.

– Если что-то пойдет не так, знайте: мы с Хавьером вооружены и окажемся в гостиной в мгновение ока.

– Ну что может случиться, если мы всего лишь будем играть в шахматы? – улыбнулась Джейн.

Луиза отпустила слугу и заметила:

– Я полагала, это будут карты. Мне казалось, они тебе гораздо больше по душе, тем более когда на кон поставлено так много.

Джейн сделала глоток чая и не очень уверенно сказала:

– Не сегодня.

В дверь постучал дворецкий.

– Мистер Беллами, миледи.

– Благодарю, Холлис. Все по местам! – кивнула слугам Луиза.

Через несколько мгновений все следы чаепития исчезли, на столе установили шахматную доску, а леди Шерингбрук помогли подняться на ноги. Вскоре Хавьер, Эдмунд и виконтесса оказались в чулане и прильнули к щелям, откуда можно было наблюдать за происходящим в гостиной. Как оказалось, вовремя: оттуда из холла уже были слышны голоса:

– А, леди Хавьер, вы великолепны!

– Вы слишком добры, мистер Беллами. Леди Киркпатрик уже ждет вас. Распорядиться, чтобы вам прислали чаю?

– Если не возражаете, то желательно чего-нибудь покрепче. В конце концов, эта ночь – праздничная.

– Да, вы правы: канун Рождества все-таки. Я посмотрю, что найдется у Хавьера. Вы предпочитаете бренди или портвейн?

– И то и другое, на ваш выбор. – Выдержав деликатную паузу, Беллами спросил: – А что, лорда сегодня нет дома?

– Нет, они с лордом Киркпатриком отправились в клуб «Уайтс». Он не мог допустить, чтобы друг встретил праздник в одиночестве.

– Как, оставил вас одну?

– Ну что вы! – рассмеялась Луиза. – Леди Киркпатрик всегда готова составить мне компанию. Проходите, наслаждайтесь игрой, а я, пожалуй, отправлюсь в библиотеку, почитаю.

Подозрения Тернера, похоже, были развеяны. Пожелав хозяйке приятного вечера, он вошел в гостиную, обменялся с Джейн теплыми приветствиями и сел за стол с шахматами.

Его было прекрасно видно из чулана.

Партия началась. Игроки задумчиво хмурились и почти не разговаривали. Судя по количеству съеденных черных фигур, Джейн еще многому нужно поучиться: у Тернера было потеряно всего несколько пешек.

Когда слуги принесли бутылку портвейна, в игре наступила недолгая пауза.

– Вы с каждым разом играете все лучше и лучше, леди Кей, – заметил ирландец, разливая напиток по бокалам.

– Киркпатрик, – поправила Джейн, принимая протянутый бокал.

– Вашего мужа здесь нет, дорогая, и все равно вы настаиваете на таком обращении?

– Впрочем, – чуть пригубив портвейна, весело сказала Джейн, – пожалуй, и правда нет необходимости в церемониях. Знаете что? Зовите меня по имени. Это будет моим подарком вам на Рождество.

Тернер аж просиял и чокнулся с ней. Эдмунд не ожидал, что наблюдать за этим будет так тяжело, и вовсе не из-за затекших шеи и плеч.

– …возвращаться к барону не собираюсь, – говорила в это время Джейн. – Хотя, если настанет день, когда у меня возникнут… проблемы, придется.

– Проблемы?

Она залилась румянцем.

– Ну, я ведь не жена и не вдова, так что должна жить одна, без…

– Мужчины, – закончил Тернер.

– Да. – Она покраснела пуще прежнего. – Даже представить себе не могу, каково жить так всегда.

Ее бокал стремительно пустел.

– Неудивительно, что Хавьер бережет этот напиток для себя и друзей! – хихикнула Джейн. – Ой, что-то я разболталась. Наверное, я не должна была говорить ничего такого, да? Леди не пристало даже думать о таком.

– Что вы, что вы, Джейн, все в порядке! – воскликнул Тернер, и на мгновение его рука коснулась ее кисти. – Даже в самых благочинных семьях случаются бастарды.

Эдмунд сжал челюсти: пусть его семья и не благочинная, но мерзавец прав.

– Бастарды? Чепуха! Качество человека определяет не рождение, а поступки.

– И что же, по-вашему, показывает человека с лучшей стороны?

– Приключения, – заявила Джейн, соблазнительно облизнув нижнюю губу.

– О, тогда нам не стоит тратить весь вечер на шахматы.

– Глупости. Каждая шахматная партия – это приключение. Секреты, интриги, похищения, убийства.

– И даже самоубийства – в зависимости от того, насколько хорош игрок, – добавил Тернер.

– О, я игрок великолепный!

Джейн и Беллами склонялись все ближе и ближе друг к другу над шахматным столом.

– Королева не всегда осознает всю свою силу, – тихо заметил ирландец.

– Кто-то лишь желает знать, а кто-то знает. – Джейн откинулась на спинку кресла. – Я прекрасный игрок, но даже я однажды проиграла.

– С Киркпатриком?

– В каком-то смысле. – Она негромко рассмеялась и чуть выгнулась, так что камни опустились в ложбинку на груди. – Началось все с Шерингбрука. Хотите услышать историю про то, как мы с Киркпатриком нашли друг друга?

Рядом с Эдмундом раздался шепот леди Шерингбрук:

– Это худшая шахматная партия из всех, что мне доводилось видеть. Они вообще понимают, что творят?

– Думаю, леди Киркпатрик прекрасно все понимает, – ответил ей также шепотом Эдмунд.

– Думаю, я скоро сверну себе шею, – простонал Хавьер, после чего раздался какой-то приглушенный звук: похоже, это леди Шерингбрук толкнула хозяина дома локтем.

Все снова притихли.

После того как Джейн поведала Тернеру и незримой публике в чулане о судьбоносном вечере, Хавьер шумно сглотнул, поскольку только сейчас узнал, в чей карман отправилось приданое его кузины.

– …у меня не оставалось другого выхода, кроме как принять предложение Киркпатрика, – вздохнула рассказчица. – Но этого могло и не случиться. Видите ли, Шерингбрук – шулер.

– Возмутительно! – очень натурально сыграл Тернер.

Джейн понизила голос и снова склонилась к партнеру:

– Пять тузов в колоде! Я была вынуждена признать поражение, иначе он мог бы опуститься и до насилия. Одинокая женщина совершенно беспомощна в подобных ситуациях…

– Могу с радостью сообщить вам, Джейн, что виконт оставил забавы за карточным столом позади. Теперь он нашел себе новое прибыльное дело.

– О, правда? Откуда вы знаете?

– Это секрет.

– Тайны, тайны… – с забавной гримаской произнесла Джейн. – Чем же он занимается сейчас?

Тернер провел пальцем по ее ключице.

– Вы действительно очень хотите, чтобы я вам рассказал?

– Какова цена приключения? – глядя ему в глаза, проворковала Джейн.

Ирландец провел пальцем ниже, потом еще, пока не коснулся ожерелья, и севшим вдруг голосом произнес:

– Одна молодая особа некогда заинтересовала его своими изумрудами, и с тех пор он очень увлекся драгоценностями.

– Он что, покупает и продает их? – без всякой заинтересованности спросила Джейн.

– Назовем это… коллекционированием.

От его слов теперь сбилось дыхание у леди Шерингбук.

– Это ведь на вас, Джейн, были те изумруды?

– Да, один раз пришлось надеть. Карточные игры меня тоже больше не привлекают. Прошу вас, расскажите побольше о коллекционировании. Требуется ли для этого особое умение?

– Умение? О нет! Скорее знания, информация: где находятся лучшие экспонаты и как их заполучить – с помощью ли силы или обаяния, чтобы пополнить коллекцию.

– Вы меня заинтриговали… Даниел, – томно протянула Джейн.

– У вас появилось желание коллекционировать?

– Мне часто говорили, что я в душе пират, – со вздохом призналась она.

– Что может быть лучше! – Ирландец опустошил бокал. – Ну что же, продолжим или вы хотите еще поговорить на заинтересовавшую вас тему?

– Похоже, партию я проигрываю, так что…

– Стало быть, о коллекциях, – улыбнулся Тернер и снова коснулся ее ожерелья. – Так вот, цена приключения, дорогая Джейн, вот эти рубины.

– Но они не принадлежат… мне… – Последнее слово она едва ли не прохрипела: Тернер с силой потянул ожерелье на себя.

Эдмунд вздрогнул и едва не бросился на помощь, но Хавьер схватил его за руку:

– Стой! Еще мгновение.

– Джейн, Джейн, – вкрадчивым тоном заговорил негодяй, – мы же знаем, что для тебя не имеет значения, кто их законный владелец. Ты уже однажды надевала эти рубины, а значит, можешь надеть их снова.

– Я ведь их только одолжила… не думаю, что коллекционера удовлетворит возможность лишь посмотреть на них, – с улыбкой сказала Джейн, безуспешно пытаясь высвободить ожерелье из руки Тернера.

Не тут-то было.

– Ты наденешь эти рубины или дорого заплатишь за отказ, – едва ли не в лицо ей прошипел злодей. – Ты, дражайшая леди, решила вернуться к рискованным играм, но только что проиграла.

– Напомните-ка, – не испугалась Джейн, – что я поставила на кон.

С его лица вмиг сползла маска вежливости и доброжелательности.

– Для начала – саму себя. К твоему сведению, распутная ты тварь, рубины я получу в любом случае. Единственный вопрос, на который мне осталось найти ответ, как: то ли при помощи обаяния, то ли силой.

Он так скрутил ожерелье, что цепь вонзилась ей в шею, и тогда Эдмунд не выдержал:

– Хватит, пистолеты на изготовку!

Через считаные секунды они ворвались в гостиную, и Эдмунд крикнул:

– Руки прочь, Тернер. Немедленно!

Ошарашенный злодей выпустил ожерелье из рук и вскочил на ноги. Джейн воспользовалась моментом и бросилась в другой конец комнаты. Киркпатрик держал негодяя под прицелом, а Хавьер пробормотал:

– Какой еще Тернер? Разве это не Беллами?

– Потом все объясню, – отмахнулся Эдмунд.

– Ага, и заодно расскажешь о приданом Джейн.

Виконтесса, барон и граф стояли перед Тернером стеной, а тот попытался выкрутиться:

– Что происходит? Это какое-то недоразумение. Мы с леди Киркпатрик всего лишь играли в шахматы…

– Заткнитесь, Тернер! – оборвал его Эдмунд. – Заткнитесь наконец! Три свидетеля, не считая самой леди Киркпатрик, слышали ваши угрозы. Леди Шерингбрук уже сообщила о пропаже своих жемчугов несколько недель назад. С учетом того, что мы услышали сегодня, раскрыть преступление и поймать вора не представляется особо трудным делом.

– У вас нет доказательств!

Эдмунд покачал головой:

– У нас их предостаточно. Конечно, мы не знаем деталей, но нам этого и не нужно. У вас есть выбор, Тернер. Можете сдаться властям. Возможно, суд вас оправдает, хотя вряд ли: что-то подсказывает мне, что у бывшего каторжника, скрывающегося под фальшивым именем, шансов мало…

– Или?.. – с трудом выговорил негодяй.

– Или вы исчезнете и ваша нога больше никогда не ступит на землю Англии. Отправляйтесь куда угодно: на континент, обратно в Австралию, в Индию наконец.

Тернер открыл было рот, но Эдмунд не дал ему возразить:

– Если же посмеете вернуться, то тут же будете переданы властям. То, что пока еще частное дело, будет предано огласке. И в итоге, с немалой вероятностью, вас ждет виселица.

Некоторое время Тернер молча смотрел в одну точку, плечи его поникли.

– Должно быть, ты и корабль приготовил? – наконец спросил он глухо.

– Да. И посажу тебя на него этой же ночью. Хавьер, свяжи-ка ему руки.

Через несколько минут Тернер был связан, карета подана.

– Я считаю, что мы должны письменно подтвердить все, чему стали свидетелями, запечатать в пакеты и передать нашим поверенным на тот случай, если этот мерзавец не выполнит своего обещания или попытается мстить.

– Прекрасная идея! – согласилась леди Шерингбрук. – Но мне хотелось бы вернуть свои жемчуга.

– Обратитесь к своему сыну, – издевательски усмехнулся Тернер. – Похоже, что у каждого из присутствующих есть свой скелет в шкафу.

– К сожалению, – с горечью согласилась виконтесса, поникнув.

Хавьер взял ее под руку и сообщил остальным:

– Что касается меня, то я никого из вас не видел и провел канун Рождества в тишине со своей женой. Однако, если кто-то желает составить мне компанию за праздничным столом завтра, буду рад. Это, конечно, не относится к личности со связанными руками.

Джейн подошла к Эдмунду, протягивая кисет.

– Это его шахматные фигуры.

– Они наверняка краденые.

Леди Киркпатрик даже не взглянула на Тернера.

– Ну, если сможешь найти их хозяина, верни их, но лучше оставь ему: он прекрасный игрок.

– Это неоспоримо.

Эдмунд забрал кисет и в сопровождении нескольких дюжих лакеев повел Тернера к карете, которая должна была доставить их в лондонский порт.

Глава 26. Билет в один конец

Всю дорогу до порта Тернер молчал, а его руки оставались связанными. Эдмунд, впрочем, не полагался только на веревку: их охраняли два крепких лакея: один – с ножом, другой – с пистолетом. По прибытии на место, когда все четверо ступили на землю, Эдмунд позаимствовал у кучера фонарь.

Даже зимой, в канун Рождества, ночью порт жил полной жизнью. В ночи раздавались как голоса разгружавших суда моряков, так и их товарищей, отправившихся на поиски развлечений.

Киркпатрик возглавлял процессию, а за ним лакеи вели Тернера. Они долго шли вдоль длинных рядов бочек и ящиков, миновали склады с дорогими товарами, наконец, остановились на пирсе, откуда был виден борт корабля под названием «Женевьева», уже готового к отплытию в Средиземное море.

– Ваш проезд оплачен. Вас препроводить в каюту? – бросил через плечо Эдмунд.

– У меня есть выбор? – спросил Тернер.

– Выбор есть всегда, – сказал Киркпатрик, ступив на палубу судна. – Отношение к вам зависит от вашего поведения.

На лице Тернера на мгновение промелькнула усмешка.

– Не надейтесь. Капитан в курсе, что доверять вам не следует, поэтому может запереть вас в каюте, когда пожелает, а может и за борт выбросить. Но если будете вести себя смирно, то доплывете до Испании или Италии, где сможете начать жизнь с чистого листа.

Ирландец сплюнул на палубу.

– Я, конечно, не выбрал веревку, мой мальчик, но если ты будешь читать мне нотации, то могу и сам повеситься. – Рот Тернера скривился. – А ты все равно вернешься в пустой дом. Я все-таки уничтожил маленький кусочек вашей английской знати, как настоящий революционер. Мне удалось больше, чем ты думал.

В последний раз взглянув на своего бывшего учителя, почти такого же красивого и гордого, как двадцать лет назад, с такой же косицей, что и тогда, с ненавистью и вызовом во взгляде, Эдмунд сказал:

– Капитан, я готов сойти на берег.

– Домой, в особняк Хавьера! – распорядился он, опустившись на сиденье кареты.

Пришло время ехать домой. Только сейчас он понял, что дом не в Корнуолле и не на Беркли-сквер. Дом там, где Джейн, – теперь он был в этом уверен.

После калейдоскопа бурных событий остаток вечера казался Джейн томительно долгим.

Она приехала в дом на Беркли-сквер без вещей, всего лишь с небольшим свертком. Прежде чем возвращаться окончательно и бесповоротно, лучше посмотреть, как Эдмунд примет ее рождественский подарок.

Омела над дверями по-прежнему радовала глаз, но остролист в гостиной выглядел весьма печально – листья увяли, ягоды сморщились. С помощью горничной Хилл Джейн заменила старую гирлянду на новую, с наслаждением вдохнула ненавязчивый свежий аромат и огляделась по сторонам.

Все готово. Теперь оставалось только ждать.

Ожидание затянулось, и в конце концов она задремала в кресле у камина.

Ее разбудил голос Эдмунда:

– Джейн, слава богу! Не застав тебя у Хавьера, я испугался…

Она открыла глаза и выпрямилась.

– Чего ты испугался? Что я напилась допьяна и свалилась в Темзу?

– Хм… Нет, я не о том.

– А о чем? Я приехала сюда в карете Хавьера. Достаточно было просто спросить у него, где я. – Она поморщилась, устыдившись своего ворчливого тона. – Прости. Я не подумала, что ты будешь меня искать.

– Ты не подумала, что я буду тебя искать? – Он подошел, взял ее за руки и поцеловал в макушку. – Джейн, все закончилось. Наконец-то он на корабле и больше никогда не вернется.

– Ты в этом уверен?

– Совершенно уверен. Для него нет ничего дороже собственной шкуры. А вся его так называемая любовь не более чем пустой звук и сотрясение воздуха.

– Согласись, куда хуже, если бы его любовь не была пустым звуком. Заяви он о своем отцовстве, что стало бы с репутацией твоей матери и сестер? Выходит, спасая собственную шкуру, он одновременно спасает их от бесчестья и боли.

– Да, ты права, – согласился Эдмунд.

– Я оставила у себя черную королеву. Когда Тернеру вздумается поиграть в шахматы, он обнаружит ее отсутствие и поймет, что это значит.

– Что, ты тоже воровка? – насмешливо спросил Эдмунд.

– Нет, он поймет, что это напоминание о сегодняшнем дне и обо всех нас; напоминание о том, что он один, а у королевы есть надежные защитники.

– Любопытно. – Эдмунд чуть повернулся, наблюдая за ней краем глаза. – Значит, ты у нас королева?

– Ну во всяком случае хотелось бы надеяться, что не пешка.

– Нет, определенно не пешка. – Эдмунд повернулся и медленно окинул ее взглядом. – Джейн, сегодня ты была великолепна, восхитительна. Как этот мерзавец посмел прикоснуться к тебе? Мы должны были появиться раньше. Никогда не прощу себе, что из-за нашей медлительности ты…

– Все хорошо. – Она сжала его руки. – Все хорошо, Эдмунд. Мы справились, и никто не пострадал.

– Нужно сжечь это платье, – произнес он решительно.

– Мое?

– Ну не мое же. – Он нахмурился. – Оно все мятое: Тернер хватал его своими грязными лапами, и… Джейн, это просто ужасно.

– Все обошлось. И мне нравится это платье. Хилл запросто приведет его в божеский вид.

– Не стоит. Я куплю тебе новое.

– Не стоит, мне нравится именно это. Я выбрала его перед свадьбой. Кроме того, когда я буду надевать его, мы сможем лишний раз вспомнить, какой храброй я была сегодня. – Она улыбнулась. – А теперь хватит о платьях. У меня есть важные новости.

– Неужели?

– Лорд Шерингбрук тоже покинул Англию. Его мать узнала об этом, пока ты провожал Тернера.

– Как? Ты уверена?

– Слышала своими ушами. Ее дворецкому рассказал об этом камердинер Шерингбрука, которого тот оставил в Лондоне. Тернер глубоко ошибался, когда сказал, что карты больше не интересуют виконта: он опять проигрался в пух и прах и, видимо, продал жемчуга матери, чтобы бежать.

Вздохнув, Эдмунд сел на ручку кресла рядом с Джейн и положил руку на спинку.

– Несчастная женщина! Леди Шерингбрук оказала нам огромную услугу сегодня. Как она пережила известия о сыне?

– Довольно спокойно: даже не удивилась, что он сбежал, а украшения пропали. Хавьер и Луиза предложили ей остаться на ночь, но она отказалась.

– У нее есть собственный дом, верно?

– Да. И доходы.

– Если у Шерингбрука приличный управляющий, его дела рано или поздно смогут поправиться. А что до его исчезновения, то, возможно, это к лучшему: он больше не причинит боли собственной матери.

– Но она будет скучать по нему. – Джейн откинулась назад, касаясь затылком его руки. – Мы говорим о Шерингбруке или о тебе тоже?

– Не знаю, не знаю.

Джейн закрыла глаза.

– Хавьер говорил со мной и про азартные игры, и про приданое.

Эдмунд рассмеялся в ответ.

– Я так и знал.

– Потери, впрочем, не так уж велики. Леди Шерингбрук будет продавать имущество виконта, чтобы расплатиться с кредиторами, ну а поскольку меня он тоже обманул, то она отдаст часть денег и нам. Даже если это будет всего сотня фунтов, то уверена, за карточным столом без шулеров я смогу превратить их в десять тысяч.

– Джейн, не надо, пожалуйста. Я был счастлив и без твоего приданого. Пусть леди Шерингбрук отдаст деньги кредиторам. Меня вполне устраивает, как сложилась твоя игра. – Эдмунд прикоснулся к ее подбородку пальцами. – А теперь скажи мне: ты приехала сюда навсегда или только для того, чтобы сообщить мне новости?

Она порозовела.

– Прежде чем ответить, я хочу тебе кое-что подарить.

– Прежде чем ты ответишь, я тоже хочу тебе кое-что подарить.

– Правда? – Джейн вдруг почувствовала разочарование.

– Это не шляпка, не волнуйся. Кстати, не хочешь перекусить? Мы могли бы послать за холодным ужином.

– А твой желудок? Уверен, что справишься с ужином?

Эдмунд немного подумал и улыбнулся:

– Да, черт подери, думаю, я более чем в состоянии с ним расправиться! И за выражение извиняться не стану, потому что оно тебе понравилось.

– Как, добрый, учтивый лорд Киркпатрик позабыл свои манеры? Я вся трепещу.

Эдмунд открыл было рот, намереваясь что-то ответить, но передумал и, покачав головой, сказал:

– Я принесу подарки. Так ты не возражаешь против ужина?

– Я распоряжусь, а ты иди.

После того как Эдмунд вышел, Джейн передала распоряжение слуге и с замиранием сердца взяла с дивана сверток, который привезла с собой. Точнее, это был не сверток, а сложенный в несколько раз большой лист оберточной бумаги. Она завернулась в него и встала у двери в гостиную.

Под омелой.

Глава 27. О рождественских подарках

Эдмунд уже привык, что от Джейн можно в любую секунду ждать чего угодно, и, тем не менее, свернув за угол, изрядно удивился. Она стояла в коридоре у входа в гостиную, кутаясь в оберточную бумагу.

– Ты замерзла? Очевидно, я все-таки должен купить тебе новое платье.

Джейн закатила глаза и сказала, комкая бумагу:

– Я приготовила тебе подарок… Ох, я знаю, наверное, это ужасно глупо.

– Подожди. – Эдмунд выронил продолговатый сверток, который был у него в руке, и шагнул к Джейн. – Подожди. Ты же стоишь под омелой.

– Да. И это тоже ужасно глупо.

– Конечно, невежливо возражать даме, но поцелуй под омелой отнюдь не глупость, а старая добрая традиция. – Эдмунд ласкал взглядом ее лицо: широко распахнутые глаза, упрямый подбородок, манящие губы. – Ты позволишь?

Поскольку она не сказала «нет», он воспринял это как «да», обнял ее за плечи, привлек к себе, прикоснулся губами к губам и… пропал.

Боже, как же здорово чувствовать себя таким пропащим.

– Слуги, – выдохнула Джейн и отстранилась. – Нам вот-вот принесут ужин.

– Слугам известно, что полагается делать под омелой.

– Полагается? Ты поцеловал меня только из-за омелы? А если бы ее здесь не было?

Эдмунд улыбнулся:

– Как ты думаешь, кто позаботился о том, чтобы омелу развесили по всему дому?

Эдмунд поднял упавший сверток и следом за Джейн вошел в гостиную. Буквально через минуту им принесли ужин – сандвичи, холодного цыпленка, чай и кружки с ароматным пряным глинтвейном. Пока лакей расставлял тарелки, Эдмунд рассеянно ворошил угли в камине и размышлял, что впервые в жизни почувствовал внутреннюю свободу и нежность к женщине, которую держал в объятиях.

Лакей с поклоном удалился, а Эдмунд и Джейн с полными тарелками уселись на ковер перед камином.

– Джейн, признаться, меня мучает любопытство. Что за подарок ты мне приготовила и почему завернулась в бумагу?

Джейн робко улыбнулась:

– Мой подарок – это… я. Помнишь, ты сказал, чтобы я пришла не в гости, а навсегда… И вот я здесь, если ты не передумал.

Эдмунд не верил своим ушам.

– Ты здесь. Значит, ты вернулась. Навсегда?

– Угу, – кивнула она, отправив в рот солидный кусок цыпленка.

– Лучшего подарка я не получал никогда в жизни.

Она поперхнулась и закашлялась, а Эдмунд похлопал ее по спине и снова спросил:

– Ты останешься со мной?

– Да, – подтвердила Джейн.

– Но почему ты сказала, что это ужасно глупо?

Она опустила глаза.

– Я не знала, понравится ли тебе такой подарок. Ужасно глупо навязываться тому, кто тебя не желает. Мне кажется, я только и делала, что преследовала тебя и умоляла о любви. Так больше продолжаться не может. Мне необходимо понять, нужна ли я тебе и хочешь ли ты, чтобы я вернулась.

– Нужна ли ты мне? О боже, что за вопрос! Если бы ты знала, как я боялся тебя потерять.

Джейн пристально посмотрела ему в глаза.

– Тебе меня не хватало?

– Не хватало? – повторил Киркпатрик медленно. – Очень. Я люблю тебя.

Джейн застыла, не в силах произнести ни звука.

– Ты мне веришь? Хочешь, я повторю это еще раз?

– Хочу.

– Я люблю тебя, Джейн. Наверное, всегда любил, но не осознавал этого.

– Лучше поздно, чем никогда, – улыбнулась она и поцеловала его. – И я тебя люблю, да ты и сам это знаешь.

Эдмунд хоть и не прикасался еще к глинтвейну, слегка опьянел от ее поцелуя.

– Счастлив слышать. А почему «само собой разумеется»?

– Теперь-то ты мне веришь? Ты думал, меня оттолкнет та давняя история? Но я же говорила, кого считаю ее героем.

– Не в каждой истории есть герой.

– Не в каждой, но в этой есть.

– Поцелуй меня еще.

– Непременно. После того как получу свой подарок.

Эдмунд взял с кресла продолговатый сверток и протянул Джейн. Чуть дрожащими пальцами она развязала ленту, сняла оберточную бумагу и ахнула.

– «Сицилия»!

– Теперь нам ничто не мешает отправиться туда.

– Верно. Но, может быть, сначала в Корнуолл?

Джейн неуверенно посмотрела на него в ожидании реакции на ее предложение. Честно говоря, Эдмунд и сам не знал, что на это ответить. Первым желанием было выкрикнуть: «Нет, черт подери!» – но он подавил его и задумался.

Раньше он думал, что с семьей его связывает только закон и долг, но сейчас понял: ему всегда хотелось большего – настоящей крепкой семьи. Теперь, когда Тернер окончательно исчез с горизонта, они могли начать с чистого листа, забыть прошлое. Двадцати лет более чем достаточно, чтобы забыть его проступок и простить.

Возможно, благодаря неиссякаемой энергии Джейн, семья Киркпатрик наконец-то воссоединится.

– Мне хочется познакомить тебя с ними.

– Я тоже этого хочу, – улыбнулась в ответ жена.

Часы пробили двенадцать раз.

– Полночь, – объявила Джейн.

– Счастливого Рождества! – воскликнул Эдмунд и поцеловал ее снова, и поцелуй под омелой не шел ни в какое сравнение с тем, что он испытал сейчас.

Джейн опять прервала его первой и выдохнула:

– Интересно, что теперь про нас будут говорить в свете?

– Что мы счастливы и что я от тебя без ума.

– И весь высший свет увидит это? – с озорной улыбкой спросила Джейн.

– Непременно. Но, если ты не против, давай на некоторое время скроемся от сплетников.

– О, – вздохнула Джейн. – Ты хочешь опять заняться наследником?

– Да, хочу, и сына, и дочку, но больше всего я хочу тебя.

Рождественская ночь вступила в свои права, и лорд и леди Киркпатрик получили самый желанный подарок – друг друга.

Сноски

1

Уэверли – герой первого исторического романа В. Скотта (1771–1832) – стал настолько популярен, что все следующие романы называли уэверлийскими. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Роман Генри Филдинга (1707–1754) «История Тома Джонса, найденыша».

3

Шекспир У. (1564–1616). Сонет № 18.

4

Тон Тиболд Уолф (1763–1798) – один из организаторов общества «Объединенные ирландцы». Накануне Ирландского восстания 1798 г. был взят в плен англичанами и покончил с собой.

5

26 декабря.

Content

Тереза Ромейн
Играя в любовь

Глава 1. Кузены, мужья и лишние тузы

Глава 2. Решение всех проблем

Глава 3. Неудача

Глава 4. Неуместное признание

Глава 5. Надежды, мечты… и несостоявшийся завтрак

Глава 6. Первый шаг к семейному счастью

Глава 7. Расплата за безобидный флирт

Глава 8. Неожиданный посетитель

Глава 9. Дать затрещину или… поцеловать?

Глава 10. Блуждание в потемках

Глава 11. О секретах, больших и маленьких

Глава 12. Восстания, политика и сигары

Глава 13. Кража жемчугов и боли в желудке

Глава 14. Прелести уроков танцев

Глава 15. Маски, страхи и тайные желания

Глава 16. Бегство

Глава 17. Сбежавшая жена

Глава 18. Скандал и черная королева

Глава 19. Сгоревшие тосты и ветки остролиста

Глава 20. Планы, замыслы и дневники

Глава 21. Семейный портрет

Глава 22. Главная цель Тернера

Глава 23. Дела давно минувших дней

Глава 24. Грехи и грешники

Глава 25. Ход королевой

Глава 26. Билет в один конец

Глава 27. О рождественских подарках

Сноски