Алекс Кейн

Хроники вечной жизни. Проклятый дар

Моей маме, которая вечно жалуется, что ей нечего читать.

Часть I

Рене

Англия, Сомерсет, 11 июня 1932 года

Викарий подошел к окну. Солнце садилось за кромку леса, в воздухе носились стрижи, стоял прекрасный летний вечер. На лужайке перед домом сидела маленькая Элис, сосредоточенно откручивая кукле голову. Но викарий этого не замечал, невидящим взглядом смотрел он в окно, а перед его мысленным взором стояла узенькая средневековая парижская улочка и маленький мальчик, растерянно озирающийся по сторонам. Мысли метались в голове: «Возможно ли это? Может ли рассказ Голда быть правдой? Что это – выдумка, воспаленное воображение умирающего или…»

За спиной скрипнула кровать, раздался слабый голос доктора Голда:

– Джон?

Викарий медленно повернулся:

– Да, Майкл?

– Вы, должно быть, презираете меня? Я забрал столько жизней ради того, чтобы сохранить свою…

Священник с болью посмотрел на лежащего человека. Даже сейчас от его грузного тела исходили мощь и сила. Они были друзьями почти полвека… «Нет, всего лишь двадцать лет… Кто бы мог подумать!» И вот теперь Майкл Голд умирает, а у викария не находится для друга ни единого слова утешения. «Да что со мной, в самом деле? Я священник, мне следует успокоить умирающего, взять за руку, отпустить грехи. За руку?! Нет, только не это! Выходит, я все-таки верю ему?»

– Клянусь вам, Джон, клянусь, на этот раз я действительно твердо решил умереть. Бремя вины и пороков не позволяет мне жить дальше. Я никого больше не погублю!

Безумие какое-то! А ведь всего несколько дней назад все было так обыденно, так буднично…

Несколькими днями ранее посыльный принес викарию записку – его давно болевшему другу, доктору Майклу Голду, стало хуже, и он просит дорогого Джона немедленно прийти для разговора чрезвычайной важности.

Священник тотчас отправился к доктору. Четверть часа спустя он уже подходил к огромному мрачному дому, выстроенному дедом его друга. В саду перед домом ему встретилась молодая племянница Голда, миссис Роуз Делмор, с очаровательной белокурой малышкой Элис на руках.

– Дорогой викарий, проходите, пожалуйста. Дядюшка так ждет вас!

– Как он, мисс Роуз? Ему хуже?

– Боюсь, что да. Ох, похоже, не вовремя мы приехали погостить.

– Что вы, голубушка, Майкл так любит и вас, и вашу дочурку. Как дела, Элис, дорогая?

Малышка застенчиво спрятала личико в кружевном воротнике матери. Викарий ласково погладил ее кудрявую головку, поклонился Роуз и заспешил к дому.

Дворецкий Уоткинс проводил гостя в спальню Голда. Тот действительно ждал друга с большим нетерпением.

– Джон, наконец-то! – воскликнул он, приподнимаясь на кровати. – Возьмите вон то кресло и садитесь поближе. Мне нужно многое вам рассказать. Это долгий разговор, и я хотел бы покончить с ним, пока у меня еще остались силы.

Удобно устроившись в предложенном кресле, викарий заботливо взял друга за руку:

– Майкл, вы уверены, что не хотите отдохнуть?

– Джон, поймите, для меня сейчас самое важное – рассказать вам всё. Я знаю, мне совсем недолго осталось… Никого и никогда не посвящал я в историю своей жизни, я просто не в силах умереть с этой тайной. Пусть это будет моей исповедью. Должен же я воспользоваться тем, что мой лучший друг – пастырь Божий.

Он невесело усмехнулся, но тут же лицо его снова стало серьезным и торжественным. Он глубоко вздохнул и, словно приняв непростое решение, начал:

– Джон, я очень стар…

– Да, друг мой, мы оба уже не мальчики, – кивнул викарий и погладил Голда по руке. – В сентябре вам стукнет семьдесят два, не так ли? Да и я не намного моложе.

Но тот решительно покачал головой:

– Нет, мне давно уже не семьдесят два. Многое из того, что вы знаете обо мне, неверно. Я француз, а не англичанин. Мое имя Рене Легран, я родился в Париже в 1495 году.

Не обращая внимания на недоуменный взгляд викария, Голд начал свое неспешное повествование. Говорил он долго, иногда прерываясь, чтобы вытереть пот со лба или выпить глоток воды. Через несколько часов силы его закончились, и он обессиленно опустился на подушку.

– Позвольте мне немного отдохнуть, Джон, а потом я продолжу, – пробормотал он и мгновенно уснул.

Франция, XV век

– Великий Боже, как здесь ужасно!

– Ну что ты, милый. Посмотри, какие красивые дома, – возразила Мадлен, выглядывая из повозки.

– Ты думаешь? – Клод с сомнением посмотрел на жену. – Народу-то! Отродясь столько не видывал. А улочки какие темные, узкие, никакого простора. То ли дело у нас в деревне.

– Клод, милый, ты же так хотел сюда переехать…

С детства Клод Легран мечтал стать военным. Затаив дыхание, слушал он легенды, которые рассказывала мать – о рыцарях и их оруженосцах, о Крестовых походах в далекие земли, о громких победах, о сказочном богатстве покоренных стран. Но судьба распорядилась иначе: его отец, Большой Жан, был деревенским кузнецом, человеком низшего сословия, рыцарем же мог стать только дворянин.

Большой Жан не одобрял мечтаний сына о стезе военного. Он не раз говорил:

– Ежели Господь дал тебе в руки кузнечный молот, малыш, то им и работай до гробовой доски.

Но Клод не желал и думать о работе в кузне. Повзрослев и женившись на Мадлен, младшей дочери богатого мельника, он принялся уговаривать ее оставить родной дом и переехать с ним в Париж.

– Подумай, милая, ты будешь настоящей городской дамой.

– Ох, Клод, я боюсь. Я ж деревенская, и там все будут смеяться надо мной.

– Да нет же! Я стану военным, мы купим хороший дом, у нас родится много детишек. А к городу ты быстро привыкнешь, милая, уж поверь.

В конце концов Мадлен согласилась, и весной 1494 года, нагрузив повозку нехитрым скарбом, супруги отправились в столицу. И теперь они ехали по Парижу, а цокот копыт измученной лошади гулким эхом разносился над мостовой.

Им удалось довольно быстро обустроиться. Небольшой капитал, полученный в качестве приданого за Мадлен, позволил купить комнату на втором этаже дома в самом конце улицы Сен-Дени, прямо у крепостной стены, опоясывающей город.

Поначалу Клод ворчал:

– Не понимаю, как здесь люди живут? Ты посмотри, крыши и балконы так выдаются вперед, что и солнце-то до мостовой не доходит.

Однако со временем он привык к жизни в городе и даже стал находить неизъяснимую прелесть в этих вечно затененных улочках.

Общительный и открытый, Клод довольно быстро приобрел в Париже множество друзей. И они, и сам город постоянно преподносили бедному провинциалу сюрпризы. Так, Клод с удивлением обнаружил, что все новые знакомые имеют не только имена, но и фамилии. В его краях это было редкостью, и вся деревня знала его как Клода, сына Большого Жана. Однако в городе этого явно было недостаточно.

Поскольку Клод собирался провести в Париже всю оставшуюся жизнь, он сразу же пошел к городскому прево и, выдав прозвище своего отца за фамилию, записался как Клод Легран[1] с улицы Сен-Дени, сын Жана Леграна.

Преисполнившись чувством собственной значимости (шутка ли, теперь у него есть фамилия!), он принялся наводить справки о возможности поступления в армию рыцарей. И тут его снова ждал сюрприз: оказалось, в Париже уже несколько лет существует compagnie d’ordonnance – регулярная ордонансная[2] рота, созданная по приказу короля Карла. Рота эта состояла из пехотинцев, которых почему-то называли вольными стрелками, и набиралась почти полностью из людей незнатных, простых.

Окрыленный этим известием, Клод бросился к друзьям с просьбой устроить ему встречу с командиром compagnie d’ordonnance и был так настойчив, что вскоре один из них выхлопотал для него аудиенцию у капитана роты Пельяна.

Взволнованный, Клод прибыл на улицу Сен-Поль, где квартировал капитан, задолго до условленного времени. Помявшись у ворот, он перешел на другую сторону улицы и замер, залюбовавшись возвышающимся через реку собором Парижской Богоматери, построенным несколько десятилетий назад. Как он огромен и красив! Разве есть в мире что-то более прекрасное, чем этот величественный собор? Сердце Клода болезненно сжалось от странной нежности к этой красоте, к этому городу.

На колокольне Святого Жана зазвонил колокол. Пора.

– Хм… Хотите в мою роту…

Капитан Пельян, высокий длинноволосый мужчина лет сорока, придирчиво оглядывал широкоплечего юношу с открытым, умным лицом.

«У нас в деревне так лошадей рассматривали, – весело подумал Клод. – Надеюсь, он не потребует показать зубы».

– Да, сударь.

Капитану Пельяну смертельно надоели постоянные просители. То в роту прими, то перед коннетаблем похлопочи, то денежное довольствие выдай. Да еще эта дуреха, служанка Мари, вылила мятный соус на его белую рубаху. В чем прикажете идти на смотр роты? И все же он старался быть объективным. «Королю нужны опытные бойцы, – подумал он, – и если этот парень умеет держать алебарду в руках, то из него может выйти толк».

– Что ж, данные у вас подходящие, – удовлетворенно кивнул капитан. – Надеюсь, и опыт есть?

Клод невольно оробел.

– Какой опыт, сударь?

– Вы участвовали в боях? Учились военным наукам?

Юноша вконец растерялся.

– Видите ли, сударь… господин капитан… я недавно в Париже… я жил в деревне…

«Эх, жаль, с таким ростом, с такими мышцами…»

– Сожалею, но без опыта я не принимаю в роту.

Глаза Клода стали такими несчастными, что капитан невольно пожалел его. Он подошел к парню и похлопал его по плечу:

– Сударь, при моей роте есть детская военная школа. Самому вам уже поздно, но когда вашему сыну исполнится двенадцать – приводите мальчика, и я его возьму.

* * *

– Это была моя мечта, понимаешь? – бормотал Клод заплетающимся языком, сидя в трактире со своим соседом Жаком Буше. – А я, видите ли, слишком стар, чтоб учиться. А без этого они не берут. И что мне теперь делать?

– Не переживай, приятель, – утешал его Жак. – В городе полно гильдий и цехов, выбирай любой. Можешь стать оружейником, бочаром, портным или как я, к примеру, мясником. А у меня, между прочим, и отец был мясником, и дед тоже! А хочешь, плюнь на ремесла, стань торговцем – у тебя получится, это точно.

– Я для них стар, понимаешь? А вот сын мой не стар, и они его возьмут, только приводи. А как я приведу сына, если у меня его нет?

Жак Буше расхохотался:

– Ну так работай над этим, приятель!

Когда Клод наконец вернулся домой, Мадлен еще не спала. Конечно, ей очень хотелось, чтобы заветное желание супруга исполнилось. С другой стороны, если он станет военным, то как она будет одна, без него? Особенно сейчас, когда…

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Клод. Стиснув руки, она наблюдала, как он, качаясь, идет к кровати. Чутким женским сердцем Мадлен поняла, что муж лишился последней надежды. Ей было безумно жаль и его, и себя. «Я так его ждала, ведь сегодня, возможно, один из главных дней в моей жизни. Ладно, не буду пока говорить, подожду до завтра». Но утерпеть не смогла:

– Клод?

Голос Мадлен вырвал его из сонного забытья.

– М-м-м?

– Клод, дорогой… я беременна.

Он открыл глаза, с трудом сфокусировал взгляд на ее лице и твердым голосом приказал:

– Роди мальчика!

Распростившись с мечтой о военной службе, Клод по совету друзей приобрел необходимые инструменты, вступил в ремесленный цех и занялся изготовлением перчаток для знатных особ. Дело оказалось весьма прибыльным, и спустя полгода он смог выкупить две комнатки на первом этаже, став полновластным хозяином небольшого дома. Эта покупка съела все их сбережения, но Клод пошел на нее не задумываясь – ведь скоро их станет трое, и им понадобится больше места. Однако судьба распорядилась иначе.

Летом 1495 года Клод одновременно стал счастливым отцом и безутешным вдовцом. На всю жизнь запомнил он то отчаяние, ту боль, которые испытал при виде вышедшей из спальни повитухи. Скрывая растерянность, та нахмурилась и озабоченно сообщила:

– Жена ваша, сударь, померла… обильное кровотечение… А ребенок – вот он.

И она торопливо сунула ему в руки завернутый в полотняную тряпку кулек. Но Клод не замечал его, он с ужасом смотрел на закрытую дверь, за которой осталась Мадлен, и душу его наполняло щемящее чувство одиночества.

Похоронив жену и немного оправившись от потрясения, Клод задумался: что же делать с младенцем? Конечно, проще всего отдать его в церковный приют, но ведь он так хотел сына. И Мадлен отдала жизнь ради появления на свет этого крошечного существа…

Помощь пришла неожиданно.

– Приятель, выброси эту мысль из головы, – сказал ему Жак Буше, уже успевший стать другом. – Моя Катрин вот-вот родит, за пару су она сможет и кормить твоего малыша, и приглядывать за ним, пока ты работаешь.

На том и порешили.

Месяцем позже Катрин Буше родила девочку, которую назвали Женевьевой. Поначалу Клод несколько раз в день приносил сына к соседке на кормление, но со временем стал оставлять Рене на целый день и даже на ночь. Катрин заботилась о нем, как о родном. Спустя пару лет малыш Рене уже сам бегал через улицу, от дома отца к дому супругов Буше и обратно. За ним почти всегда семенила крохотная Женевьева.

Франция, XVI век

Жизнь маленького Рене Леграна была проста и приятна. Он обожал своего отца, любил, присев в уголке, наблюдать, как тот вырезает по лекалам перчатки из тонкой крашеной кожи, а потом сшивает их на каком-то загадочном приспособлении. Рене нравилось смотреть на богато одетых дам, появлявшихся иногда в их скромном доме. Дамы, шурша юбками, подходили к столу, на котором было разложено множество разноцветных перчаток, долго выбирали лучшую пару, спорили, смеялись. Они забирали перчатки, отдавая отцу взамен медные, а то и серебряные монеты с отчеканенным профилем короля, и уходили, каждый раз оставляя после себя неповторимый, загадочный аромат. Таинственной музыкой звучали для Рене слова «ливр», «денье», «су». «Когда-нибудь, – думал он, – Женевьева вырастет и станет такой же красивой дамой, я женюсь на ней и подарю все папины перчатки».

Малышку Женевьеву он любил не меньше, чем отца. И хотя она родилась всего четырьмя неделями позже него, Рене привык относиться к ней как к младшей. Этот черноволосый мальчуган с живыми темными глазами как мог оберегал свою малышку Женевьеву, а она за это благодарно называла его «мой лыцаль».

Клод никогда не забывал об обещании капитана Пельяна принять его сына на обучение. Мальчик с детства знал, что станет воином.

Когда Рене исполнилось пять лет, отец подарил ему щенка. Малыш назвал его звучным именем Марсель и очень гордился тем, что теперь есть существо, полностью от него зависящее. Щенок был рыжий, пушистый и очень смешной, и Рене всей душой привязался к нему.

Лишь одно омрачало спокойное существование Рене – мысль о смерти. Отец часто рассказывал ему о матери, о том, с какой радостью ждала она рождения сына, как мечтала о нем. Не то чтобы Рене не хватало женской ласки – Катрин заботилась о нем, как о родном, – но ему казалось неправильным, что мама умерла как раз в тот момент, когда могла бы быть счастлива. «Неужели я тоже умру, когда у меня родится сын? – размышлял он. – Или в другое время, когда все будет особенно хорошо?» Постепенно он стал безумно, до холода в груди бояться смерти.

* * *

В воскресенье после мессы Клод и пятилетний Рене, оба в ярких праздничных камзолах, зашли за Женевьевой. Катрин снабдила их лепешками в полотняном мешочке, и они отправились на прогулку к Сене. Рене гордо шагал впереди, держа в одной руке Марселя, другой ведя за собой маленькую пухленькую Женевьеву. Клод замыкал шествие, внимательно следя, чтобы детей не задели проезжающие мимо повозки.

Неторопливо шли они по запруженной ремесленниками и хозяйками улице, любуясь разноцветными вывесками и слушая крики зазывал. Со всех сторон неслось:

– Булочки, свежие булочки!

– Путник, мимо не пройди, мою лавку посети!

– Тутовый джин, ежевичное вино! Пробуем, покупаем!

Рене, который уже не первый раз совершал такое путешествие, охотно делился своими знаниями с Женевьевой, стараясь перекричать разноголосый шум улицы:

– Смотри, вот здесь, где нарисована индейка, торгуют птицей. А в той лавке сидит башмачник. Видишь вон ту дверь, похожую на бочку? Тут работает бочар. А вон там… Ну куда ты смотришь, зайчонок? На углу, где висит крендель вместо вывески, – там пекарь.

Маленькая Женевьева изо всех сил вертела кудрявой головкой, но все равно не успевала заметить все, что показывал друг. Рене видел ее восхищенный взгляд, и его просто распирало от гордости.

– А вот здесь, за этой высоченной стеной, – кладбище Невинных. Здесь хоронят некрещеных детей.

Девочка сочувственно вздохнула: как это, должно быть, страшно – умереть некрещеным!

Они прошли до конца всю Сен-Дени и повернули на рю де ла Савонри.

– Посмотри, Женевьева, вот этот столбик указывает на Гревскую площадь, там сжигают преступников и ведьм!

Малышка боязливо поежилась.

Через час они достигли Шатле. Эта старинная крепость когда-то была построена для защиты города, но с тех пор, как в прошлом веке Париж обнесли надежной стеной, необходимость в крепости отпала, и теперь в ней жил городской прево, располагались суд и тюрьма. Миновав серые башни крепости, Клод, Рене и Женевьева вышли к Сене.

День выдался жаркий, и к реке они подошли, изрядно запыхавшись. Женевьева восхищенно замерла: как здесь красиво! Вдоль воды прогуливались нарядные горожане. Неподалеку от берега были сложены грузы: бревна, сено, бочки с вином. Немного правее находилась пристань, у которой стояло несколько небольших суденышек, рядом с ними суетились грузчики. А слева раскинулся Пон о Мёнье – гордость Парижа, Мельничий мост, полностью застроенный домами, лавками и мастерскими. На противоположном конце моста возвышалась огромная мельница.

Как всегда по воскресеньям, здесь было людно и шумно, на мосту проходила оживленная торговля. Вдруг над разноголосым гомоном толпы зазвучала музыка. Рене завертел головой, пытаясь определить, откуда она доносится.

– Женевьева, смотри, менестрель! – закричал он.

И действительно, на мосту стоял музыкант и играл на лютне. Рене со всех ног бросился к нему, но вдруг поскользнулся, Марсель выпал у него из рук и кубарем полетел в реку. Мальчик с ужасом смотрел, как щенок, повизгивая, барахтается в воде. Надо спасти Марселя, но здесь может быть глубоко, а он, Рене, не умеет плавать. У него похолодело внутри, ноги словно приросли к земле. Господи, что же делать?!

– Папа!

Клод мельком взглянул на сына, желая понять, попытается ли тот спасти щенка, скинул башмаки и прыгнул в воду. Река у берега была неглубокой, он схватил перепуганное животное и направился к берегу. У моста его ждал потрясенный Рене.

– Папа, он мог умереть!

Вечером, укладывая Рене спать, Клод сказал ему очень серьезно:

– Запомни, сынок: ты обязан помочь тому, кто в этом нуждается. А уж спасти друга – твоя святая обязанность. Даже если это опасно. Только так ты сможешь стать настоящим мужчиной.

Рене тяжело переживал случившееся. Как он мог испугаться, когда Марселю угрожала опасность? Он побоялся спасти друга. Он трус, трус!

Слезы сами покатились из глаз. Мальчик вспомнил, что за всю дорогу до дома отец не позволил ему нести Марселя. Отец презирал его, потому что он, Рене, трус!

Нет, это неправда! Никогда, никогда больше он не испугается и всегда, как сказал папа, будет помогать тем, кому понадобится его помощь.

Этот первый случай малодушия он запомнил на всю свою долгую жизнь.

* * *

Дела у Жака Буше шли неважно с тех пор, как недалеко от него открыл мясную лавку Николя Костэ. Они стали конкурентами, и вскоре доходы у обоих стали столь низки, что их семьи едва сводили концы с концами. Жак несколько раз ходил к Костэ, пытаясь убедить его переехать, тем более что невдалеке, на улице Дочерей Божьих, не было мясной лавки. Но тот категорически отказывался, хотя и понимал – Буше прав и вдвоем им здесь не выжить. Но почему съезжать должен именно он, Николя? Будет гораздо лучше, если Жак Буше свернет свое дело. Конечно, добровольно он не согласится, но… можно ведь и заставить. В голове Костэ созрел коварный план.

В тот день, ровно в час дня, в открытую дверь лавки Жака Буше въехала тележка охотника. Жак, как обычно, расплатился с ним и положил туши в подвал. Вечером он освежует их, а пока нужно заняться покупателями.

Но вместо покупателей в дверях показались два стражника прево. Жак, не зная за собой никакой вины, вежливо поклонился и спросил:

– Что вам угодно, господа?

– Нам сообщили, – низким голосом ответил один из них, по виду главный в этой паре, – что вы тайно охотитесь на дичь в королевских угодьях. Это незаконно и карается тюрьмой либо штрафом. Сейчас мы тут все осмотрим.

Он кивнул своему напарнику, и тот стал спускаться в погреб. Растерянный Жак пытался возражать, но его никто не слушал.

– Я не знаю ни одного шельмеца, – подмигнул старший стражник, – который бы с ходу признался в своих преступлениях. Вот когда находятся доказательства…

Он забирал туши, которые подавал ему подчиненный из погреба, и раскладывал их на рабочем верстаке. Затем оба занялись осмотром туш.

– Ага, вот и оно!

Жак с изумлением смотрел на королевское клеймо в виде лилии, стоявшее на бедре туши молодого оленя, и чувствовал, что волосы у него становятся дыбом. Всем было известно, что так клеймили маленьких оленят в королевских лесах.

– Это не мое… я не знаю… – в ужасе бормотал растерявшийся Жак.

В этот момент в лавку спустилась Катрин. В двух словах стражник объяснил, за что уводят ее мужа.

– Как видите, – ткнул он пальцем в клеймо, – за доказательствами далеко ходить не надо.

– Что с ним теперь будет? – со слезами спросила Катрин.

– Сейчас мы отведем его к судье. Если ваш муженек заплатит положенный штраф, то вернется домой, а нет – так судья отправит его в камеру.

Вечером следующего дня Катрин сидела в доме Клода и, плача, рассказывала, какая беда обрушилась на их семейство.

– Весь день я сегодня добивалась встречи с прево, – всхлипывала она, – и наконец он меня принял. Сказал, что надо платить штраф, иначе мой Жак до следующего лета останется в тюрьме.

– Сколько? – осторожно спросил Клод.

Катрин помедлила и обреченно ответила:

– Шесть ливров.

Это была огромная сумма. На такие деньги можно было снять на год целый дом с питанием и прачкой.

Клод молча встал и вынул из-под скамьи ларец. Достав два золотых экю, он протянул их соседке. Это были все его сбережения, но он не колеблясь отдал их. Катрин долго смотрела на монеты, потом принялась целовать руки Клода.

Дождавшись, когда Жака выпустят из Шатле, Клод отправился к нему и подробно обо всем расспросил. Буше клялся и божился, что ничего не знает о туше с королевским клеймом, что попала она к нему от охотника, его постоянного поставщика. Простоватый Жак никак не мог взять в толк, как все это могло случиться, но Клод сразу сообразил, где следует искать.

– Либо этот дуралей забрел в королевский лес, либо ему кто-то заплатил, чтобы тебе насолить. Пойдем-ка, дружище, хорошенько его порасспросим.

Оба тут же пошли к охотнику, и Легран, схватив его за грудки, прошипел:

– Говори, негодяй, откуда ты взял тушу с клеймом!

Тот, взглянув на разъяренное лицо Клода, понял, что шутить он не намерен. Как бы головы не лишиться. И чего ради? Из-за нескольких паршивых монет? Ну уж нет! Сжавшись, трусливый охотник рассказал, как он, застрелив оленя, по наущению Николя Костэ отправился в кузню к его младшему брату Шарлю, который и выжег на мертвом животном собственноручно сделанное клеймо.

Клод схватил негодяя за шкирку и поволок к прево. Там Жак составил жалобу на вероломного соседа, а незадачливый охотник все подтвердил. Спустя неделю Клод получил свои шесть ливров, а Жак – десять су, которые Костэ принужден был выплатить ему за клевету.

Мясная лавка Жака Буше снова стала единственной во всей округе.

Рене, прослышавший о том, что его отец спас семью Буше, необыкновенно гордился им. «Когда я вырасту, я буду таким же смелым». Часто, засыпая, мальчик мечтал о том, как будет совершать необыкновенные подвиги во имя справедливости и во славу прекрасной Женевьевы.

* * *

Рене и Женевьева с удовольствием проводили время вместе. И хотя мальчику больше нравились подвижные игры, к семи годам они чаще всего играли в семью. Рене изображал мужа и отца, Женевьева была женой и мамой, а ее куклы – их детьми. Клод выделил им для игр уголок в кухне, и Рене, расхаживая по нему, важно спрашивал:

– Ну что, женушка, ужин готов?

– Сейчас-сейчас, дорогой, уже почти, – отвечала Женевьева, маленьким ножичком нарезая в плошку лопухи.

– Да почему ж так долго?

– Катрин весь вечер капризничала, и Франсуа плохо себя вел, вот я и забегалась. А малышка Кло такая умница, вся в папу.

Рене смотрел на нее смеющимися глазами и думал: «Скорей бы вырасти, чтоб и вправду на ней жениться».

По мере того как Рене рос, у него появлялись друзья. Высокий, худенький, подвижный, он носился по улицам и в любом уголке Парижа чувствовал себя как дома. Вместе с ним бегали белобрысый Мишель Жаро, сын портного, худой, нескладный Пьер Готье, сын столяра, и толстяк Жак Робишон, сын мельника, с соседней улицы Гран Труандери. Все время, незанятое общением с Женевьевой, Рене проводил с ними. Мальчишки таскали овощи из садиков, кое-где втиснутых между домами, играли в кегли, а по праздникам, когда судоходство на Сене было запрещено, бегали купаться. Заводилой был Пьер, в его кудрявой голове постоянно рождались новые идеи:

– Пошли завтра драться на мечах, двое на двое.

– Давайте построим хижину отшельника.

– Если обломать вон те ветки, можно будет сделать из них луки и посоревноваться.

Рене с радостью соглашался на все и лишь в одной забаве категорически отказывался участвовать – в походах на кладбище. Как ни странно, оно было любимым местом прогулок горожан и игр детей, однако Рене, у которого кладбище вызывало мысли о смерти, упорно не желал ходить туда с друзьями. Поначалу мальчишки пытались его уговорить и даже взять на «слабо», но со временем махнули рукой и на кладбище ходили без него.

Как-то вечером четверо друзей слонялись неподалеку от мельницы папаши Робишона.

– Предлагаю завтра пойти за ворота, – прошептал Пьер.

– Ого!

– А это идея!

– Давайте!

– Прекрасно, встречаемся на рассвете у ворот Сен-Оноре.

Всем четверым строго-настрого запрещено было выходить за крепостные стены, но это их не остановило. Ночью Рене с замиранием сердца думал о завтрашней вылазке. Он пойдет туда один, без папы! Как волнующе и страшно! Впрочем, нет, он возьмет с собой Марселя, и пес защитит его от любой опасности.

Наутро приятели встретились у городских ворот. В руках у Пьера был маленький топорик, через плечо висел моток веревки.

– А это зачем? – удивились друзья.

– Увидите.

Ворота Сен-Оноре располагались на западной окраине города, у самой Сены. Проскользнув мимо стражников, которые, впрочем, не обратили на них никакого внимания, ребята перешли через мост надо рвом, окружавшим город, и зашагали по дороге, вьющейся вдоль реки. Счастью их не было предела: впервые они вышли за ворота одни, без взрослых. Вокруг теснились огороды и сады горожан. Мальчишки радостно поглядывали на встречных крестьян, направлявшихся в город пешком и на телегах, и, чувствуя себя совсем взрослыми, гордо задирали головы. Впереди них с радостным лаем бежал Марсель.

Постепенно возбуждение улеглось, и они стали размышлять, чем бы заняться. Пьер уверенно шагал по дороге.

– Куда мы идем? – поинтересовался Рене.

– Вон в тот перелесок у Сены, – ответил Пьер.

Он немного помедлил и выпалил:

– Будем делать плот!

Мальчишки восхищенно переглянулись и припустили к лесу.

Изготовление плота оказалось интереснейшим, необыкновенным занятием. Пьер своим маленьким топориком рубил ветви и тонкие деревца, остальные связывали их веревками. Глаза восторженно горели, работа спорилась. Марсель нетерпеливо прыгал рядом, отчаянно мешая всем четверым.

Соорудить некое подобие плота им удалось только к пяти часам пополудни. Уставшие, они повалились на траву, с гордостью разглядывая результат своих трудов.

– Что будем теперь делать? – спросил Жак Робишон. – Скоро солнце сядет, пора возвращаться. Да и есть ужасно хочется.

– Успеем прокатиться до заката, – возразил Мишель. – А потом спрячем его, а завтра снова вернемся сюда.

Пьер и Рене кивнули.

Настругав из самых длинных веток нечто вроде шестов, они двинулись к реке. Жак и Пьер, зайдя в воду, тащили плот на себя, Мишель и Рене помогали, подталкивая его сзади. Он оказался неожиданно тяжелым.

Наконец им удалось спустить плот на воду. Ребята вскарабкались на него и отталкивались шестами, пока тот не покачнулся и не поплыл.

– Урааааа!!!

Теперь шесты до берега не доставали, и мальчишки управляли плотом, отталкиваясь от дна. Подхваченный течением, он поплыл прочь от города легко и быстро, немного смещаясь к центру реки. Марсель, который, видимо, помнил, как тонул в Сене, воды отчаянно боялся, поэтому с заливистым лаем бежал за ними вдоль берега.

– Мы мореходы!

– Норманны!

– Ага, и скоро откроем новые земли!

Их восторгу не было предела.

Плот набрал скорость, позади осталось уже несколько лье. Пора было возвращаться. Друзья начали выбирать местечко, куда лучше причалить, как вдруг увидели, что впереди река резко поворачивает влево.

– Мы врежемся в берег, поворачивайте!

Рене приналег на шест и чуть не свалился в воду, лишившись опоры: шест не доставал до дна.

– Слишком глубоко! – в панике закричал он.

Остальные шарили шестами, пытаясь нащупать дно, – бесполезно. Их вынесло на самую середину реки. С каждой секундой ситуация становилась все опаснее.

Мальчишки испуганно прижались друг к другу, интуитивно стараясь опуститься пониже. Рене в ужасе втянул голову в плечи. Ему захотелось, чтобы все это оказалось сном, проснуться в теплой, безопасной постели и увидеть ласковый взгляд отца! Но нет, все это наяву, и, похоже, пришел последний час его короткой жизни. Вот и злосчастный поворот. Рене испуганно закрыл глаза. Плот занесло вправо, он накренился и со всего размаха врезался в песчаную отмель. Послышался треск ломающихся жердей и рвущихся веревок, затем крики упавших в реку мальчишек. Часть бревен оторвалась, оставшийся кусок плота оттолкнулся от берега и, крутясь, устремился дальше по течению. На нем сидел обезумевший от ужаса Рене.

– Прыгай, Рене, прыгай!

– Ну давай же!

Рене собрал все свое мужество, завопил и бухнулся в Сену. И сразу же стал тонуть. Плавать он почти не умел и, вынырнув, в ужасе барахтался в воде, но вдруг почувствовал, как кто-то тянет его к берегу. Он открыл глаза – это Марсель бросился в реку, чтобы спасти друга, и теперь, вцепившись зубами в рубаху Рене, отчаянно тянул его к отмели. Марсель изо всех сил работал лапами, таща за собой мальчишку. Пес был невелик, одежда и боты Рене намокли и отяжелели, Марселю приходилось нелегко, но он упорно греб к берегу. Каждое следующее движение давалось ему все труднее и труднее, он хрипел и задыхался. И вот наступил момент, когда лапы перестали слушаться, вода залила пасть, из последних сил пес носом подтолкнул Рене к берегу…

Пьер, Жак и Мишель, стоя по горло в воде, намертво вцепились в его одежду и после некоторых усилий все-таки вытащили на песок. Когда обессилевшие мальчишки отползли от реки и повалились на траву, никто из них не заметил, что Марселя с ними нет.

Исчезновение пса обнаружилось лишь полчаса спустя. Переполошившись, друзья рванули к реке. Они кричали, шарили палками по дну, Рене в отчаянии бегал по берегу и звал Марселя, а Пьер и Мишель даже пытались нырять, но все их усилия были тщетны. Вскоре мокрые и продрогшие ребятишки были вынуждены прекратить поиски и уныло побрели в обратный путь. Оказалось, течение унесло их далеко от города. За их спиной медленно садилось солнце, далеко впереди вырисовывался зубчатый силуэт городской стены.

– Не успели, – обреченно вздохнул Жак.

Городские ворота закрывались на закате.

После короткого совещания решено было заночевать в яблоневом саду. Кое-как соорудив себе постель из веток, друзья улеглись и тесно прижались друг к другу. Им было страшно: ночью за городом могло произойти что угодно.

Рене не мог уснуть; дрожа от холода, он с тоской думал о произошедшем. Трясясь, вспоминал он холодную воду и ужасные, похожие на змей водоросли, облепившие его ноги. «Так вот как чувствовал себя Марсель, когда был еще щенком! Я тогда его бросил, а сегодня он пожертвовал собой, чтобы спасти меня. А я… я даже не заметил, как он утонул. Я снова предал его».

Полночи он изводил себя этими мыслями, чувство вины жгло огнем. А о том, что ждет его завтра, даже думать не хотелось. Отец задаст ему такую взбучку, что он месяц сесть не сможет.

Вдалеке раздался цокот копыт. Рене приподнял голову. Всадник в богатых одеждах, в развевающемся плаще пустил лошадь галопом, торопясь покинуть город. Мальчик долго смотрел ему вслед. В Париже он много раз видел проезжающих в каретах и верхом аристократов, не обращая на них особого внимания, но сейчас ему вдруг захотелось стать таким же знатным, гордо скакать на породистом коне, чтобы богатые одежды развевались за спиной… Он завистливо вздохнул, а когда звук копыт стих, поудобнее устроился на своей постели и, прижавшись к друзьям, забылся тяжелым сном.

На рассвете, голодные и замерзшие, друзья побрели к городским воротам. Рене с трудом перебирал ногами, его трясло как в лихорадке.

– О господи, что теперь будет, – бормотал Жак.

– Заткнись, – раздраженно бросил Мишель.

Каждого ждала дома встреча с разъяренными родителями.

Подходя к дому, Рене еще издали увидел в дверях грозную фигуру отца. Мальчик заставил себя идти спокойно, но взгляд упорно возвращался к булыжникам под ногами.

Когда сын приблизился, Клод зловеще прошипел:

– Где вы были, сударь?

Втянув голову в плечи, Рене проскользнул мимо отца и устремился к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Где ты был, маленький негодяй, я тебя спрашиваю? – Клод одним движением развернул сына к себе. Тот, опустив голову, молчал.

– Где Марсель?

– Он утонул, папа, – прошептал Рене еле слышно.

– Что-о??? – заорал отец и, схватив мальчика за плечи, бросил его на скамью.

В этот день восьмилетний Рене впервые узнал, что такое розги.

* * *

Любимыми развлечениями горожан были ярмарки и уличные представления. Каждое воскресенье на нескольких площадях Парижа выступали балаганы, бродячие актеры и музыканты. Представления были самыми разнообразными: цирковые номера, спектакли, буффонады, подражающие греческим трагедиям. Особой популярностью среди знати пользовался так называемый Суд Любви, спектакль, в котором актер задавал зрителям каверзные вопросы о дамах, пытаясь поймать мужчин на незнании предмета.

Особым видом представления были публичные казни. Они считались зрелищем назидательным, позволяющим не забыть о бренности жизни и предостеречь молодежь от ошибок. На казни и сожжения приходили целыми семьями. В зависимости от того, кем был приговоренный, толпа либо улюлюкала, требуя жестокой расправы, либо сочувствовала жертве; женщины и дети, не стесняясь, плакали от жалости к несчастному, которого убивали у них на глазах. Но если бы его вдруг помиловали, они бы почувствовали себя обманутыми.

Ремесленники и торговцы, для которых Суды Любви были слишком утонченны и непонятны, ходили на них, чтобы одним только присутствием подчеркнуть свой высокий вкус. На самом же деле простолюдины предпочитали разгульные мистерии о смерти и аде, получившие в народе название Пляски Смерти.

Именно на такое представление повел Клод сына. Вечером они пришли на Гревскую площадь, Рене протиснулся сквозь толпу и сел вместе с другими мальчишками впереди всех, перед большим деревянным помостом. К нему с двух сторон вели лестницы, по углам стояли высокие факелы, освещая все вокруг неровным, колеблющимся светом. Рене, с нетерпением ожидая начала, разглядывал площадь. Позади помоста в наступающей темноте чернел силуэт знаменитого «Дома на сваях» – каменного здания, в котором заседало собрание гильдии купцов. С торца площади расположились дома зажиточных горожан с крышами из черепицы.

Наконец представление началось. Все затихли. На помост медленно и торжественно вышла высокая фигура, с ног до головы закутанная в темный плащ, с длинным посохом в руке. Она прошла мимо факела, пламя осветило мертвенно-белое мужское лицо под надвинутым на лоб капюшоном. Рене вздрогнул: он никогда не видел таких бледных людей. «Это не человек, – подумалось ему, – тогда кто же?» Словно отвечая на его вопрос, фигура протяжным голосом продекламировала:

Никто из вас меня пока не знает,

Мои глаза не видят ваших глаз.

Но время мчится, и судьба бросает

В мои объятья каждого из вас.

Как неразлучны, хоть и не похожи,

Луна и солнце, берег и вода,

Так вот и мы шагаем рядом тоже:

Я – Смерть, и Жизнь, навеки, навсегда!

Рене похолодел. Так вот она какая, Смерть! Вот кто забрал его мамочку! Он смотрел на закутанную фигуру со смешанным чувством страха и гнева.

А на сцене между тем загудели рожки, и началось действо. Под протяжную, громкую музыку на помост по правой лестнице один за другим выходили актеры в одеяниях рыцарей, ремесленников, крестьян, лавочников, мужчины и женщины, взрослые и дети. Их плавные движения напоминали танец. Некоторые из них изображали на ходу свою профессиональную деятельность, другие просто медленно двигались в сторону черной фигуры. Каждого проходившего мимо Смерть касалась кончиком посоха, после чего жертва скидывала одежду и, оставшись в одном белье, слабыми, неуверенными шагами спускалась с помоста по противоположной лестнице и исчезала в темноте.

Рене смотрел на сцену испуганными, широко открытыми глазами. «Удивительно, – думал он, – как все голые люди похожи. Не поймешь, кто из них рыцарь, а кто простолюдин». И снова, словно в ответ, черная фигура промолвила:

Смерть бесконечна, Смерть неотвратима,

Кто б ни был ты, король или купец,

Придет черед, Смерть не проскочит мимо,

Вас всех ждет одинаковый конец!

Постепенно музыка рожков и дудок становилась быстрее и резче, плавные движения актеров ускорялись и вскоре походили на какую-то безумную пляску. Вот на сцену выбежала девушка в белых одеждах, свет факелов причудливо играл на копне ее золотистых волос. Она была очень молода, почти ребенок, и потрясающе красива. Смерть дотронулась до ее плеча посохом, и девушка упала, вытянувшись ничком. Фигура в черном захохотала и продолжила:

Была ты милой и прелестной девой,

Но вот скончалась ты от страшных мук.

И стало твое девственное тело

Приютом вечным для червей и мух.

Зрители дружно ахнули. Рене сидел ни жив ни мертв. Ему казалось, что он чувствует смрадный запах, исходящий от этой черной фигуры. Эта мерзкая Смерть, она издевается над ними! Она глумится и насмехается. Всё бесполезно, говорит Смерть, всё тщетно, есть только она, могущественная и всесильная! Мальчик дрожал всем телом, в голове его беспорядочно метались мысли: «Нет, нет, я не хочу умирать, это неправда, я не умру! Главное – не встречаться с нею взглядом, и тогда она меня не заберет».

А на сцене продолжалась дикая, необузданная мистерия. Рожки и дудки, казалось, сошли с ума и выводили громкие, сумасшедшие мотивы. Актеры визжали, тряслись, подпрыгивали, падали, и только Смерть среди всего этого безумия оставалась неподвижной. Но вот она подняла голову и, перекрикивая звуки спектакля, провозгласила:

Сколь бы ты ни был смелым и отважным,

Свершу предначертание судьбы.

Настанет день, и я приду за каждым.

Кто будет следующим? Возможно, ты?

Произнося последние слова, Пьер Ормэ, актер, изображающий Смерть, посмотрел на маленького мальчика, сидящего перед помостом. Их взгляды встретились, и в глазах ребенка Пьер увидел безраздельный ужас. В следующую секунду малыш с криком вскочил и бросился бежать, в панике продираясь сквозь толпу. Пьер мысленно улыбнулся: похоже, он хорошо играет свою роль, хозяин труппы будет им доволен.

Рене бежал по темным улицам Парижа, не видя и не слыша ничего вокруг. Господи, что же делать? Смерть посмотрела прямо ему в глаза, она сказала, что он будет следующим, она хочет забрать его, она рядом! Дыхание Рене прерывалось, ноги не слушались, но он бежал до тех пор, пока не достиг спасительного дома в конце улицы Сен-Дени. Уж тут-то она его не достанет, здесь командует не мерзкая смерть, а отец! Забившись под рабочий верстак, Рене сжался и закрыл глаза. Тут позже его и нашел отец. Клод крепко прижал к себе сына и долго успокаивал его, дав себе обещание впредь не водить Рене на подобные представления.

* * *

Рене подрастал, ему было уже девять, и отец начал приобщать его к своему ремеслу, решив, что знание ремесла не помешает сыну. Сначала Клод давал Рене простые поручения – вырезать лекало, завязать узелки, но со временем мальчик уже мог заменить отца на любом, даже самом сложном этапе изготовления перчаток. Вдвоем они садились за стол у окна, работали, тихонько переговариваясь, а заодно поглядывали на улицу, где под навесом на длинной лавке был разложен их товар.

Мальчик любил эту работу, а больше всего ему нравилось украшать готовые перчатки. Золотые и серебряные нити, жемчуг и даже маленькие драгоценные камни – все шло в ход. Рене любил рисовать и часто предлагал отцу образцы узоров для вышивки. Перчатки украшались замысловатым орнаментом, вышитыми птицами, цветами и получались очень изящными. Покупатели, знатные дамы и кавалеры, были не в состоянии выбрать одну пару и покупали перчатки дюжинами. К одиннадцати годам Рене стал настоящим мастером. Молва об умельцах Легран постепенно разнеслась по всему городу. Клод богател и уже подумывал о покупке большого дома.

Едва Рене исполнилось двенадцать, Клод повел его на учебу в регулярную роту. И хотя капитана Пельяна уже давно не было в живых, Рене приняли без задержки. Он был высок и довольно широк в плечах, черные волосы доходили почти до плеч, темные глаза смотрели спокойно и уверенно. Сержант Дюпе, оглядев мальчика, доверительно сказал Клоду:

– Я не первый год набираю юношей на обучение. Поверьте мне, сударь, ваш сын станет прекрасным воином.

Сердце Клода радостно забилось.

Военное дело Рене понравилось. Школяров учили обращаться с оружием, соблюдать строй, маршировать. Кроме непосредственно воинских дисциплин, в курс обучения входили атлетика, элементарный счет, грамматика, религия, история крестовых и других военных походов, а также алхимия и фармация.

Насколько Рене нравилась учеба, настолько же не нравились его новые товарищи. Большинство из них происходило из самых низших слоев общества, разговоры их были слишком грубыми, а смех – слишком громким. Заводилой среди них был Жак Тильон, высоченный парень, на голову выше остальных, с вечно сальными волосами и такими же сальными шутками. Рене старался обходить его стороной.

Отец Жака, Патрик Тильон, был чернорабочим в доках Сены, горьким пьяницей, регулярно избивавшим жену и сына. За короткую жизнь Жака отец не бил его разве что топором. Поначалу мальчик изо всех сил старался угодить отцу, но того, казалось, это только злило. Упреки и побои так и сыпались на Жака и в конце концов сделали свое дело: он возненавидел отца и весь мир. Единственным близким человеком была мать. Она работала прачкой и обстирывала всю улицу, трудясь с рассвета до позднего вечера. Когда Тильон, пьяный и злой, приходил домой и набрасывался на жену и сына с кулаками, она как могла закрывала собою маленького Жака.

Однажды, после очередной попойки, Патрик шел домой в особо мрачном расположении духа: хозяин доков, купец Вердье, обещал выгнать его, если он не перестанет пить.

– Где ж это видано, чтоб человеку после работы и выпить нельзя было?! – бормотал Тильон, выходя из трактира. – Ну ничего, я тебе покажу! Будешь меня помнить, торгаш проклятый!

С трудом дойдя до дома, он распахнул дверь и ввалился в кухню, где его жена в огромном чане стирала белье с помощью деревянного валика.

– Опять своей бадьей всю комнату заняла? – злобно прошипел Тильон.

– Иди спать, Патрик, – тихо ответила женщина.

– Что-о?! – взревел тот. – Ты еще командовать будешь, грязная свинья?!

Он схватил валик и двинулся к жене.

Жака, спавшего в чуланчике, разбудили страшные крики матери. Он вбежал в кухню и увидел отца, изо всех сил колотившего упавшую жену деревянным валиком.

– Папа!

Тильон одним ударом отбросил сына, тот отлетел к стене и затих.

Придя в себя и не увидев в комнате отца, Жак подполз к несчастной женщине. Та, вся в крови, лежала в углу, тяжело привалившись к стене. Он выл, ползал вокруг матери, гладил ее огрубевшие от вечной стирки руки и, рыдая, умолял:

– Подожди, подожди немного, скоро я вырасту и увезу тебя, мама. Ты только потерпи.

Собрав последние силы, она с трудом открыла глаза и благодарно улыбнулась:

– Я потерплю, сыночек. Только расти быстрее.

К утру мать умерла.

Сразу после похорон Жак убежал из дома. Несколько лет прожил он на улице в компании бездомных и калек, пока один добрый монах не подобрал его и не отвел к сержанту Дюпе.

– Возьмите его в свою школу, сержант. Парню пришлось многое пережить, будем надеяться, что Господь смилостивится над ним и позволит стать хорошим человеком.

Но было уже поздно: злость, обида и жестокость навсегда поселились в сердце Жака Тильона. К своим тринадцати годам он твердо усвоил: единственный способ выжить – это кулаки и палка.

* * *

За короткое время Рене научился довольно сносно обращаться с копьем. Сержант Жюно, обучавший школяров владению оружием, был им доволен. «Жаль, что этот парень низкого происхождения, – думал он, глядя, как Рене ловко делает выпад, – он мог бы стать капитаном или даже маршалом».

Рене часто вспоминал Женевьеву, он отчаянно скучал по ней. Лежа ночью в казарме, он вспоминал, как они вместе играли, как однажды, когда она подвернула ногу, через полгорода нес ее на руках… В воскресные дни, когда не обязательно было ночевать в казарме, он мчался домой, чтобы повидаться с ней. Они уходили гулять на целый день и, присев в тени деревьев, мечтали о том, как славно будут жить, когда наконец вырастут и поженятся.

– У нас будет трое детей, и мы назовем их, как когда-то в игре звали наших кукол – Франсуа, Катрин и Клотильда, помнишь?

– Конечно. Но, Рене, разве не лучше, если детишек будет побольше?

И каждый раз Рене возвращался в школу с тяжелым сердцем: хотя военная наука ему нравилась, мальчишке было жаль покидать Женевьеву и неприятно находиться рядом с Жаком Тильоном и его компанией. Он остро нуждался в друге.

Среди школяров выделялся невысокий белокурый юноша с гладкими длинными волосами и задумчивыми серыми глазами. Его звали Филипп де Леруа. Спокойный, учтивый, с изысканными манерами и речью, в бархатном камзоле с кружевным воротником, он сразу понравился Рене. «Он, конечно, дворянин и никогда не захочет дружить с сыном простого перчаточника», – с горечью думал мальчик.

Однако получилось иначе.

Филипп был третьим, младшим сыном обедневшего дворянина Кристиана де Леруа, вассала графа Ангулемского. Два старших брата Филиппа унаследовали черты отца, были высоки, широкоплечи, сам же Филипп пошел в мать – светловолосый, изящный и утонченный, словно девушка. И хотя братья порой добродушно посмеивались над ним за это, Филипп знал, что они искренне любят его, и платил им тем же.

Кристиан де Леруа не представлял для детей иной карьеры, кроме военной. С большим трудом собрав деньги на экипировку, он отправил двух старших сыновей на обучение к сеньору. На обмундирование, необходимое для отправки к графу Филиппа, средств уже не хватило, и отец отправил его в Париж, на бесплатное обучение в ордонансную роту.

В военной школе Филипп отчаянно страдал: вокруг него были люди, чуждые ему и по сословию, и по духу. Он отличался от них решительно всем – манерами, речью, привычками, мыслями. Филиппу не хватало дружбы и поддержки братьев, он мучительно жаждал вернуться домой.

Единственным человеком, приглянувшимся ему среди школяров, был Рене Легран, и Филипп с нетерпением ждал случая познакомиться с ним. И случай этот вскоре представился.

Как-то на занятиях, которые вел их наставник, мэтр Пьер Гофлан, Рене задумался и не услышал, как учитель обратился к нему.

– Господин Легран?

Рене думал о Женевьеве, вспоминая их недавнюю прогулку.

– Господин Легран!

Мальчик вскочил:

– Да, мэтр.

– Будьте добры, сударь, повторите, что я сейчас рассказывал – почему большие щиты заострены книзу?

Естественно, Рене не слышал ни слова из того, что объяснял мэтр Гофлан. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, мучительно соображая, что бы придумать.

За спиной наставника со своего места встал Филипп де Леруа и, явно желая подсказать правильный ответ, сделал рукой резкое движение, словно втыкал меч в землю.

– Так что же, сударь? Вы слышали мой вопрос?

Филипп повторил тот же жест.

– Вам не угодно ответить?

– Чтобы можно было воткнуть щит в землю, мэтр… – пробормотал Рене.

Строгий наставник был явно удивлен:

– Верно.

После занятий Рене подошел к своему спасителю:

– Спасибо вам, сударь.

Тот улыбнулся и отвесил легкий поклон:

– Ну что вы, это было несложно. Меня зовут Филипп де Леруа.

– Рене. Рене Легран.

– Я знаю. И давно хотел познакомиться с вами, Рене.

– А я – с вами!

С этого дня началась их дружба.

Хотя Рене был на два года моложе Филиппа, общий язык они нашли очень быстро. Занятия проводились в первой половине дня, и после обеда школяров обычно отпускали. Свободное время каждый проводил как душе угодно: кто-то оставался в казарме, кто-то тренировался на военной площадке, а Рене с Филиппом предпочитали носиться по городу в поисках приключений. И еще они любили просто поболтать. Филипп рассказывал о своем доме в нескольких лье от Ангулема, о родителях и обожаемых им братьях, об истории своего рода.

– Наша семья живет в тех землях очень давно, больше ста лет. Еще мой прадед вручил перчатку Карлу Валуа, тогдашнему графу Ангулемскому.

– Ничего не понял, – признался Рене. – Зачем он отдал свою перчатку?

Филипп рассмеялся.

– Вручить перчатку – означает признать вассальную власть сеньора.

Не меньше, чем о своей семье, Филипп любил рассказывать о сюзерене своего отца, юном графе Франциске Ангулемском. О нем он мог говорить бесконечно.

– Представляешь, его отец был кузеном нашего короля, а сам он помолвлен с его дочерью.

– Отец послал моих братьев к графу, они станут рыцарями, а пока они его оруженосцы. Я видел его однажды, когда ездил в Ангулем.

– Возможно, когда-нибудь Франциск станет королем.

Рене слушал и завистливо вздыхал:

– Здорово. Я бы тоже хотел быть дворянином, у вас такая интересная жизнь.

– Тогда тебе нужно жениться на знатной даме, – смеялся Филипп.

– Ну уж нет! Я женюсь на Женевьеве.

Но и Рене не оставался в долгу, он рассказывал Филиппу о своем отце, о друзьях, о доме. Но чаще всего – о Женевьеве.

– Я очень хочу с ней познакомиться, – сказал как-то Филипп. – Должно быть, она необыкновенная.

– Что ж, давай выберем время и пойдем домой вместе, – обрадовался Рене.

Филипп с готовностью кивнул.

Дружба Рене и Филиппа крепла день ото дня. На занятиях они садились на одной лавке, на учениях всегда становились в пару, и даже свои кровати в казарме сдвинули, чтоб было удобнее ночью шептаться, что порождало сальные усмешки Жака Тильона. Изящный Филипп вызывал в нем презрение, но высказать это вслух он не решался: будучи дворянином, Леруа прекрасно фехтовал.

В воскресенье после мессы Рене повел Филиппа в гости к отцу. Клод радостно приветствовал нового друга своего сына, было заметно, что Филипп пришелся ему по душе. «Не зря я мечтал отдать Рене в военную школу, – думал довольный отец, – там учатся такие видные господа».

Рене показывал Филиппу разложенные на столе перчатки, когда, увидев мальчишек в окно, в дом вошла Женевьева.

Она подросла и выглядела уже почти взрослой девушкой. Ее нельзя было назвать красивой, но чувственный рот и свет серых глаз притягивали к ней взгляды многих юношей. Некоторая полнота ничуть не портила ее. В полотняном платье цвета слоновой кости Женевьева выглядела просто очаровательно. Она была без чепца, темные кудри свободно падали на плечи. Взглянув на нее, Филипп замер в восхищении.

Рене радостно кинулся к ней:

– Женевьева!

– Рене! Ты приехал!

– Я так соскучился! – Он обнял девочку и повернулся к другу: – Филипп, вот моя Женевьева.

В его голосе звучала неподдельная гордость.

Филипп церемонно поклонился. Девочка наклонила голову, приветствуя его, и тут же обернулась к Рене. Она так сильно скучала без него, что не могла обращать внимание ни на кого другого.

День прошел незаметно. Втроем они гуляли по городу, любовались замком Консьержери и собором Парижской Богоматери на острове Сите, церквями Сен-Мерри и Сен-Жак на улице Арсис, купили по большому сладкому кренделю у бакалейщика на рю Сен-Бон, пакет пирожков с мясом у смешливой пирожницы и огромные плюшки у булочника на Гревской площади. Разговорам, шуткам и смеху не было конца. У церкви Святой Троицы им повстречались два закадычных друга Рене – долговязый Пьер Готье и толстяк Жак Робишон, и началось настоящее веселье. Друзья устроились на пустыре за церковью и там играли в камбок, в охотников и зайцев, в салки, жмурки. Женевьева бегала наравне со всеми, казалось, и она, и мальчишки снова вернулись в раннее детство. К вечеру уставшие, но очень довольные они вернулись на улицу Сен-Дени и поужинали в доме Клода. Женевьева со слезами на глазах проводила друзей, и они отправились в казармы.

Ночью, лежа без сна, Филипп понял, что влюбился в невесту лучшего друга.

* * *

Осенним днем друзья шли по улице, оживленно болтая. Прошел дождь, булыжная мостовая была влажной и скользкой. Ковылявшая впереди грузная старушка-простолюдинка поскользнулась на мокрых булыжниках и упала. Друзья кинулись к ней на помощь и осторожно помогли женщине встать. Серое платье ее промокло, полотняный чепец сполз на лицо. Филипп подобрал упавшую клюку и протянул ее старухе:

– Вот ваша палка, мадам.

– Спасибо, юные господа, – мягким голосом ответила старушка, поправляя чепец.

– Вы, наверное, ушиблись? Позвольте, мы проводим вас до дома.

Женщина внимательно посмотрела на них и кивнула. Друзья осторожно взяли ее под руки и повели по улице.

Старушка жила в небольшом доме на рю Пьер Сарразен, возле дороги, ведущей к предместью Сен-Жермен. Подойдя к двери, она обернулась к мальчишкам:

– Не зайдете ли, юные господа? Угощу вас жареными каштанами.

Друзьям не хотелось терять время на разговоры со старой женщиной, но отказаться было неловко. Они переглянулись, и Филипп вежливо поклонился в знак согласия.

Еще на улице Рене заметил, что над дверью нет вывески. Странно, в этом районе жили ремесленники, и на каждом доме красовалась табличка, сообщающая о занятии владельца. «Кто же эта старуха?» – с удивлением подумал он.

Сразу за дверью оказалась комната, длинная и узкая. Здесь царил полумрак, тусклый осенний свет с трудом проникал сквозь маленькие бежевые стеклышки, вставленные в оконную раму.

– Посидите здесь, юные господа, а я сейчас каштаны принесу.

Друзья удивленно оглядывались. Посередине комнаты стоял огромный дубовый стол, заваленный всякой всячиной. Чего тут только не было – связанные в веники пучки сушеных трав, конические свечи на деревянных подставках, зерна, бобы и отруби в плошках. Вдоль стен на полках и в маленьких шкафчиках стояли чаши и склянки, наполненные разноцветными жидкостями, жиром, смолой, солью, и что самое удивительное – там же лежали два толстых фолианта. Книги были редкостью, и друзья изумленно переглянулись – неужели старушка умеет читать?

Рене вдруг стало неуютно, его словно кольнуло какое-то недоброе предчувствие.

– Она ведьма, – прошептал он.

Открылась дверь в глубине комнаты, появилась старушка с железным противнем в руках. На нем дымились жареные каштаны, распространяя по комнате резкий сладковатый запах.

– Вот и угощенье, юные господа, – пропела старушка. – Как вас зовут, дорогие мои?

– Филипп де Леруа, мадам.

– Рене Легран.

– Вот и хорошо, вот и замечательно. А я Мари Дюшон.

Женщина достала с полки две пустые плошки и, освободив часть стола, поставила их перед мальчишками. Насыпав каждому каштаны длинной деревянной ложкой, она села напротив них.

– Кушайте, кушайте, милые господа. Ах, какие же вы красивые и молодые!

Рене дал волю своему любопытству. С набитым ртом он спросил:

– Госпожа Дюшон, а что это у вас за травы и зерна? Зачем они вам?

– Ах, это… Я знахарка, милые мои, врачую людей.

Она помолчала и осторожно добавила:

– И еще немного ведунья. Хотите, погадаю вам?

Друзья испуганно переглянулись. Они твердо знали, что колдунов и ведьм жгут по воскресным дням на Гревской площади.

– Пожалуй, не надо, – промямлил Филипп.

– Да мы уж никому не скажем, не бойтесь. Я просто одним глазком посмотрю и расскажу, что вас ждет.

«Интересно, женюсь ли я на Женевьеве?» – подумал Рене. Он уже не мог противиться искушению.

– Давай ты первый, – толкнул он друга локтем.

Филиппу тоже очень хотелось узнать будущее. Станет ли он рыцарем? Будет ли служить королю?

– Хорошо, – кивнул он. – Что надо делать?

– А ничего. Есть у вас носовые платочки? Но предупреждаю, они пострадают.

Друзья рассмеялись. Ну и пусть, платка на такое интересное дело не жалко. Филипп достал из-за пояса батистовый треугольник и протянул женщине.

Мадам Дюшон зажгла свечи, одну поставила перед собой и осторожно поднесла платок Филиппа к огню. Ткань задымилась. Старушка посыпала платок каким-то белым порошком, пламя затрещало.

– Вас ждет предательство, молодой человек, – произнесла она и придвинула платок к огню. Батист загорелся. – И любовь, до-олгая, одна на всю жизнь. Поначалу она доставит вам много страданий, но потом принесет счастье.

Филипп покраснел, сладко и тревожно ему было слышать эти слова.

– Теперь вы, юный господин, – женщина повернулась к Рене. Тот протянул ей прямоугольный полотняный платок.

И снова мадам Дюшон поднесла его к горящей свечке. Пламя задрожало и сделалось красным, но ткань осталась невредимой. Старушка нахмурилась и насыпала на платок немного порошка, но ничего не произошло, красное пламя по-прежнему дергалось в разные стороны. Женщина вскочила, схватила с полки пузырек с черной жидкостью, капнула на платок и снова поднесла его к огню. Посыпались искры. Ее глаза испуганно расширились, она схватила руку Рене и, что-то бормоча, принялась пристально разглядывать его ладонь. Лицо ее делалось все более тревожным. Рене с недоумением следил за ее действиями.

Наконец она подняла полные ужаса глаза и прошептала:

– Демон! Бессмертный черный демон! Господи, помоги нам!

Рене захлопал глазами и попытался улыбнуться:

– Что вы… о чем вы?

Старуха вскочила и пронзительно закричала:

– Вон! Убирайся из моего дома! Демон! Демон!

Она стояла с перекошенным от ужаса лицом, истово крестясь, и непрерывно кричала. Перепуганные мальчишки опрометью кинулись к двери. Выскочив из дома, они пробежали пару улиц и только на берегу Сены остановились, чтобы перевести дух.

– Господи Боже, что это было? – прошептал Рене.

– По-моему, она сумасшедшая, – тяжело дыша, ответил Филипп.

Подавленные этим происшествием, они побрели к казарме. Словно по молчаливому уговору, ни один из них больше о нем не упоминал.

Этот случай произвел тяжелое впечатление на Рене. Хотя всякого рода гадания и были запрещены церковью, люди в них верили, и мальчик не являлся исключением. Он мучительно искал ответ – что имела в виду старуха, назвав его бессмертным черным демоном? Уж, конечно, не какие-то его отрицательные качества. Судя по ее испугу, она явно говорила не в переносном смысле. Выходит, он и правда демон, но об этом не знает? Может ли такое быть?

Но сколько Рене ни раздумывал, ему и в голову не могло прийти то, что произошло на самом деле.

* * *

Как-то вечером, вернувшись после прогулки по Парижу, ребята застали позади казармы ужасное зрелище: Жак и трое других мальчишек привязали к столбу собаку и кидали в нее камнями, соревнуясь в меткости. Беззащитный пес визжал и скулил, пытаясь увернуться от летящих в него камней. Не задумываясь, друзья кинулись спасать несчастное животное. Ближе всех к ним стоял Анри Кретьен, приятель Жака. Подбежав к Анри, Рене бросился на него с кулаками. Когда-то он не смог спасти Марселя, но уж этой собаке он не даст погибнуть! Рене и Филипп дрались так отчаянно, что вскоре их противники бежали, несмотря на численное превосходство.

Мальчишки отвязали избитую собаку, и она тут же, прихрамывая, заковыляла прочь.

Тильон, которого Филипп сильно ударил в ухо, в ярости думал, как усмирить ненавистного выскочку. «Они всегда вдвоем, потому и храбрые, – презрительно думал он. – Ничего, настанет день, когда я поймаю его. Посмотрим, будет ли он так же смел в одиночку».

Филипп был неистощим на выдумки.

– Рене, ты слыхал о Мрачном доме? – спросил он как-то.

– Нет, расскажи.

– За городом, недалеко от аббатства Сен-Дени, есть старый полуразрушенный дом. Он вроде бы сгорел, а может, просто от времени обветшал. Там когда-то жил настоящий рыцарь, представляешь? Вот бы нам на этот дом посмотреть!

– Здорово, давай! – с восторгом воскликнул Рене. – А почему он Мрачный?

– Он построен так, что туда никогда не проникает солнце.

В выходной день, прихватив с собой свечи, веревки и кое-какие мелочи, друзья отправились к аббатству. Дорога начиналась от ворот Сен-Дени, находящихся недалеко от дома Рене.

Аббатство оказалось довольно далеко, и по проселочной дороге им пришлось шагать несколько часов. Стоял погожий сентябрьский денек, идти было легко и приятно. Поля и сады кончились, с обеих сторон дороги теперь стоял лес. Париж остался далеко позади, а ребята все шли и шли, камзолы их покрылись дорожной пылью.

По пути Филипп рассказывал об аббатстве:

– Знаешь, Святой Дионисий был первым парижским епископом. Его казнили на холме Монмартр. Он пришел сюда, неся свою отрубленную голову в руке. А Святая Женевьева заложила здесь аббатство в его честь.

– Много веков назад жил здесь простой человек, Сугерий. Он был сиротой и воспитывался в аббатстве. И тут подружился с будущим королем Людовиком Толстым, который тоже воспитывался в Сен-Дени. А когда король ушел в Крестовый поход, он стал регентом, хотя по происхождению был простолюдином.

– Сугерий сам перестраивал центральную базилику и придумал для нее новый архитектурный стиль. Сейчас почти все соборы такие, а базилика Сен-Дени была первой, построенной в этом стиле. Сугерий назвал его «архитектурой света».

– Местным монахам поручено писать летопись Франции. А в крипте хоронят королей.

Солнце уже клонилось к закату, когда вдали показались мощные стены аббатства и башни базилики. Сердца их затрепетали в предвкушении необыкновенного приключения.

– Ты знаешь, где стоит Мрачный дом? – спросил Рене.

– Нет. Обойдем аббатство, он должен быть где-то рядом, – ответил Филипп. Он непроизвольно перешел на шепот.

Величественное аббатство было все ближе и ближе. Над мощными стенами из темно-серого камня тут и там возвышались башни и шпили. Лучи заходящего солнца блестели на разноцветных витражах центральной базилики. У друзей перехватило дыхание от этой строгой красоты.

Дойдя до ворот, они повернули направо, обходя стену по кругу. Перед входом в аббатство простирались обработанные поля и луга, однако позади него лес подступал вплотную к стене. Вдоль стены, в нескольких шагах от нее, вилась узкая тропка.

Обойти стену оказалось делом нелегким. Аббатство было огромным и скорее походило на маленький город.

Они обогнули уже полкруга, но ничего похожего на дом им пока не встретилось. Вокруг был только лес, сквозь который слева виднелась мрачная стена аббатства.

– Ты уверен, что это не просто легенда? – засомневался Рене.

– Уже и не знаю, – уныло ответил Филипп, – мы прошли почти всю стену по кругу, и ничего нет.

Обойдя все аббатство, они вернулись к воротам.

– Что делать будем? – приуныл Филипп. – Смотри, солнце уже садится.

Друзья присели у дороги.

– Давай думать, – проговорил Рене. – Ведь дом не повозка, он должен занимать много места, так?

– Так, – кивнул Филипп.

– Значит, между тропой и стеной его быть не может: он там просто не поместится. Получается, дом может быть только в лесу. Вряд ли деревья подходят к дому вплотную, вокруг него должно быть какое-то пространство. Значит, нужно искать что-то типа поляны.

Филипп нетерпеливо вскочил:

– Точно, Рене, молодец! Пошли скорее, пока не стемнело.

– Подожди, есть другая мысль. Вряд ли тут рядом есть еще одна тропа, кроме той, по которой мы шли. Значит, к дому подходили с нее, так что нам нужно искать какое-то старое, заброшенное ответвление от основной тропки.

И они снова двинулись вдоль стены, шли медленно, один пристально вглядывался в чащу леса, другой внимательно смотрел под ноги, стараясь отыскать тропинку к дому.

Они закричали одновременно:

– Смотри, поляна!

– А вот и старая тропка!

Друзья счастливо переглянулись. Рене был горд тем, что его рассуждения оказались верными. Они осторожно двинулись к поляне по почти незаметной, затерявшейся от времени тропинке.

Когда деревья стали реже, они увидели чернеющий на поляне двухэтажный деревянный дом. В лучах заходящего солнца, проникающих сквозь листву, он выглядел огромным и страшным.

– Вот уж действительно Мрачный дом, – прошептал Филипп.

Здание было наполовину разрушено, часть стены обвалилась, черные глазницы пустых окон смотрели на них жутким взглядом. Рене зачарованно смотрел на дом, чувствуя, как взволнованно бьется сердце.

Немного придя в себя, они попробовали войти через дверь. Не получилось: она перекосилась так, что открыть ее было невозможно. Мальчишки полезли в окно.

Оказавшись внутри, они с интересом огляделись. Одна стена почти отсутствовала, и в помещении было довольно светло. Комната, в которую они попали, использовалась, по-видимому, в качестве сеней. Каменный пол, вдоль стен расставлены деревянные скамьи с резными спинками и кованые сундуки. На всем лежал толстый слой пыли. У дальней стены виднелась ветхая лестница на второй этаж.

Друзья непроизвольно перешли на шепот:

– Вот это да, смотри, какое все старое.

– Интересно, а что в сундуках?

– Слушай, – предложил Рене, – давай поднимемся наверх и оттуда начнем все осматривать. Вот только скоро стемнеет, и могут появиться призраки.

Филипп поежился:

– Тогда пошли быстрее.

Они поднялись на второй этаж. В просторной комнате, куда привела их скрипучая лестница, стоял полумрак. Друзья нетерпеливо оглядывались, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Постепенно стали видны очертания большого конторского стола и стула за ним. В углу комнаты стояла печка, вдоль стены – резные деревянные кресла, рядом скамья и на ней кувшин. На полу лежал старый, в дырах, ковер. И, как и внизу, все было покрыто пылью.

Мальчишки с опаской сделали несколько шагов. Прогнившие доски скрипели и прогибались под их весом.

– Как тут жутко, – прошептал Рене.

– Да уж, и впрямь чудесное место для призраков.

Вдруг Филипп присел и показал на дырку в ковре:

– Посмотри!

Рене подбежал к нему и сквозь слой пыли увидел на полу едва различимый рисунок, нанесенный белой краской, – две встречные стрелки, соприкасающиеся острием.

– Что это? Какой-то тайный знак?

– Точно! Интересно, что он обозначает?

– Может, какую-то встречу?

Они возбужденно топтались возле рисунка и перешептывались. Вдруг снаружи раздался резкий крик совы. Друзья вздрогнули от неожиданности, Рене оступился, и нога его попала на знак. В ту же секунду гнилые доски с жутким треском проломились, и он полетел вниз, истошно крича.

Рене показалось, что он на минуту потерял сознание. А когда очнулся, вокруг него было абсолютно темно, лишь из дыры над его головой шел слабый свет. Воздух отчетливо пах сыростью.

– Рене! Ты жив? Скажи что-нибудь! – в панике кричал Филипп, его голова смутно была видна в дыре далеко вверху.

Рене перевел дыхание.

– Вроде да, – неуверенно ответил он, потирая ушибленный бок.

– Держись, приятель, я сейчас спущусь к тебе, – с облегчением воскликнул Филипп, и через секунду послышался скрип лестницы.

Рене вертел головой, надеясь что-нибудь разглядеть вокруг себя. Странно, он должен был свалиться в комнату, через которую они забрались в дом, но в ней было гораздо светлее.

Над головой послышались шаги Филиппа и его растерянный голос:

– Где же ты?

– Да тут я.

В дыре появилась голова Филиппа, он возбужденно зашептал:

– Слушай, ты пробил пол первого этажа! Похоже, ты свалился в подвал.

– Пробил каменный пол? – недоверчиво переспросил Рене.

– Да нет же, тут что-то типа деревянного люка, закрывающего лаз, вот ты его и пробил своим весом. Больно ударился?

– Да вроде не очень. – Рене вдруг запаниковал. – Посмотри, там лестница есть? Как мне отсюда выбраться?

Нырнув в дыру по пояс, Филипп пытался нащупать лестницу.

– Похоже, ничего нету. Подожди, сейчас я тебе веревку скину. Но сначала посмотри, что там есть, ужас как любопытно.

– Да не видно ничего, тут темно! – Рене помолчал и виновато добавил: – Я по веревке залезть не сумею.

– Тогда я сейчас к тебе спущусь.

Филипп деятельно топал наверху, ища, куда можно привязать веревку. Он отодвинул задвижку и поднял люк. В подвале стало немного светлее.

– Свечу прихвати, – крикнул Рене.

– Угу.

Наконец приготовления были закончены, ухватившись за веревку, Филипп протиснулся в люк и стал медленно спускаться. Через несколько мгновений ноги его коснулись твердого пола. Вытащив из сумки две свечи, он зажег их и протянул одну Рене.

– Осторожно, смотри под ноги.

Мерцающее пламя свеч осветило огромный, явно больше самого дома, подвал. В сыром, спертом воздухе было трудно дышать.

– Ничего себе, смотри, тут, похоже, тренировались рыцари.

И в самом деле, пол был усеян обломками мечей и алебард, в углу стояло прогнившее соломенное чучело для тренировок, рядом с ним – стойка для оружия. Осторожно ступая, друзья двинулись в разные стороны. Рене шел вдоль стены, с любопытством разглядывая все, что попадалось на глаза, боясь пропустить любую мелочь. Вдруг раздался приглушенный возглас Филиппа. Легран метнулся к нему, и через несколько секунд оба стояли перед прямоугольным каменным сооружением, накрытым плитой. Плита была сдвинута в сторону.

– Что это, Господи Боже? – изумленно прошептал Рене и перекрестился.

– Гробница…

– Чья?

– Не знаю, давай посмотрим, – предложил Филипп.

Рене не поверил своим ушам.

– Ты хочешь заглянуть внутрь?? А вдруг там… кто-то лежит?

Он с изумлением смотрел на друга, поражаясь его храбрости. А тот, подойдя к саркофагу, вздохнул, словно набираясь мужества, и с решимостью отчаяния опустил руку со свечой внутрь гробницы. Пересохшими губами Рене прошептал:

– Ну что там?

– Пусто, – облегченно выдохнул Филипп.

Осмелев, они внимательно осмотрели гробницу. Это было прямоугольное сооружение из шлифованного камня с полтуаза[3] глубиной, абсолютно пустое.

– Зачем она здесь, как думаешь?

– Возможно, хозяин приготовил ее для себя?

– А почему не использовал? Слушай, – заволновался Рене, – а вдруг он все еще жив и сейчас где-то здесь, в доме?

Филипп испуганно отпрянул, но тут же расслабился.

– Да ну, перестань, ты дом видел? Он же совсем развалился. Тут давно никто не живет. А почему гробница пустая… ну мало ли, как бывает.

Потоптавшись, они продолжили осмотр подвала. Рене шагал осторожно, опасаясь еще какого-нибудь сюрприза. Он дошел до угла, поднял глаза… и во весь дух помчался назад. Подбежав к другу, он посмотрел на него выпученными от ужаса глазами и с трудом прошептал, тыкая пальцем за угол:

– Там… там… человек… хозяин!

Тот недоуменно хлопнул глазами:

– Не понял.

– Тише ты! Говорю, там господин какой-то сидит… в кольчуге и шлеме… наверняка хозяин дома… и гробницы.

Филипп побледнел, но тут же взял себя в руки:

– Если в доспехах, значит, рыцарь, благородный человек, и нам его бояться нечего.

– А вдруг это призрак? Сторожит сокровища дома…

Решительно тряхнув головой, Филипп потянул друга за рукав:

– Пошли.

Рене глубоко вздохнул и отправился за ним. Они осторожно выглянули из-за угла, пытаясь что-нибудь разглядеть в глубине подвала. Из темноты не доносилось ни звука. Потоптавшись немного, друзья медленно двинулись дальше.

В дальнем углу подвала стояла низенькая деревянная лавочка. За несколько шагов до нее колеблющийся свет свечи выхватил из темноты фигуру человека, который полулежал, привалившись к стене. Ребята замерли, потом Филипп сделал шаг вперед и с поклоном сказал:

– Здравствуйте, сударь.

Никакого ответа. Они недоуменно переглянулись, и Рене, у которого сердце бешено колотилось в груди, хрипло прошептал:

– Он спит, что ли?

Оба растерянно уставились на незнакомца. Рене приблизился, чтобы получше рассмотреть его… и волосы у него встали дыбом.

– Господь милосердный! – воскликнул он, выронив из рук свечу.

Рыцарь был одет в полный доспех, включая шлем с закрытым забралом, не хватало лишь перчаток. А из рукавов кольчуги торчали длинные тонкие кости пальцев.

Им хотелось бежать, но ноги стали ватными и не желали слушаться. Прошла минута, другая – ничего не происходило. Мало-помалу они немного успокоились и стали внимательно разглядывать страшную находку.

Накинутый поверх проржавевшей кольчуги полуистлевший плащ когда-то, очевидно, был белым, на груди отчетливо выделялся красный крест. На полу, у ног скелета, лежал меч.

– Тамплиер! – восхищенно прошептал Филипп. – Понимаешь? Это самый настоящий тамплиер!

– Точно! Слушай, а давай поднимем забрало?

Филипп кивнул. Собравшись с духом, он шагнул к рыцарю и медленно-медленно приподнял ту часть шлема, которая закрывала лицо. Раздался скрип, оба вздрогнули, нервы были натянуты до предела. Дрожащей рукой Рене поднес свечу поближе.

Жутким черным взглядом на них смотрели пустые глазницы черепа, опущенная нижняя челюсть открывала два ряда полусгнивших зубов. Филипп испуганно отдернул руку, забрало скользнуло вниз и с лязгом стукнулось о шлем. Мальчишки заорали и кинулись наутек. Добежав до гробницы, они повалились на крышку, пытаясь унять дрожь и отдышаться. Им понадобилось не меньше пяти минут, чтобы немножко прийти в себя.

– Ну что? – все еще тяжело дыша, спросил Рене. – Пойдем снова? Интересно же.

– Ага.

Крадущимися шагами они снова направились в дальний конец подвала. И в этот раз увидели то, чего не заметили раньше: фалангами пальцев скелет держал длинную узкую шкатулку с резной крышкой.

– Неужто он умер, охраняя эту коробку? – уважительно прошептал Рене.

– Наверное, – кивнул Филипп. – Это сколько ж он здесь сидит?

Недавний испуг поутих, и теперь они с благоговейным почтением разглядывали останки тамплиера. Особенно заинтересовала их амуниция рыцаря.

– Смотри, какая кольчуга, сейчас таких уже не делают.

– Да уж, нынешний латный доспех куда надежнее. А шлем какой!

Рене подошел к мечу и осторожно взял его в руки.

– Тяжеленный…

– Дай подержать.

Вдоволь насмотревшись на свою страшную находку, они снова уставились на шкатулку. Филипп шепотом пояснил:

– В таких ларчиках в Ангулем привозят указы короля и папские буллы.

Он помолчал, а потом еле слышно добавил:

– Рене, давай ее заберем.

– Давай, – выдохнул тот.

Он протянул руку к шкатулке и тут же ее отдернул: страшновато было брать что-то из рук скелета. Дыхание его участилось, в горле пересохло.

– Может, лучше ты?

– Бери, не трусь, – настаивал Филипп.

Рене глубоко вздохнул, протянул руку к шкатулке и осторожно взялся за край. Холодея от ужаса, он помедлил немного и резко выдернул коробочку. Гулко стукнули костяшки пальцев скелета, звук эхом прокатился по подвалу. Не сговариваясь, друзья кинулись бежать.

Рене маялся рядом с дырой, пока Филипп взбирался по веревке наверх. Оказавшись на первом этаже, он кинул веревку другу:

– Обвяжись, и я тебя вытяну.

Нервно оглядываясь, Рене крепко обмотался веревкой и крикнул полушепотом:

– Тяни!

Через пару минут он уже стоял рядом с Филиппом.

– Бежим?

– Бежим!

И друзья кинулись вон из Мрачного дома.

На улице было уже темно, и они с трудом нашли заросшую тропку, ведущую на дорогу к аббатству. Добравшись до ворот, они сели на землю и, отдышавшись, устроили совещание.

– Что будем делать?

– Не знаю. Смысла идти в город уже нет. Ночью ходить опасно, да и городские ворота до рассвета закрыты.

Оглядев свой пыльный камзол, Филипп предложил:

– Давай попросимся на ночлег здесь. Монахи люди добрые, не откажут. Скажем, что заблудились в лесу.

– А шкатулка? Давай сначала ее откроем?

– Темно.

Рене кивнул на сумку:

– Свечи.

Они снова зашли в лес, Филипп сел на пенек и попробовал открыть шкатулку. Она была заперта. Испорченный от времени и подвальной сырости механизм не работал. Им потребовалось довольно много времени, чтобы сломать замок. Наконец что-то щелкнуло, мальчишки замерли в предвкушении.

Филипп нервно сглотнул и дрожащей рукой приоткрыл крышку. Мерцающее пламя свечи осветило старый свиток, лежащий внутри. Чуть дыша, Рене осторожно взял его и развернул. Это был манускрипт, содержащий всего пару фраз. Сверху крупными красными буквами было написано несколько слов.

– Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam, – прочитал Филипп и тут же пояснил: – Это латынь. Не нам, Господь, не нам, но имени Твоему во славу.

– Здорово! А дальше? Тут вроде по-французски, – неуверенно сказал Рене. Он начал учиться читать только в военной школе и пока не очень хорошо мог это делать.

Филипп старательно разглядывал черные буквы на манускрипте.

– Мечтающим – зарождение истины, алчущим – ее кончина; исток как рука, исход как взгляд, – прочитал он шепотом. – Что бы это могло означать?

– Не знаю, шифр какой-то.

Друзья заглянули в шкатулку. На дне лежала небольшая серебряная монетка. Они внимательно, насколько позволял свет свечи, разглядели ее: на ней был отчеканен профиль носатого господина в странном, словно сделанном из перьев головном уборе.

Они растерянно переглянулись.

– В шкатулке больше ничего нет. Значит, ценность ее – именно в этих двух фразах, – попробовал рассуждать Рене. – Хотя, возможно, и монета что-то означает.

– В одной фразе, – поправил его Филипп. – Вот это, написанное на латыни, – девиз тамплиеров, он на всех бумагах писался.

– Мечтающим зарождение истины… Возможно, это означает, что все мечты сбудутся в момент зарождения истины? А когда она рождается? В день пришествия Господа?

– Нет, что-то не то. Этот рыцарь не зря умер с манускриптом в руках. Здесь написано что-то очень важное. Ты слыхал о сокровенных знаниях тамплиеров?

Рене задумался.

– Они вроде постигли тайну философского камня…

Друзья прикидывали и так, и эдак, но ничего толкового придумать не смогли.

– Ладно, пошли проситься на постой к монахам. Авось не прогонят, – промолвил Филипп. – Глаза слипаются, продолжим гадать завтра.

Рене очень хотелось еще поговорить о смысле таинственных слов, но он понимал, что друг прав.

– Ладно, – вздохнул он. – Завтра так завтра. Спрячь шкатулку в свой кошель.

Они встали и направились к аббатству.

Филипп оказался прав: бенедиктинцы не отказали мальчикам в приюте, накормили их в трапезной, а после этого служка повел их по коридору аббатства к кельям.

Рене шел, с интересом разглядывая старинные стены и на ходу фантазируя.

Вдруг Филипп резко ткнул его в бок локтем и взглядом показал на фреску, нарисованную на стене. Рене присмотрелся внимательнее. Ничего необычного, на фреске был изображен монах на коленях, к нему с небес спускался луч света. Вдоль луча шли буквы. Рене пожал плечами.

Служка развел мальчиков по кельям. Рене вошел в свою и подивился скромности обстановки: кроме кровати, в крошечной комнатке ничего не было. Под потолком виднелось маленькое кривое оконце. В углу стояли таз и кувшин с водой.

Не прошло и минуты, как появился Филипп. Глаза его возбужденно горели.

– Ты видел?

– Что, фреску? Видел, но ничего не понял.

– На луче было написано veritas! Понимаешь? Veritas по-латински – истина!

– И что с того?

– Ну как ты не понимаешь? – нетерпеливо воскликнул Филипп. – Мечтающим – зарождение истины, алчущим – ее кончина. Истина – это солнечный свет!

Рене начал понимать, о чем говорит его друг.

– Подожди, получается, что мечтающим – зарождение света, а алчущим – его кончина?

– Вот именно! А когда зарождается свет? На восходе!

– То есть на восходе должны сбываться мечты? И что для этого надо сделать?

– Ну откуда же я знаю.

Проснулся Рене внезапно и тут же вскочил. Утренний свет осторожно пробивался через крохотное окошко. Он понял! Выскользнув в коридор, он постучал в дверь соседней кельи.

– Фили-и-ипп! – протяжно позвал он.

Дверь открылась, показалось заспанное лицо юноши.

– Ты чего? – сонно спросил он.

Рене протиснулся в дверь.

– По-моему, я догадался! Свет рождается на восходе, да, но где?

– Где? – тупо повторил Филипп.

– Балда! На востоке, понимаешь? На востоке! Это означает, что мечту надо искать восточнее дома, а клад – западнее!

Филипп моментально проснулся:

– Точно! А ты считаешь, что второе – это сокровища?

– Конечно, чего ж еще могут искать алчущие?

– Верно, – Филипп помолчал. – Знаешь, когда мы заходили в дом, солнце как раз садилось, и деревья отбрасывали тени в сторону аббатства.

– Значит, оно стоит на восток от дома.

– Ага, только где именно искать?

– Подожди, Филипп, там же что-то дальше было, в манускрипте?

– Исток как рука, исход как взгляд, – процитировал тот.

Рене лихорадочно соображал:

– Исток, исток… исток реки – это там, где она начинается, зарождается. Точно, имеется в виду начало! Но чего?

– Ведь вторая фраза должна быть связана с первой, верно? Получается «начало света».

– То есть восход? А исход тогда – это закат? Если так, то выходит «восход как рука, закат как взгляд». И что?

– Знаешь, весь этот текст – явное указание на какое-то место, вернее, на два. А как можно описать расположение? Задать направление и дистанцию, верно? – рассуждал Филипп.

– Ты хочешь сказать, что рука и взгляд – это расстояние от Мрачного дома?

– Похоже на то.

Они снова задумались.

– Ну если так, – задумчиво проговорил Рене, – то можно предположить, что нечто расположено так близко, что можно достать рукой. Но что тогда означает взгляд?

– Возможно, наоборот, очень далеко? Так, что это можно только увидеть?

– Слушай, а ведь и правда, похоже. Получается, что мечту надо искать очень близко от Мрачного дома, на востоке, а богатство – далеко от него, на западе.

Филипп подумал и подвел итог:

– В общем, надо вернуться к Мрачному дому, пройти на восток до стены аббатства и все по дороге внимательно разглядеть. А потом от дома идти на запад, выйти из леса и посмотреть, насколько далеко там видно. Возможно, мы увидим что-нибудь на горизонте.

Ветки хлестали по щекам, штаны цеплялись за колючки, но друзья упорно обследовали пространство между домом и аббатством. Время от времени они с опаской оглядывались на Мрачный дом, словно ожидая, что мертвый рыцарь придет, чтобы им помешать.

Оба давно должны были быть в школе, но они не могли ни о чем думать, кроме поиска сокровищ тамплиеров.

Было уже около полудня, когда Филипп закричал:

– Рене! Сюда!

Он показывал на дерево, на стволе которого был вырезан знак из двух встречных стрелок с соприкасающимися наконечниками.

– Такой же, как в доме! – выдохнул подбежавший Рене.

– Точно. И что это нам дает?

– В доме под этим знаком был люк в подвал.

Не сговариваясь, они наклонились и принялись разгребать листья и траву под деревом.

– На земле ничего нет, – вздохнул Рене. – Надо копать.

– Нечем, – грустно ответил Филипп.

Они попробовали разгребать землю руками, но толку от этого было мало. Посовещавшись, мальчишки решили идти в город, а в следующий выходной вернуться с лопатой и продолжить поиски.

К вечеру они вернулись в казармы, уставшие, грязные, одежда и волосы их были покрыты пылью. Сержант Дюпе пришел в ярость.

– Вы обязаны ночевать в казарме, господа! – бушевал он. – У меня нет других дел, кроме как искать своих школяров? Ни шагу больше из гарнизона! Для исправления вам обоим – десять дней дополнительных парных тренировок на алебардах и мечах.

Друзья покаянно молчали.

* * *

Теперь и вечера их были заняты. Но больше всего их огорчало, что они не смогут в следующий выходной отправиться в Сен-Дени. Жак Тильон удовлетворенно потирал руки: не зря он обратил внимание сержанта на отсутствие этих выскочек. Теперь им будет не так весело!

Однако вечерние занятия не мешали друзьям фантазировать и обсуждать дальнейший план действий. Они вернутся туда с лопатой и раскопают все вокруг дерева, на котором были начертаны стрелки. Эх, знать бы, что они означают.

Время тянулось бесконечно долго, но вот штрафные занятия наконец кончились, и друзья, как и все остальные, получили выходной. Купив в лавке лопаты, они направились в Сен-Дени.

Достигнув стен аббатства, Рене и Филипп повернули на тропу к Мрачному дому. Найдя нужное дерево, они скинули камзолы и принялись копать.

Через час под деревом зияла огромная яма в полтуаза глубиной. Друзья разочарованно переглянулись.

– Ничего нет.

– Возможно, копать надо не точно под знаком, а с другой стороны дерева?

Они снова взялись за работу. Рене уже отчаялся, когда его лопата со звоном наткнулась на что-то твердое. Сердце забилось так, что ему стало трудно дышать. Филипп, услышавший звук, тут же оказался рядом. Не сговариваясь, они упали на колени и стали руками разгребать землю под деревом.

Вскоре они поняли: выше корней вокруг ствола была обвита цепь. Немного подкопав по кругу, они смогли увидеть ее целиком.

– Вот это да! – выдохнули они разом.

Мальчишки с восторгом смотрели на цепь: это было первое реальное доказательство того, что они правильно расшифровали таинственные слова из манускрипта. Гордость переполняла их.

Друзья принялись поспешно осматривать цепь и обнаружили, что на одном из звеньев висел металлический предмет в форме ладони, у которой вместо мизинца был второй большой палец, что делало ее симметричной. На одной стороне ладони была выгравирована шестиконечная звезда, на другой виднелась полустертая надпись.

Филипп принялся листьями очищать ладонь от земли, пытаясь прочитать буквы. Наконец он медленно произнес:

– Сила убийцы смешается с силой Востока.

Они помолчали, пытаясь понять смысл этой фразы.

– Н-да-а, с каждым шагом все сложнее, – протянул Рене.

Внимательно обследовав цепь, они пришли к выводу, что снять ее с дерева будет им не под силу.

– Знаешь, Рене, по-моему, она серебряная. Может, это и есть то, что мы ищем? Такого количества серебра хватит на полжизни.

– Вряд ли. Во-первых, в этой стороне от дома должны быть не сокровища, а что-то, исполняющее желания. Во-вторых, для клада одной цепи все-таки маловато.

– Да, ты прав. Что будем делать? – спросил Филипп.

– Эта ладонь – явно символ или талисман. Кто-то должен ее узнать. Нам нужно забрать ее с собой и показать кому-нибудь. Давай попробуем лопатой сломать перемычку, соединяющую ее с цепью.

Они порядком намучились, прежде чем им удалось это сделать. Ладонь была небольшая, с полпальца, а кольцо, на котором она крепилась к цепи, и вовсе маленьким. Попасть по нему лопатой было нелегко. Но все же час спустя заветный талисман удалось отколоть, и Рене бережно положил его в мешочек-кошель, который всегда носил у пояса.

Они зарыли яму вокруг дерева и накидали сверху листьев, чтоб никто случайно не наткнулся на их сокровище.

По дороге домой они обсуждали, что делать дальше. Поиски зашли в тупик, и они ломали голову, что бы предпринять. Им нужен был совет, но они понятия не имели, к кому обратиться.

– Идея! – закричал Рене. – Помнишь ту старуху, мадам Дюшон? Она ведьма и наверняка знает все о тайных знаках. Она нам расскажет и про стрелки, и про ладонь.

– Но она же нас прогнала.

– Не нас, а меня. А против тебя она ничего не имела. Сходи к ней и спроси. Бьюсь об заклад, она тебя помнит и не откажется помочь.

– Ну ладно, давай попробуем, – с сомнением протянул Филипп. – Завтра же после занятий и схожу.

– Ну? – спросил Рене. Он ждал друга неподалеку от дома старухи Дюшон, приплясывая от нетерпения.

– Узнал, – выдохнул Филипп. – Все узнал!

Он помолчал для важности и продолжил:

– Старушка нашла этот знак в своем фолианте. Он означает, что нечто важное находится на уровне земли или немного ниже.

– Как раз как цепь! – радостно вскричал Рене.

– Да, и подвал, – кивнул Филипп. – Над ним ведь тоже были нарисованы встречающиеся стрелы.

– А ладонь?

– Она называется хамса, а еще – Рука Фатимы. Это восточный талисман, оберегающий владельца и помогающий исполнять желания.

– Здорово, – воскликнул Рене. – Мы все правильно расшифровали!

– Похоже на то, – кивнул Филипп и продолжил рассказ: – Шестиконечная звезда на ладони – это Маген Давид, Щит Давида. Ее еще называют звездой спасения.

Он закрыл глаза, собираясь с мыслями, и произнес, явно цитируя выученные по фолианту слова:

– Она обозначает отношения между Богом, человеком и мирозданием.

Рене обалдело захлопал глазами.

– И зачем он на ладони, этот Щит Давида?

Филипп пожал плечами:

– Не знаю, может, это означает, что Рука Фатимы исполняет только добрые желания?

– Значит, сила Востока из надписи – это Рука Фатимы? – допытывался Рене.

– Пожалуй.

– А что тогда сила убийцы?

– Надо подумать. И еще…

– Что? – заинтересовался Рене.

Филипп замялся. Разве мог он рассказать, что ему напророчила старуха? «Твой друг – демон, беги от него, как от чумы! Он предаст тебя, и это дорого тебе обойдется». Нет, он не может этого сказать. «Пророчества могут ошибаться», – убеждал себя Филипп. Он покачал головой:

– Нет, ничего.

* * *

Рене спал в казарме, когда его разбудил толчок. Кто-то теребил его за руку. Он вскочил и увидел рядом горящие глаза Филиппа.

– Я понял, понял! – с жаром зашептал тот. – Убийца – это король!

Рене потряс головой, силясь проснуться.

– Какой убийца? Какой король?

– Ну как ты не понимаешь? «Сила убийцы смешается с силой Востока». Тамплиеров уничтожил Филипп Красивый! Он объявил их богоотступниками, пытал, а потом сжег на костре Великого Магистра! Разве ты ничего об этом не слышал?

– Не помню, – пробормотал Рене. – Нам-то что за дело?

– Как что? Нужно найти короля Филиппа! Ведь он и есть убийца тамплиеров!

– Ты о чем говоришь-то? Он уже давно умер и похоронен, одни кости остались.

– Это точно, но все равно…

Глаза Филиппа стали круглыми от возбуждения.

– Сен-Дени! – воскликнул он. – Рене, ты просто молодец!

– Тихо, всех перебудишь. Что – Сен-Дени?

– В базилике хоронят королей, вот что! Кости Филиппа Красивого там! Вот почему манускрипт хранился в Мрачном доме, а не в каком-нибудь замке тамплиеров, – от него рукой подать до аббатства! Помнишь – «исток как рука»?

Теперь уже возбуждение Филиппа передалось и Рене:

– Точно! Наконец-то все сошлось! Нам надо попасть в усыпальницу этого короля.

Остаток ночи друзья оживленно обсуждали планы на будущее.

Лежа на своей кровати, Жак Тильон внимательно слушал, о чем они говорили.

Решено было проникнуть в усыпальницу ночью, тайно. Но как покинуть школу, если они обязаны ночевать в казарме?

– Если мы снова сбежим, нас просто выгонят отсюда. Отец меня убьет, – жаловался Рене.

– Да и мой будет не в восторге, – кивнул Филипп. – Надо придумать что-то другое.

– Идея! Скоро День святого Мартина Турского, нас обязательно отпустят, ведь он покровитель солдат. Надо сказать, что мы переночуем у нас дома.

– Верно, Рене, ты молодец!

Они лежали тихо, каждый делал вид, что спит. На самом деле оба обдумывали, какое желание загадать в аббатстве.

«Как бы хотелось стать дворянином, знатным человеком, – думал Рене. – Я загадаю, чтобы встретиться с королем, совершить какой-нибудь подвиг, и тогда он пожалует мне дворянство. Хотя нет. Смерть – вот что самое ужасное! Я боюсь ее, безумно, до дрожи боюсь! Летом и зимой мертвецы лежат в земле, черви глодают их тела. Брр… Нет, не хочу, не хочу умирать. Неважно, стану я знатным человеком или нет, но пусть смерть будет мне послушна и не придет за мной, пока я сам ее не позову».

Филипп лежал на соседней кровати и тоже размышлял: «Чего мне хочется? Стать храбрым и благородным рыцарем. А еще – жениться на прекрасной Женевьеве. Но она невеста Рене, и не в правилах дворянина так поступать. Хотя, конечно, все может случиться: она ему не обещана, они могут передумать, разлюбить друг друга».

Полночи Филипп ворочался с боку на бок, пытаясь найти решение. Наконец он сделал свой выбор: «Смелым и благородным рыцарем я смогу стать сам, без всяких чудес. Выберу Женевьеву, но только с условием, что на нее не будет претендовать Рене».

Обдумав свои желания, оба умиротворенно заснули.

Жак Тильон, слышавший их разговор до последнего слова, был очень возбужден. Он решил не рассказывать своим приятелям о подслушанной беседе. «Я прослежу за этими выскочками и, когда они уйдут, тоже загадаю желание, – думал он. – И я уже знаю, какое. Я загадаю быть самым сильным, чтобы из любого боя и драки всегда выходить победителем, чтобы никто и никогда не смог меня одолеть».

* * *

Они не предполагали, как жутко им будет в темном ночном лесу. Мысль о том, что рядом находится Мрачный дом со скелетом в подвале, вызывала дрожь. Но жажда приключений, вечная спутница мальчишек во все времена, упрямо гнала их вперед.

Решено было обойти аббатство сзади. Шли медленно, постоянно спотыкаясь и цепляясь плащами за колючки. Было тихо, крик ночной птицы или треск упавшей ветки заставляли их вздрагивать. Филипп непроизвольно перешел на шепот:

– Усыпальница находится в базилике, мы ее видели в прошлый раз. Нужно перелезть через стену и доползти до нее.

– Хорошо.

Продравшись сквозь заросли, они подошли к стене. Накинуть веревочную лестницу на стену не удалось – она была ровная и практически не имела выступов. Тогда Рене залез на дерево и с него по толстой ветке перелез на стену. Отдышавшись, он кинул конец лестницы Филиппу. Через минуту оба спрыгнули со стены на территорию аббатства.

Вокруг высились многочисленные каменные здания. Чего тут только не было – часовня, трапезная, приют, библиотека и даже винодельня. Однако найти среди них базилику было несложно – она возвышалась над всеми остальными сооружениями, лунный свет играл на ее стеклянных витражах.

Согнувшись, мальчишки перебегали от здания к зданию, вокруг было тихо. «Конечно, ведь монахи ложатся рано», – подумал Рене и в этот момент услышал отдаленное пение.

– Как же мы не сообразили? – зашептал Филипп. – Ведь завтра День святого Мартина, значит, сегодня должна быть ночная месса. И она наверняка проходит в базилике.

Но им повезло: молебен проходил в небольшой часовне, стоящей у самых ворот аббатства. Они добрались до базилики, никем не замеченные, и принялись искать, как в нее проникнуть. Очень скоро друзья нашли незакрытое окно и легко в него протиснулись. Спрыгнув внутрь, они огляделись и замерли в восхищении. Впереди, у алтаря, горели свечи, подчеркивая красоту и торжественность окружающего убранства. Недаром это аббатство многие века было духовной опорой Франции – каждый камень тут дышал могуществом и силой. Огромные резные колонны поддерживали теряющийся в темноте купол, на витражах высотой с десяток туазов играл лунный свет, добавляя изображенным на них библейским сюжетам что-то мистическое.

– Гробницы должны быть внизу, в крипте, – прошептал Филипп.

Рене согласно кивнул.

Подождав, когда глаза привыкнут к темноте, они двинулись искать лестницу. Она оказалась в левом нефе.

Спустившись, друзья очутились в подземелье базилики. Здесь можно было без опаски зажечь свечи.

Усыпальницу королей они увидели сразу. В глубине крипты сгрудились надгробные памятники и плиты. Пространство было занято огромными гробницами, на которых стояли, сидели, лежали мраморные короли и королевы. Величественные памятники вздымались к сводчатому потолку. Друзьям стало жутковато, захотелось оставить свою затею и поскорее убраться отсюда. Будь каждый из них здесь в одиночестве – тотчас бы сбежал без оглядки, но ни одному из них не хотелось проявить слабость перед другом. Помявшись, они направились к усыпальнице.

– Смотри, сколько их здесь, – прошептал Филипп. – Тут сбоку на плитах написаны имена, ищи Филиппа Красивого.

Держась рядом, они пошли вдоль надгробий, освещая пламенем свечи надписи на них. История Франции предстала перед ними в лицах.

– Смотри, Рене, Хлодвиг!

– А вот сам Гуго Капет!

– Филипп Август, который стену вокруг Парижа возвел!

– Карл Победитель! Он боялся, что его отравят, отказывался есть и в результате умер от голода.

– Пепин Короткий!

Постепенно страх уступил место благоговению и осознанию величия этого места. Невозможно было поверить, что рядом находится прах стольких великих людей. Они так увлеклись, что почти забыли о цели своего прихода.

– Людовик Святой!

– Дагобер!

– Филипп Красивый!

– Жанна Наваррская!

Борясь с волнением, Филипп уставился на друга:

– Что ты сказал?

Тут уже и Рене осознал, что нашел нужную гробницу. Сердце забилось так сильно, словно хотело вырваться из груди.

Надгробие Филиппа Красивого было выполнено в виде купола над постаментом, укрепленного на четырех витых столбах. На постаменте лежала мраморная статуя короля. Одна рука была прижата к груди, другая сжимала скипетр; в ногах расположился лев. Друзья с замиранием сердца вглядывались в каменное лицо почившего монарха.

– И что теперь? – спросил Рене еле слышно.

– Давай внимательно все осмотрим.

При свете свечи они принялись изучать каждый дюйм надгробия. Осмотр постамента и столбов ничего не дал, ребята переключили внимание на статую. Осматривая каменную мантию, Рене заметил в лапе льва, лежавшего в ногах короля, небольшой скол. Мальчик пригляделся внимательнее.

– Нашел!

Филипп кинулся к нему.

Это был не скол, а небольшая выемка в форме симметричной ладони с двумя большими пальцами. Дрожа от волнения, Рене вынул из мешочка на поясе Руку Фатимы и вложил ее в выемку. Она поместилась идеально, послышался тихий щелчок. Друзья в изумлении смотрели, как одна из складок мантии легко отошла в сторону, открыв небольшую прямоугольную нишу в статуе. Они затаили дыхание и заглянули внутрь. Тайник был пуст. Горькое разочарование отразилось на их лицах. Расстроенные, они опустились на пол.

– Кто-то побывал тут до нас, – растерянно произнес Рене.

Филипп долго молчал, потом проговорил с сомнением:

– Не могу понять, как это произошло. Ведь Рука Фатимы у нас. Мы четко шли по цепочке знаков. Неужели могло быть несколько указаний на одно и то же место?

Он встал и принялся снова разглядывать нишу. И вдруг замер.

– Дай-ка свечку.

Рене недоуменно протянул ему свечу.

– О господи! – прошептал Филипп.

– Что?!

– Взгляни.

В колеблющемся свете Рене увидел, что на торце ниши выгравирована надпись:

«Не хамсу, но руку свою сюда положи,

И, когда предначертано, Он пожеланье исполнит».

Ошарашенные мальчишки молча смотрели то друг на друга, то на надпись. Через минуту их охватила безудержная радость.

– Нашли, мы нашли! – прерывающимся голосом воскликнул Рене.

– У нас получилось! – вторил ему Филипп.

Отдышавшись и немного успокоившись, они встали напротив статуи.

– Давай, – кивнул Филипп.

Рене положил руку на дно тайника и замер. Его желание было обдумано заранее, но он все еще колебался. «Возможно, это самый главный шанс в моей жизни. Я могу загадать что угодно, даже стать королем. Но и короли смертны, вот они, лежат тут, словно никогда и не жили». Наконец Рене решился. «Хочу, чтобы смерть обходила меня стороной, пока я сам не позову ее», – мысленно проговорил он и отдернул руку. И тут же отошел в сторону, уступая место другу.

Филипп положил ладонь в нишу и быстро произнес про себя заготовленные слова: «Хочу жениться на Женевьеве Буше, если Рене почему-либо не сможет быть ее мужем».

Он отступил на два шага, и тут же дверца ниши бесшумно закрылась. Складки мраморной мантии сомкнулись, и ребята не смогли увидеть ни малейшей трещинки там, где была исчезнувшая ниша. Мальчишки кинулись к ногам статуи: в лапе льва была видна Рука Фатимы, но выглядела она скорее как рисунок – вытащить талисман из выемки в лапе было невозможно. Они не могли прийти в себя от изумления.

– Ниша исчезла!

– Невероятно!

Коротко посовещавшись и решив, что здесь им больше делать нечего, они отправились в обратный путь.

Жак Тильон потерял мальчишек у аббатства. Прошло довольно много времени, прежде чем он отыскал базилику и спустился в крипту. Спрятавшись за колонной, он наблюдал, как Рене и Филипп топтались у ниши. С трудом дождавшись, пока мальчишки уйдут, он бросился к гробнице Филиппа Красивого и тщательным образом обследовал ее. Жак был неглуп и догадался, что произошло: тайник закрылся и теперь до него не добраться. Эти выскочки загадали заветные желания, а он не смог. Его ярости не было предела.

Час спустя друзья выбрались из аббатства и зашагали в сторону города. Их переполняло ликование. Рене казалось, что у него выросли крылья. Подумать только – он бессмертен! Он, простой мальчишка, смог обмануть смерть и никогда не умрет! Таким сокровищем не мог похвастаться ни один король! Самые богатые и могущественные люди на Земле отдали бы все свои драгоценности и земли, всю свою власть ради дара, которым теперь обладал сын парижского перчаточника.

Ему вдруг вспомнилась Мари Дюшон. «Как там она меня назвала, бессмертный черный демон? Видать, старуха и вправду ведьма, раз уже тогда знала, что я получу такой дар… Но почему демон?»

Внезапно Филипп остановился.

– Рене, мы должны еще раз вернуться в Мрачный дом, – решительно сказал он.

– Зачем? – испугался Рене.

– Этот благородный рыцарь… Мы обязаны похоронить его.

– С ума сошел? Тащить скелет в гробницу… Да мы умрем от ужаса, едва притронемся к нему.

– Это не важно. Он приготовил для себя место упокоения, и мы должны его туда положить.

– Да почему именно мы? – завопил Рене.

– Мы забрали шкатулку, – ответил Филипп, делая упор на слово «мы». – Мы узнали его тайну. Мы загадали заветные желания. Так что, сам видишь…

– Ладно, – неохотно проворчал Легран, – сходим когда-нибудь.

Филипп, помолчав, задумчиво спросил:

– Как думаешь, то, что мы загадали, действительно исполнится?

Рене посмотрел на него с удивлением:

– Конечно.

Рано утром они уже входили в город, взволнованные и радостные. Чудес этой ночи им хватило на всю оставшуюся жизнь. Много лет спустя, вспоминая этот день, Рене не мог понять, как им удалось так легко проникнуть в аббатство и найти тайник. Но в эту ночь ему казалось абсолютно естественным, что их безрассудная затея удалась.

Жак Тильон вернулся в Париж злой и разочарованный. В кои-то веки ему удалось узнать что-то стоящее, и вот – сорвалось. Ярость и обида клокотали в его груди, застилая разум. Хорошо еще, что он никому из парней не рассказал о своих планах – вот бы они над ним теперь посмеялись. Возвращаться в казарму не хотелось.

Проходя мимо собора Святой Троицы, Жак остановился – он помнил эту церковь с детства, мать часто водила его туда по воскресеньям. Значит, рядом, за углом, находится улица Пейви, где когда-то был их дом. Вероятно, ненавистный отец до сих пор живет там. «Я потерплю, сыночек, только расти быстрее». Сердце его сжалось: «Я вырос, мама». Глаза Жака загорелись, теперь он знал, куда приложить свою ярость. Почти бегом он направился к улице Пейви.

* * *

Последнее время Патрик Тильон все чаще задумывался о своей жизни. Что же за никчемное он существо? Жена умерла по его милости, сын сбежал… Господь никогда не простит его. А все проклятый трактир! Ах, если бы он мог пройти мимо него. Он бы бросил пить, нашел бы своего маленького Жака… Нужно попробовать, он обязательно попробует пройти мимо трактира!

Как ни странно, это ему удалось довольно легко. Первые дни он мучился от желания пропустить кружечку-другую, но мысль о сыне удерживала его. Когда же владелец доков, господин Вердье, похвалил его, у Патрика словно выросли крылья. Он смог! Теперь ничто не помешает ему начать новую, благочестивую жизнь.

Бросив пить, Патрик с удивлением обнаружил, что денег, которых раньше вечно не хватало, теперь вполне достаточно. Безусловно, его заработка хватит и на двоих, лишь бы найти Жака.

В тот вечер, подходя к своему дому, Тильон увидел на улице грязного черноволосого мальчугана лет девяти. Патрик кинул ему монетку. Что-то в этом пареньке напомнило ему сына. Впрочем, тогда он так много пил, что смутно помнил, как выглядел его Жак. Вот бы знать, где он сейчас, что делает.

Патрик быстро поужинал и лег спать. Завтра День святого Мартина Турского, нужно встать пораньше, чтобы не опоздать на утреннюю мессу.

Тильон проснулся с ощущением, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и в тусклом утреннем свете увидел юношу, стоявшего рядом с кроватью. Патрик был удивлен, но не испугался. Он приподнялся на кровати и спросил:

– Кто вы, господин? Что вам угодно?

Юноша мрачно усмехнулся:

– Я пришел, чтобы вернуть тебе долг.

Жак пристально смотрел на отца, пытаясь разглядеть страх на его лице. Но видел лишь недоумение. Не оно было нужно Жаку: он хотел, чтобы тот боялся, до судорог, до паники, как когда-то он сам и его несчастная мать боялись этого вечно пьяного изверга. Юноша вытащил из-за спины толстую деревянную палку и легонько стукнул отца по руке.

– Да что такое?! – возмутился тот, потирая ушибленное место. Теперь в его глазах было негодование.

Опять не то. «Ну погоди же!» Жак с силой ударил дубинкой по плечу Патрика и на этот раз добился своего. Что-то хрустнуло, отец издал громкий вопль, лицо его перекосилось от боли, он с ужасом уставился на непрошеного гостя. Наконец-то! Сын с мрачной радостью смотрел, как в глазах отца разгораются страх и ненависть. Вот они, те самые чувства, с которыми он сам так часто смотрел на Тильона-старшего! Вид скривившегося от боли отца, который пытался закрыться от ударов руками, еще больше разжег ярость юноши. «Ненавижу! Ненавижу!» Он размахнулся и снова опустил палку на раздробленное плечо. Патрик взвыл, а Жак вновь поднял дубинку, он бил и бил по лежащему телу, совершенно перестав себя контролировать и словно питаясь болью отца. А тот уже не кричал, лишь хрипел, изо рта его хлестала кровь, кости превратились в сплошное месиво.

В последние секунды своей жизни Патрик Тильон понял, кто стоит перед ним. Уже теряя сознание, он успел прошептать «Жак!», прежде чем удар тяжелой дубинки обрушился прямо на его голову.

* * *

Рене надеялся, что друг забудет о безрассудной идее захоронить рыцаря, но вскоре Филипп заговорил об этом вновь. Рене в ответ тяжело вздохнул и покачал головой:

– Я не пойду.

– Почему? – удивился Филипп.

– Господи, ну как ты не понимаешь? – Он еще раз вздохнул и прошептал еле слышно: – Я боюсь.

Но Филипп лишь рассмеялся:

– Это ничего, Рене. Мой отец всегда говорил, что у страха есть предел.

– Как это?

– Если сильно-сильно себя напугать, то потом бояться перестаешь.

– Хм… и ты в это веришь?

– Как я могу не верить собственному отцу? – с достоинством спросил Филипп.

– И что ты предлагаешь?

– Мы сядем в подвале и будем друг другу рассказывать страшные легенды, пока не перепугаемся до предела. Тогда страх уйдет, и мы сможем похоронить рыцаря.

Рене недоверчиво пожал плечами:

– Ну хорошо, давай попробуем.

Жак Тильон, услышав их шепот, замер и обратился в слух.

Друзья запаслись новой веревочной лестницей, прямоугольным отрезом полотна величиной с человеческий рост, свечами и отправились в путь. Найдя в лесу две длинные ветки, они обстругали их и прихватили получившиеся жерди с собой.

Они вышли на поляну и снова почувствовали смятение в душе.

Решено было, как и в первый раз, залезть через окно. В доме было довольно светло. К ножкам тяжелой скамьи, стоящей возле входа в подвал, Филипп привязал веревочную лестницу, а другой ее конец опустил в люк. Рене в это время укрепил углы купленного полотна на жердях. Получилось нечто вроде носилок. Друзья зажгли свечи и, перекрестившись, начали спускаться.

Дышать было легче, чем в прошлый раз: свежий воздух из открытого люка развеял вековую затхлость подвала.

Поначалу было совсем не страшно. Света двух свечей вполне хватало, чтобы видеть все на несколько шагов вокруг. Но лишь только они подошли к гробнице, Рене почувствовал неприятный холодок внутри.

– Может, сначала принесем тамплиера?

– Тогда нам придется класть его на пол, пока мы открываем саркофаг, а это не соответствует его статусу. Помоги сдвинуть крышку.

Мальчишки, укрепив свечи на полу, налегли на плиту всем телом, и она со скрежетом поползла в сторону.

– Стой! – воскликнул Рене. – Если мы еще немножко ее подвинем, она упадет на пол. У нас не хватит сил поднять эту тяжеленную плиту обратно.

– Но мы не сможем положить рыцаря через такую узкую щель, – возразил Филипп.

– Давай ее обратно поставим, а потом поднимем с одного конца и подопрем чем-нибудь.

Обойдя плиту с другой стороны, они навалились на нее, напрягая все силы, и вскоре саркофаг был закрыт. Обессилев, они привалились к стене, тяжело дыша. Вдруг Филипп затаил дыхание и прислушался.

– Тебе не кажется, что наверху кто-то ходит? – прошептал он.

На мгновение Рене почудилось, что у него остановилось сердце. Неужели призрак?! Но, сколько он ни вслушивался, не мог разобрать ни звука, кроме своего тяжелого дыхания. Он тихонько засмеялся:

– Ты б хоть предупредил, что свои страшные легенды рассказывать уже начал.

– Да нет же, действительно был какой-то звук, клянусь. Но сейчас я уже ничего не слышу.

Они замолчали, пытаясь справиться с накатившим страхом. Когда тревога несколько улеглась, Филипп сказал:

– Нужно чем-то подпереть крышку.

Рене, все еще прислушиваясь, сходил к стойке с оружием и принес длинный деревянный обломок.

– Древко копья подойдет?

– Угу.

Друзья снова схватились за плиту, напрягая все силы и натужно пыхтя.

– Берись вон за тот угол…

– Какая тяжеленная!

– Осторожно!

– Ой, сейчас уроню…

– Засовывай древко скорее!

Наконец дело было сделано, мальчишки сумели поднять и подпереть плиту и теперь сидели у стены, пытаясь отдышаться.

– Не понимаю… как мы с этим… справились, – с трудом пробормотал Рене.

– Ничего… самое трудное позади…

Рене невесело усмехнулся:

– Ты думаешь?

– Конечно. Ну что, пойдем?

Легран неохотно поднялся и кивнул на дорожную сумку:

– Зажги другие свечи, а эти оставим здесь, иначе не увидим в темноте гробницу.

Друзья с опаской приблизились. Пока Рене глазел на скелет, Филипп разложил импровизированные носилки на полу и обернулся:

– Ну что, готов? Может, обойдемся без легенд?

Рене отчаянно замотал головой:

– Нет уж, давай подождем… опробуем способ твоего отца.

Отойдя в уголок, они уселись прямо на пол и укрепили перед собой свечу. Боязливо поглядывая на скелет, Рене приготовился слушать.

– Давным-давно, – нараспев начал Филипп, – жил-был один рыцарь, и звали его Верберо, а прозвище ему люди дали Черное Сердце. Был он храбр до безрассудства и настолько силен, что никто не мог сравниться с ним в бою. Но в то же время – жесток и безжалостен, и говорили, что дьявол управляет им. Бесчинствовал Верберо и на войне, и на собственных землях. Часто случалось, что избивал и убивал он своих слуг, а равных себе оскорблял и обманывал. А когда полюбил он дочь вассала своего, то отнял ее у отца силой и женился на ней. Многие рыцари сражались с ним, но из любого поединка он выходил победителем.

И поднялся ропот великий на его земле, и пошли люди к его сеньору, герцогу, чтоб тот совершил справедливый суд над Верберо. Призвал герцог вассала к себе в замок и в присутствии баронов и рыцарей спросил его:

– Правда ли, о благородный Верберо, что о тебе говорят? Верно ли, что ты силой забрал дочь у вассала и сделал ее своею женой?

– Правда, – ответил рыцарь. – И это мое право, ибо я полюбил ее.

– Правда ли, о Верберо, что доверенных тебе людей убиваешь ты безжалостно?

– Правда, – ответил тот. – И я имею на это право, ибо то мои слуги.

– Правда ли, – в третий раз спросил герцог, – что ты оскорблял своих братьев-рыцарей?

– Правда, – подтвердил вассал. – И я в своем праве, ибо это право сильного.

Возмутился герцог столь дерзкими ответами и приказал казнить рыцаря. Услышав это, Верберо пришел в ярость и закричал:

– Я правдиво отвечал на все твои вопросы, герцог, и за это ты хочешь убить меня? Ты поплатишься за свое вероломство!

Тут же, во дворе замка, построили эшафот, и рыцарь при всем народе был раздет и разжалован. Потом проткнули его семь раз мечом, а тело выбросили в лес. Но был Верберо настолько силен здоровьем, что даже семь ран не убили его, и лежал он на лесной поляне еще живой. Спустились к нему с неба вороны и начали клевать его грудь, а он так ослабел, что не мог их отогнать. И когда пробили птицы грудь, то обнажилось сердце его, и сердце это было черного цвета. Выклевали вороны его черное сердце, и Верберо испустил дух.

В ту же ночь, ровно в полночь, налетел на замок ветер, завыл, загудел в дымоходах, и слышался людям в этом гуле голос: «Я идуууууу». А в лесу встал призрак рыцаря на ноги и пошел искать герцога. Пришел он в замок, глянул на своего бывшего сеньора горящими глазами, и тот не мог уже сопротивляться, лишь смотрел беспомощно, как Верберо раздирает руками его грудь. Вырвал призрак сердце герцога, и упал тот замертво. Но сердце благородного сеньора было светлым и чистым, как вода в роднике, не такое было нужно Верберо, и бросил он его на изуродованное тело.

И с тех пор каждую ночь, когда налетает ветер, бродит призрак и ищет свое черное сердце. И ежели встречает человека злого и жестокого, разрывает ему грудь и смотрит – не оно ли бьется в этой груди? И каждому, кто слышал эту жуткую историю, в вое ветра чудится протяжное «Я идуууууу».

Рене сидел ни жив ни мертв. В груди словно поселился ледяной ком, ноги окоченели. Обхватив себя руками за плечи, он дрожал то ли от холода, то ли от страха. О господи, зачем он услышал эту историю? Теперь и ему в вое ветра будет слышаться вопль рыцаря Черное Сердце!

Филипп, нагнавший страха и на себя, и на друга, тихо спросил:

– Ну как?

– Ж-ж-жуть.

– А представляешь, если…

Он не успел договорить, раздался грохот, мальчишки ахнули и замерли. На мгновение воцарилась жуткая тишина, потом они разом завопили и кинулись к люку.

Рене мчался, не чуя под собой ног, каждую секунду ожидая, что колени подогнутся. Он уже схватился за веревочную лестницу, когда Филипп крикнул:

– Стой!

Рене, не слушая, полез наверх, но Филипп схватил его за камзол:

– Да стой же! Это крышка гробницы упала. Древко подломилось, вот и всё.

С трудом осознав, что говорит Филипп, Рене завис, крепко держась за лестницу, и недоверчиво посмотрел вниз:

– Правда? Уверен?

– Ну конечно!

Он облегченно вздохнул и спустился. Ноги его не держали, и он без сил опустился на пол.

– Тьфу ты, пропасть! Всего лишь крышка… А напугала-то как!

Вытерев рукавом белое как снег лицо, Филипп кивнул в сторону тамплиера:

– Пошли обратно.

Через минуту они вновь сидели в дальнем конце подвала, боязливо косясь на скелет. Филипп откашлялся и начал:

– Пожалуй, расскажу тебе про Белую Даму. Жил как-то в одной деревне воин, и была у него жена по имени Розалинда. Она понесла, и они радовались, но пришла воину пора в поход отправляться, и осталась Розалинда одна. В положенное время родила она дочь, и все бы хорошо, но вот беда: верхняя губа у малышки рассечена была и поднималась до самого носа. Издавна такое в народе называлось волчьей пастью и считалось, что это признак оборотней и ведьм. А тут еще, как назло, в то лето, когда она родилась, засуха случилась, и остался тот край без урожая. И поняли люди – в самом деле малышка родилась ведьмой. Собрались тогда жители деревни, пришли к Розалинде, отняли у нее дочку и убили ее. Горько плакала несчастная мать и на похороны надела белое траурное платье. Но оказалось, что селяне девочку уже похоронили – как водится, лицом вниз, подальше от кладбища, в лесу. И никто из них не соглашался сказать матери, где могила…

– Слышишь? – вдруг перебил Легран.

– Что? Тихо всё, – ответил Филипп, прислушиваясь.

– Как будто кто-то скребется, – холодея от ужаса, прошептал Рене.

Они замолчали и некоторое время сидели в тишине.

– Ничего не слышно, – пытаясь справиться с дыханием, пробормотал Филипп, – похоже, тебе показалось. Продолжаю?

Рене, сложив пальцы на обеих руках крестом, неуверенно кивнул, и снова полился неспешный рассказ:

– Не смогла пережить горя несчастная Розалинда, пошла к реке и утопилась. А спустя какое-то время стали жители видеть по ночам в деревне женщину, бледную как смерть, с длинными светлыми волосами и в белых одеждах. И всякий раз, когда ее замечали, в деревне пропадал чей-нибудь ребенок. И стали люди говорить, мол, ходит Белая Дама и всё ищет свое несчастное дитя, и…

– И-и-и-у-у-у-у, – глухо пронеслось над подвалом.

Помертвев и вжавшись в стену, мальчишки слушали этот жуткий вой. На мгновенье он смолк, и снова:

– И-и-э-э-э-э…

Рене хотел вскочить и бежать, но не мог шевельнуться от ужаса. Он закрыл глаза и приготовился умереть. Побелевший Филипп повернулся к нему с дикими глазами и силился что-то сказать.

– Боже всемогущий, – наконец выговорил он, – Черное Сердце!

Стараясь не дышать, мальчишки отползли в угол и, вцепившись друг в друга, прижались к стене. Но Филипп тут же с криком вскочил.

– Что? – одними губами спросил Рене.

– Там… там… – тыча пальцем в угол, заикался Филипп, – там что-то двигалось…

Рене отпрянул, оба завопили и бросились бежать.

– И-и-э-э-э…

Они встали как вкопанные. Вой как будто стал громче, теперь к нему примешивался странный звук, словно кто-то скребется. Казалось, этому кошмару не будет конца. Но сил бояться больше не было. На Рене вдруг напала злость. В конце концов, он теперь бессмертный! «Еще посмотрим, кому будет страшнее!»

– Да сколько можно?! – прошипел он и отчаянно шагнул за угол.

– И-и-э-э-э…

Филипп с ужасом воззрился на него. Через мгновение Рене растерянно произнес:

– Это гробница…

– Что? – не понял Филипп, подходя к другу.

– Вой идет из нее.

– Но как же… Там ведь никого не было…

Рене решительно сжал зубы:

– Значит, мы пойдем и посмотрим.

– Да вдруг там призрак! – с отчаянием увещевал друга Филипп. Тот побледнел, но упрямо зашагал к саркофагу.

Теперь уже было очевидно, что вой и стуки действительно доносятся из гробницы. Друзья приблизились почти вплотную и явственно услышали:

– А-а-о-о-и-те-е-е…

– Оно сказало «помогите»? – растерянно прошептал Филипп.

Рене кивнул на гробницу и скомандовал:

– Сдвигаем крышку.

Откуда только силы взялись? Трясущимися руками они уперлись в плиту, закрывающую гробницу, и сдвинули ее на пару дюймов. Из гробницы раздался тяжелый вздох, и голос Жака Тильона нервно произнес:

– Открывайте быстрее!

Друзья изумленно переглянулись и приналегли на крышку. Она со скрежетом отошла в сторону, и из гробницы показалась голова Тильона. Безумными глазами посмотрев сначала на одного, потом на другого, он метнулся к люку и мигом взобрался по лесенке. Секундная заминка… и веревочная лестница поползла вверх.

Конечно, Жак Тильон не случайно оказался в Мрачном доме: двумя днями ранее он снова услышал обрывки разговора Рене и Филиппа. Жак радостно потирал руки: эти проходимцы опять что-то задумали. Он не сумел расслышать, что именно они собирались делать, но понял, что предстоит нечто интересное. Он опять решил проследить за выскочками. Уж в этот-то раз он своего не упустит!

Скрываясь в тени деревьев, он дошел за ними до Мрачного дома и видел, как они забрались внутрь. Выждав, Жак последовал за ними.

Он осторожно ходил по первому этажу, пытаясь определить, куда делись Легран и Леруа. Заслышав голоса внизу, он встал на четвереньки, тихонько подполз к открытому люку и замер. Ему было слышно, как ребята разговаривают, но слов разобрать он не мог. Жаку очень хотелось спуститься по веревочной лестнице, но он, опасаясь быть замеченным, решил подождать.

Вскоре внизу раздалась какая-то возня, затем Филипп отчетливо произнес:

– Нужно чем-то подпереть крышку.

Снова возня, потом шаги, лязг металла, затем голос Леграна, еле слышно:

– Древко копья подойдет?

Леруа что-то ответил, и шаги стали приближаться. Жак слышал натужное пыхтение, стоны и обрывки фраз.

«Поднимают какую-то крышку, – понял Жак. – Видать, там клад». Глаза его загорелись алчным блеском.

Услышав удаляющиеся голоса, Жак осторожно спустился вниз и огляделся. Шагах в десяти от него прямо на полу стояли свечи, освещая каменную гробницу у стены. Крышка саркофага была приоткрыта и опиралась на крепкую с виду деревяшку. В глубине подвала маячили силуэты школяров, в руках у Леруа Жак заметил какие-то длинные жерди. Он увидел, как оба свернули за угол, затем послышался голос Филиппа:

– Ну что, готов?

Тильон осторожно направился к саркофагу, стараясь не наступать на разбросанные повсюду обломки оружия. Приблизившись, он боязливо заглянул внутрь и убедился, что гробница пуста. «Неужто уже всё забрали?» Странно, ведь он, сидя у люка, не слышал никаких подозрительных звуков. Не похоже, чтоб здесь что-то было. Зачем же они сюда залезли?

Между тем за углом послышался оживленный разговор. Надо бы послушать. Но они в любой момент могут появиться и тотчас его увидят. Понимая, что спрятаться больше негде, Тильон перекрестился и полез в саркофаг. Разве мог Жак предположить, что древко не выдержит тяжеленной плиты и он окажется в каменном плену? И когда это случилось, он, изо всех сил стараясь не паниковать, сначала пробовал тихонько скрестись, чтобы привлечь внимание выскочек, а потом, когда не перестало хватать воздуха, в ужасе принялся звать на помощь.

Друзья в растерянности смотрели, как веревочная лестница исчезла в дыре над их головой. Филипп опомнился первым.

– Эй, ты чего? – возмущенно крикнул он.

Над люком показалась взлохмаченная голова Жака. Несколько придя в себя от пережитого страха и почувствовав себя в безопасности, он мигом обрел былое самодовольство.

– Додумались, чем плиту подпереть, – произнес он и выразительно постучал по лбу. Он явно считал их виноватыми в том, что ему пришлось лежать в захлопнувшейся гробнице. – Вот посидите теперь взаперти, как я по вашей милости.

Через мгновение над их головой раздались удаляющиеся шаги.

– Ничего себе, – покачал головой Филипп, – мы еще и виноваты.

– Неужто он вот так уйдет? И бросит нас? – недоверчиво спросил Рене.

– Конечно. От такого, как он, можно чего угодно ожидать.

– И что теперь делать?

– Попробуем выбраться.

Но все их попытки дотянуться до люка оказались тщетными. Друзья пытались подсаживать друг друга, использовали жерди от носилок, но выбраться из подвала не могли. Обессилев, они присели на пол.

– Слушай, раз уж мы все равно в ловушке, давай его захороним, – предложил Филипп. Рене обреченно махнул рукой, и они, прихватив носилки, направились к рыцарю.

Они стояли перед тамплиером, готовясь выполнить задуманное. Рене, борясь с подступающей тошнотой, взялся за кольчужные шоссы[4] рыцаря. Металл звякнул о кость голени, и Рене поежился. Филипп обхватил рыцаря за грудь.

– Крепко держишь? Давай, на раз-два поднимаем. Раааз-два!

Они попробовали приподнять тамплиера, и тут случилось то, чего ни один из них не ожидал: скелет рассыпался. В панике перевалили они доспех и части, оставшиеся в нем, на носилки, и с ужасом смотрели на разбросанные кости. Но растерянность Филиппа длилась недолго. Он тяжело вздохнул и сказал:

– Надо собрать.

Однако Рене решительно отказался помогать другу. Он сел на лавку и обхватил голову руками.

– Понесли, – позвал Филипп, закончив свою скорбную работу.

Они взялись за жерди и легко подняли носилки. Дотащив их до гробницы, ребята кое-как пристроили тамплиера вместе с носилками внутрь саркофага. Последнее усилие – и плита скрыла рыцаря от их глаз. Друзья перекрестились, недружно произнесли «Requiescat in pace»[5], потоптались рядом с гробницей и отошли.

Помолчав, Филипп предложил:

– Пошли туда, где рыцарь сидел? Там хоть лавка есть.

– Не пойду, – набычился Рене. – Ты ж сам говорил, что там что-то шевелится.

Глаза Филиппа загорелись.

– Скорее, – бросил он и почти бегом направился за угол.

Схватив свечу и подойдя к месту, где они не так давно сидели, Филипп принялся осматривать гладкие камни. И почти сразу наткнулся на металлический штырь, под углом торчащий из стены. Внешне он походил на рожок, в который вставлялся факел, но не был полым внутри и располагался гораздо ниже. В торце этого странного предмета виднелась узкая ромбовидная прорезь. При нажатии штырь чуть двигался.

– Это рычаг! – догадался Филипп. – Я видел такие в одном старинном замке. Вот в это отверстие надо поместить ключ, и тогда он заработает.

У Рене загорелись глаза:

– Вдруг там потайная комната?! Давай искать ключ.

Но Филипп не двигался, задумчиво глядя на рычаг.

– Какая странная форма для ключа – длинный и очень узкий ромб. Что бы это могло быть?

Они замолчали, уставившись на прорезь. Их осенило одновременно.

– Меч!

– Ну конечно!

– Где он?

– Господи, мы ж забыли его положить в гробницу!

Они заметались в поисках меча.

– Вот он!

– Вставляй скорее, – пританцовывая от нетерпения, торопил Рене.

– Он совсем ржавый…

Поначалу казалось, что прорезь слишком мала для такого оружия. Но Филипп поднажал, и меч со скрежетом вошел в рычаг.

– Только бы не сломался! – Юноша перекрестился и потянул рычаг на себя.

Раздался громкий лязг, и часть стены со скрипом отворилась, словно дверь, подняв столб пыли и открыв узкий проход. Рене подскочил со свечой и засунул в него руку. Колеблющийся огонек осветил уходящий вдаль коридор с низким потолком.

Друзья напряженно уставились друг на друга.

– Ну что, пойдем?

– А что нам еще делать? До люка-то не добраться. А этот ход куда-то нас должен вывести.

Они подхватили суму, собрали остатки свечей и двинулись в темную неизвестность коридора.

Идти пришлось согнувшись: потайной ход был очень низким. Кое-где на стенах, обложенных камнем, были укреплены старые, прогоревшие факелы. На одном из них Рене заметил крестик, висевший на тонком шнурке. Он осторожно снял его. Крест был простой, выкованный из обыкновенного железа, но очень искусно. Рене, с молчаливого одобрения Филиппа, бережно положил крест в свой кошель, и они двинулись дальше.

Они прошли не меньше четверти лье, прежде чем уперлись в торец коридора. К стене крепилась железная лестница, а в потолке, который здесь был гораздо выше, находился небольшой люк. Замка нигде не было видно.

Поднявшись на несколько ступеней, Филипп достиг люка и уперся спиной в крышку. Мгновение – и она поддалась, осыпав друзей землей. В коридор проник слабый свет.

Через минуту оба уже стояли на небольшой лесной поляне. Вернув крышку люка на место и замаскировав ее травой, они тревожно огляделись. В лесу было тихо и сумрачно.

– Рене, я не понимаю, это закат или рассвет?

Тот пожал плечами:

– Давай подождем немного. Скоро будет видно.

И действительно, вскоре стало гораздо светлее. Друзья, опасавшиеся, что им придется ночевать в лесу, с облегчением вздохнули.

– А ты сумеешь найти дорогу? – с беспокойством спросил Рене.

– Дай подумать.

Филипп принялся ходить по поляне, что-то показывая руками и бормоча себе под нос. Минут через пять он ткнул пальцем в лес и уверенно заявил:

– Туда.

Вернувшись в казарму, Рене набросился на Тильона с кулаками. Филипп оттащил друга и, обернувшись к Жаку, холодно произнес:

– Угодно вам драться со мной на шпагах?

Тильон с ненавистью посмотрел на него, сплюнул под ноги и побрел прочь, процедив сквозь зубы:

– Да пошел ты!

Рене, с трудом отдышавшись, погрозил ему вслед кулаком:

– Попадись мне еще…

* * *

По весне Рене и Филипп сделали несколько вылазок к Мрачному дому, пытаясь обойти лес с запада и найти какое-либо указание на расположение клада. Но у них ничего не выходило, лес вокруг аббатства был огромен, и, сколько ни пытались мальчишки его обойти, им это не удавалось. Повздыхав, друзья решили отложить поиски до лучших времен.

В начале лета Филипп получил записку и, прочитав ее, куда-то умчался, никому ничего не сказав. К вечеру он влетел в комнату, где сидел Рене, глаза его были круглыми от возбуждения.

– Мишель и Робер приехали! – восторженно завопил Филипп.

Рене непонимающе заморгал:

– Мишель и Робер?

– Братья! Понимаешь? Наш сюзерен, Франциск Валуа, граф Ангулемский, переехал в Париж, и мои братья вместе с ним. Они теперь будут жить здесь!

Новость не обрадовала Рене. Неужели ему предстоит потерять единственного друга?

– Здорово, поздравляю, – осторожно проговорил он. – И что теперь? Ты уйдешь из школы?

Теперь уже Филипп недоуменно уставился на друга:

– Почему? Все останется по-прежнему, но теперь мы сможем навещать Мишеля и Робера. Они остановились вместе с графом, в Отеле Валуа. Не поверишь: они его вассалы, оруженосцы, а теперь еще стали его друзьями.

У Рене вдруг сильно забилось сердце. Он мечтал стать знатным человеком, общаться с сильными мира сего… Вот он, его шанс!

– А ты… ты будешь брать меня с собой? – запинаясь, спросил он. – Я бы очень хотел увидеть твоих братьев.

Конечно, Рене немного лукавил: его гораздо больше прельщала перспектива встречи с графом Ангулемским, будущим зятем короля, но Филипп этого не понял.

– Конечно, конечно! Мы будем всегда ходить к ним вместе!

«Мой бедный Рене, он ревнует меня к братьям, – подумал Филипп. – Не волнуйся, мы всегда будем друзьями и никогда друг друга не предадим!»

Он и представить себе не мог, насколько сильно ошибался.

* * *

Несколькими днями позже Париж праздновал именины короля Людовика. В полдень королевское шествие двинулось от собора Парижской Богоматери к Лувру. Рене и Филипп, празднично одетые, стояли в толпе горожан, с благоговением и восторгом наблюдая за разряженной кавалькадой.

Впереди парами гарцевали восемь всадников в полном рыцарском облачении, с плюмажами на шлемах; под лоснящейся кожей их коней перекатывались упругие мышцы. Следом на покрытом золоченой попоной скакуне ехал полный достоинства господин лет пятидесяти в красных одеждах, в плаще, расшитом лилиями. Четыре юноши ехали вокруг него, держа над ним парчовый паланкин, закрывавший всадника от яркого солнца.

По толпе пронесся восторженный шепот:

– Король… Это король… Людовик…

Народ восторженно приветствовал монарха, а тот время от времени важно склонял голову, благодаря своих подданных.

Позади короля ехали десятки рыцарей на вороных конях и дам в открытых повозках. Все были одеты в роскошные наряды, расшитые золотом и драгоценностями. Плащи некоторых всадников, украшенные звеневшими на ходу золотыми монетами, спускались до самой земли. На дамах были шелковые платья с длинными шлейфами и высокие шляпы в виде конуса, с вершины которого ниспадала легкая газовая вуаль.

Вот Людовик обернулся и сделал едва уловимый знак рукой, к нему тотчас подъехал всадник и вручил увесистый мешок из синего бархата. Король дернул за золотистый шнурок, достал из мошны пригоршню монет и кинул в толпу. Люди, взревев от восторга, принялись ловить металлические кружочки, яростно пихая друг друга локтями.

Филипп указал на двух конных юношей, ехавших среди придворных позади короля.

– Вон там, Рене, смотри, это Мишель и Робер, – гордо сказал он.

Перед братьями на белом коне ехал юноша лет четырнадцати, в зеленом бархатном плаще и элегантной шляпе с пером. Он сопровождал открытую повозку, в которой сидели две дамы, одна постарше, другая совсем молодая.

– Это наш сюзерен, Франциск Ангулемский, – прошептал Филипп. – А с ним его матушка и старшая сестра, Маргарита.

Рене смотрел на блестящую кавалькаду, и ему безумно хотелось оказаться среди этих людей. «Как они прекрасны и величественны, – с восторгом думал он. – Зря я загадал быть бессмертным, лучше прожить жизнь короткую, но яркую, быть знатным и богатым». Он отчаянно завидовал этим нарядным, гордым господам.

Мальчишки проводили процессию до Лувра. Но вот ворота закрылись за последним всадником, и толпа начала расходиться. Рене выжидающе посмотрел на Филиппа:

– Пойдем?

Тот загадочно улыбнулся:

– Подожди.

В этот момент ворота приоткрылись, из них вышел высокий темноволосый юноша и сказал что-то стражнику, указав ему на ребят. Тот подошел к мальчишкам и учтиво сказал:

– Пройдите, господа, вас изволят звать.

Рене узнал в юноше одного из братьев Филиппа. Он обомлел: неужели им позволено будет войти в замок короля? Все это было похоже на сказку. Он неуверенно тронулся к воротам вслед за другом.

Как только они вошли во двор замка, Филипп кинулся в объятия брата, затем, отстранившись, изящным жестом указал на Рене:

– Мишель, позволь тебе представить господина Рене Леграна, моего замечательного друга.

Когда приветствия были закончены, Мишель пригласил их пройти в замок, где уже начинался пир в честь именин короля.

– Чести быть представленными государю вы пока не получите, но увидеть его вблизи и посидеть за его столом вполне сможете, – весело сказал Мишель.

Мальчишки радостно закивали: этого им было более чем достаточно.

Пир проходил в парадной зале недавно перестроенного замка. Зала оказалась огромной, и было сложно разглядеть, что происходит на ее противоположной стороне. Гобелены со сценами королевской охоты украшали стены от потолка до пола. Среди них встречались и старинные, и современные, выполненные в популярном стиле «Mille fleurs»[6]. Вдоль стен были укреплены факелы. Разноцветные витражи в окнах пропускали солнечный свет, преломляя его и окрашивая в теплые тона. Во всю длину залы растянулся невероятных размеров стол, покрытый красным бархатом. Он был заставлен таким количеством невиданных блюд в золотой и серебряной посуде, что у Рене глаза полезли на лоб. Гости в роскошных одеяниях сидели, стояли, ходили, постоянно кланяясь друг другу и обмениваясь пышными фразами. Между ними носились слуги с огромными подносами в руках, на которых покоились запеченные поросята, перепела и рыба, горы овощей и фруктов. В зале стоял непрекращающийся гомон, перекрываемый музыкой и звоном посуды.

Мальчишкам достались места в дальнем конце праздничного стола. Рене сидел молча, не в силах есть от волнения. Невозможно поверить, что он находится на пиру у самого короля! Он отчаянно вытягивал шею, пытаясь разглядеть сидевшего во главе стола монарха, но многочисленные блюда и огромное количество сосудов с винами заслоняли от взора Рене более половины присутствующих.

Он с восторгом думал, как расскажет друзьям и Женевьеве об этом событии, то-то будут они удивлены! Да что там удивлены, наверное, вообще не поверят! Рене с удовольствием представил, как призовет в свидетели Филиппа, и тут за его спиной раздался уверенный звонкий голос:

– Так вот он, юный господин де Леруа!

Рене быстро повернулся – рядом с ними стоял юноша примерно их возраста, черноволосый и кудрявый, и с интересом смотрел на Филиппа. Это был Франциск Валуа, граф Ангулемский. За его спиной возвышался Мишель.

Филипп встал и с достоинством опустился на одно колено перед сюзереном. Но юный граф рассмеялся и поднял его:

– Полно, сударь, полно, мы с вашими братьями отлично подружились, надеюсь, и с вами мы станем добрыми друзьями.

– Почту за величайшее счастье, мой господин, – поклонился Филипп.

Граф обернулся к Рене, его темные глаза смотрели доброжелательно и весело:

– А вы, сударь, как я слышал, большой друг господина де Леруа?

Рене вконец растерялся, он ни разу в жизни не общался со столь значительной персоной. Покраснев, он промямлил:

– Д-да…

– Что ж, я надеюсь, и вашу дружбу мне удастся завоевать.

– Д-да…

Граф рассмеялся, ему нередко приходилось сталкиваться с растерянностью простых людей. В это время к нему подошел высокий пожилой господин:

– Франциск, король зовет вас.

Тот весело подмигнул Рене и Филиппу и, бросив напоследок: «Надеюсь, мы будем часто видеться», поспешно зашагал в другой конец залы.

Филипп ткнул друга локтем и восхищенно прошептал:

– Замечательный, правда?

Рене перевел дух и, все еще красный от волнения, кивнул.

В течение вечера Рене познакомился с Робером де Леруа, таким же высоким и статным, как старший брат, и с несколькими гостями, ни одного из которых он не запомнил. Мысли его занимал Франциск Ангулемский, Рене был поражен, что граф оказался таким юным. «Он всего лишь мальчишка, как и я, а уже помолвлен с дочерью короля, и чувствует себя здесь как дома. Почему же он родился графом, а я ремесленником?» Никогда еще ему так сильно не хотелось стать богатым и знатным.

Все лето Франциск Ангулемский провел в Париже, а с ним и старшие братья де Леруа. Встречаясь с ними, Филипп всегда приглашал Рене с собой. Однако встречи их были нечасты и коротки: ребята были заняты в школе, а в обязанности Мишеля и Робера входило везде сопровождать графа. Тот, несмотря на юный возраст, слыл настоящим рыцарем и большую часть времени проводил в традиционных для своего круга занятиях – охоте, турнирах и балах. Рене и Филиппа туда не допускали, к большому для них огорчению. Однако они не унывали, в выходные дни навещали Женевьеву и в целом вели весьма приятный образ жизни.

По ночам, лежа в казарме, Рене мечтал о будущем: он понимал, что через год-другой Филипп сможет ездить на охоту и пиры с братьями, а значит, и ему, Рене, вход туда будет открыт. Он представлял, как они подружатся с Франциском, как станут неразлучны, и возможный будущий король шагу не сможет ступить без него, обычного парня с улицы Сен-Дени. А почему нет? Ведь стал же когда-то простолюдин Сугерий правой рукой Людовика Толстого. А потом Рене женится на Женевьеве, и Франциск в знак дружбы даст им феод и дворянское звание, их дети станут потомственными виконтами, графами или даже герцогами…

Будущее рисовалось Рене в самых радужных красках. Он и представить себе не мог, что все его планы нарушит человек, которого он считал мелким и ничтожным.

* * *

Прошел почти год с тех пор, как Жак Тильон забил насмерть своего отца. Он надеялся, что клокотавшая в нем злоба уляжется, когда он отомстит за мать, но этого не произошло. Жак по-прежнему ненавидел весь мир, и больше других – этого выскочку де Леруа. Утонченный, изящный Филипп вызывал в нем какую-то звериную злобу, и то, что, по слухам, он был знаком с королем, нисколько не уменьшало ненависти Жака, скорее наоборот. Он совершенно не понимал, что король мог найти в этом заморыше, и сходил с ума от зависти. Тильон не раз пытался подстеречь Филиппа, но тот всюду ходил вместе с Рене, а связываться с ними обоими Жаку не хотелось. Он терпеливо ждал удачного случая.

Как-то сентябрьским днем сержант Дюпе послал Рене с поручением к начальнику стражи парижского прево. Того не оказалось на месте, и Рене пришлось изрядно побегать, прежде чем он сумел выполнить поручение. В школу он вернулся только к закату, когда занятия давно кончились, и с грустью думал, что смог бы провести этот вечер как-нибудь получше.

Он уже собирался войти в казарму, когда услышал где-то неподалеку возбужденные голоса. Рене повертел головой, пытаясь определить, откуда они доносятся, затем тихо пошел вдоль стены. Что-то в этих звуках встревожило его, он обошел казарму и осторожно заглянул за угол.

На пустыре лицом к лицу стояли Филипп и Жак Тильон, их окружало еще четверо парней из шайки Жака. В руках у них были сучковатые палки, похожие на дубины. По всему было видно, что назревает драка.

Рене отчетливо понимал, что должен вмешаться. Он уже рванулся было на помощь Филиппу, но противный, липкий страх словно парализовал его. Их с Филиппом будет только двое, а врагов пятеро. И у них в руках палки… Сердце сильно забилось, внутри все похолодело. «Ты обязан помочь тому, кто в этом нуждается… Спасти друга – твоя святая обязанность», – вспомнил он слова отца. Конечно, он поможет, иначе просто не может быть… Рене развернулся и побежал прочь как раз в ту секунду, когда один из приятелей Тильона, стоявший за спиной Филиппа, опустил ему на голову свою дубинку.

В ужасе от своего предательства, Рене весь вечер бродил по улицам, не в силах заставить себя вернуться в казарму. Что они сделали с Филиппом? Жив ли он теперь? Конечно нет. А все было бы иначе, если бы он, Рене, вмешался и защитил друга. Он, человек, которому обещано бессмертие, побоялся влезть в драку! Почему он испугался, как он мог бросить Филиппа в беде? Ведь они вместе дрались с шайкой Тильона и побеждали. Они так много пережили вместе, Филипп столько раз приходил ему на помощь – вызволял из подвала в Мрачном доме, ходил к старухе-ведьме. Рене хмурился, губы его кривились от отвращения к себе. «Я трус, – в отчаянии думал он, – мерзкий, жалкий трус. Я убегаю всякий раз, когда моей жизни грозит опасность, я не могу принять ее лицом к лицу, как мужчина. Ничего не изменится, так будет всегда». Ненавидя и презирая себя, Рене мотался по улицам до позднего вечера. Совершенно обессилев, он присел у какого-то забора и заплакал горько и жалобно, словно маленький ребенок. Но слезы не принесли ему облегчения, на душе было все так же тяжело и гадко.

Наконец он решился вернуться в казарму. Все уже спали, кровать Филиппа была пуста. Рене повалился на нее и до самого утра пролежал, глядя в потолок. Слез больше не было, остались лишь горечь и бесконечное презрение к себе.

Последний год учебы стал для Рене настоящим адом. Угрызения совести смешались с полнейшим одиночеством, сделав его пребывание в школе почти невыносимым. «Филипп умер по моей вине» – мысль эта отравила его жизнь на много лет вперед. Не помогла даже исповедь, на которую он, набравшись мужества, отправился через несколько дней после случившегося. Священник, как водится, наложил на него епитимью, юноша исполнил все, что было велено, но легче ему не стало.

По школе ходили туманные слухи, что к случившемуся с господином Леруа несчастью может быть причастен Жак Тильон. Сержант Дюпе провел дознание, вызывая по очереди всех школяров, в том числе и Рене. Но тот решительно отрицал, что знает что-либо о происшествии: ведь тогда бы пришлось рассказать и о проявленном им малодушии. Тильон и его дружки также ни в чем не признались, доказательств их вины не нашлось, и в конце концов сержанту пришлось смириться с тем, что виновник останется безнаказанным.

В пятнадцать лет Рене закончил обучение, имея наилучшие отзывы от учителей. К большому разочарованию сержанта Дюпе, он отказался поступать в ордонансную роту и вернулся домой.

– Помните, господин Легран, – сказал ему на прощание сержант, – для вас всегда найдется место в роте. Если вы передумаете, я буду рад.

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Доктор Голд пошевелился и открыл глаза:

– Я заснул?

– Да, Майкл, – кивнул викарий. – Вы говорили слишком долго и переутомились. Поспите еще.

Но Голд отрицательно покачал головой:

– Я не рассказал вам и десятой доли того, что должен. А времени у меня мало.

Священник, по опыту зная, что спорить с другом бесполезно, поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать.

– В детстве я был трусливым и слабым, – минуту передохнув, продолжал Голд, – и за то время, о котором я вам рассказал, и позже – вскоре вы в этом убедитесь – я совершил немало подлостей благодаря своим страхам. Из-за них же я бредил мыслью стать бессмертным. И хотя я нимало не сомневался, что загаданное желание сбудется, это не прибавляло мне смелости.

– Вы слишком строги к себе, дорогой друг, – перебил викарий.

– Увы, нет. Уж чему-чему, а трезво оценивать свои качества и поступки я за четыреста лет научился.

– Выходит, знахарка-ведунья была в чем-то права?

– Увы, – вздохнул Голд, – она была права во всем. Но, чтобы понять это, мне потребовались столетия. А пока я лишь верил, что бессмертен, а вот слова про черного демона считал ошибкой. Честно говоря, я полагал, что Мари Дюшон – сумасшедшая старуха, и то, что ей привиделось, всерьез не принимал.

– Как же все-таки… эм-м… работало ваше бессмертие? – осторожно спросил священник, опустив голову, чтобы Голд не увидел его недоверчивой улыбки.

– Потерпите, Джон, я обо всем расскажу и, клянусь, ничего не утаю. Я лишь хочу, чтоб вы знали: я прекрасно понимаю, что рожден был человеком слабым и робким. И если мне удалось хоть в чем-то изменить себя, то в том заслуга не столько моя, сколько тех незаурядных личностей, с которыми сталкивала меня судьба, и, конечно, той силы, которая вошла в мою жизнь летом 1524 года. Но – обо всем по порядку.

Франция, XVI век

Покинув школу, Рене занялся перчаточным делом. Пока он учился, Клод продал старый дом на Сен-Дени и взамен купил просторный на улице Сен-Поль. На трех этажах легко разместились мастерская, лавка и несколько жилых комнат. Отец с сыном целыми днями шили перчатки, а вечером Рене уходил гулять с Женевьевой.

Украдкой наблюдая за сыном, Клод с удивлением видел, как сильно он изменился и повзрослел. Из веселого, заводного мальчишки Рене за короткое время превратился в серьезного юношу с умными, грустными глазами. Он вытянулся, раздался в плечах, черные шелковистые кудри отросли. Иногда в минуты задумчивости лицо его вдруг искажала странная кривая усмешка, словно он с иронией и болью думал о чем-то безвозвратно утерянном.

Женевьева тоже заметила изменения, произошедшие с Рене. Но это не уменьшило ее чувств к юноше. Он был для нее всем – возлюбленным, другом, старшим братом, она буквально боготворила его и с нетерпением ждала, когда они вырастут, поженятся и заживут своим домом.

Пока же общий дом Рене делил с отцом, и обоим им вскоре стало ясно, что вдвоем они с большим трехэтажным домом не справляются. Решено было нанять горничную, которая бы следила за порядком. Так в их доме появилась румяная, золотоволосая Жанна Амьян. Высокая, пышнотелая, веселая, она была на восемь лет старше Рене и необыкновенно ему нравилась. Она называла его «милый господин» и хохотала в ответ на его смущение. Рене не мог не заметить страстных взглядов, которые Жанна порой на него бросала. Он их не понимал, но чувствовал какое-то смутное томление, глядя на ямочки на ее щеках, на пышную грудь и бедра. Порой, убираясь в комнатах, она проходила совсем близко от Рене, задевала его плечом или бедром, и каждый раз ему становилось жарко от ее прикосновений. Он чувствовал, что с ним происходит что-то новое, незнакомое и немного пугающее.

* * *

Жанна Амьян родилась в крошечной деревушке на востоке Шампани. Все здесь дышало воспоминаниями о Жанне-Девственнице, спасшей Францию полвека назад. Под влиянием легенд об Орлеанской Деве мать девочки, Лорен Амьян, назвала малышку в честь юной героини. Лорен надеялась, что когда-нибудь ее дочурка тоже совершит нечто великое и станет известной на все королевство. Но мечтам матери не суждено было осуществиться. Единственное, что интересовало подросшую Жанну, – это кавалеры. Она постоянно была в кого-нибудь влюблена, меняла кавалеров каждые несколько месяцев, и для многих из них ее прелести не остались тайной. По округе о ней пошла дурная слава, к двадцати годам никто из ее многочисленных ухажеров так и не рискнул к ней посвататься. Но хохотушка Жанна не унывала и вскоре уже ехала в Париж вместе с очередным любовником. Они сняли крохотную квартирку на Рю де Пти Шамс, и девушка надеялась, что уж в этот-то раз дело непременно дойдет до свадьбы. Однако у ее возлюбленного были совершенно иные планы. Приметив по соседству дочку респектабельного торговца сукном, он вскоре посватался к ней, и Жанна очутилась на улице с парой су в кармане. Оказавшись в таком бедственном положении, она была вынуждена зарабатывать на жизнь древним ремеслом любви, пока один из сердобольных клиентов не пристроил ее к Клоду Леграну. Тот был вдовцом, жил вдвоем с сыном, и Жанна тут же решила, что юный хозяин вполне годится ей в мужья.

Однажды, отправившись по какому-то делу к острову Сите, Рене набрел на красочное шествие, проходившее по набережной. Это была буффонада, изображающая древнегреческих богов. На повозках, украшенных цветами, ехали полуобнаженные юноши и девушки с необыкновенными прическами. Головы их венчали корзинки с цветами, виноградом, фруктами. Некоторые «богини» были одеты в тунику, но большинство имели только плащи, накинутые на одно плечо. Позади повозок с «богами» ехала группа музыкантов, игравших на различных инструментах и производивших страшный шум. Толпа вокруг кричала и улюлюкала.

Рене растерянно смотрел на полуобнаженных девушек. Он видел подобное и раньше, будучи ребенком, но тогда это зрелище его ничуть не взволновало. Сейчас же он ощутил внезапную слабость, сердце сильно забилось, внизу живота стало горячо, и он почувствовал, что гульфик стал неожиданно тесен. Юноша с вожделением смотрел на «богинь». Вон та, с волосами пшеничного цвета – как она похожа на Жанну! Ему захотелось дотронуться до ее обнаженной груди, погладить щеки, губы. Как в тумане пошел он домой, пытаясь справиться с дыханием.

Отец отправился на собрание цеха, дома была только Жанна. Она, напевая, мыла блестящие стеклышки окна и, услышав шаги, обернулась. Рене увидел ее смеющиеся глаза, вздымающуюся грудь, и в голове у него помутилось. Он шагнул к ней, а девушка, интуитивно поняв, что с ним происходит, призывно улыбнулась и прошептала нетерпеливо:

– Ну же?

Последняя преграда рухнула, и Рене как безумный накинулся на нее, повалив на пол. Он чувствовал, как волны бурной реки захлестывают его все сильнее, и не видел ничего, кроме этих смеющихся глаз, которые он целовал нетерпеливо и исступленно. Жанна искусно направляла его действия. Возбуждение все нарастало, и вот в голове Рене вспыхнул яркий свет, захлестнувшие его волны достигли максимума и вдруг осторожно отступили, оставив его на берегу, обессиленного и счастливого. Он лежал, чувствуя, как теплое блаженство растекается по его телу, даря успокоение и умиротворенность.

Отдышавшись, он повернул голову и посмотрел на Жанну. Ее глаза по-прежнему смеялись, но теперь в них появилось что-то еще. Рене прижал ее к себе, чувствуя, что ни к кому доселе не испытывал подобной нежности и благодарности. Он был горд собой и совершенно счастлив.

С этого дня Жанна стала приходить в комнату Рене каждую ночь. Она не только сама была умела в делах любви, но и тактично учила его искусству доставлять удовольствие даме.

Рене понимал, что, увлекшись Жанной, он обманывает Женевьеву, но не мог отказаться от этой первой в своей жизни чувственной любви. Он сам удивлялся, почему Женевьева не вызывает у него плотского желания. Вероятно, зная ее с детства, он привык видеть в ней скорее сестру, чем женщину. Он оправдывал себя тем, что позже непременно женится на ней и оставит Жанну, а пока… пока он забыл обо всем, наслаждаясь постепенно открывавшимися ему тайнами тела. Не удовлетворяясь ночными визитами Жанны, он подкарауливал ее каждую минуту, когда отец не мог их видеть. И та, подбадривая его разными заводными словечками, покорно отдавалась ему на верстаке, на полу и даже в постели его отца.

Клод догадывался об их отношениях, но возражать не решался: он никогда не видел сына таким довольным и счастливым. «Будь что будет, – решил он. – Со временем восторги улягутся, и все встанет на свои места».

Клод не ошибся: этот роман длился недолго. Через пару месяцев он стал замечать, что восторг в глазах сына поутих.

И в самом деле, все реже искал Рене уединения с Жанной, все чаще его раздражало ее бесстыдное кокетство. Она видела эти ненавистные признаки увядающей любви и из кожи вон лезла, чтобы сохранить отношения.

* * *

Как-то во время воскресной мессы Рене услышал с улицы знакомый звук трещотки. Так предупреждали о своем появлении те редкие прокаженные, которых еще не успели забрать в лепрозорий. Рене передернуло. По окончании мессы Клод, который тоже слышал трещотку, придержал сына за локоть:

– Подожди, сынок, пойдем попозже. Пусть он уйдет.

Выждав некоторое время, они вышли на улицу. Нищие, ежедневно просящие на паперти милостыню, уже разошлись. Отец и сын спокойно направились к калитке, и тут из кустов выскочил какой-то калека и, схватив Рене за руку, загнусавил:

– Подайте, добрый господин, Христа ради…

Рене взглянул на жуткие бугры и язвы на его лице и похолодел от ужаса. Проказа!

– Отец!

В панике он выдернул руку и побежал куда глаза глядят. Клод припустился за ним.

Он нашел сына дома, тот, стоя над тазом для умывания, яростно натирал руку вымоченным в масле песком.

– Успокойся, прошу тебя, – Клод похлопал его по плечу, – ничего страшного не произошло. Мне в жизни не раз приходилось касаться прокаженных, и, как видишь, я здоров. Так что бояться нечего.

Услышав это, Рене и в самом деле несколько успокоился, но продолжал натирать задетую нищим руку, пока не начала сочиться кровь.

Ночью Рене пришла в голову неожиданная мысль. Проказа – болезнь смертельная, и если он все-таки заразился, что будет с его бессмертием? А в то, что желание, загаданное в аббатстве Сен-Дени, исполнится и он не умрет, пока сам не захочет, Рене верил свято. Ему вдруг стало очень неуютно – ведь бессмертие совсем не означает полноценную жизнь. Господи! Неужели тогда ему на долгие века оставаться прокаженным? И его, по существующей традиции, отпоют в церкви, положат в гроб, предадут символическим похоронам, а потом на веки вечные запрут в лепрозории?! И для всех своих близких он будет словно бы мертв?! И это то, о чем он мечтал? Зачем нужна ему такая бесконечная жизнь?

Рене поймал себя на мысли, что никогда не задумывался, в какой именно форме он получит бессмертие. Будет ли к нему приходить какой-нибудь волшебник и воскрешать его хладное тело? Или он просто будет жить и стареть столетьями? Ему случалось видеть стариков лет семидесяти, а то и больше, и все они были совсем дряхлыми. Что ж тогда будет с ним лет через двести? А если он потеряет руку или ногу? А если и то и другое? Так и будет жить вечно калекой? Рене в панике заметался в кровати. Боже великий, ну почему он не загадал быть здоровым, молодым и бессмертным?!

* * *

Через год Клод почувствовал, что их с Рене усилиями уже нельзя удовлетворить постоянно возрастающий спрос на перчатки. Он нанял двоих подмастерьев, уже имевших навыки в этом деле. Они приходили рано утром и уходили под вечер, успевая за день сделать немало работы. У Рене появилось больше свободного времени.

История с Филиппом де Леруа уже не причиняла ему такой боли и потихоньку начала забываться, роман с Жанной больше не вызывал былых восторгов, и Рене стал подумывать о возвращении в ордонансную роту. Не быть же ему, в самом деле, всю жизнь перчаточником! Он поделился своими планами с отцом, и тот выразил полное одобрение.

Рене отправился к Дюпе, ставшему к тому времени капитаном. Тот помнил юношу и принял его с распростертыми объятиями. Они договорились, что по окончании лета Рене вступит в регулярную роту. Начиналась новая страница в его жизни.

В начале июля 1511 года Клод вернулся домой с цехового собрания крайне возбужденный и с порога огорошил Рене:

– Меня избрали в Городской совет от нашего цеха, представляешь?! В будущий понедельник уже пойду на собрание!

Несколько мгновений тот смотрел на отца круглыми от удивления глазами, а потом завопил:

– Как здорово, папа! Ты будешь заседать в Доме на сваях! Это великолепно! Мы выбились в люди!

– Да уж, сынок, – согласился счастливый Клод. – Городской совет – это не шутка. Теперь мы будем видными и уважаемыми людьми.

Всю ночь они провели, строя планы на будущее. Городской совет состоял из богатых горожан и управлял жизнью Парижа, согласуя свои решения с королем. Члены совета могли покупать должности, предназначенные для дворян, а вместе с ними – и право на получение дворянского звания.

– На воскресенье назначена казнь, – сообщил Клод. – Как член Городского совета, я обязан присутствовать.

Рене выразил желание пойти с отцом.

* * *

В Париже существовали строгие правила относительно того, какой должна быть казнь в зависимости от вида преступления и социального статуса преступника. Аристократа нельзя было казнить иначе, кроме как отрубить ему голову. Подозреваемым в ереси и колдовстве был уготован очистительный костер. Промышляющих грабежом колесовали, а всех остальных преступников ждала виселица.

В этот раз посредине Гревской площади стоял столб, вокруг которого был навален хворост. К столбу крепилась веревка, чтобы привязывать осужденного. Все эти приготовления указывали на то, что должны сжечь еретика или колдуна.

Анна Кордье верила в силу слова. Она была потомственной знахаркой и пыталась убедить в своей невиновности сначала стражников и дознавателей, потом судей. Ей не поверили, пытали и приговорили к сожжению. Конечно, она не выдержала пыток – а кто бы на ее месте выдержал? Ей пришлось сознаться в том, что она ведьма. Теперь у нее осталась одна надежда – попытаться убедить в своей невиновности собравшихся на площади людей. Ведь она лечила их детишек, варила снадобья от различных болезней – они должны, обязаны ей поверить! Если ей удастся их убедить, возможно, толпа отобьет ее у стражников…

Анна сознавала, что шанс невелик. Люди… Да как можно на них надеяться? Когда заболела юная дочь башмачника, уж кого только ее отец ни просил о помощи – аптекарей, священников, лекарей. Но все они разводили руками: болезнь неизлечима, пациент в руках Божьих. А потом пришла она, Анна, и своими знаниями, терпением и упорством все-таки смогла поставить девочку на ноги. Башмачник чуть с ума не сошел от счастья, долго говорил, как он ей благодарен… и донес на нее инквизиции. И после этого она все еще рассчитывает на помощь? Впрочем, что ей еще остается? Надеяться больше не на что.

Она оделась в простую рубаху и юбку, сверху накинула плащ. Повязать волосы ей не позволили, и темные, с проседью, локоны свободно падали на плечи. Тяжелая дверь камеры открылась, и появился стражник – пора.

С раннего утра к площади стекался народ. Горожане и крестьяне из окрестных деревень приходили поодиночке и семьями. До казни планировалась ярмарка, после нее представление балагана, – в общем, день обещал быть интересным. Разношерстная толпа все утро двигалась вдоль тележек с товарами, расставленных по периметру площади. Ремесленники в просторных рубахах, хозяйки в широких платьях и чепцах, студенты из Латинского квартала в длинных черных одеждах, оборванцы в лохмотьях – кого тут только не было. Разговоры, торговля, крики, песни – все смешивалось в непрерывный, оглушительный шум.

К середине дня люди стали подтягиваться к центру площади. Толпа на небольшом расстоянии окружила столб, мальчишки старались усесться поближе к будущему костру. Люди нетерпеливо переговаривались: всем хотелось посмотреть на ведьму. Мужчины заключали пари: какая она, молодая или старая, красивая или невзрачная?

Клод и Рене пришли в полдень и не стали пробираться к месту казни, предпочтя остаться в дальних рядах. Вообще-то членам Городского совета полагалось сидеть на специальном высоком помосте, но Клод посчитал неудобным находиться там, раз он еще не был ни на одном собрании совета и никого не знал. Впервые пойти на заседание ему предстояло завтра рано утром, поэтому они с Рене не планировали долго задерживаться на площади.

Вскоре толпа зашевелилась – подъехала повозка с осужденной. Стражники вывели Анну Кордье и потащили к месту казни. По толпе пронесся вздох разочарования – ведьма была немолода и некрасива. На ходу Анна вглядывалась в лица, пытаясь уловить на них сострадание, сочувствие, но читала в глазах лишь холодное любопытство. Нет, эти люди ей не помогут! Ей стало безумно, до обморока страшно, ноги ее подкосились, и последние несколько шагов стражники буквально несли ее на руках. Они подтащили ее к столбу и заставили подняться по лесенке на небольшую площадку. Немного отдышавшись, она решила использовать свой последний шанс. Пока ее привязывали к столбу, она набрала в грудь побольше воздуха и прерывающимся от ужаса голосом закричала:

– Люди! Многие из вас знают меня! Вспомните, я лечила вас и ваших детей, я помогала вам, я спасала вас! Пожалейте меня! Я не ведьма!

Из толпы на нее смотрели сотни враждебных и равнодушных глаз. Из последних сил она запричитала:

– Я невиновна! Пощадите!

Ноги ее уже не держали, она повисла на веревках. Парализующий страх овладел ею, и она затихла.

Рене с ужасом слушал эти крики: он ненавидел казни, ненавидел смерть. Хотя, конечно, за колдовство надо наказывать. И все же в его душе шевельнулась жалость к несчастной, напуганной женщине.

Толпа все прибывала, стоящие сзади немилосердно давили в спину. Рене повертел головой, ища отца – тот был в нескольких туазах от него, их разделяло полтора десятка человек.

Стражники взялись за руки, оттесняя толпу на безопасное расстояние. Затем трое из них, взяв приготовленные заранее факелы, подошли к столбу и подожгли окружающий его хворост.

– Люди! – завопила несчастная в последний раз.

Она в ужасе взглянула вниз – пламя медленно разгоралось. Анна с отвращением почувствовала, как струйка мочи стекает по ее ноге. Ее вдруг охватила злость: мерзавцы, негодяи, до чего они ее довели! Повалил дым, нестерпимый жар лизал ей ноги. Она выпрямилась и, превозмогая боль, закричала:

– Будьте вы все прокляты! Всем, кто сейчас стоит и смотрит, как я умираю, – всем вам гореть в аду, как я горю сейчас на этом костре!

Толпа в ужасе ахнула и отшатнулась. Проклятие умирающей ведьмы – что может быть страшнее? За что она их так?!

– Все… до единого… прокляты… – из последних сил хрипела Анна, извиваясь от боли. Пламя охватило ее волосы, и она испустила страшный, звериный вопль. Усилившийся ветер понес над площадью запах горящей плоти.

– Она прокляла нас! – в отчаянии крикнул кто-то, толпа, словно по сигналу, дрогнула, и все бросились врассыпную. Началась паника, люди кричали, метались, падали, давя друг на друга. Рене, оказавшись в центре неразберихи, пытался бежать, но вдруг увидел, как, теснимый другими, Клод упал. Рене рванулся к нему, наклонился, пытаясь поднять, но толпа буквально унесла его прочь. Юноша, барахтаясь в море обезумевших от страха людей, сквозь невообразимый шум услышал крик отца, крик отчаяния и боли. В ужасе пытался он протиснуться обратно, но в такой давке не было никакой надежды вернуться. Десятки раздавленных и покалеченных людей остались под ногами обезумевшей толпы.

Похоронив отца, Рене с тяжелым сердцем стал разбираться с делами. Он оформил в канцелярии прево наследство, в которое входил новый дом на улице Сен-Поль и перчаточное дело отца. Рене решил отдать изготовление перчаток в ведение подмастерьев, а сам с нетерпением ждал сентября, срока, когда капитан Дюпе примет его в ордонансную роту. После гибели отца Рене чувствовал себя страшно одиноким. Пытаясь забыться, он целыми днями расшивал изготовленные подмастерьями перчатки, но и работа не приносила ему успокоения. Рене угнетало, что он не смог спасти отца, он чувствовал свою ответственность за гибель Клода. Единственное, что немного утешало, – в давке и ужасе, охватившем толпу, он не испугался, не поддался панике и не бежал, когда отцу нужна была помощь, напротив, пытался прорваться к нему и спасти. Вспоминая опасные ситуации, возникавшие в его жизни, Рене удивлялся, ему казалось, что при испуге им поочередно руководят два разных человека – то смелый и бесстрашный, то подлый и трусливый. Почему он так по-разному поступает в случае опасности? – спрашивал себя Рене и не находил ответа.

* * *

– Милый мой, пожалуйста, не убивайся так! Ты сделал все, что мог!

– Со мной все в порядке.

Женевьева с сочувствием наблюдала, как тяжело переживает Рене смерть отца. Никакие слова не могли его утешить. Он снова, как после возвращения из школы, замкнулся в себе, и ничто его не радовало. Горько было видеть, как на его лице появляется невеселая кривая усмешка, словно отражение тоски по безвозвратно потерянному.

Девушку тревожило и то, что Рене записался в ордонансную роту. Что же это за семейная жизнь, если он будет ночевать в казарме? Она с горечью думала, что, возможно, Рене вообще не хочет на ней жениться. Во всяком случае, никаких шагов он не предпринимал. Женевьеву терзала неизвестность. Всей душой она тянулась к любимому, замирая от одного его взгляда, и жестоко страдала оттого, что не могла понять его намерений. Конечно, не может быть и речи о свадьбе, пока не закончится траур, она подождет, ей бы только знать, что Рене не передумал.

– Знаешь, ко мне посватался Пьер, сын суконщика с улицы Териви, – осторожно сказала Женевьева. Ей так хотелось, чтобы Рене возмутился, но тот лишь пожал плечами:

– Надеюсь, папаша Буше послал его подальше.

Дни проходили за днями, а Рене по-прежнему не заговаривал о женитьбе. А между тем лето кончалось, приближалось время его переезда в казарму, и измученная ожиданием и неизвестностью Женевьева решилась на отчаянный шаг. Выбрав вечер, когда Рене был дома один, девушка направилась на улицу Сен-Поль.

Жанна, получившая известие о болезни матери, уехала в родную деревню. Рене пришлось самому разбирать на ночь постель. На комоде горела одинокая свеча; глядя на огонь, он сел на кровать и задумался.

Дверь тихо скрипнула. Рене поднял глаза и с удивлением увидел вошедшую Женевьеву. С минуту она стояла в дверях, спокойно глядя на него, потом подняла руки и принялась медленно развязывать тесьму на рубашке. С изумлением и все возрастающим желанием Рене молча наблюдал, как юбка, рубаха, панталоны по очереди падают на пол. Движения Женевьевы были медленными, словно во сне. И вот наконец последняя деталь одежды упала к ее ногам, и девушка предстала перед Рене совершенно обнаженной. В сгущающихся сумерках кожа ее казалась смуглее, чем обычно, отсветы пламени плясали на упругой груди и порозовевшем от смущения лице. Жар моментально разлился по телу Рене, ему стало трудно дышать. Он упал перед Женевьевой на колени и принялся осторожно целовать ее живот и бедра.

Всю ночь сгорали они в пламени любовного пожара, а наутро было решено сыграть свадьбу сразу после окончания траура. Рене, словно очнувшийся от долгого сна и взглянувший на невесту совершенно иными глазами, сам себе удивлялся – почему он так долго медлил? А Женевьева с обожанием смотрела на него и от души надеялась, что ей не придется гореть в аду за свой отчаянный поступок.

Тем же утром Рене отправился к отцу Женевьевы за разрешением на помолвку. Они с Жаком оговорили условия, подарок жениха невесте, приданое и ударили по рукам ко всеобщему удовольствию. Из-за траура по Клоду Леграну решено было не устраивать праздника. Рене, Женевьева и ее родители пригласили лишь пару друзей, в присутствии которых и подписали необходимые бумаги.

Через несколько недель пришло время влюбленным расстаться: Рене был зачислен в ордонансную роту и теперь жил в казарме. Здесь он снова встретился с Жаком Тильоном и другими бывшими школярами. Поначалу юноша старался держаться подальше от Жака и его друзей. Но зачастую им приходилось вместе тренироваться, кроме того, теперь все они были взрослыми, поэтому затаенная вражда ни разу не переросла в открытое противостояние, наоборот – понемногу начала остывать.

Постоянное пребывание в казарме не мешало Рене думать о Женевьеве, уходить домой на выходные и проводить с нею бессонные ночи. Любовь захватила его целиком, без остатка, и ему с трудом давалась каждая минута, когда рядом не было возлюбленной. Теперь он уже не сомневался в своем желании жениться на ней, завести детишек и провести вместе всю жизнь. Женевьева оказалась скромной и страстной одновременно, и это противоречие распаляло Рене, сводя его с ума. Он с трудом дождался окончания траура и уже в феврале послал к супругам Буше закадычных друзей, Поля Готье и Мишеля Жаро, чтобы оговорить дату свадьбы.

Вернувшись в Париж, Жанна обнаружила, что сердце возлюбленного занято другой женщиной. Коварная девица Буше отняла у нее Рене! Мало того, что она, Жанна, осталась без жениха, так еще ненавистная дочь мясника станет теперь ее хозяйкой! Конечно, можно немедленно уйти, но куда? Выплакавшись, Жанна решила: раз уж идти ей некуда, она останется и будет работать, как раньше, а там… время покажет.

* * *

И вот наконец долгожданный день настал. На венчание, кроме родных и друзей, пришли все соседи с улицы Сен-Дени и члены цеха перчаточников. Многие из них знали жениха и невесту с детства и не сомневались, что рано или поздно будут гулять на их свадьбе.

Для венчания по предложению Катрин Буше была выбрана маленькая, но очень уютная церковь Сен-Катрин на углу улицы ля Буфетри. С утра Рене с приятелями отправился туда из своего дома, а Женевьева с родителями, подругами и соседями – из дома супругов Буше на Сен-Дени. Гости были одеты в самые лучшие одежды, весело играли нанятые музыканты, ярко светило солнце, все вокруг было наполнено радостью и ожиданием грядущего праздника.

Шаферы точно рассчитали время, и процессия Женевьевы, как и следовало, прибыла к церкви немного раньше. Гости остались у входа встречать Рене, а невеста с родителями уединилась в специально отведенной комнатке в боковом приделе. Чуть позже прибыл жених с друзьями, церковная колокольня приветствовала их радостным звоном. Гости веселой гурьбой зашли в распахнутые церковные двери, но под сводами собора все притихли, оглушенные торжественностью момента.

Когда все заняли места на скамьях, в церковь вошел Рене под руку с госпожой Буше. Под звуки органа они двинулись вдоль высокой колоннады к алтарю, где их уже ждал пожилой священник. Катрин отошла в сторону, и юноша остался один. Орган грянул с новой силой, и в церковь вошла Женевьева под руку с отцом. При виде нее сердце Рене восторженно забилось: в платье из красного шелка, перетянутом на талии поясом с жемчужными узорами, и с серебряным венцом на голове Женевьева выглядела настоящей красавицей. Ее волосы покрывала полупрозрачная газовая вуаль, закрепленная на венце, а глаза сияли счастьем, освещая личико и делая его по-настоящему прекрасным. Юноша с замиранием сердца наблюдал, как невеста приближается к нему. Жак довел дочь до алтаря и отступил в сторону. Музыка смолкла.

Рене стоял рядом с невестой, голова у него слегка кружилась. Теперь эта девушка, такая знакомая и в то же время далекая, – его жена перед Богом и людьми. Они связаны на всю жизнь, и другой у него уже не будет.

– Ego conjungo vos in matrimonium in nomine Patris, et Filii, et Spiriti Sancti[7], – услышал Рене слова пастора. Всё! Теперь он женатый человек. Он больше не одинок. Снова зазвучал орган.

После венчания молодожены и гости веселой толпой высыпали на улицу. Рене подал руку Женевьеве, и свадебная процессия направилась к дому супругов Буше.

Они уже сворачивали на Сен-Дени, когда Рене почувствовал чей-то пристальный взгляд. Он обернулся и сквозь толпу гостей разглядел стоящую в стороне старуху в темно-коричневом платье. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы узнать ее – Мари Дюшон. Встретившись с ним взглядом, женщина перекрестилась и громко произнесла:

– Демон! Демон бессмертия!

Гости удивленно оглядывались, а старуха вдруг закричала, обращаясь к Женевьеве:

– Беги от него, девочка, беги! Он демон! Он лишит тебя самого дорогого!

Несколько человек подошли к мадам Дюшон, пытаясь ее успокоить, но она вырывалась и все кричала:

– Беги! Беги!

Испуганно оглянувшись, Женевьева прижалась к мужу:

– Что это значит?

– Не обращай внимания, старуха одержима бесами.

– Нехорошо это, – она сокрушенно покачала головой. – Дурной знак.

«Я отниму у Женевьевы самое дорогое? Чушь какая… Но ведь с бессмертием старуха не ошиблась! И опять демон… Господь милосердный, что же с нами будет?!»

Рене выхлопотал в роте двухнедельный свадебный отпуск, на протяжении которого не расставался с Женевьевой ни на минуту. Та сразу же разделила с Жанной обязанности, указав, что она будет делать в доме сама. Помимо этого, Женевьева выразила желание изучать перчаточное дело, чтобы в случае необходимости иметь возможность помогать мужу. Рене с радостью принялся обучать ее премудростям ремесла.

Жанна, казалось, никакой обиды на них не держала, переключив свое внимание на одного из подмастерьев. Она вела себя скромно, как подобает хорошей служанке, и Рене был ей благодарен за то, что она ни словом, ни взглядом не намекала на их былую связь.

Отпуск подошел к концу, и Рене был вынужден вернуться в казарму. Каждую субботу он приходил домой и проводил с Женевьевой восхитительные часы до вечера воскресенья. Время текло приятно и размеренно, Рене забыл о былых горестях, ему казалось, что счастливее человек и быть не может. Однако он ошибся: когда Женевьева сообщила, что ожидает ребенка, его восторгам не было предела. Рене чувствовал сладкую эйфорию, ему хотелось раскинуть руки и полететь. Казалось, ему все под силу, ничто не может быть для него невозможным.

* * *

Как-то раз Женевьева занемогла и пожелала на весь день остаться в постели. Жанна ликовала: теперь соперница в ее власти. Хозяин, как обычно, в казармах, и ничто не сможет ей помешать. Схватив корзинку, девушка побежала на рыночную площадь.

Прожив много лет в деревне, Жанна прекрасно разбиралась в травах и точно знала, какая из них может помочь, а какая – погубить. Поэтому, придя на рынок, она тут же направилась к лотку травницы и купила сушеную ромашку и семена белены.

Вечером, заварив травы, она отнесла чашу Женевьеве.

– Выпейте, госпожа, это настой из лекарственных трав, он вам поможет.

Вернувшись из казармы в субботу, Рене обнаружил пугающую картину – дом был заполнен лекарями и алхимиками, которые толпились вокруг кровати Женевьевы. Она лежала осунувшаяся, бледная, с разметавшимися волосами, у него сжалось сердце от одного взгляда на нее.

Увидев Рене у двери, Жанна схватила его за руку и оттащила в угол комнаты.

– Что случилось? Она умерла? – прохрипел он испуганно.

– Нет, нет, Господь с вами, сударь, что вы такое говорите, – ответила Жанна шепотом. – Госпожа заболела… но она поправится. Вот только ребеночек… не смогли спасти… – Она помолчала и печально добавила: – Такое часто случается.

Рене почувствовал, как на мгновение остановилось сердце. Малыш, его малыш! Известие оглушило его, он словно воочию видел своего маленького отпрыска, которому так и не суждено было родиться. Прислонившись к стене, Рене отдышался и потряс головой. Ничего, лишь бы с Женевьевой все было хорошо, а с остальным они как-нибудь вместе справятся.

Осторожно ступая, он подошел к кровати.

– Я не смогла сохранить для тебя нашего первенца, – печально проговорила Женевьева, положив голову ему на плечо.

Она поправлялась на удивление быстро – молодой, сильный организм брал свое – и уже могла сидеть в постели. Рене, заранее отправивший посыльного с известием к капитану Дюпе, целые дни проводил рядом с ней.

– Ничего, родная, лишь бы с тобой все было в порядке.

Она оторвалась от Рене и посмотрела ему в глаза долгим, изучающим взглядом. Казалось, она сомневалась, стоит ли говорить о том, что ее мучило. Наконец она решилась и тихо прошептала:

– Это Жанна.

– Что? – не понял Рене.

– Это Жанна меня отравила.

Муж прижал ее к себе, пытаясь успокоить:

– Ну что ты, девочка моя. Какие глупости.

Но она вырвалась и яростно зашептала:

– Я знаю, о чем говорю! У меня была всего лишь легкая простуда. Она приготовила мне лечебный отвар, а ночью все началось. Ты знаешь, что у нее бабка колдунья? Мне Клотильда говорила.

– Ох уж эти твои подружки-сплетницы!

Женевьева умоляюще прижала руки к груди:

– О, Рене, не спорь со мной, пожалуйста! Я чувствую, это она. Я знаю, она с первого дня меня ненавидит, с самой свадьбы!

Рене задумчиво смотрел на жену. Возможно, она и в самом деле права? Он никогда не замечал ничего подобного за Жанной, но как знать? Вдруг она затаила в душе злобу и ревность? Нет, это совершенно невозможно.

Женевьева продолжала горячо его убеждать:

– Тебя целыми днями нет, а я тут с ней одна. Я боюсь ее! Представь, что может случиться с нашим следующим ребенком? Вдруг она убьет и его тоже?

Рене кивнул:

– Хорошо, милая.

На следующий день Рене отправился в канцелярию прево и написал жалобу. Городские власти начали дознание, но Жанны уже и след простыл.

Вместо красавицы Жанны Женевьева наняла пожилую Моник Бернар, и жизнь потихоньку вернулась в прежнюю колею.

* * *

События в жизни Франции следовали одно за другим. В январе 1514 года умерла Анна Бретонская, «королева при двух королях»[8]. Это дало возможность Франциску, графу Ангулемскому, жениться на ее дочери Клод, с которой он был помолвлен уже восемь лет. При жизни королева, вопреки желанию Людовика, не давала согласия на этот брак, и он стал возможен только после ее смерти. Овдовевший король, все еще надеявшийся обзавестись наследником, тоже не стал долго мешкать, и уже летом во Францию прибыла английская принцесса Мария Тюдор, ставшая его новой супругой.

Ходили слухи, что Франциск, встречавший невесту короля в Кале, сразу же влюбился в нее, и юная принцесса ответила красавцу графу взаимностью. Но мать Франциска, Луиза Савойская, надеявшаяся, что сын станет следующим королем, решительно воспротивилась этой связи.

– С ума вы сошли, сударь? – пеняла она сыну. – Людовик стар и едва ли сможет стать отцом, но если Мария понесет от вас, то ваш сын станет королем, а вы так и останетесь навсегда графом Ангулемским.

Молодой граф здраво рассудил, что никакая интрижка не стоит короны, и не прогадал. К зиме Людовик заболел и 1 января 1515 года скончался. В этот же день королем был провозглашен Франциск, граф Ангулемский.

Первые несколько месяцев, пока существовала вероятность беременности королевы Марии, его положение было довольно шатким, но уже весной стало ясно, что Франциску суждено оставаться королем. Луиза Савойская, с рождения сына боровшаяся за корону для него, торжествовала.

Рене невероятно гордился тем, что когда-то был знаком с новым королем. Однако на празднования, проходившие по всему Парижу, не пошел: он опасался столкнуться с Мишелем и Робером де Леруа.

* * *

Франциск начал свое правление с того, что решил отвоевать герцогство Миланское, потерянное Людовиком. Он во всеуслышание объявил, что лично возглавит войско. Начались поспешные приготовления к походу. Ордонансная рота капитана Дюпе выступила одной из первых, в начале августа.

В одном отряде с Рене оказались Жак Тильон и его лучший друг Анри Кретьен. Как ни странно, у Рене с Анри быстро сложились хорошие отношения. В долгом походе до Альп они поддерживали друг друга, Тильон же держался в стороне, угрюмо косясь на Рене.

Почти месяц добиралось войско до северных предгорий Альп. Разведчики, посланные Франциском, вернулись с печальными вестями: все удобные переходы через горы заняты швейцарцами, нанятыми для защиты Милана герцогом Массимильяно Сфорца. Франциск разработал невероятный по дерзости план, и наутро его войска начали переход через Альпы по Аргентьерскому перевалу, совершенно для этого не приспособленному. Дорогу прокладывали среди пропастей и утесов, скалы, мешавшие переходу, взрывали, а пушки несли на руках. Это был неслыханный и очень утомительный переход, тем не менее через пять дней армия Франциска оказалась на южной стороне гор, в районе Пьемонта, и в считаные дни подчинила себе герцогство Савойское. Перейдя реку По, Франциск повел свою армию дальше, на Милан. У маленького городка Мариньяно французам преградили дорогу швейцарские наемники герцога Сфорца.

Эту битву Рене запомнил на всю жизнь. Ночь накануне боя он не спал, убеждая самого себя быть храбрым. Он бессмертен, убить его не могут – так чего ж ему бояться? Что бы ни случилось – он останется жив. А если ему удастся отличиться в этой битве, возможно, капитан Дюпе доложит об этом самому королю… и как знать… «Господь великий, дай мне смелости!»

Ранним утром 13 сентября 1515 года к возвышенности, на которой расположился французский лагерь, приблизились швейцарцы. Они шли сомкнутыми колоннами в абсолютной тишине, чтобы боем барабанов и звуком рожков не предупредить противника о своем появлении. Наемники герцога Сфорца надеялись, что большинство французских солдат еще спит, и рассчитывали застать их врасплох. Но просчитались: король Франциск, уже сталкивавшийся с подобной тактикой, расставил на всех дорогах разведчиков, и, когда швейцарцы приблизились, войско короля встретило их пушечными залпами. Завязался ожесточенный бой.

Молодой король, которому лишь накануне исполнился двадцать один год, прямо на поле битвы был посвящен в рыцари знаменитым полководцем шевалье Пьером де Байярдом, и это событие немало воодушевило войска.

Рене удалось блеснуть в этой битве. Забыв о страхе, врезался он в строй швейцарцев, рубя врагов направо и налево. Вокруг стоял адский шум от свистящих ядер, лязга оружия, криков раненых. Солнце нещадно палило, пот заливал глаза, но Рене упорно махал мечом. Немного впереди маячила спина Анри Кретьена, столь же самозабвенно крушащего противников.

Швейцарцы дрались отчаянно, но к вечеру стало понятно, что перевес склоняется на сторону французов. Рене с облегчением увидел, что передние ряды вражеской пехоты пятятся. Французы остановились, ожидая команды. На мгновение наступила тишина. В этот момент раздался отвратительный свист летящего пушечного ядра. Звук нарастал, и Рене, подняв глаза, в ужасе понял, что настала его последняя минута. Ядро летело прямо на него и на стоящего впереди Анри Кретьена. Как завороженные, стояли они, ожидая своей участи, не в силах что-либо изменить.

Вдруг Рене услышал истошный вопль за спиной, тут же получил сильнейший удар в плечо и, отлетев на несколько шагов, упал в грязь. Жак Тильон, толкнувший Рене, с перекошенным лицом метнулся к Анри. Но не успел. Ядро достигло земли, разорвав Кретьена на части; окровавленный Жак упал рядом с другом.

Раздались звуки рожка, французы бросились в наступление.

Вскочив, Рене кинулся к своему спасителю. Жак был еще жив. Он упал на колени и приподнял голову Тильона:

– Жак!

– Тихо, – прохрипел тот, – слушай. Это я… напал тогда на Леруа… мы подстерегли его за казармой…

– Я знаю, – помедлив, тихо ответил Рене.

Жак поднял на него затуманенный взгляд:

– Знаешь? Как ты… можешь знать?

– Я стоял за углом и все видел, – Рене с трудом подбирал слова, – но я… я побоялся вмешаться. Вас было пятеро…

«Господи, неужели я решился это сказать?!»

В последнюю минуту жизни Жак нашел в себе силы утешить недруга:

– Ничего… это может быть… с каждым…

У Рене на глазах выступили слезы. Он никак не ожидал таких слов от Жака, чувство благодарности затопило его, и он попытался поднять раненого на руки.

– Потерпи, я вытащу тебя!

Жак застонал:

– Нет… Я рад, что ты жив… Хоть одно… доброе дело… А мне конец…

Голос его становился все слабее.

– Прощай, Легран… Помолись за мою… загубленную душу… Как жаль умирать…

Изо рта его хлынула кровь, голова безвольно откинулась. Рене в замешательстве смотрел на тело бывшего врага. Жак спас его, пожертвовав собой… Почему?

Рене осторожно опустил голову Жака на траву, сел рядом и заплакал. Это были слезы облегчения. Тяжкий груз, который он носил в душе со дня смерти Филиппа, словно стал меньше весом. Наконец-то он решился рассказать кому-то о своем предательстве! И Жак не осудил его, не назвал подлецом и трусом, наоборот, попытался утешить. Рене чувствовал невероятное облегчение.

* * *

Сражение продолжалось два дня и закончилось полной победой юного короля Франции. Три недели спустя удрученный герцог Сфорца сдал Милан без боя, и Франциск со своим войском расположился в захваченном городе.

Рене, проявивший себя в сражении настоящим героем, получил звание сержанта. Он был горд и счастлив, ему нравилось воевать: в бою куда-то исчезал извечный страх смерти. Ну и, конечно, Рене был абсолютно уверен, что никогда не умрет, и все время помнил об этом. Он чувствовал себя свободным и почти всемогущим. И даже боль от совершенного когда-то предательства почти прошла, словно Жак забрал ее с собой в небытие.

Ордонансная рота оставалась в Милане почти год, пока Франциск вел переговоры с папой и королями заинтересованных стран. Красавец-сержант имел большой успех у миланских барышень. Рене льстило их внимание, и раз или два он не устоял перед чарами юных итальянок. Но всерьез их не воспринимал, это были лишь мелкие интрижки, утеха плоти. Он по-прежнему отчаянно скучал по своей Женевьеве.

Рене с удивлением наблюдал за миланской жизнью, в корне отличающейся от того, что он привык видеть в Париже. На его родине священники проповедовали идеалы аскетизма и духовного самоуничижения человека как жалкого, греховного создания. Итальянцам же такая мораль была совершенно чужда, у них господствовал дух внутренней свободы и отношение к человеку как к разумному, талантливому, прекрасному творению Бога, венцу мироздания.

Необычайно модным было подражание античному обществу: горожане старательно воспроизводили в быту жизнь древнеримских патрициев. Каждый миланец, казалось, был нацелен на творчество – многие писали, лепили, ваяли, рисовали, те же, у кого не хватало на это времени или таланта, заказывали свои портреты, статуи, оплачивали их и всячески поддерживали людей искусства. Все состоятельные горожане увлекались коллекционированием: гобелены, картины, монеты, геммы, книги, печати, скульптуры – все это собиралось и выставлялось в богатых домах на обозрение гостей. Огромной популярностью пользовались мастера творческих профессий. Рене понимал, что в духовном плане итальянцы, безусловно, намного опережают его соотечественников.

* * *

Наконец летом следующего года победоносная армия вернулась домой. Парижане встречали воинов как героев. С трудом прорвавшись сквозь толпу восхищенных горожан, Рене поспешил на улицу Сен-Поль. Верная Женевьева, прослышав о возвращении королевского войска, ждала его у входа в дом. Она смотрела, как приближается повзрослевший, возмужавший Рене, и ей хотелось кричать от радости.

Следующие дни изголодавшиеся друг по другу супруги не расставались ни на минуту. Почти все время они проводили в спальне, словно стараясь наверстать упущенное за год разлуки. Их занятия не остались безрезультатны: спустя несколько недель Женевьева вновь сообщила мужу, что беременна.

В этот раз окрыленный Рене решил подстраховаться. В госпитале Сен-Мишель он нанял акушерку, которая раз в неделю приходила к Женевьеве и проверяла ее состояние. Хотя сам он вынужден был вернуться в казармы, служанке Моник было строго-настрого наказано внимательно присматривать за хозяйкой и в случае малейшей опасности немедленно посылать за ним. Обе, и акушерка, и Моник, дивились этим предосторожностям – беременность ведь дело обычное, – но неукоснительно выполняли приказание. Между собой они, бывало, посмеивались, мол, непонятно, кто должен родиться – ребенок перчаточника или наследник королевского престола.

Однако предосторожности оказались излишними: Женевьева прекрасно перенесла беременность и весной 1517 года родила очаровательного малыша, которого супруги Легран окрестили Франсуа-Клодом-Жаком. В помощь Женевьеве взяли няньку, Полину Тома: Рене не желал, чтобы его обожаемая женушка переутомлялась.

* * *

Через год после возвращения из Миланского похода Рене получил под свое командование один из отрядов ордонансной роты и право обучать новобранцев в военной школе. Новая должность не сильно улучшила его материальное положение, и без того неплохое благодаря процветающему ремеслу, зато добавила Рене уверенности в себе. Он командовал отрядом с большим удовольствием, придумывая все новые виды тренировок и бесконечно улучшая технику владения копьем.

Что же до перчаточного дела, то им по-прежнему занималась Женевьева. Правда, с рождением Франсуа времени на это у нее было маловато, поэтому всю неделю в мастерской и в лавке ей помогали подмастерья, а с Франсуа – Полина. На выходные же, когда из казармы приходил Рене, она полностью уступала заботу о сыне няньке. Каждую субботу Женевьева с нетерпением ждала мужа, уже с полудня поглядывая в окно. Так проходили неделя за неделей, месяц за месяцем. Малышу исполнился год, он уже сам вставал на ножки и потихоньку пробовал ходить.

– Похоже, милый, Господь дарует нам еще одного ребеночка.

– Женевьева!

– Знаешь, я бы хотела, чтоб это была девочка.

– Что ж, я не против. Назовем ее…

– Да, – улыбнулась Женевьева. – Ты помнишь?

– Конечно, милая. Франсуа, Катрин и Клотильда. Я верю, так и будет.

Снова, как и два года назад, потянулись месяцы радостного, нетерпеливого ожидания. Снова раз в неделю приходила акушерка из госпиталя Сен-Мишель и снова после каждого осмотра с поклоном сообщала, что все идет хорошо.

В положенное время Женевьева родила здоровую, крепенькую девочку. Малышка Катрин была тихой, много спала, хорошо кушала и радостно улыбалась при виде родителей и няньки. В пять месяцев она уже умела крепко хвататься ручонкой за протянутый ей палец и так потешно морщила личико, что Рене и Женевьева покатывались со смеху.

Франсуа тоже полюбил сестренку. Он подолгу топтался возле ее люльки, ожидая, когда сестра проснется и начнет при виде него радостно агукать.

* * *

В одну из суббот Рене шел привычным маршрутом домой, радостно улыбаясь в предвкушении встречи с Женевьевой и детьми. Он думал о будущем сына и дочери, прикидывая, как бы получить для них дворянское звание. Из задумчивости Рене вывел громкий цокот копыт и встревоженные крики прохожих. Он обернулся и увидел, что прямо на него, трясясь и грохоча, на огромной скорости летит карета. Лошадь понесла, кучер тщетно натягивал поводья, пытаясь ее обуздать. Испуганные прохожие жались по сторонам улицы. Было понятно, что карета вот-вот разобьется, и это грозит ее пассажирам неминуемой гибелью. В голове Рене снова зазвучали слова отца: «Сынок, ты обязан помочь тому, кто в этом нуждается». Не раздумывая, он бросился к лошади и ухватился за вожжи. Обезумевшее животное рванулось дальше, Рене, двигаясь вместе с ним, перехватил лошадь под уздцы и, напрягая все силы, повернул ее голову в сторону. Та сбилась с курса, захрипела и остановилась.

Рене перевел дух, его трясло как в лихорадке. Он смотрел на лошадь, карету и не мог понять, как он решился на такое. Кучер сидел на козлах, истово крестясь.

Немного отдышавшись, Рене приоткрыл дверцу кареты, на которой красовался яркий герб. В полутьме он увидел молодую даму, сидящую в дальнем уголке. Видимо, она лишилась чувств от испуга, голова ее склонилась на грудь, глаза были закрыты. Рене шагнул внутрь, пытаясь получше ее разглядеть. Это явно была знатная дама, к тому же настоящая красавица. Тонкая и стройная, личико точеное, на щеках легкий румянец, губы приоткрыты. Золотистые кудряшки мягким облаком обрамляли ее лицо. Растерявшись, Рене склонился над ней. Уж не умерла ли она?

В этот момент юная красавица открыла глаза и, легким движением прижавшись к нему, прикоснулась губами к его губам. Последовал долгий, волнующий поцелуй. Рене не мог прийти в себя от изумления, а дама, отстранившись, прошептала:

– Такой храбрец заслуживает щедрой награды!

Она высунулась из окна и крикнула кучеру:

– В «Белый петух»!

Рене не успел опомниться, как они уже ехали по улице, сидя напротив друг друга. Незнакомка внимательно оглядела его и, судя по всему, осталась довольна увиденным. Сам же он не мог отвести глаз от прелестных губок, только что подаривших ему столь неожиданный поцелуй. Она засмеялась и спросила нежным голоском:

– Как зовут вас, мой прекрасный спаситель?

– Рене Легран, сударыня.

– А я Мадлен… Мадлен Ксавье, – улыбнулась она. – Ну же, не молчите, расскажите что-нибудь.

Юноша замешкался. Красавица снова рассмеялась и прошептала:

– Что ж, прекрасный мой господин Легран, если вы предпочитаете молчать – будь по-вашему. Но помните, вы мой пленник, не вздумайте сопротивляться.

Бедный Рене вконец растерялся. Карета между тем остановилась, Мадлен снова высунулась в окно и что-то тихо сказала кучеру. Несколько минут они сидели молча, глядя друг на друга. Затем послышался деликатный стук, дверца кареты открылась, и кучер протянул Мадлен руку. Она накинула темный плащ с капюшоном, который полностью скрывал ее лицо, и вышла из кареты, увлекая за собой Рене. Уже смеркалось, никем не замеченные, они прошли через двор трактира и поднялись по задней лестнице на второй этаж. Мадлен толкнула одну из дверей.

Рене с недоумением оглядывал комнату, в которой они очутились. Огромная кровать, жестяной умывальник, в углу крохотный стол и табуретка. Снизу, из общего зала, слышался шум и хохот. Да что же такое происходит?!

Мадлен, видя его растерянность, тихо засмеялась. Она приблизилась к нему, заглянула в глаза. У Рене закружилась голова – неужели эта дама желает принадлежать ему?! Она обняла его за шею, прижалась губами и увлекла на кровать.

К полуночи Рене наконец добрался домой. Он шел по знакомой улице, пытаясь осмыслить пережитое приключение. Неужели это и в самом деле было? Он вспомнил ее жаркое тело, упругие груди, сладостные стоны… Она исчезла внезапно, словно сон. Просто прошептала: «Мне пора бежать», накинула плащ и выскользнула за дверь. Полно, да было ли это? Не сон ли, в самом деле?

Женевьева ласково попеняла любимому – нельзя так долго работать. Она с нежностью смотрела, как он поцеловал спящих детей и отправился наверх, в спальню. Увы, в этот раз он не ответил на ее ласки и, отвернувшись к стене, затих. Женевьева погасила свечу и, стараясь не потревожить уснувшего мужа, тихонько легла. Но Рене не спал – он лежал с открытыми глазами, вспоминая загадочную Мадлен.

Двумя неделями позже, когда Рене выходил из казармы, к нему подбежал оборванный мальчишка и протянул записку. Развернув ее, Рене с удивлением прочитал: «Не угодно ли будет прекрасному господину Леграну посетить «Белый петух» сегодня вечером?» Сердце его радостно забилось, он посмотрел на мальчика и кивнул. Паренек тотчас убежал. Рене же отправился на рю Сен-Николя, где находился трактир.

Подойдя к «Белому петуху», он увидел карету и все того же кучера, сидевшего на козлах. Заметив Рене, он спустился на землю, низко поклонился и сказал:

– Госпожа ожидает вас, сударь.

– Как звать тебя? – поинтересовался Рене.

Кучер снова поклонился:

– Ксавье, сударь.

Рене кивнул и по уже знакомой задней лестнице поднялся на второй этаж. Оказавшись в узком коридоре, он увидел несколько дверей, одна из них была приоткрыта. Он толкнул ее и оказался в той же комнате, что и две недели назад. Мадлен лежала на постели, ее глаза загадочно поблескивали в свете свечи. Рене смотрел на нее и чувствовал, что теряет голову.

Мадлен исчезла так же внезапно, как и в первый раз. Он пытался остановить ее, расспросить, но она только засмеялась, покачала головой и растворилась в темноте коридора. Рене ломал голову – кто она такая, как ему найти ее? С фамилией она его обманула, понятное дело, просто назвалась именем своего кучера. Что же ему делать?

В течение лета Мадлен еще трижды присылала Рене записки, и всякий раз он сломя голову мчался в «Белый петух». Она упорно не желала говорить о себе, и чем загадочнее она себя вела, тем больше распалялся Рене. Но он ничего не мог поделать – она встречалась с ним, дарила ему пару часов горячих ласк и затем исчезала, словно призрак. Рене сходил с ума от желания раскрыть ее тайну и умирал от страха при мысли, что больше она не появится. Его будоражило, что он ничего не знал о ней. Кто она? Замужем ли? Есть ли у нее дети? Кроме того, Рене льстило внимание, проявленное к нему знатной дамой. А в том, что Мадлен дворянка, он не сомневался, об этом свидетельствовали ее вид, манеры и даже герб на дверце ее кареты.

Рене искренне надеялся, что Женевьева ничего не подозревает. Однако в этом он ошибался – жена любящим сердцем чувствовала недоброе. Она терзалась, но не показывала вида. В среде горожан супружеские измены мужчин были делом обычным, и считалось, что женам не следует проявлять по этому поводу излишнее недовольство. Женевьева была воспитана в кротости и верила, что такого рода проблему необходимо просто перетерпеть. Тем не менее это давалось далеко не так легко, как ей хотелось бы. Мучительная ревность снедала ее, она прижимала к себе детей, а потом, когда они засыпали, давала волю слезам.

* * *

Рене приближался к своему двадцатипятилетию, возрасту, когда необходимо было решить, собирается ли он навсегда остаться военным или предпочтет иной род деятельности. До сих пор он был в роте на положении вольнонаемного рекрута, однако по закону таковым можно было считаться лишь с восемнадцати до двадцати пяти лет. Далее оставаться на службе могли лишь члены личной гвардии короля. Это влекло за собой некоторые привилегии, но и немалые заботы. Поэтому Рене, подумав, решил, что в роте не останется и по достижении предельного возраста вернется домой. Пока же он искренне наслаждался последним годом службы, обучением новобранцев, командованием отрядом и задушевными беседами с капитаном Дюпе.

С конца лета Мадлен больше не объявлялась, и Рене лишился покоя. Каждую субботу, выходя из казармы, он подолгу стоял, оглядываясь, в надежде увидеть мальчишку-посыльного. Но, увы, то ли Мадлен надоело с ним встречаться, то ли дела вынудили ее уехать из Парижа, – так или иначе, записок она ему больше не присылала. В отчаянии Рене однажды даже забрел в «Белый петух» и попробовал там расспросить о прекрасной незнакомке. Но трактирщик только качал головой – мало ли прелестных дам используют его постоялый двор для встреч, всех и не упомнишь. Он ни с кем из них не знаком и вообще считает, что чем меньше суешь нос в чужие дела, тем лучше. Опечаленный Рене ушел ни с чем. Всю осень он переживал и все еще ждал прекрасную Мадлен, но со временем летнее приключение стало забываться, и жизнь его вернулась в привычную колею.

По будням Рене по-прежнему находился в казарме, зато в субботу и воскресенье безраздельно принадлежал жене и детям. Женевьева, чувствуя сердцем, что увлечение мужа прошло, успокоилась и мысленно поздравила себя с тем, что сумела проявить терпение и мудрость. Буря миновала, и муж по-прежнему с ней. Скоро он покинет службу, вернется домой, и они заживут лучше прежнего.

Франсуа подрастал, теперь уже Рене мог брать его по выходным на небольшие прогулки, у малыша хватало сил дошагать до Сены и прогуляться по набережной, держась за надежную руку отца.

* * *

Как-то в субботу, когда Рене с Женевьевой сидели в мастерской, придумывая новые рисунки для своих изделий, в дверь постучали, и вошел высокий статный господин в богатом кафтане из зеленого бархата. Он был довольно красив, но что-то в нем неуловимо отталкивало. Возможно, дело было в небольшом шраме, пересекавшем бровь: из-за него глаза выглядели неодинаково.

– Я бы хотел купить для своей жены перчатки, самые лучшие, – объявил господин.

Супруги встали и с поклоном предложили покупателю осмотреть разложенный на столе товар. Тот долго рассматривал перчатки, пока не заметил светло-розовую пару, расшитую экзотическими птицами с крошечными камешками вместо глаз.

– Это рубины? – с удивлением спросил гость.

– Да, сударь, – подтвердил Рене. – Самая лучшая и дорогая пара перчаток, которая у нас есть.

– Дивная работа, – восхитился господин. – Беру.

Едва за ним закрылась дверь, как Женевьева нахмурилась.

– Что случилось? – удивился Рене.

– Не знаю. Как-то тревожно на душе.

Граф де Монтель – а именно так звали покупателя – был человеком богатым и любвеобильным. Он с неизменным успехом соблазнял светских красоток, многие из которых были замужем, и до сих пор счастливо избегал столкновений с обманутыми мужьями. Вот и сейчас его ждала прекрасная виконтесса де Клуа, супруг которой, гордый, но обедневший дворянин, ни о чем не подозревал. Граф рассмеялся – сколько их уже было, этих благородных дураков! Он подарит любовнице эти дивные перчатки, она будет с ним особенно нежна, а мужу, конечно, скажет, что купила их по случаю сама, и тот опять ничего не заподозрит.

Но граф ошибся – будучи потомственным дворянином, виконт де Клуа прекрасно разбирался в драгоценных камнях. Не менее ясно он представлял, сколько могут стоить рубины на новых перчатках супруги. Она ни при каких обстоятельствах не могла позволить себе такой траты, и значит…

Виконт не любил громких скандалов и потому решил, не обвиняя жену, все выяснить самостоятельно. Послав доверенного человека в цех перчаточников, он узнал, что такая вещица могла быть куплена только у мастера Леграна с улицы Сен-Поль. Вот почему спустя несколько дней виконт появился в доме Рене.

Женевьева, услышав стук входного молотка, спустилась вниз. В дверях стоял немолодой, но полный достоинства господин и что-то объяснял подмастерью.

– Да, сударь, это наша работа, – Паскаль явно не мог взять в толк, что от него требуется. – И что же?

– Вот я и спрашиваю, – терпеливо объяснял господин, – кто…

Он поднял глаза и, увидев подошедшую Женевьеву, слегка поклонился. Та жестом руки отпустила подмастерье и обратилась к гостю:

– Добрый день, сударь. Что вам угодно?

– Мадам, – начал виконт, – я желаю сделать подарок своей жене. Вчера она увидела вот эти прекрасные перчатки у своей близкой подруги и теперь желает получить такие же.

– Увы, сударь, прямо сейчас второй такой пары у нас нет, – развела руками Женевьева, – но мы можем ее изготовить, лишь дайте срок.

– Конечно, конечно, – улыбнулся виконт. – А не припомните ли, кто и когда у вас покупал эти перчатки?

– Статный такой господин… помнится, он говорил, что покупает подарок жене. Это было в субботу, в канун Дня святого Бертрана.

– А, так это был ее муж? Как же его имя?

– Не знаю, сударь, он не называл его.

– Но вы его видели? – продолжал допытываться виконт.

– Конечно.

– И как он выглядел? Опишите его, прошу вас.

– Довольно высокий, – простодушно сказала Женевьева, – приятной наружности, вот здесь небольшой шрам, и от этого глаз кажется словно бы сдвинутым…

– Монтель, – прошептал виконт.

– Простите, сударь?

– Нет-нет, ничего, благодарю вас. – Он поклонился и направился к выходу.

– Так вы делаете заказ? – крикнула женщина вслед.

– Непременно, непременно, – пробормотал виконт и вышел.

Женевьева с недоумением смотрела на захлопнувшуюся дверь.

Виконт отправился на улицу Гран Сент-Оноре, где жил граф де Монтель. Дворецкий проводил де Клуа в кабинет хозяина, где тот сидел за книгой. Увидев вошедшего, граф поднялся и пошел ему навстречу, раскинув руки:

– Дорогой виконт!

Не дожидаясь, пока Монтель подойдет, виконт кинул ему свою перчатку:

– Я имею честь вызвать вас, граф.

Лицо Монтеля окаменело.

– Могу я узнать… – начал он.

Гость усмехнулся:

– А вы не знаете? Что ж, прошу, – и он кинул пару женских перчаток под ноги оппоненту.

Увы, граф был трусоват. И в ситуации, требующей храбрости, начинал юлить и искать выход. Вот и сейчас он недоуменно поднял брови и пробормотал:

– Я не понимаю… Что все это значит?

– Полноте, ваше сиятельство. Ремесленники, у которых вы купили эту пару, в точности описали вас. Вот это, – виконт резко поднял руку, почти коснувшись шрама на лице Монтеля, – выдает вас с головой. Так вам угодно принять вызов?

Граф в растерянности закусил губу. Как он может отказаться? Не принять вызов значило покрыть себя позором, стать изгоем в высшем свете, парией. Ох уж этот мерзавец ремесленник! Он поклонился и сухо ответил:

– Как вам будет угодно, виконт.

Тот удовлетворенно кивнул.

– Отлично. Тогда я жду вас на пустыре у городской стены, что за церковью Святого Тома, во вторник в восемь часов утра. Извольте выбрать оружие.

– Шпага, – глухо проговорил граф.

Перед графом де Монтель стояло два вопроса: как избежать дуэли и как отомстить выдавшему его негодяю ремесленнику. И если с первым все было более или менее ясно, то со вторым ему пришлось поломать голову. Граф мерил шагами кабинет, ходя из угла в угол, и тут ему пришла в голову простая мысль: а почему бы, собственно, не решить оба дела разом?

Его сиятельство позвонил в колокольчик, дверь тут же открылась, и с поклоном появился лакей.

– Одеваться, – коротко бросил граф.

* * *

Ранним воскресным утром Рене и Женевьева собирались к мессе. Полина выглянула из детской и шепотом спросила:

– Вы возьмете с собой детей?

– А они уже встали?

– Катрин еще спит, а Франсуа давно проснулся.

– Оденьте его, а малышка пусть спит, – ответила Женевьева.

До церкви Сен-Жерве было совсем недалеко, и они шли неспешным шагом, с двух сторон держа за руки маленького сына.

Месса подходила к концу, когда Женевьева вдруг забеспокоилась.

– Что-то не так, – прошептала она на ухо мужу. – Давай вернемся.

Рене посмотрел на нее с недоумением.

– Сердце вдруг так тревожно защемило, – продолжала женщина, – умоляю, пойдем домой.

– Но как же? Не дождавшись конца мессы?

Но Женевьева, не слушая его, подхватила задремавшего Франсуа и двинулась к выходу. Рене поспешил за ней.

Всю дорогу она торопила мужа. К дому они приблизились почти бегом. Рене распахнул дверь и встал как вкопанный. В комнатах царил полный хаос, вся мебель была переломана, посуда, инструменты, перчатки вперемешку валялись на полу. Возле лестницы на второй этаж без сознания лежала Полина.

Женевьева вдруг страшно закричала и бросилась разгребать мебель. Там, под обломками стола, лежала маленькая Катрин с проломленной головой, еще теплая. Мать схватила ее на руки, трясла, звала, целовала… и наконец упала без чувств.

В тот же день рыбаки выловили в Сене тело виконта де Клуа.

Черная тень легла на семью Легран. Женевьева ходила по дому бледная, растрепанная, молчаливая. Она часами сидела возле люльки Катрин, и Рене было жутко на нее смотреть. Еще страшнее становилось, когда она, сидя у люльки, начинала нежно напевать колыбельную. В такие минуты Рене хотелось схватить ее, встряхнуть за плечи и заорать: «Перестань! Перестань сейчас же!» Как-то он окликнул ее, она обернулась и посмотрела на него пустыми, мертвыми глазами. От этого взгляда у Рене волосы встали дыбом, и с тех пор он просто тихо сидел рядом, глотая слезы, с мучительной болью глядя на ту, которую так любил. Сам Рене очень тяжело переживал смерть дочери, но то, что творилось с Женевьевой, не могло присниться в самом жутком сне.

Уход за Франсуа на время взяла на себя Моник Бернар, которая в тот роковой день отсутствовала и благодаря этому осталась невредима.

Полину отправили в госпиталь при монастыре Святого Николаса, там же на кладбище похоронили Катрин. Придя в себя, нянька со слезами рассказала, что как раз спустилась по лестнице с малышкой на руках, когда в дом ворвались два дюжих разбойника с дубинами и начали все крушить. Один из них набросился на нее и ударил дубиной. Полина потеряла сознание и больше ничего не помнит. То ли она, падая, выронила девочку, и та при падении разбила голову, то ли негодяи ее ударили… И хотя у самой Полины была повреждена рука, она горько корила себя, что не сберегла малышку.

Конечно, Рене сходил во Дворец Правосудия и подал заявку на расследование. Дважды к нему в дом приходили стражники прево, один раз его вызывали к судье, но все вертелось вокруг одного вопроса: кого он сам считает виновным? У Рене не было ни малейшей догадки на этот счет, поэтому дознание забуксовало и потихоньку заглохло.

* * *

Жизнь Женевьевы остановилась, замерев в то самое проклятое утро, когда она приняла неправильное решение. Она вновь и вновь вспоминала выглянувшую из детской Полину и прокручивала в голове тот короткий диалог. Ах, если бы только она ответила по-другому!

«– Вы возьмете с собой детей?

– А они уже встали?

– Катрин еще спит, а Франсуа давно проснулся.

– Будите малышку, мы возьмем обоих».

Но, увы, ее ответ был иным. Одна фраза решила судьбу ее девочки.

Все потеряло смысл. Не было причины причесываться, принимать пищу, работать. Зачем? Разве это поможет вернуть ее малышку? И ради чего теперь жить?

За что? Кому помешало это крохотное существо? Почему эти люди пришли и так жестоко расправились с Катрин?

Женевьева отказывалась ходить на кладбище. Что ей там делать? Не может быть, чтобы ее дочурка, ее Катрин, лежала там, в холодной земле, без света и воздуха. Нет! Катрин здесь, в этой люльке, она протягивает к матери ручонки, она улыбается… Женевьева утыкалась лицом в крошечную подушечку, жадно вдыхая еле уловимый запах девочки. А вот теперь Катрин засыпает, причмокивая губами. Надо спеть ей колыбельную…

Женевьева медленно погружалась в пучину безумия.

Моник готовила на кухне лепешки с сыром. Франсуа слонялся рядом. Он дергал женщину за юбку и канючил:

– Подём гулять.

– Не могу, милый, ты же видишь, я занята. Попозже погуляем.

Франсуа вздохнул. Как скучно… Папы нет, Полины нет, Моник занята. Может, мама с ним поиграет? Он поднялся в детскую, осторожно открыл дверь. Женевьева тихонько напевала колыбельную, сидя у люльки дочери.

– Мамочка? – прошептал Франсуа.

Никакой реакции. Мальчик вздохнул и оглянулся – чем бы заняться? Он подошел к распахнутому окну и выглянул. Слева виднелась колокольня церкви Сен-Жерве. Ой, а кто это там у входа? Франсуа лег животом на раму окна, чтоб лучше разглядеть человека, перегнулся… Ноги его оторвались от пола, и он потерял равновесие.

– Мамааааа!

Крик этот разорвал пелену, окутывавшую мрачный мир Женевьевы. Она вскочила, оглянулась… Господь Всемогущий! Франсуа, зацепившись курточкой за гвоздь оконной рамы, болтался снаружи на высоте второго этажа. Сердце ее ушло в пятки. Мать метнулась к нему, крепко схватила трясущимися руками и осторожно затащила в комнату.

– Милый, ты жив? Ты цел? – бесконечно повторяла она, то прижимая его к себе, то отстраняясь и ощупывая малыша. Ее трясло как в лихорадке. Что же это? Франсуа чуть не погиб, вернее, это она, нерадивая мать, едва не погубила собственного сына!

С того дня Женевьева начала быстро возвращаться к жизни. Она приказала убрать люльку и все вещи Катрин в кладовку, а себе запретила думать о погибшей дочери. Она старалась убедить себя, что сейчас все так же, как раньше, когда у них был только один ребенок и они были счастливы. Пока воспоминания вызывают такую жуткую боль, она постарается не вспоминать о Катрин.

Постепенно Женевьева втянулась в повседневные хлопоты. Хозяйство, слуги, ремесло и, конечно, маленький Франсуа – все требовало присмотра и участия. Она все еще была грустна и молчалива, но уже сама ухаживала за сыном, приводила себя в порядок и потихоньку начинала интересоваться хозяйством. Однако какая-то часть ее души умерла навсегда.

* * *

С наступлением лета Рене, как и планировал, оставил службу в ордонансной роте. Он снова занялся перчаточным ремеслом, но, в отличие от отца, воспринимал его не как дело жизни, а как ступень к чему-то более важному. Он подумывал об открытии отдельной от мастерской лавки перчаток и о вступлении в гильдию купцов, имевшую большой вес в Париже.

Рене ходил по городу в поисках подходящего места для своей лавочки. Поначалу он хотел выкупить свой старый дом на улице Сен-Дени, но потом отказался от этой идеи, решив подыскать что-нибудь поближе к кварталам, где жила знать.

Однажды во время таких поисков, проходя мимо какого-то постоялого двора, Рене увидел карету Мадлен. Сердце его скакнуло и, казалось, остановилось. Он приблизился к карете – она была пуста. Рене зашел в харчевню и огляделся. Зал был уставлен грубо сколоченными деревянными столами, за ними на лавках сидели горожане, крестьяне, военные. В противоположной стене виднелась ниша, где на огне жарилось сразу несколько поросят, нанизанных на вертел. Слева за стойкой хозяин наливал гостям вино из огромной бочки.

Рене двинулся было к нему, но тут заметил сидящего в углу Ксавье, кучера Мадлен. Подойдя к его столу, Рене плюхнулся перед ним на лавку и проговорил:

– Здорово, приятель.

Ксавье поднял на него глаза – он был порядком пьян. Ухмыльнувшись, он забормотал:

– А, «прекрасный господин Легран»… Мое почтение.

Перед кучером стояла огромная кружка, уже почти пустая. Оценив ситуацию, Легран спросил:

– Выпьешь со мной? Я угощаю.

Тот осклабился и с готовностью кивнул:

– Как не выпить, коли вы приглашаете? С превеликим удовольствием.

Рене крикнул хозяину: «Бургундского!» и повернулся к Ксавье:

– Что, приятель, ждешь хозяйку?

– Нет, сударь, в этот раз я тут один. Госпожа занемогла.

– Что же с ней?

Подошел хозяин и хлопнул перед ними две глиняные кружки. Ксавье жадно схватил свою и разом отпил половину.

– Да пустяки, женщины народ некрепкий. Дунет ветер, и они уже простужены.

Он помолчал, что-то обдумывая, и вдруг наклонился к юноше:

– Пари держу, сударь, что вам до смерти хочется все о ней разузнать.

– Ну-у-у… в общем-то, не очень, – с деланым равнодушием протянул Рене. – Да и сама Мадлен о себе рассказывала. Как ее фамилия? Я запамятовал.

Кучер расхохотался:

– Оно и видно, что рассказывала. Мадлен… Никакая она не Мадлен, а Анна, Анна де Ла Тур!

Рене показалось, что он ослышался. Богатейший, известный на всю Европу род королевской крови!

– Она из Ла Туров, графов Оверньских?!

– Ага.

– Полно, ты пьян, не может такого быть!

Ксавье, обиженный его недоверием, забормотал:

– Истинный крест, сударь, моя госпожа – графиня Оверни! Она старшая дочь графа Жана де Ла Тур де Овернь. А Мадлен – ее младшая сестра. Вот госпожа и развлекается, прикрываясь именем младшенькой.

Видя, как кучер распаляется, Рене продолжал делать вид, что все еще не верит ему.

– Ты сочиняешь, Ксавье, ерунда все это.

– Никакая не ерунда, – упрямо твердил тот, – истинная правда. Госпожа живет в своем замке в Монферране, а сюда приезжает по делам графства. Ее супруг сейчас в отъезде, а сестричку выдали замуж за флорентийца, некоего Лоренцо де Медичи, вот моя госпожа и скучает.

– Ага, еще и муж… Тоже небось какой-нибудь герцог или король, – рассмеялся Рене недоверчиво.

– А вот как раз почти король! Этот, как бишь его… регент.

– Брось, Ксавье, какой регент? Они при малолетних монархах бывают, а Франциску нашему уже лет тридцать!

– Да нет, сэр Джон не тут реме… регентствует, а в Шотландии. Слыхали про такое королевство? Он тамошнему королю кузен, брат, значит, двоюродный. А тот мальчишка пока. Вот супруг госпожи и живет сейчас там, а она одна, бедняжка.

– Да как же француз оказался регентом шотландским? Что-то ты путаешь, братец.

– Господин Джон по матери француз, а отец его шотландец, Александром Стюартом его звали. Он герцог Олбани, а тамошний король Яков – брат ему двоюродный.

Рене старательно запоминал все, что говорит кучер.

– А что ж госпожа-то так одинока, неужели детей у нее нет?

– Как же нет, – пьяно захихикал Ксавье, – есть. Ох… То есть нет.

Он испуганно замолчал, словно сболтнул лишнее.

Рене нахмурился, он никак не мог взять в толк, почему из этого надо делать тайну.

– Так есть дети или нет?

Ксавье угрюмо молчал. Рене сделал вид, что сердится.

– Говори!

– Если госпожа узнает, что я проболтался, не сносить мне головы. Вы уж не выдавайте меня, сударь.

– Хорошо, хорошо, я никому не скажу.

– Весной у госпожи ребеночек родился. Ну а поскольку муж в отлучке, ясное дело, что дитя-то нагулянное. Вот она дочурку-то тайно родила и спрятала, отдала крестьянке одной, Марии Дюваль, на воспитание. Я сам малышку и отвозил.

– Весной, говоришь? Значит…

Кучер закивал:

– Ну да, ну да. Ваш ребеночек-то, иначе никак.

У Рене сильно забилось сердце… Так вот почему Мадлен… то есть Анна исчезла! Она забеременела от него! У него есть дочь!

– Как назвали девочку?

– Бланка. Сейчас она Бланка Дюваль, а могла бы быть… Бланкой Легран, например. Ух, что-то мне нехорошо…

Ксавье уронил голову на руки и захрапел. Бросив на стол пару денье, Рене тихонько встал и вышел из харчевни.

Вот как оно сложилось! Он вступил в связь с графиней, женой регента Шотландии, и у него есть дочь! Судьба отняла у него одну дочку, но взамен подарила другую! Девочка растет в неизвестной крестьянской семье и ничего не знает об отце. Видимо, и о матери тоже. Она считает своими родителями тех, кто ее кормит и поит.

Рене навел справки – все, что в рассказе кучера можно было проверить, оказалось правдой. В самом деле, Джон Стюарт, герцог Олбани, выполнял обязанности регента при малолетнем короле Шотландии, а его жена, Анна де Ла Тур, графиня де Овернь, жила в одиночестве в замке Монферран, иногда навещая супруга, но большую часть времени все же проводя без него. Действительно, в последнее время графиня часто бывала больна, и ее никто не видел, кроме доктора и камеристок. Что ж, болезнь – удобная версия для дамы, желающей скрыть «интересное положение».

Поначалу Рене всерьез подумывал о том, чтобы отправиться на поиски Анны и дочери. Но по прошествии нескольких дней понял, насколько абсурдна эта мысль. Если он сделает это, то потеряет жену и сына. Путешествие в Овернь длинно и опасно. Допустим, он благополучно доберется туда, и что дальше? Анна живет в неприступном замке за высокими стенами. Даже если он встретится с ней, что это ему даст? Она, естественно, и виду не подаст, что они знакомы. И уж, конечно, не скажет ему, где дочь. Как ее назвал кучер, Бланка? Бланка… Красивое имя. Его дочь, Бланка Легран… Нет, увы, это всего лишь его фантазии. Девочку зовут Дюваль, и он не имеет к ней никакого отношения. Не стоит изводить себя бесполезными мечтами, пользы от них никакой. У него есть Женевьева и чудесный сын, они ему нужны, дороги, и он ни на кого их не променяет.

* * *

Между тем Франсуа рос не по дням, а по часам. Он был темноволосым, подвижным, худеньким мальчиком с добрыми глазами и обаятельной улыбкой. Ему шел пятый год, и теперь уже он, как когда-то Рене, сидел и завороженно смотрел, как отец ловко шьет перчатки. Больше всего Франсуа любил наблюдать, как родители делают рисунки для украшения готовых вещей. В эти минуты они казались ему настоящими волшебниками. Малыш настолько явно проявлял свой интерес, что отец предложил ему помогать делать рисунки. Ко всеобщему удивлению, Франсуа, который еще и говорить-то складно не мог, проявил большие способности к рисованию. Рене изумленно смотрел, как мастерски сын выводит очередную птицу или цветок.

– Господь дал моему малышу настоящий талант, – гордо говорил он друзьям.

Рене не мог не заметить, что в последнее время к искусству в Париже стали относиться с большим уважением. Идеями духовной свободы и творчества король Франциск заразился в ходе итальянской войны, перенес их во Францию, и здесь они все шире распространялись. Рене также помнил, каким почетом пользовались художники в Милане. Возможно, поэтому он и не стал возражать, когда Франсуа на воскресной ярмарке попросил купить ему картон, металлический грифель и краски. Малыш, став обладателем всех этих богатств, принялся восторженно рисовать все, что попадалось ему на глаза. Отец не мог не признать, что Франсуа очень точно передает формы, линии и цвет. Рене сам неплохо рисовал, однако вскоре он осознал, что в этом искусстве уступает своему пятилетнему сыну.

В мастерскую супругов Легран по-прежнему каждый день заходили покупатели. Как-то весной среди них оказался высокий черноволосый мужчина лет тридцати в богато расшитом плаще, смуглая кожа выдавала в нем иностранца. Он с видимым удовольствием разглядывал перчатки, и тут взгляд его упал на рисунки Франсуа, которые лежали на углу рабочего стола. Посетитель долго смотрел на них и наконец обернулся к Рене:

– Мессир, это ваши работы?

Тот ответил с легким поклоном:

– Это рисовал мой сын, сударь.

Иностранец с удивлением посмотрел на малыша, сидящего в углу.

– Benissimo! Это просто прекрасно! Кто его учитель?

Рене растерялся:

– Никто, сударь…

Лицо незнакомца стало серьезным и торжественным.

– Господь дал вашему сыну несравненный талант, мессир. Верьте мне, я кое-что в этом понимаю. Мое имя – Франческо Мельци, я художник, ученик великолепного маэстро Леонардо. Ваш король, потрясенный его работами, пригласил его во Францию, и учитель взял меня с собой. Он умер три года назад, я же остаюсь пока на службе у короля Франциска. Умоляю вас, мессир, не думайте, что ваш ребенок еще мал, отдайте его учиться! Такой талант никак не должен пропасть!

Рене стоял, с недоверием глядя на итальянца. Он много слышал о замечательных работах Леонардо да Винчи, и то, что ученик знаменитого художника столь высоко оценил рисунки малыша, вызвало в нем одновременно недоумение и радость.

– Куда же, – пробормотал он, – то есть кому же его отдать?

Гость ответил, все больше распаляясь:

– Сейчас много великолепных художников работает в Париже по приглашению вашего короля, мессир. Я бы посоветовал вам пойти к маэстро Бартоломео Гетти, он прекрасный живописец и держит мастерскую на мосту Менял. Он мой друг, и я непременно ему расскажу о вашем сыне. А вы, как добрый отец, завтра же должны его отвести к маэстро. Заклинаю вас не медлить, мессир, талант вашего ребенка настолько ярок, что его надо обучать немедленно!

Под напором гостя Рене дал обещание отвести сына к сеньору Гетти. Перед уходом Франческо Мельци подошел к мальчику, сел перед ним на корточки и спросил:

– Как тебя зовут, малыш?

Тот улыбнулся и с готовностью ответил:

– Флансуа, судаль. Флансуа Леглан.

Художник взял его за руку и проникновенно пообещал:

– Ты будешь величайшим живописцем, Франсуа.

Мальчик уверенно кивнул:

– Да, судаль, я знаю.

Мельци рассмеялся и, отвесив Рене глубокий поклон, пружинящим шагом вышел на улицу. О перчатках он даже не вспомнил, его воображение было поглощено только что увиденными рисунками. «Лет через двадцать-тридцать, – думал он с восторгом, – этот мальчик станет вторым Леонардо».

На следующий день, прихватив с собой несколько рисунков, Рене и Франсуа отправились на мост Менял. Бартоломео Гетти, заранее предупрежденный другом, встретил их очень ласково и тут же принял мальчика в ученики. Так Франсуа начал учиться живописи.

Малышу доставляло огромное удовольствие слушать дядюшку Бартоломео, выполнять его задания. Он гордился, когда учитель выражал свое одобрение, хвалил его.

Маэстро Гетти, как называл художника Франческо Мельци, учил Франсуа технике нанесения линий, перспективе, пропорциям, светотени. Сначала мальчик рисовал только металлическим и свинцовым грифелем, позже мастер обучил Франсуа использовать уголь, гусиное перо и сангину. Ребенок жадно впитывал все, что давал ему учитель.

– Крайне важно уметь выделить главное и правильно расставить акценты.

– Франсуа, твои картины должны быть живыми. Надо уметь отобразить движение человека, колыхание листвы, дуновение ветра.

– Учись строить перспективу. Добейся, чтобы зритель захотел войти в написанный тобой лес.

Через год маэстро разрешил использовать краски. Он познакомил мальчика с техникой работы бистром, темперой, сепией, маслом. Франсуа делал большие успехи во всех техниках, но больше всего ему нравилось рисовать сангиной. Это был мягкий красно-коричневый карандаш, рисунок получался легкий, теплый и живописный.

Франческо Мельци частенько заглядывал в мастерскую к Бартоломео, чтобы узнать об успехах Франсуа. Он считал мальчика своим протеже и радовался каждому его удачному рисунку. Малыш был гордостью обоих итальянцев, и они с нетерпением ждали, когда он освоит все необходимые техники и сможет выработать свой стиль.

Для Франсуа настало счастливое время. Все его мысли теперь были посвящены любимому делу. По утрам он вскакивал раньше всех, торопясь скорее отправиться к дядюшке Бартоломео. В мастерской Франсуа взахлеб рассказывал маэстро Гетти об идеях, пришедших ему в голову минувшей ночью, показывал только что сделанные наброски, учитель тщательно их изучал, поправлял недочеты и высказывал свое мнение, почти всегда положительное. В мастерской Франсуа проводил весь день, и единственное, что мешало его полному счастью, была необходимость вечером возвращаться домой. Если бы ему позволили, мальчик с удовольствием и ночевал бы у учителя.

– Неужели ты совсем не скучаешь по своей мамочке? – пеняла ему Женевьева. – Даже когда ты дома, ты все равно не выпускаешь грифеля из рук.

– Чтобы хорошо рисовать, я должен заниматься этим постоянно, так говорит маэстро Гетти. Ведь это главное дело моей жизни, – серьезно отвечал шестилетний малыш.

Жизнь семьи Легран текла спокойно и размеренно. Рене и Женевьева занимались ремеслом, а Франсуа все свое время проводил в мастерской маэстро Гетти. Все были довольны, и ничто не предвещало беды.

Часть II

Франсуа

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Голд сжал губы и тяжело вздохнул. Казалось, он собирается с силами перед тем, как рассказать нечто очень для него важное.

– Это случилось, – откашлявшись, начал он, – в конце июля 1524 года. Лето стояло жаркое и засушливое, то в одном, то в другом конце города загорались деревянные дома. Помню, я шел домой после собрания цеха. Свернув на маленькую улочку, я внезапно услышал крики и почувствовал запах дыма. Я ускорил шаг и вскоре дошел до дома, объятого пламенем пожара. Вокруг метались люди с ведрами, стоял шум и суета. Но пользы от этого было мало, дом горел так сильно, что потушить его не было никакой возможности. Некоторые смельчаки бросались внутрь дома, но тут же выбегали, задыхаясь и кашляя.

Отойдя на другую сторону улицы, я поднял глаза и с ужасом увидел, что на маленьком балкончике горящего дома стоит девочка лет пяти. На лице ее застыл испуг, она не плакала, не звала на помощь, просто с мольбой смотрела вниз. Люди на улице кричали ей что-то, призывая прыгать, делали какие-то знаки, но малышка не двигалась с места. За ее спиной из открытой двери вырывались клубы черного дыма. Языки пламени лизали внешнюю стену и постепенно подбирались к балкону. Над ним нависал массивный деревянный портик, уже охваченный огнем.

Как завороженный наблюдал я за девочкой, казалось, она смотрит прямо на меня. Мне вдруг почудилось, что снова я, маленький мальчик, стою на Мельничьем мосту и смотрю в глаза маленькому тонущему щенку. И опять отец склоняется надо мной: «Запомни, сынок, ты обязан помочь тому, кто в этом нуждается. Даже если это опасно. Только так ты сможешь стать настоящим мужчиной».

Я стоял неподвижно, уже понимая, что не смогу остаться безучастным или уйти. Малышка словно притягивала меня к себе. Я чувствовал, что должен, обязан ее спасти! Почему? Я не знал. Словно какая-то неведомая сила руководила мною и действовала помимо моей воли.

Я стремглав бросился к дому, выхватил у пробегающего мимо толстяка полное ведро и, сорвав с себя рубаху, намочил ее. Подняв ведро над головой и вылив воду на себя, я кинулся к двери.

В доме я прижал мокрую рубаху к лицу, чтобы легче было дышать. Оглядываясь, я пытался найти лестницу. Вокруг бушевало и гудело пламя, густой дым разъедал глаза и горло, от моего мокрого тела сразу же пошел горячий пар. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мне удалось разглядеть перила и ступени в дальнем углу комнаты. Я двинулся туда, быстро и осторожно поднялся на второй этаж. Здесь горело меньше, но было нестерпимо жарко. Я ощутил, как закипела вода на коже, задыхаясь, рванулся было обратно, но в эту секунду лестница с грохотом обрушилась, сноп искр разлетелся в разные стороны, на мгновение осветив комнату. Мне ничего не оставалось, как пробираться в непроглядном дыму к балкону. С оглушительным звоном лопнули стеклышки окна, обдав меня колючим ливнем, и стало немного светлее. Рубашка в моей руке загорелась, пришлось ее выбросить. Почти теряя сознание, я чувствовал, как лопается кожа на плечах. Наконец сквозь дым я разглядел белое платье девочки и из последних сил рванулся к ней.

Люди на улице дружно ахнули, когда я, задыхаясь и кашляя, вывалился на горящий балкон. Малышка оглянулась и, увидев меня, с надеждой протянула ручки. Я схватил ребенка и лихорадочно огляделся, ища выход. Не стоило и мечтать о том, чтобы пройти через дом. Вдруг снизу раздались крики, и, взглянув туда, я увидел телегу с сеном, которую приволокли прохожие. Это было спасение. Показав знаком, чтобы телегу подтащили прямо под балкон, я перенес девочку через перила и прохрипел сквозь гул пламени:

– Ничего не бойся, прыгай!

Я уже готов был разжать руки, но в это мгновение балкон со страшным грохотом рухнул вниз. Уже теряя сознание от боли и дыма, я успел увидеть, что горящий портик летит прямо на меня.

Голд в изнеможении откинулся на подушки. Лицо его раскраснелось, было видно, что эти воспоминания причиняют ему боль.

Добросердечный викарий заботливо сказал:

– Отдохните, друг мой, я вижу, как тяжело вам говорить.

Доктор покачал головой:

– Нет, я продолжу. Теперь я подхожу к самому ужасному месту в моей истории.

– Разве может быть что-то страшнее того, что вы рассказали? – спросил священник, в душе не очень веря, что все это правда.

– Может, Джон, может, – горько произнес Майкл Голд. Помолчав пару минут, он снова заговорил: – Я не помню, что было после пожара, каким образом я оказался в своем доме на улице Сен-Поль. Позже я узнал, что был без сознания двое суток. Я лежал в беспамятстве, а в моем воспаленном мозгу проносились жуткие картины. Мне чудился пожар, в дыму и пламени стояла маленькая девочка в белом платье, а я кричал ей: «Я не хочу умирать!»

В бреду я не понимал, ребенок это или ангел. Все мое тело болело, я чувствовал запах своей горящей кожи. И вдруг малышка протянула мне руку, как бы успокаивая, и произнесла: «Ты не умрешь. Я открою тебе секрет».

Она коснулась моего плеча, и мгновенно боль моя утихла, стало вдруг хорошо и спокойно. Девочка наклонилась ко мне и прошептала: «Когда придет твой смертный час, возьми кого-нибудь за руку и произнеси: «Твоя душа во мне, моя душа в тебе». И ты останешься жить. И даже если тебе не грозит опасность, ты можешь использовать это заклятие, когда только пожелаешь. Оно твое».

Сказав это, девочка-ангел исчезла и больше уже не появлялась. А мне все чудились разные картины из моей жизни. То видел я отца, которого топчет толпа, то Филиппа, зовущего меня в монастырь Сен-Дени, то войну, то пожар. Потом видения кончились, и я впал в беспамятство.

Очнулся я от какого-то монотонного звука. С трудом открыв глаза, я понял, что это священник читает надо мною слова последнего причастия. Никто не сомневался, что я умираю. Да я и сам это чувствовал, жизни во мне оставалась лишь одна, последняя капля. Я мало что понимал, и все виделось мне в каком-то тумане. Священник исчез, видимо, сознание снова оставило меня. Когда я в последний раз пришел в себя, у постели моей стояла заплаканная Женевьева, к ней жался Франсуа, несчастный и испуганный. Я понял: жена привела сына, чтобы попрощаться со мной. С трудом пошевелившись (а каждое движение причиняло мне немыслимую боль), я взял его за руку.

«Не плачь, сынок», – пытался сказать я, но из груди моей вырвался лишь слабый хрип.

Не могу передать вам, Джон, как ужасно я себя чувствовал. Все мое тело горело и болело, мысли путались, глаза слезились от света. Я практически ничего не соображал, но вдруг мне пришла в голову мысль, за которую я себя проклинаю все четыреста лет моей дальнейшей жизни. Я взглянул на ручонку сына в своей руке и вдруг подумал: «Как было бы просто, если б можно было сделать, как учила девочка-ангел, всего лишь сказать – твоя душа во мне, моя душа в тебе».

То, что произошло потом, не поддается пониманию. Перед глазами моими появилась белая пелена, боль мгновенно ушла, голова закружилась. Когда пелена спала, я увидел, что стою рядом с кроватью, на которой лежит замотанная фигура. Тогда не было бинтов, и раны перевязывали небеленым полотном, разрезанным на полосы и пропитанным маслом. Вот в такое-то полотно и был замотан лежащий на постели человек. Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что этот мужчина – я, Рене Легран. Еще не поняв, в чем дело, я опустил глаза и увидел на своих ногах маленькие башмачки Франсуа. И тут наконец я осознал, что произошло: заклинание сработало и моя душа переселилась в сына. А душа Франсуа… Она перешла в это умирающее тело, которое минуту назад было моим.

Не могу передать, что со мной сделалось, когда я ощутил весь ужас произошедшего. Из глаз моих хлынули слезы, я рванулся к кровати, чтобы повторно произнести заклинание и вернуть душу Франсуа в его тело. Но Женевьева, по-своему истолковав мои эмоции, потянула меня к выходу. Она подумала, что сын расстроился у постели умирающего отца, и решила оградить малыша от тяжелого зрелища. Я упирался, но силы были неравны, ведь я был в теле семилетнего ребенка.

– Не упрямься, милый, пойдем, – говорила она, таща меня к двери.

Но все же мне удалось вырваться, я бросился к постели, схватил за руку лежащего человека и лихорадочно прошептал:

– Твоя душа во мне, моя душа в тебе!

Но ничего не произошло. Я по-прежнему был маленьким ребенком, а мой сын, заточенный в это обгоревшее тело, лежал неподвижно. Он умер!

Боль и тяжесть содеянного обрушились на меня с невыносимой силой. Я убил собственного сына! Я забрал себе его тело, я пожертвовал им, чтобы спастись самому! Как это могло произойти? Проклятая девчонка не предупредила, что слова заклинания можно не только произнести, но и подумать! Мой сын стал жертвой моих же мыслей!

Помню, я выбежал из дома да так и застыл в растерянности посреди улицы, не зная, что мне делать и как жить дальше. Обуревавшие меня чувства искали и не находили выхода. Клянусь вам, Джон, сам не понимаю, как я тогда не умер от ужаса и горя.

Я забился в чулан и просидел там много часов, стараясь справиться со свалившейся на меня бедой. Нет смысла рассказывать, что мне пришлось пережить. Думаю, вы и сами можете представить весь ужас моего положения, Джон. Я, взрослый мужчина, оказался в теле семилетнего ребенка, моя жена стала моей матерью, но самое главное – я был убийцей своего собственного малыша, которого безмерно любил. Я ненавидел и презирал себя, меня терзал жгучий стыд, боль потери давила тяжелым гнетом. Если бы не страх перед Господом, я немедленно бы покончил с собой. Впрочем, еще одно удерживало меня от самоубийства – я не хотел, чтобы погибло тело моего сына. Пока я был жив, он хотя бы частично оставался со мной, стоило мне посмотреть в зеркало.

Надо вам сказать, что в то время зеркал в нашем понимании еще не было. Незадолго до этих событий мастера придумали окунать плоское стекло в ртуть, и на его поверхности образовывалась тонкая пленка в виде фольги. Такой прообраз современного зеркала изготавливался в Венеции и стоил довольно дорого. Как раз на Рождество я подарил Женевьеве такое стеклышко. И теперь я не отходил от него, любуясь чертами ушедшего от нас сына.

Мое горе усугублялось тем, что я вынужден был переживать его в одиночку. Я ничего не мог рассказать Женевьеве: помня, как тяжело ей далась смерть Катрин, я понимал, что она не пережила бы потери еще одного ребенка. Да и не смел я ей признаться, что явился причиной его смерти. Вот так и сбылось предсказание старухи Дюшон – я лишил Женевьеву самого дорогого.

Спустя два дня состоялись похороны, тело, еще недавно мое, было погребено. Хотя отчаяние по-прежнему обуревало меня, мне поневоле пришлось привыкать к своему новому положению. Прошло время, и я постепенно смирился с тем, что стал Франсуа Леграном.

Франция, XVI век

Горе обрушилось на Женевьеву внезапно и буквально раздавило ее. Рене был частью ее жизни, частью ее естества. Боль душила ее, и она не могла ни на секунду от нее избавиться. Ей казалось, что жизнь навсегда потеряла смысл.

Но, помня о том, как она чуть было не потеряла Франсуа после смерти Катрин, Женевьева не позволяла горю поглотить себя и с удвоенным вниманием присматривала за мальчиком. Рене больше нет, но остался его сын, и она будет беречь его изо всех сил.

К собственной боли примешивалось беспокойство за сына. Франсуа очень переменился после смерти отца, словно в одно мгновение стал старше на много лет. Женевьева кляла себя за то, что повела малыша прощаться с умирающим Рене. Отец умер прямо на глазах у Франсуа, и малыш не желал выходить из комнаты, как безумный, бросался к постели отца, а потом несколько часов просидел в маленьком чуланчике. Когда он вышел оттуда, мать с трудом его узнала, столько боли было в глазах ребенка. А еще, словно переданная по наследству, у малыша появилась горькая усмешка, нередко мелькавшая на лице его отца. Но на этом изменения не закончились. Франсуа категорически отказывался рисовать, и это, пожалуй, больше всего беспокоило Женевьеву. Словно после смерти отца он начисто потерял интерес к живописи. Но зато он стал не по-детски чутким и внимательным, поддерживал мать в ее горе и иногда говорил фразы, немыслимые в устах семилетнего малыша. Женевьева не переставала поражаться своему внезапно повзрослевшему сыну.

* * *

Рене потихоньку обживался в обличии Франсуа. Поначалу ему было непривычно ощущать себя ребенком, в этом маленьком теле он чувствовал себя неловким и неуклюжим. Все вокруг вдруг стало большим, а сам он – крошечным и слабым. Привычные предметы стали намного тяжелее, ступени в доме доставали до колена, а дотянуться до ручки двери было целой проблемой. Но постепенно он привык и к своему новому росту, и к тому, что к нему обращаются «Франсуа», смотрят как на ребенка, и изо всех сил старался соответствовать образу семилетнего мальчика. Иногда, забывшись, он мог сказать что-нибудь, больше свойственное взрослому, и тогда ловил на себе удивленный взгляд Женевьевы. Ему нелегко было научиться называть ее мамой, но он привык и к этому. Сердце его разрывалось, когда он видел, как она горюет по усопшему супругу, однажды он едва сдержался, чтоб не открыть ей правду. Но со временем боль притупилась, и он перестал слышать за стеной ее плач по ночам.

Франсуа отчаянно скучал. Детские игры не были ему интересны, а любовь к живописи, которой раньше малыш отдавал все свободное время, ушла вместе с его душой. В надежде уговорить его вернуться в мастерскую три раза приходил маэстро Гетти и дважды – Франческо Мельци, но мальчик был непреклонен. Он смотрел на итальянцев серьезными взрослыми глазами и повторял одно и то же:

– Спасибо, сударь, но рисовать я больше не буду.

Однако со временем Франсуа начал осознавать открывающиеся перед ним возможности. Судьба подарила ему еще одну жизнь, при этом разум его был взрослым, и он мог здраво обдумать, чему эту жизнь посвятить. Поняв всю выгоду своего положения, Франсуа задумался, кем бы ему стать. Перчаточное дело порядком надоело. Думая о прошлой жизни, прожитой в теле Рене, он понимал, как мало успел узнать и увидеть. «Раз уж судьба дала мне возможность снова стать юным, – думал он, – я должен использовать этот шанс, чтобы научиться чему-нибудь стоящему, интересному и важному. Но что же выбрать? Вернуться в ордонансную роту? Нет, это уже было». Он решил посоветоваться с Женевьевой.

– Послушай… мама, – сказал он как-то за ужином, старательно имитируя лексику ребенка, – мне скучно. Я хочу учиться чему-нибудь.

Женевьева замерла с плошкой в руке.

– Я не знала, – медленно проговорила она, – что ты уже об этом задумываешься. Не рановато ли, дружок? Тебе только восемь.

– Нет, не рано. Я не хочу быть перчаточником, это точно. Надо придумать что-нибудь поинтереснее.

Женщина с нежностью посмотрела на сына:

– Дорогой, думаю, раз уж ты не хочешь больше рисовать, то мог бы пойти в класс при соборе Святого Мартина. Там тебя научат многим полезным вещам, а потом ты сможешь выбрать себе занятие по душе.

На том и порешили.

* * *

С наступлением лета Женевьева отвела мальчика к отцу Бенедикту, руководившему детским обучающим классом при соборе Святого Мартина. Франсуа понравилась спокойная церковная обстановка, благожелательные наставники. Класс был наполнен разновозрастными мальчишками, почти все – из небогатых семей. Преподавались в основном те науки, которые Франсуа уже знал, и это позволило ему сразу стать лучшим школяром. Ребятишки в большинстве своем жили при соборе, но Франсуа каждый вечер возвращался в свой дом, благо до него было совсем близко.

За годы учебы мальчик так ни с кем и не подружился. Некоторые ребята ему нравились, но ни с одним не было интересно, ведь он был почти на тридцать лет старше каждого из них. Хотя со временем он стал замечать, что ему нравится бегать, двигаться: видимо, детский организм брал свое. И еще он с удивлением понял, что физическая тяга к женщинам исчезла.

Были и другие перемены. Франсуа казалось, что он стал более смелым, то, что раньше его пугало, теперь воспринималось совершенно спокойно. Стихийный, подавляющий волю страх смерти тоже куда-то исчез. Мало что могло теперь испугать Франсуа, он ощущал жажду приключений и путешествий. Кроме того, сейчас он был не так открыт и дружелюбен, как раньше, в его характере стала проявляться сдержанность. Поначалу все эти изменения он приписывал пережитому горю, но со временем стал понимать, что так проявляются черты характера настоящего Франсуа, душа которого ушла, но тело и мозг по-прежнему существовали и работали.

Поскольку обучение не занимало много времени, Франсуа упросил отца Бенедикта позволить ему практиковаться в госпитале при соборе. Здесь мальчик получал бесценные знания о лечебных свойствах трав, очень пригодившиеся ему впоследствии.

Так прошло пять лет. Наставники собора Святого Мартина дали своим питомцам все, что могли, и отпустили их восвояси. Франсуа, которого учеба отвлекала от безделья и грустных мыслей, снова заскучал. Ощущая потребность чем-то заниматься, он ломал голову, пытаясь определить, к какому делу более всего склонен. Неизвестно, сколько бы он еще обдумывал свое будущее, если б не случилось событие, вынудившее его ускорить принятие решения.

* * *

В тот мартовский день Женевьева дала ему пару денье и отправила в лавку бакалейщика. Франсуа выбежал на улицу и застучал башмаками по булыжной мостовой. Услышав, что его кто-то окликнул, он обернулся и увидел Андре, десятилетнего сына их соседки, мадам Бюжо. Мальчик нагнал Франсуа, и они пошли рядом.

– Ох, скорее бы уже лето, – пробормотал Андре, кутаясь в накидку, и вдруг ни с того ни с сего спросил: – Говорят, у тебя скоро появится новый папаша?

– Что-о? – изумился Франсуа.

– Ну как же! Тот господин, что захаживает к твоей матушке, явно собирается на ней жениться, мы все так думаем. Видный парень, ничего не скажешь. А плащ-то какой! Не то что моя тряпица.

Франсуа молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Значит, у Женевьевы появился кавалер? Он почувствовал жгучую ревность. Впрочем, этого следовало ожидать, она и так слишком долго была одна.

Андре удивленно смотрел на него:

– Ты что же, не знал ничего?

– Ну-у… как тебе сказать… Расскажи-ка мне про этого господина.

Мальчишка воодушевленно замахал руками:

– Ох, он вот какой! Высокий, статный, а одет как! Сразу видно – дворянин.

– И давно он к матери моей захаживает?

– Да уж с осени, а то, может, и раньше. Неужто ты и правда не знал?

– А ночевать оставался? – спросил Франсуа и затаил дыхание.

Андре энергично покачал головой:

– Нет, вроде не было такого. Да ты не беспокойся, матушка твоя – тетка умная, не допустит до всяких глупостей.

«Ну и дети, все знают!» – подумал Франсуа, а вслух сказал:

– Я и не волнуюсь, подумаешь… Часто этот дворянин приходит?

– Ну-у… каждые два-три дня появляется. Сначала-то реже, а теперь зачастил. Влюбился он в нее, это уж точно!

Ночью Франсуа лежал без сна, припоминая поведение Женевьевы в последнее время. Он вынужден был себе признаться, что она стала гораздо веселее, и, в общем, можно было поверить, что она и в самом деле влюблена. Неужели она действительно выйдет замуж? В душе Франсуа бушевали противоречивые чувства. Он прекрасно понимал Женевьеву и признавал ее право на повторный брак. Ведь она и понятия не имела, что ее муж жив. Да полно, жив ли он на самом деле? Нет, Рене умер и похоронен, а он – лишь ребенок с душою взрослого. Он не имеет никакого права на Женевьеву. И все же глухая ревность грызла Франсуа. Ему было больно даже представить свою супругу рядом с другим мужчиной.

Всю ночь ворочался он с боку на бок, а к утру принял решение: если Женевьева и в самом деле решит выйти замуж, он не будет возражать, напротив, примет отчима по возможности радушно.

За обедом Женевьева завела разговор, которого ждал и боялся Франсуа.

– Милый, ты хорошо помнишь папу? – спросила она, накладывая ему вареные овощи деревянным черпаком.

Прикинув, что мог бы помнить ребенок, Франсуа осторожно ответил:

– Нет, мам, не очень.

– Ты скучаешь без него?

«Да уж, скучаю по самому себе», – с горечью подумал Франсуа. Он снова помедлил.

– Ну-у… да…

– Тебе, наверное, очень не хватает отца, сынок? – продолжала допытываться Женевьева.

«Она так никогда не дойдет до главного».

– Мам, к чему ты все это говоришь?

– Видишь ли, дорогой, – старательно избегая его взгляда, нерешительно проговорила женщина, – я просто подумала, что тебе, наверное, нужен отец…

– Ты что, замуж собралась?

Женевьева залилась краской.

– Ну… в общем-то, могла бы… если тебе это не будет неприятно…

– Ну что ты! Делай, как тебе хочется. А кто он?

– Это один мой старый друг, ты его не знаешь, – с видимым облегчением проговорила она.

Мальчик встал из-за стола и, легонько ткнув Женевьеву локтем в бок, направился к двери.

– Все в порядке, мам, женитесь, коли он тебе нравится.

Франсуа был озадачен. Что это за старый друг такой? Он знал Женевьеву с пеленок, но не мог представить, кто бы это мог быть. Возможно, кто-то из приятелей ее отца? Тогда этот ухажер уже старик, ему за пятьдесят. «Господь милосердный, за что мне это – видеть свадьбу собственной жены?!»

Вечером Женевьева предупредила сына, что в воскресенье придет «тот самый господин».

– Он очень хочет познакомиться с тобой, дорогой.

Что ж, он пройдет и через это. Он будет милым и предупредительным, лишь бы Женевьева была счастлива. Пусть живет, как ей хочется, а он… он потерпит.

В воскресенье после мессы Женевьева с сыном торопились домой. Не успели они переодеться, как пришел гость. Пока мать открывала дверь, Франсуа опрометью бросился наверх, кинулся на постель и замер, переводя дыхание.

Ох… Сейчас он увидит господина, на которого его променяла Женевьева. Впрочем, он несправедлив. Она хранила верность мужу в течение долгих шести лет после его смерти. И все же ревность, как ядовитая змея, притаилась в его душе, отравляя ее.

– Сыно-ок! – услышал он голос матери.

Надо идти. Он глубоко вздохнул и направился к лестнице.

Внизу в тени пузатого буфета сидел высокий широкоплечий господин в бархатном плаще. При звуке шагов он поднялся и шагнул к лестнице. Франсуа взглянул и… почувствовал дурноту. Он судорожно вцепился в перила, чтобы не упасть, попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвалось лишь слабое клокотание. Мысли метались, и он, бестолково таращась на гостя, понимал лишь одно: перед ним стоял Филипп де Леруа. Он постарел, волосы подернулись легкой сединой, но это, безусловно, был он, живой и здоровый. Так, значит, он не погиб! Франсуа почувствовал, как тяжелейший груз вины упал с его души. Одновременно он ощутил тихую ярость: он так переживал, так мучился, а оказывается, напрасно! Но почему же его друг так неожиданно исчез, почему не дал о себе знать?!

– Здравствуйте, Франсуа, – промолвил Филипп, – давно я хотел с вами познакомиться.

– Мое почтение, господин, – опустив голову, хрипло пробормотал мальчик. Он кое-как овладел собой и теперь лихорадочно пытался привести мысли в порядок.

– Зовите меня Филипп. Я знавал вашего отца, сударь, и даже имел честь называться его другом.

Франсуа решился. Надо, просто необходимо выяснить, что случилось в тот день у казармы.

– Вы мессир де Леруа? Мне папа рассказывал о вас.

– Да, верно, – с явным удивлением протянул Филипп. – Мне очень приятно слышать, что ваш отец вспоминал обо мне.

Немного позже они сидели за столом. Женевьева хлопотала у печи, а Франсуа, с аппетитом поглощая обмазанную патокой вафлю, расспрашивал Филиппа о его жизни.

– Папа говорил, что вы так неожиданно исчезли…

– Да, – кивнул тот, – конечно, твой отец не мог знать. В школе была компания мальчишек, возглавляемая неким Жаком Тильоном. Мы с Рене все время с ними враждовали. Однажды они подкараулили меня одного…

Франсуа с горечью слушал, как избитого, полуживого Филиппа нашел гарнизонный патруль, тут же отправивший юношу в госпиталь Святого Бернара. Сержант Дюпе, пришедший в ужас от произошедшего, сопровождал его, а наутро лично отправился в Отель Валуа и разыскал там Мишеля и Робера. Несколько дней Филипп находился между жизнью и смертью, братья не отходили от него ни на шаг, а Франциск прислал своего лекаря, строго-настрого наказав ему не дать Филиппу умереть. Много позже, когда юноша несколько оправился, его с величайшими предосторожностями перевезли в графство Ангулемское, в дом родителей, которые и после выздоровления еще долго не желали отпускать сына от себя.

«Иисус-Мария! – думал Франсуа. – Как я мог не спросить сержанта, был ли Филипп жив, когда его нашли! Почему я решил, что он непременно должен был умереть?! А он-то, он-то хорош! За столько лет ни единой весточки. Немудрено, что я считал его мертвым».

– Так что юность я провел в Ангулеме, – продолжал Филипп, – а потом пошел на службу к королю, нашему сюзерену. В двадцать первом году как раз началась война с Карлом Пятым за Милан и Северную Италию, там я и оказался. Братья мои, Мишель и Робер, тоже были в Италии, воевали бок о бок с королем. В битве при Павии Мишель погиб, а мы с Робером попали в плен вместе с его величеством. Так и оставались сначала в Ломбардии, а затем в Испании вместе с монсеньором, пока он не подписал Мадридский договор. Потом все вместе вернулись во Францию, но ненадолго – через год снова выступили в поход, на этот раз на Неаполь. Во время осады случилась чума, сколько французских воинов умерло без боя – не перечесть. Эта война, как вы знаете, закончилась неудачей. Король Франциск подписал Камбрейский мир и вывел армию из Италии. Я вместе со всеми вернулся во Францию и последний год служу его величеству здесь, в Париже.

– Мой папа тоже воевал, но раньше, когда Милан завоевали, – похвастался Франсуа.

– Да, то было время гораздо более славное для Франции, нежели нынешнее, – кивнул Филипп и, помолчав, продолжил: – Уже давно хотел я разыскать вашего отца, сударь, и даже успел предпринять кое-какие шаги для этого, как вдруг неожиданно встретил Женевьеву.

– И теперь вы хотите повенчаться…

– Да, – просто ответил Филипп. – И я надеюсь, что этим мы не потревожим вашу душу. Видите ли, я с юности люблю вашу матушку…

Франсуа, который для себя уже все решил, отрицательно покачал головой:

– Извольте, сударь, сделать так, как велит ваше сердце. А сейчас позвольте мне удалиться.

– Постойте. Примите от меня вот это… в знак нашей дружбы. Когда-то мы с вашим отцом отыскали старинную шкатулку, и в ней была эта вещица.

Филипп наклонился и надел на шею мальчика тонкую железную нить с прикрепленной монеткой, которую когда-то они с Рене нашли в ларчике мертвого крестоносца. Франсуа смотрел на нее затуманившимся взором. Словно и не было лет, отделявших его от того времени, когда подростком лазил он в Мрачный дом. Как все переменилось с тех пор… Он все потерял, даже собственное тело!

* * *

В ту минуту, когда Франсуа понял, кто стал женихом Женевьевы, он решил, что должен бежать. «Будь это не Филипп, а кто угодно другой, я бы смирился. Но смотреть, как человек, из-за которого я всю жизнь мучился, станет мужем моей жены?! Ну уж нет! Прикидывался другом, а сам, оказывается, был влюблен в мою невесту!»

Ночью он не стал ложиться и, связав в узелок запасную рубаху и булку, тихонько спустился вниз. Подумав минутку, он отыскал в потемках один из старых рисунков и при свете луны нацарапал на нем несколько слов для Женевьевы. Потом Франсуа осторожно открыл входную дверь и выскользнул из дома.

Он не спеша шел по улице, избегая ночных сторожей. К рассвету, обогнув Латинский квартал, он добрался до ворот Дебюси и, пройдя через них, миновал предместье Сен-Жермен. За ним начинались поля и деревни; Франсуа брел, кутаясь в плащ и жмурясь от яркого солнца. Он пытался представить, что сейчас творится дома. Женевьева, конечно, уже нашла его записку и поняла, что он сбежал. Что она станет делать? Конечно, кинется за помощью к своему доброму рыцарю. Но как бы Филипп ни старался, он не сможет найти беглеца. Слава богу, из Парижа ведет не одна дорога.

«Посмотрим, согласится ли теперь моя жена выйти за тебя замуж», – злорадно думал Франсуа, одновременно ненавидя себя за то, что причиняет Женевьеве такую боль.

Но он просчитался. Несчастная женщина, обнаружив, что сын сбежал, почти обезумела от тревоги. Она металась по дому, не находя себе места. Что теперь будет с Франсуа? Куда он пошел? На дорогах за городом было ох как небезопасно, сможет ли он выжить один в этом суровом мире? Женевьева ломала голову, так и эдак прикидывая, почему сын поступил с ней столь жестоко. Вновь и вновь перечитывала она его записку на оборотной стороне старого рисунка – «Хочу посмотреть мир», пытаясь понять, связан ли побег Франсуа с ее замужеством или нет. И в конечном итоге решила, что мальчик уже давно задумал сбежать, а то, что это случилось именно в день знакомства с Филиппом, – всего лишь случайное совпадение.

Единственной бесценной поддержкой стал для нее Филипп де Леруа. Он организовал поиски пропавшего мальчика, а когда они не увенчались успехом, непрерывно находился рядом, утешая и успокаивая ее. За это время они сблизились еще сильнее. Филипп воспринимал случившееся как личную трагедию: с одной стороны, он понимал, что его появление в семье могло стать причиной побега мальчика, а с другой – с большой нежностью относился к сыну любимой женщины и лучшего друга.

Спустя три месяца Женевьева и Филипп обвенчались в соборе Святого Мартина. Так исполнилось желание, загаданное много лет назад в крипте базилики Сен-Дени.

* * *

С того самого момента, как Рене узнал о существовании дочери, он понимал, что когда-нибудь найдет ее. И теперь, уже в образе Франсуа, он направился в Овернь, чтобы отыскать ту, которая была ему теперь то ли дочерью, то ли сестрой.

Две недели Франсуа двигался на юг. Днем шел или, в случае удачи, ехал на попутных телегах, ночью просился на постой к какому-нибудь крестьянину. Он выдавал себя за сироту, потерявшего родителей и идущего к родственникам в Лангедок. Иногда деревенские жители давали ему кров, кормили ужином и даже снабжали в дорогу хлебом, молоком, сыром и маслом, но встречались и те, кто гнал его, как прокаженного. Несколько раз ему пришлось ночевать на улице, а один раз Франсуа даже избили, когда он, голодный, попытался украсть на ярмарке крендель.

В Орлеане, куда Франсуа заглянул из любопытства, он познакомился с актерами бродячего цирка. Он как раз выходил из собора Сен-Круа, где разглядывал витражи, посвященные жизни Девы Жанны, когда увидел на площади перед собором разноцветный шатер, рядом с которым проходило цирковое представление. Франсуа засмотрелся на жонглеров с яркими булавами и на силача, легко подкидывавшего тяжеленные гири. Тот заметил восхищенные глаза мальчика и подмигнул ему.

Вскоре представление закончилось, зрители разбрелись кто куда. Франсуа остался стоять, задумчиво глядя на шатер. Может, ему тоже стать бродячим артистом? Научиться жонглировать или прыгать, как акробат, и путешествовать туда-сюда, не зная горя… «Нет, это не для меня. Мне нужно что-то другое, но что?»

Из шатра вышел тот самый силач. Заметив Франсуа, он подошел поближе.

– Привет, парень. Понравилось представление? – пробасил он.

– О да, очень! Как тебе удается так легко подбрасывать эти огромные гири?

Силач рассмеялся. Он был молод, не старше двадцати лет, высок и широкоплеч, под рубахой вырисовывались крепкие мускулы.

– Даром, что ли, меня называют Силач Патрик? Я еще и не то могу!

– А меня зовут Легран, Франсуа Легран.

– Ты местный, Франсуа?

Мальчик покачал головой:

– Нет, я сирота, иду к своим родственникам в Лангедок.

Патрик оживился:

– Ха, так это ж нам по дороге! Мы направляемся на юг, до Лиможа, а оттуда двинем на запад, в Ангулем и Бордо. Не хочешь присоединиться? Все ж в повозке удобнее путешествовать, чем пешком.

Франсуа радостно кивнул.

– Пойду спрошу господина Сарде, он наш хозяин, – засуетился Силач Патрик. – Только, чтоб он согласился, придется сказать, что ты в труппу просишься. Сможешь чему-нибудь научиться?

– Конечно. Жонглировать буду или что-то еще. Главное, покажите как, – самонадеянно заявил Франсуа.

Патрик радостно хлопнул его по плечу и побежал искать хозяина.

Так Франсуа оказался в бродячем цирке. У него появилась надежда добраться до Оверни гораздо раньше, чем он рассчитывал. Передвигался цирк только днем, на трех повозках, в одной из них были сложены принадлежности для выступлений и сам шатер, называемый шапито, в двух других ехали артисты. Обычно три человека по очереди управляли лошадьми, остальные спали. К вечеру повозки останавливались на окраине города или деревни, выспавшиеся за день актеры выбирали удобную площадку и репетировали новые номера. С утра проходило представление, после него цирк снова погружался в повозки и двигался дальше.

Франсуа сразу предупредил господина Сарде, что покинет цирк в Лиможе. Тот в ответ потребовал, чтобы мальчик обучился любому виду циркового искусства и создал простенький номер, «чтобы не зря наши булки жевать». Подумав, Франсуа выбрал стезю канатоходца и довольно быстро обучился азам этой непростой профессии. Они с Патриком придумали веселую сценку, в которой Франсуа, идя по канату, то и дело падал, а Патрик, ругаясь и гримасничая, ловил его. Зрители покатывались со смеху, и господин Сарде был очень доволен.

Несколько недель пролетели незаметно. Настал день, когда труппа дала представление в Лиможе и друзья в последний раз с большим успехом отыграли свою сценку. Франсуа сердечно простился с господином Сарде и его артистами, а Патрика отозвал в сторонку.

– Слушай, – торопливо зашептал он, – мне ужасно стыдно, что я сбежал, не сказав ничего матери. Так вот, когда будете в Париже, зайди, пожалуйста, на улицу Сен-Поль, найди госпожу Женевьеву Легран… хотя, может, она уже де Леруа… и передай ей, что у меня все в порядке. Только про сестру не рассказывай, не надо ей этого знать. Просто скажи, что видел меня, что все хорошо, я жив и здоров, ладно?

– Сделаю, – кивнул Патрик, – положись на меня. Вот только до Парижа раньше осени мы не доберемся.

– Ничего, хоть через несколько месяцев, но ей спокойнее будет.

Друзья простились.

* * *

Франсуа направился в Монферран, где жила Анна де Ла Тур. По мере продвижения на восток деревень на пути становилось все меньше, и на третий вечер после выхода из Лиможа Франсуа не смог найти ни одного поселения, где можно было бы остановиться на ночлег. Переночевав в поле и доев остатки сыра, которым его снабдили в последней пройденной деревушке, он продолжил свой путь.

К вечеру впереди показался лес, огромный и темный. Дорога шла прямо через него. Не доходя до леса, измученный и голодный Франсуа устроился на ночь. За весь день он так и не встретил ни одной деревни. «Что же теперь делать? – размышлял он. – Лес, судя по всему, немаленький, идти через него, может, несколько дней придется, а деревень там наверняка нет. Что я буду есть? И где ночевать?»

С этими невеселыми думами он незаметно уснул, а утром, голодный и продрогший, осторожно двинулся к лесу.

Он уныло брел по дороге, когда услышал позади себя шум. Через несколько мгновений его нагнала карета, сопровождаемая двумя всадниками. «Вот бы они меня подвезли!» В окне кареты он заметил даму, которая внимательно посмотрела на него. Вскоре кавалькада въехала в лес и скрылась из виду.

Однако, подойдя к лесу, он с удивлением увидел все ту же карету. Она стояла на дороге, оба всадника, наклонившись к окну, внимательно слушали пассажирку. Наконец, кивнув, они развернули коней и двинулись навстречу Франсуа. Он остановился и с беспокойством следил за их приближением.

Подъехав к нему, один из всадников спешился, другой остался в седле.

– Сударь, – вежливо обратился к нему первый, – вас желает видеть одна высокородная дама. «Анна, – мелькнула безумная мысль. – Да нет, не может быть».

– Как же? – растерялся Франсуа. – Я никого здесь не знаю.

– Это не важно, моя госпожа надеется, что вы не откажетесь погостить в ее владениях.

– Идти все равно придется, парень, – перебил его второй, презрительно оглядев пыльную одежду юноши, – так что лучше пошли по-хорошему. Не бойся, ничего плохого с тобой не случится.

Мысленно махнув рукой, Франсуа кивнул.

Ехать пришлось довольно долго. Часа через три карета свернула с дороги на широкую тропу и по ней углубилась в чащу. Вскоре лес расступился и впереди заблестела водная гладь. Это было огромное озеро, на берегу стоял небольшой замок с квадратной башней, к нему карета и направилась. Франсуа, сидевший на козлах рядом с кучером, с любопытством оглядывался.

Въехав в ворота и миновав подъездную аллею, они остановились. Всадники спешились и препоручили Франсуа заботам подбежавшей прислуги. Его проводили в одну из комнат и оставили одного.

Юноша огляделся – все дорого, изысканно и красиво. Каменные стены увешаны гобеленами, тяжелые дубовые балки поддерживают потолок, большущий камин, резные стулья и лавки, скамейка для молитвы, высокий, выше человеческого роста, подсвечник на тридцать свечей в углу и кровать с балдахином. В боковом алькове – большая металлическая бадья для мытья, таз и кувшин с водой.

Послышался осторожный стук в дверь, вошла молодая служанка и с поклоном положила на лавку бархатный костюм.

– В шесть часов я зайду, чтобы проводить вас на ужин, – сообщила она и исчезла. А Франсуа смотрел ей вслед, пытаясь угадать, зачем его сюда привезли.

Тем же вечером Франсуа, чистый и одетый в синий бархатный костюм, сидел за длинным столом в огромной обеденной зале напротив сухопарой дамы лет сорока. Ее изящные руки нервно теребили салфетку, а умные карие глаза внимательно разглядывали юношу. Тот терялся в догадках – что нужно от него этой женщине? Зачем она его пригласила? Словно прочитав его мысли, дама улыбнулась и предложила:

– Если не возражаете, о делах мы поговорим позже. А теперь прошу вас, окажите мне честь отужинать со мной.

Франсуа, у которого третий день маковой росинки во рту не было, с готовностью согласился и, наплевав на этикет, набросился на нежнейшую козлятину, запеченную в миндальном молоке. Затем последовало традиционное для дворянского стола «тяжелое» мясо – оленина с орехами и овощами. Следом подали груши, сыры, сладкие булочки с тмином и имбирем и, наконец, гипокрас – вино с медом и пряностями.

Через полчаса юноша удовлетворенно откинулся на спинку стула, с трудом переводя дыхание. Его визави задумчиво наблюдала за ним. Едва лишь закончился ужин, она встала и жестом пригласила Франсуа в соседнюю комнату.

– Вижу, сударь, – начала она, когда оба устроились на резных стульях, – вы гадаете, зачем я вас пригласила. Что ж, не буду ничего скрывать и объясню вам все как есть.

– Я весь внимание, мадам, – поклонился Франсуа.

– Мое имя – графиня де Шарёз. Много лет назад у меня был возлюбленный, не буду посвящать вас в детали. Суть в том, что вскоре мы расстались, и он уехал в Париж. Я же родила сына, которого назвала Жюль. Увы, прошлым летом он умер, оставив меня безутешной. Сейчас ему было бы тринадцать. А вам сколько?

– Четырнадцать, сударыня.

Она встала и, сдержанно жестикулируя, принялась ходить по комнате.

– Дело в том, что вы очень похожи на него. И, что еще важнее, на его отца, барона де Кердоне. К сожалению, мои дела в последние годы идут все хуже, и я остро нуждаюсь в средствах. Я надеюсь с вашей помощью получить их от барона.

– Каким же образом? – Франсуа пока не понимал задумки собеседницы.

– Мне нужно, чтобы вы представились его сыном. Я желаю получить содержание, и вы, конечно, внакладе не останетесь. Вас научат всему, что должен знать и уметь виконт де Шарёз. Когда вы будете готовы, мы отправимся к барону, и я вас представлю.

– А затем?

Графиня рассмеялась:

– Вы очень умны, молодой человек. Барон никогда не видел сына, вы на него похожи, нам несложно будет убедить его. Сложно предугадать, что будет дальше. Возможно, вам придется несколько дней пожить у барона, а может быть, мы уедем сразу. В любом случае через месяц-другой я вас отпущу. Вы будете здесь на полном обеспечении, по окончании нашего предприятия сможете забрать с собой одежду плюс десять ливров в придачу.

– А вдруг барон захочет меня видеть позже, когда я уже покину вас? Кого вы ему предъявите?

– О, об этом не беспокойтесь, как-нибудь выкручусь. В крайнем случае скажу, что вы уехали в Англию.

Франсуа задумался. Чтобы добраться до Монферрана и забрать Бланку, ему понадобятся деньги. Спешить ему некуда, а десять ливров – огромная сумма, и она стоит того, чтобы задержаться здесь.

– Я согласен, сударыня, – просто сказал он.

– Прекрасно! – обрадовалась графиня. – С завтрашнего дня начинаем обучение.

Следующие полтора месяца прошли в непрерывных занятиях. Франсуа учили этикету, манерам, великосветской речи, истории, верховой езде, которую он почти позабыл за последние годы, фехтованию и многому другому. Графиня называла его Жюлем, а слуги – виконтом де Шарёз, и Франсуа постепенно привык к новому имени и фамилии. Ему нравилось здесь, в нем зрела убежденность, что именно так он и должен жить – в богатом замке, окруженный богатыми, знатными, образованными людьми. И тем не менее Франсуа считал дни до того времени, когда сможет продолжить путешествие в Овернь.

Постепенно он стал осознавать происходящие с ним перемены: он ощущал уверенность, которой раньше не было, в его манерах и речи сквозило чувство собственного достоинства. Теперь никому бы и в голову не пришло, что он сын перчаточника. Он многое узнал, многому научился, многое понял. И наконец настал день, когда графиня сказала ему:

– Я считаю, Жюль, что вы готовы предстать перед своим отцом.

Он сдержанно поклонился:

– Как вам угодно, мадам. Когда же мы едем?

– Барон приедет сам. Он теперь живет неподалеку, и я известила его, что желаю с ним переговорить.

У Франсуа екнуло сердце. Удастся ли их авантюра?

Барон де Кердоне приехал через три дня. Это был высокий, статный, широкоплечий господин лет сорока, с черными, подернутыми сединой волосами, усами и небольшой бородкой. Прежде чем представить «сына», графиня уединилась с бароном в своей приемной. Франсуа слышал обрывки их разговора, сидя в смежной комнате.

– Вы уехали столь внезапно, – говорила графиня. – Что ж мне было делать?

Ответ барона Франсуа не расслышал.

– Мой супруг умер через месяц после вашего отъезда. Я осталась совсем одна с маленьким Жюлем на руках.

– И за тринадцать лет вы не нашли возможности известить меня, мадам? – насмешливо произнес де Кердоне.

– После вашего бегства, сударь, мне совсем не хотелось искать эту возможность.

– Что же изменилось теперь?

– Я нездорова, Мишель, – тихо сказала графиня. – Бог знает, сколько мне осталось. Я умру в покое, если буду знать, что наш сын находится под вашей опекой.

Она говорила столь проникновенно, что у Франсуа на мгновение защемило сердце: а ну как графиня и в самом деле при смерти? «Да нет, конечно. Сочиняет».

– Сударыня, я буду счастлив позаботиться о виконте де Шарёз, – произнес барон, сделав ударение на последнем слове. Судя по всему, он по-прежнему отказывался верить словам бывшей возлюбленной. – Почему, кстати, вы не вывели его в свет?

– Мы были вынуждены жить весьма уединенно: ведь считается, что он сын моего мужа. Но одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, кто на самом деле его отец.

Голоса стали удаляться, и Франсуа понял, что собеседники отошли к окну. Теперь он слышал лишь тон разговора, но слов разобрать не мог. Было ясно, что барон по-прежнему упорствует и его собеседница начинает терять терпение. Раздался звонок колокольчика и чуть позже властный голос графини:

– Пригласите виконта.

Пятью минутами позже Франсуа предстал перед бароном. Вежливо поклонившись, юноша посмотрел на него и тут понял, что они действительно очень похожи. Де Кердоне тоже это заметил и не мог сдержать удивленного возгласа. По тому, как изменился его тон, Франсуа понял, что теперь барон склонен верить словам графини.

После первых приветствий де Кердоне принялся расспрашивать юношу о его жизни, вкусах, пристрастиях, взглядах. Франсуа, тщательно проинструктированный графиней, отвечал без запинки. К концу беседы барон окончательно уверился в том, что виконт де Шарёз – его сын, и вечером отбыл в крайней задумчивости.

Наутро графиня пригласила Франсуа к себе. Всегда сдержанная, сейчас она была крайне возбуждена.

– Дорогой Жюль! – объявила она, кивнув на бюро, на котором лежало вскрытое письмо. – Барон признает вас своим сыном, а мне назначает содержание в сумме… Впрочем, это не так важно. Главное, вы получите деньги и вскоре сможете вернуться к своим делам. Я прошу вас остаться на несколько дней, на случай, если барон захочет еще раз с вами повидаться. После этого вы свободны.

Она азартно щелкнула пальцами и добавила:

– Получилось!

Спустя неделю барон начал выплату содержания, а еще через несколько дней Франсуа покинул гостеприимный замок. Графиня предоставила ему свою карету, чтобы безопасно миновать лес, и самолично вышла его проводить.

– Мне будет не хватать вас, Жюль, – вздохнула она, обнимая юношу.

Он улыбнулся и, забыв на мгновение о приличиях, лукаво подмигнул ей:

– Кстати сказать, мадам, меня зовут Франсуа.

Графиня тихо рассмеялась.

* * *

И снова Франсуа шагал через поля, а в кошеле на его поясе звенели двести су. Вновь стали попадаться деревни, где он мог найти себе приют на ночь. Он шел уже неделю и однажды на исходе дня увидел вдали темную дымку – это были горы Канталь, за которыми начиналось графство Овернь. Обрадованный Франсуа прикинул, что завтра сможет дойти до границы графства. Солнце клонилось к закату, пришло время искать ночлег. Заметив добродушного старика, идущего с поля к ближайшей деревне, мальчик подошел к нему.

– Доброго дня, – с улыбкой сказал он.

Старик оглядел Франсуа с головы до ног и удовлетворенно кивнул:

– И тебе, сынок.

– Как называется эта деревня?

– Сен-Сейти. Я там живу. А ты куда идешь на ночь глядя?

– Да вот… к родственникам. Да только до темноты не успею.

– И то верно, – кивнул крестьянин. – Куда ж сейчас идти-то. Как зовут тебя, сынок?

– Франсуа, дедушка.

– Хорошее имя. А я папаша Этьен, все меня так кличут. Ты вот что, сынок, пойдем-ка со мной. У нас переночуешь, старуха у меня добрая, возражать не станет. А ты за это поможешь мне утречком изгородь поправить, а то совсем покосилась.

Тетушка Жанна и в самом деле не возражала. Она пригласила Франсуа и папашу Этьена к столу, заставленному нехитрой крестьянской едой. Все вместе с удовольствием ели печеную морковь и запивали ее молоком. Франсуа был в приподнятом настроении, предвкушая скорое завершение своего путешествия. Он оживленно болтал и охотно, хотя и не всегда правдиво, отвечал на вопросы хозяев.

– Ты из Лиможа, сынок? – спросил папаша Этьен.

– Ага. Но мои родители умерли.

– Ох, бедолага… И куда ж ты теперь направляешься?

– В Монферран, – пробормотал Франсуа с набитым ртом.

Супруги встревоженно переглянулись.

– В Овернь, значит, идешь? – продолжал допытываться старик.

– Да, у меня там сестра.

Повисло напряженное молчание. Франсуа насторожился:

– Что-то не так?

– О-ох, – вздохнула тетушка Жанна, – нехорошо там, дружок.

– Нехорошо?

Женщина замялась и взглянула на мужа, ища поддержки. Папаша Этьен откашлялся и осторожно заговорил:

– Видишь ли, сынок… Не хочу тебя пугать, но… старуха моя права, нехорошо там, опасно. Там одни горы, поросшие лесами, земля не очень плодородная, городов да деревень мало.

– И что там, разбойники? – нетерпеливо спросил Франсуа.

Помолчав, старик выпалил:

– Оборотни!

После ужина Франсуа и папаша Этьен сидели на лавке у дома, глядя на темнеющую вдали цепочку гор.

– Лет двести назад жил в тех краях один дворянин, – неторопливо рассказывал старик, – звали его шевалье де Шалон, и был он вассалом оверньского графа. Больше всего на свете шевалье любил охоту и свою красавицу-жену. Она была необыкновенно хороша, и муж души в ней не чаял. Охранял ее, как бесценную добычу, все боялся, чтоб она на кого другого не посмотрела. Граф Оверньский не раз просил его представить супругу, но наш шевалье все отказывался под разными благовидными предлогами. Ревновал он ее сильно, и казалось ему, будто она по ночам куда-то уходит. Много раз пытался он ее подстеречь, да все без толку. И вот как-то раз поехал де Шалон на охоту, а супружницу свою дома запер. Конь его захромал, пришлось шевалье нашему спешиться. Забрел в глухую чащу да и заблудился, поискал дорогу, помыкался – никак не может выбраться. А вокруг-то уже совсем темно. И вдруг слышит – из кустов рычание. Не успел он аркебузу свою вскинуть, как бросилась на него волчица. Повалила беднягу и ну его терзать, да все до горла пытается зубами дотянуться. Но наш шевалье не промах был, исхитрился он достать тесак свой охотничий, да как рубанул волчицу по передней лапе, так ее и отрубил целиком! Зверь взвыл да на трех лапах поковылял прочь, а наш охотник вскочил – и в другую сторону. Плутал он еще долго, насилу к утру нашел тропинку, которая его из леса-то и вывела. Пришел домой изорванный, окровавленный, без лошади. Ну, думает, сейчас слуги-то сбегутся ему помогать, глянул – а нет никого возле замка. И вроде как и внутри пусто. Вдруг слышит шум, галдеж, пошел на звуки – а слуги все толпятся у спальни хозяйки, жены его, значит. И знахарка из ближайшей деревни там же. Рассказали ему, что рано утром нашли госпожу у рва, который вокруг замка вырыт, когда мост пришли опускать. Лежала она бездыханная, а рука у нее отрублена словно бы тесаком. Перенесли ее в комнаты и на постель положили, да только она с каждым часом все слабела, слабела и к вечеру умерла. Шевалье-то наш в ужасе был, понял он, что жена-то его не к полюбовникам ходила, а оборотнем была да ночами в лесу-то и бегала. И с тех пор как она померла, волки вокруг того замка каждую ночь воют до самого рассвета.

На крыльцо вышла тетушка Жанна.

– Ну что ты, старик, городишь, – заворчала она, – совсем запугал мальчонку на ночь-то глядя, поди, и не заснет теперь.

Франсуа сидел ни жив ни мертв. Он, как и все, верил в оборотней, призраков и прочую нечисть. «Господи Боже, как же я туда пойду?» – в ужасе думал он.

* * *

Но отступать было поздно. Наутро Франсуа, как и обещал, помог папаше Этьену поправить изгородь и отправился в путь.

Дорога неуклонно шла в гору, и Франсуа порядком устал, карабкаясь по широкой тропе. Вот она, Овернь, поросшее лесом нагорье с торчащими тут и там короткими горными хребтами. Далеко внизу он заметил деревушку возле реки, протекающей в узкой долине. Что ж, он наконец добрался до цели: где-то в этой чужой, неприветливой горной стране живет его сестра. Окрыленный этой мыслью, мальчик поспешил вниз.

Франсуа теперь шел гораздо осторожнее, от поселения к поселению, стараясь, чтобы сумерки не застали его в пути. От разбойников можно спрятаться или убежать, а куда денешься от нечистой силы?

Если местные жители отказывали ему в ночлеге, Франсуа потихоньку устраивался в чьем-нибудь огороде. Его бросало в дрожь при мысли, что в любой момент на него может напасть оборотень. Когда же ему удавалось уговорить хозяев дать ему приют, он осторожно расспрашивал их о графине де Ла Тур и семействе Дюваль.

– Графинюшка-то? – сказала первая же спрошенная крестьянка. – Эва, миленький, вспомнил. Она уж лет пять как преставилась. Сейчас у нас другая хозяйка. У графинюшки-то сестрица младшая была, госпожа Мадлен, ее еще в восемнадцатом году замуж выдали за итальянца какого-то, то ли Медини, то ли Медичи. Она дочурку с того итальянца родила и вскоре померла, давно, еще до смерти графинюшки. Вот ее дочка, Катрин, и есть теперь наша хозяйка. Только она мала еще и живет не тут, а в Италии вроде бы…

Тень легла на сердце Франсуа.

– Отчего ж она… графиня то есть… умерла?

Женщина махнула рукой:

– Да кто ж разберет, хворей-то много разных тут у нас, от всего не убережешься, – неопределенно ответила она, пряча глаза.

Франсуа насторожился:

– Вы что-то знаете?

– Да много всяких слухов ходило, сынок. Кто говорил, что оборотень ее загрыз, от других слышала, будто сама она оборотнем была да как волка ее и убили… – Крестьянка перекрестилась: – Свят-свят, подальше нам бы от этого. Что ж, графинюшку теперь не воротишь, какая разница, отчего она преставилась. А вот про этих других, которых ты спрашивал, Дюмаль, или как их там, – врать не буду, не слыхала ничего.

Известие о смерти Анны глубоко ранило Франсуа. Он сам не хотел себе признаваться, что шел сюда не только для того, чтобы найти дочь, но и в надежде хоть одним глазком увидеть свою бывшую возлюбленную, такую непонятную и загадочную. Теперь же у него осталась здесь единственная цель – найти Бланку, и, значит, в Монферран ему идти не надо.

Франсуа переходил от деревни к деревне, расспрашивая о семействе Дюваль. Он побывал в поселениях Клеруа, Сен-Аман, Сель, Арме, Рошфор, Шердо и многих других, и в одной из деревень, Малдери, ему наконец-то повезло. Франсуа остановил высокую пожилую женщину, идущую с бадьей на ключ, и задал ей свой обычный вопрос.

– Дюваль, ты сказал? Мария и Жером? А как же, знаю! В соседнем селе они живут, в Романьяке.

– А дочка у них есть, Бланка? – уточнил обрадованный мальчик.

– Это приживалка которая? Есть, а как же. И сынок тоже есть.

– Как вы ее назвали?

Женщина замялась.

– Ну не родная она им, подкидыш, – объяснила она. – В общем, иди сейчас во-он через тот перелесок, за ним село-то и есть. Как войдешь в него, поверни налево и сразу дом увидишь за зеленым забором. Он там один такой, не ошибешься.

Романьяк оказался небольшим поселением, и вскоре Франсуа уже подходил к темно-зеленой изгороди, позади которой возвышался деревянный дом. В садике на корточках сидела девочка лет десяти, тоненькая, хрупкая, золотоволосая, и полола морковь. Едва увидев ее, мальчишка понял – она. Девочка неуловимо сочетала в себе черты Анны де Ла Тур и Рене Леграна. Сердце Франсуа радостно забилось: вот он, родной человечек, его дочь! Он повис на заборе и тихонько свистнул. Девочка обернулась.

– Привет, – весело сказал Франсуа, – ты Бланка?

Та кивнула:

– Ну да, а ты кто? Я тебя тут не видала.

– Пойдем прогуляемся, поговорим.

Девочка с сомнением взглянула на грядку.

– Я не могу, – шепотом ответила она. – Если мать увидит, что я ушла – мне влетит.

– Да помогу я потом с морковкой, пошли. Я тебе тако-ое расскажу.

Немного поколебавшись, Бланка вскочила, отряхнула платье и побежала к калитке.

* * *

Франсуа не мог наглядеться на нее. Он смотрел на ее точеное личико, тонкий нос, миндалевидные глаза, и ему казалось, что вернулось прошлое. Конечно, он любил Женевьеву, но и к Анне испытывал самые теплые чувства. И вот теперь ее дочь, так похожая на матушку, стояла перед ним, вопрошающе глядя снизу вверх. А он, ее отец, пребывал в теле мальчишки и не мог сказать ей, кто он на самом деле!

Бланка послушно шла прочь от деревни за незнакомым мальчишкой. По своей детской доверчивости она даже не задумалась, кто он и зачем ее позвал. Вероятно, ему нужна какая-то помощь, иначе зачем она, Бланка, понадобилась? Девочка привыкла, что всякий раз, когда отец или мать звали ее, то обязательно поручали какое-нибудь дело. И таких дел было очень много: она мела пол, мыла в большой кадушке глиняную посуду, полола огород, сидела с маленьким братишкой, в общем, была второй хозяйкой в доме. Сколько Бланка себя помнила, она никогда не ощущала тепла матери. Девочка знала, что чете Дюваль она не родная, и привыкла думать, что любви она не заслуживает. И в самом деле, чего хорошего может ожидать непонятно откуда взявшийся подкидыш? Бланке уже исполнилось одиннадцать лет, и за всю жизнь приемная мать ни разу не приласкала ее, не сказала ни одного теплого слова. В отличие от нее папаша Жером относился к малышке по-доброму, но был он слабоволен, полностью находился под каблуком жены и ничем не мог помочь приемной дочери.

Вся жизнь Бланки состояла из понуканий и попреков. Мать не жалела для нее грубых слов. Если девочка не справлялась с работой по дому и в саду, Мария не брезговала плеткой или просто первой попавшейся под руку палкой. Бланке стало совсем тяжело, когда у четы Дюваль родился сын. И если раньше мать бывала к малышке хотя бы терпима, то после рождения сына на долю девочки остались лишь брань да побои. Иногда папаша Жером садился рядом с Бланкой и, гладя ее по голове, приговаривал:

– Ничего, дочка, ничего, потерпи. Никогда не знаешь, как жизнь повернется, может, и тебе улыбнется когда-нибудь счастье.

Все это Бланка рассказывала еще недавно незнакомому мальчишке, сидя рядом с ним на траве в перелеске за деревней. Слушая ее, Франсуа мрачнел с каждой минутой. Кулаки его сжимались сами собой. Ведь Анна наверняка отвалила этим мерзавцам кругленькую сумму за воспитание девочки, а они… Он заберет у них Бланку, не хватало еще, чтобы его дочь жила с этими извергами!

– Слушай, – осторожно спросил он, – а ты не пробовала сбежать?

Девочка невесело ухмыльнулась. Ох, как хорошо знал он эту усмешку!

– Куда же я пойду? У меня никого нет, кроме них.

Франсуа решил забросить пробный камень:

– А кто твои настоящие родители?

– Они вроде умерли, – пожала она плечами. – И теперь уже никто не помнит, кто они были.

Глубоко вздохнув, Франсуа ответил:

– Я помню… вернее, знаю.

Девочка радостно посмотрела на него, ресницы затрепетали, во взгляде мелькнула надежда. Ему стало стыдно и горько.

– Видишь ли… Мой отец умер несколько лет назад. Мы жили в Париже. Перед смертью он рассказал мне, что в девятнадцатом году графиня Анна де Ла Тур родила от него дочь Бланку, которую отдали на воспитание крестьянам по фамилии Дюваль. Отец просил разыскать тебя, и я ему это обещал.

Серые глаза недоверчиво смотрели на него:

– Твой отец – Стюарт Олбани?

Как и все местные жители, девочка отлично знала имена и историю графов Оверни.

– Нет, он обычный горожанин, ремесленник. Они с твоей матерью встретились случайно и полюбили друг друга. В общем… я твой брат.

Некоторое время Бланке понадобилось, чтобы все осознать и прийти в себя.

– Значит, моя мама умерла? И папа тоже? Я твоя сестра? Я дочь Анны де Ла Тур? Получается, я графиня по крови?

Франсуа терпеливо кивал, ожидая, пока она во всем разберется.

– Надо же… – прошептала девочка и задумалась.

Наступило молчание.

– Почему мама отказалась от меня? – наконец спросила она.

– Ты незаконнорожденная, – с горечью ответил Франсуа, – и твоя мать не могла никому рассказать о тебе, иначе… сама понимаешь. Но я уверен, что она все равно тебя любила и следила за твоей судьбой.

– Да, так оно и было, – кивнула Бланка. – Однажды, когда я была совсем маленькой, пришел какой-то человек и повел меня гулять в лес. Там стояла карета, а в ней сидела дама, она плакала и обнимала меня, а потом надарила мне кучу подарков. Значит, это и была моя настоящая мама?

Франсуа кивнул. Похоже, Анна действительно не забыла о своей дочери.

Помедлив немного, Бланка достала из маленького мешочка на поясе перстень.

– Смотри. Мне подарила его та самая дама.

Внимательно посмотрев на кольцо, Франсуа кивнул:

– Да, точно. Вот здесь, видишь? Это фамильный герб графов де Овернь. Этот перстень поможет тебе доказать свое происхождение.

Бланка постепенно осознавала то, что рассказал ей брат.

– Получается, это я, а не дочь госпожи Мадлен, должна была стать владелицей этой земли… Мне могла бы принадлежать вся Овернь и наша деревушка Романьяк, а вместо этого я полю морковку на огороде… Ой! – Она вдруг вскочила: – Ведь я же не закончила дела, которые мать мне поручила. Она изобьет меня! Мне пора идти.

Франсуа схватил ее за локоть:

– Погоди. Да подожди ты! Давай убежим. Забудь про Дювалей, забудь про Романьяк и всю прежнюю жизнь. Я твой брат, твой единственный родной человек, и ты должна идти со мной.

Бланка замялась. Что, если и в самом деле сбежать? Разве может быть что-то хуже постоянных побоев и брани мамаши Дюваль?

– Давай же, решайся. Мы уйдем прямо сейчас, и никто нас не найдет, – торопил Франсуа.

Она задумалась, потом протянула ему перстень с гербом Ла Туров:

– Возьми. Пусть он хранится у тебя.

Франсуа засмеялся:

– А ты уверена, что я с ним не сбегу?

Девочка посмотрела на него с удивлением:

– Ты же мой брат, и теперь мы будем вместе.

– Так ты согласна сбежать со мной?

Она кивнула:

– Да. Бежим.

Мальчишка облегченно вздохнул и крепко взял сестру за руку. «Вся в мать, прирожденная авантюристка», – мелькнуло у него в голове.

Держась в стороне от дороги, они зашагали прочь от деревни.

* * *

Мамаша Дюваль ломала голову, пытаясь догадаться, кто настоящая мать Бланки. В те времена часты были случаи, когда богатые дамы втайне рожали детей и отдавали их на воспитание в крестьянские семьи, поэтому Мария понимала, что девочка знатного происхождения. Дюваль, по природе завистливая и брюзгливая, недолюбливала дворян. «Мерзавцы распущенные, Бога не боятся, – с ненавистью думала она, – деньгами все грехи прикрывают». Ах, как бы ей хотелось быть изящной, красивой, богатой и делать что вздумается, но, увы, ее жизнь была совсем другой. Каждый день она вставала ни свет ни заря, до вечера работая в доме и в саду. Была она кряжистой и ширококостной, руки ее огрубели от изнурительного труда.

Бланку, как отпрыска знатного рода, она недолюбливала, но старалась поначалу это скрывать. «Деньги платят, и хорошо». Ксавье исправно приезжал в течение пяти лет, но однажды объявил, что родителей девочки больше нет в живых и платить за нее теперь некому. И тогда Дюваль дала волю своей ненависти, отыгрываясь на малышке.

Когда в день побега Бланки мать не нашла ее на огороде, она со злостью подумала, что та ушла гулять. «Ох, и задам же я этой негодяйке!» Но когда девочка не вернулась к ночи, в душе Марии забрезжила надежда, что та сбежала. Это было бы замечательно, одним ртом меньше, к тому же не придется каждый день смотреть на ее бледную физиономию и прикидывать, где бы взять приданое, когда придет время выдавать ее замуж. «Неблагодарная», – подумала мамаша Дюваль и спокойно уснула.

* * *

Но Франсуа этого не знал, и его очень беспокоило, что за ними могут снарядить погоню. Поэтому в ближайшей деревне он купил холщовую рубаху, штаны и шляпу и велел Бланке переодеться. В новой одежде, со спрятанными под шляпу волосами она выглядела совсем как мальчишка.

– Будешь моим младшим братом, – сказал Франсуа, оглядывая ее, – тебя будут звать… ну, к примеру, Бернар.

– Хорошо, – улыбнулась Бланка.

Ей очень нравилось, как началась ее новая жизнь, она предвкушала приключения и с гордостью смотрела на Франсуа. Как хорошо, что у нее такой замечательный брат!

Они шли только днем, стараясь к закату дойти до очередной деревни: ночевать в лесу рядом с оборотнями ни один из них не хотел.

Наблюдая за Бланкой, Франсуа все больше привязывался к ней. Потеряв дочь и сына, он нашел утешение в этой хрупкой сероглазой девочке.

На третий день путешествия, когда они шагали по широкой лесной тропе, на них с криком и гиканьем налетела шайка разбойников. Франсуа инстинктивно заслонил собой Бланку. Головорезы окружили детей и, ухмыляясь, разглядывали их.

Высокий худой мужчина, одетый немного лучше остальных, выступил вперед.

– Хо-хо, какие детишки, – глумливо пробасил он, – и куда же мы идем совсем одни?

Франсуа отчетливо понимал, что сейчас от его поведения зависит жизнь дочери. Он бесстрашно взглянул в глаза главарю и ответил:

– Мы с братом сбежали из дома.

– Что ж так-то? Родители не угодили?

– Наши родители умерли. Нас взяла на воспитание злобная тетка, она била нас и тиранила, вот мы и решились на побег.

Главарь усмехнулся:

– И куда же вы теперь?

– Пока не знаем, – пожав плечами, ответил Франсуа. – Мы хотим уйти из Оверни, а там видно будет.

– Мы тоже уходим отсюда, не хватало еще с оборотнем тут встретиться. Направляемся в Дофине. Так что вместе пойдем, помогать нам будете.

Это был приказ. Главарь повернулся к ним спиной и бросил своим товарищам:

– Обыскать!

К ним приблизился высоченный рыжий парень с пакостной ухмылкой на физиономии и сорвал мешок с плеча Франсуа. Детину звали Оливье Жиро, он был братом главаря разбойников и его правой рукой. Вытряхнув содержимое прямо на землю, он жадно схватил перстень.

– Ого! – воскликнул детина и засунул драгоценность в свой кошель.

Брат с сестрой горестно переглянулись. Глядя на них, Жиро мысленно облизнулся: «Какие миленькие ребятки, особенно вон тот, что помладше. Я легко с ним справлюсь».

Пришлось Франсуа и Бланке остаться с разбойниками. Им вменили в обязанность собирать хворост на привалах и помогать готовить еду.

Днем они шли к границе Оверни и Дофине, а на ночь обустраивали лагерь. Обязательно выставляли часовых, вооруженных луками и стрелами со специальными наконечниками. Не раз слышали они по ночам громкий вой, но близко к лагерю звери не подходили.

За те две недели, что Франсуа и Бланка провели с разбойниками, они стали свидетелями нескольких ограблений. Дозорные сообщали шайке, что по тропе едет карета или всадник, и разбойники, преградив дорогу поваленными деревьями, хворостом и ветками, устраивали засаду.

Жертвы обычно не сопротивлялись, покорно давая себя обобрать. Лишь один всадник в легкой броне мужественно попытался вступить в борьбу, но тут же был убит метким выстрелом из лука. Франсуа и Бланка видели это, сидя в кустах, и девочка еще долго не могла прийти в себя после свершившегося на ее глазах убийства.

– И-и… М-м-м…

Франсуа проснулся от резкого толчка – совсем рядом происходила какая-то возня, слышались придушенные стоны. Он пригляделся: Оливье Жиро навалился всем телом на Бланку, в одной руке он держал нож, другой зажимал девочке рот. Франсуа вскочил и вцепился негодяю в волосы, пытаясь оттащить его от Бланки. Кричать он боялся: неизвестно, что предпримут разбойники, если проснутся. «А вдруг они тоже полезут к ней?» Сжав зубы, Франсуа изо всех сил тянул голову противника вверх. Жиро попытался отмахнуться от юноши ножом, но тот увернулся, и детина, отбросив нож, с силой оттолкнул Леграна. Другой рукой он по-прежнему зажимал рот девочки. Франсуа отлетел в сторону, ударился о ствол дерева и отключился. Оливье, поняв, что путь свободен, вновь набросился на Бланку. Она пищала и извивалась, но что могла сделать одиннадцатилетняя девочка против здоровенного мужика?

Но Жиро, увлекшись, пропустил момент, когда Франсуа очнулся. Он тихонько подполз к негодяю, схватил брошенный им нож и с неведомо откуда взявшейся силой воткнул его в бок противника. Фонтаном брызнула кровь, Жиро издал глухой, булькающий звук и обмяк. Бланка, зажимая рот, чтобы не закричать от ужаса, выбралась из-под него и кинулась к Франсуа. Тот прижал ее к себе, пытаясь хоть немного успокоить, затем отстранился и прошептал ей в ухо:

– Надо бежать.

Бланка, все еще сжимая рот рукой, кивнула, но было видно, что она колеблется. Вдруг она подскочила к Жиро, мгновенно залезла в его кошель, вытащила свой перстень и метнулась к Франсуа. Он схватил ее за руку, и они бросились бежать.

Они бежали, спотыкаясь и падая, пока Бланка не начала задыхаться. Тогда брат с сестрой забились в какой-то овраг и принялись шепотом совещаться.

– Возвращаться туда никак нельзя, – все еще тяжело дыша, сказал Франсуа. – Жиро наверняка сдох, и нам за него голову оторвут.

И тут он с удивлением заметил, что до сих пор сжимает в руке злосчастный нож. Он хотел его выбросить, но Бланка возразила:

– Положи его в мешок, это ж единственная наша защита.

– Да, верно. – Франсуа тихо рассмеялся. – Надо же, какая ты умница, даже в такой ситуации соображаешь.

Бланка покраснела от удовольствия:

– Спасибо. Но что мы теперь будем делать?

– Пойдем, как и собирались, в Дофине. До него совсем немного осталось, день пути, не больше.

– Вдвоем?

– Конечно. Ничего, сестренка, не трусь, как-нибудь доберемся.

Девочка доверчиво кивнула.

– Посидим здесь до утра, так безопаснее, – продолжал Франсуа. – А с восходом потопаем на восток. Ты поспи пока. И ничего не бойся, я тебя никому в обиду не дам.

Едва забрезжил рассвет, Франсуа растолкал Бланку, и они отправились в сторону Дофине. В лесу было сумрачно, и шли они осторожно, внимательно глядя по сторонам.

Очень скоро оба почувствовали, что голодны. Франсуа встревожился: ему не впервой, он потерпит, но каково будет сестре сутки не есть?

– Давай поищем поляну, – предложил он. – Если повезет, сможем найти ягоды.

– Ерунда, – махнула рукой Бланка. – Лес полон сладких корешков. Смотри, вот это лапчатка, а там – пастернак. У него довольно вкусные клубни.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я ж деревенская, – простодушно ответила девочка. – У нас это каждому известно. Дай-ка ножик.

Она присела перед небольшим кустиком с бледно-желтыми цветами и принялась ножом выкапывать его из земли. Брат стоял рядом и удивленно наблюдал за ней.

Вдруг серая туша мелькнула в воздухе и огромный волк приземлился на плечи Франсуа, мигом повалив его на траву. Бланка с криком вскочила и с ужасом смотрела, как острозубая пасть тянется к его горлу.

Франсуа лихорадочно отбивался, пытаясь вспомнить слова спасительного заклинания. Переселиться в волка и убежать! Но тогда зверь в обличье человека останется здесь, с Бланкой. Нет, нельзя! Он захрипел, пытаясь руками отвести голову волка подальше от своей шеи.

И тут Бланка подскочила к ним и с диким воплем вонзила нож в спину волка, и еще раз, и еще! Зверь завыл и ослабил хватку, а девочка, потеряв голову, била и била его ножом, и вот уже волк, последний раз взвизгнув, упал на бок. Франсуа, весь в крови, с трудом поднялся и принялся оттаскивать сестру от несчастного животного:

– Остановись, перестань. Да остановись же!

Бланка замерла, нож выпал из ее рук, слезы хлынули из глаз, она прижалась к Франсуа и зарыдала. Он взял ее на руки и быстро пошел прочь, опасаясь, что на запах крови сбегутся другие хищники.

Девочка понемногу приходила в себя и уже могла говорить:

– Очень больно? Ты весь в крови.

– Чепуха, только плечи побаливают. Это кровь волка.

– Я так испугалась!

– Еще бы. Но ты героическая девчонка, – он прижал ее к себе, – ты меня спасла.

Он смотрел на сестру и изумлялся: такая малышка, а сколько мужества и силы духа!

– Я просто очень испугалась, – повторила она. – Отпусти меня, я вполне могу идти сама.

Франсуа поставил ее на землю и засмеялся:

– Да уж, ты его с перепугу в решето превратила. Била и била, пока я тебя не оттащил.

Бланка с удивлением посмотрела на него:

– Я просто пыталась попасть в сердце. Разве ты не знаешь, что оборотня по-другому убить нельзя?

Им повезло – через несколько часов они вышли к реке и смогли искупаться и выстирать от грязи и крови свою одежду. Франсуа отыскал несколько листов подорожника и, разжевав, привязал их к ранам на плечах.

К вечеру они, к бурной радости обоих, вышли из леса. Переночевав в поле, брат с сестрой к полудню уже подходили к небольшому городку Конфолан в графстве Дофине.

Первым делом Франсуа и Бланка направились к ближайшему постоялому двору, где впервые за несколько недель смогли по-настоящему помыться. Затем они зашли к цирюльнику, который остриг волосы Бланки, и теперь ее невозможно было отличить от мальчика.

Вечером брат с сестрой устроили военный совет.

– Слушай, Бланка, мы должны подумать, куда нам идти, – начал Франсуа. – Мы не можем скитаться вечно, нам нужно что-то решить. Скоро осень, и странствовать будет невозможно.

– Знаешь, – задумчиво проговорила девочка, – я все чаще думаю о Катрин.

Франсуа в недоумении уставился на нее.

– Не понимаешь? – улыбнулась Бланка. – Я дочь графини де Ла Тур, а значит, племянница ее сестры Мадлен и кузина Катрин де Медичи. После смерти моей матери она стала владелицей Оверни, но живет она во Флоренции, ведь ее отец – тамошний герцог. Возможно, она могла бы нас приютить…

– А знаешь, это неплохая мысль, – оживился Франсуа. – Мы покажем твое кольцо, и она поймет, что ты ее кузина. Конечно, есть шанс, что она нам не поверит, но попробовать можно. В конце концов, мы ничего не теряем.

Утром следующего дня они отправились на восток, в сторону Италии.

* * *

Женевьева наотрез отказалась переезжать к Филиппу.

– Я верю, когда-нибудь Франсуа вернется. Если в нашем доме будут жить чужие люди, как он меня найдет? – объясняла она свое решение.

Ему пришлось согласиться, и он переехал в дом, когда-то принадлежавший другу его юности Рене Леграну. Как затейливо вьется веревочка жизни!

Несколько месяцев спустя Филипп получил возможность убедиться, что чуткое материнское сердце не обмануло Женевьеву. Как-то вечером в дверь постучал высокий юноша, назвавшийся Патриком Кето. Он рассказал взволнованной матери, что не только видел Франсуа, но и провел с ним вместе несколько недель.

– Мы расстались в Лиможе, мадам, – сказал Патрик сидевшей напротив Женевьеве, – наш цирк повернул на запад, в Ангулем, а ваш сын пошел дальше на юг.

– А не знаете ли вы, сударь, – осторожно спросила мать, – куда он направлялся?

Юноша сокрушенно покачал головой:

– Нет, мадам. Насколько я понял, у него не было определенной цели. Мы встретились в Орлеане, Франсуа присоединился к шапито и научился ходить по канату, у нас даже был неплохой совместный номер.

– Ну надо же! – всплеснула руками Женевьева.

– А когда мы расставались в Лиможе, он попросил меня при случае зайти к вам, мадам, и передать, что у него все в порядке. Франсуа сказал, что хочет, как он выразился, пробиться. И когда ему это удастся, он, без сомнения, вас навестит.

Женевьева не могла сдержать слезы. Ее дорогой мальчик, ее Франсуа жив и здоров. Какая радость! Счастливыми глазами смотрела она на Филиппа. Тот, в свою очередь, задал гостю тревоживший его вопрос:

– А не говорил ли мальчик, почему он ушел из дома?

Патрик снова покачал головой. Он прекрасно знал причину побега, но помнил обещание, данное Франсуа.

– Он говорил, что давно хотел посмотреть мир, больше ничего.

Филипп и Женевьева вздохнули с облегчением. Значит, это не их вина. Какое облегчение!

* * *

Через две недели после побега от разбойников Бланка и Франсуа пересекли реку Родан и вскоре подошли к горному массиву, именуемому местными жителями Альпы Дофине. Им предстояло перейти через горы. Франсуа хорошо помнил эти места: здесь когда-то пролегал путь французской армии на Милан.

По мере подъема становилось все холоднее. На деньги, полученные Франсуа от графини де Шарёз (по счастью, разбойники их не нашли, поскольку он держал их не в мешке, а в кошеле под рубахой), брат с сестрой купили одеяла и теплую одежду, но и она не спасала от пронизывающих ветров, гулявших по ущельям Альп. Последняя деревушка в предгорьях осталась за спиной, и теперь перед ними была лишь узкая тропа, поросшие лесом склоны да заснеженные вершины. Восхождение давалось обоим нелегко, особенно тяжело было Бланке. Девочка мужественно переносила и холод, и трудности подъема, но Франсуа видел, как сложно ей приходится.

Брат с сестрой упорно карабкались вверх, двигаясь к перевалу. Они шли узкой тропой вдоль глубоких ущелий, и Франсуа непрерывно твердил:

– Бланка, не смотри вниз, не смотри!

Девочка старалась выполнять его указания, но один раз все же не утерпела и заглянула в пропасть. Голова у нее закружилась, она пошатнулась и стала падать. Франсуа, рванувшись к Бланке, чудом успел поймать ее на краю ущелья. Он оттащил ее к скале, подальше от гибельной пропасти, и они еще долго сидели, прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Франсуа с содроганием думал, что, опоздай он на секунду – и девочки уже не было бы в живых.

Пять дней изнурительной дороги понадобилось им, чтобы достичь перевала. Там они были вынуждены остановиться: у Бланки началась лихорадка. Франсуа построил шалаш, обтянул его купленным в деревне одеялом, вторым же укрыл Бланку. Затем он отправился на поиски нужных для лечения девочки трав, мысленно благодаря Бога, что прошел обучение в госпитале при соборе Святого Мартина. Собрав все необходимое, Франсуа сварил снадобье на разведенном перед шалашом костре и поил им Бланку несколько дней подряд. Он отчаянно сокрушался, что у них нет с собой бургундского, которым он смог бы растереть девочку. Впрочем, по всему было видно, что жизни Бланки ничего не угрожает. Тремя днями позже она уже сидела в своей импровизированной постели, пила лечебный отвар и заедала его сухари- ками.

– Поверь, я уже совсем здорова. Мы можем идти хоть сейчас, – храбрилась она.

– Еще денек отлежись, – покачал головой брат. – Путь вниз не проще, чем вверх. Так что подкопи силенок.

Франсуа смотрел на нее, и невероятная, невиданная доселе нежность поднималась в его душе. Бланка была такая маленькая, хрупкая и в то же время такая храбрая! Она его дочь, его сестра, его всё!

Ночью выпал первый снег, и Франсуа не на шутку встревожился. Однако его опасения оказались напрасными, к следующему вечеру все растаяло, и день спустя брат с сестрой покинули спасительный шалаш. Бланка достаточно окрепла, чтобы продолжать путешествие. Спуск занял меньше времени, чем подъем, и тремя днями позже они достигли долины, раскинувшейся у южного подножия Альп. Какой же гостеприимной показалась им эта поросшая высокой травой долина! Три дня назад они тряслись от холода, а здесь, несмотря на приближающуюся зиму, было тепло и уютно.

Они тут же принялись искать дом, где можно было бы остановиться на несколько дней, чтобы отдохнуть. Поиски оказались недолгими, в первой же деревне путешественники нашли приют в доме Марии и Пьетро Гуардини, милых и болтливых старичков.

От них Франсуа узнал, что находятся они на территории Савойского герцогства, в провинции Пьемонт. Говорили хозяева дома, как и все местные жители, на необыкновенном языке, который сами они называли «пьемонтезе». И Бланка, и Франсуа немного понимали этот язык, поскольку он был причудливой смесью итальянского и французского.

Савойя, Пьемонт, XVI век

Для Марии Гуардини появление «мальчишек» стало настоящим подарком судьбы. Двое ее сыновей погибли на войне, а дочка умерла при родах. И теперь старушка нарадоваться не могла, глядя на нежданных гостей.

– Как же вы смогли перейти через горы, голубочки мои? – причитала она, подкладывая им в тарелки кашу.

– Мы шли через самый безопасный перевал, – жуя, ответил Франсуа.

– Оставайтесь с нами, нам со стариком такая радость будет. Свои-то детки у нас давно померли.

Старик Пьетро кивнул:

– И то верно, куда ж вы пойдете-то? Два мальчика, совсем одни.

– Нам очень надо во Флоренцию, – покачал головой Франсуа, – у нас там сестра.

– Что вы говорите? – всплеснула руками Мария. – Вы и в самом деле собираетесь во Флоренцию?

Дети недоуменно переглянулись.

– А почему бы и нет? – осторожно спросила Бланка.

– Милые мои, так ведь там сейчас такое творится! У нас там родня неподалеку, поэтому мы все знаем.

Франсуа не выдержал:

– Да что произошло-то?

– Чума там, и осада была, и правительницу ихнюю, Катерину Урбинскую, взаперти держали, и война еще, – затараторила старушка.

– Погоди, так они ничего не поймут, – вмешался Пьетро, – сейчас объясню все по порядку.

Он погладил седую бороду и, глядя в окно, начал свой рассказ:

– Сеньор Лоренцо де Медичи, герцог Урбинский, женился лет пятнадцать назад на одной знатной сеньоре. У них родилась дочь Катерина, она и сейчас жива. И герцог, и герцогиня умерли сразу после рождения малышки, а ее воспитала тетка, сеньора Клариче Строцци. И жили они спокойно, пока клан Медичи не был свергнут три года назад. Бедняжку Катерину взяли в заложницы, а ведь она совсем маленькая, ей тогда восемь годков всего было. И вот с тех пор жила она взаперти, бедняжка.

– Так, значит, она в плену? – расстроилась Бланка.

– Погоди, мальчишечка, не перебивай, – строго сказал Пьетро, который явно получал большое удовольствие от роли рассказчика. – А надо вам сказать, что герцог Урбинский приходился племянником тогдашнему папе, Льву Десятому, и нынешнему, Клименту Седьмому. И вот его святейшество сеньор Климент задумал девочку выручить. Сами понимаете, в неволе что угодно с ней может случиться, а она ему родня. Вот папа и договорился с одним иноземцем, Карлом, который из Габсбургов, и признал его каким-то там амператором, а взамен тот прислал войско, которое взяло Флоренцию в осаду. Да-а… И надобно сказать, что это еще год назад было. И почти весь этот год город продержался в осаде, да только там чума началась, да и голодно стало. В общем, этим летом пришлось Флоренции сдаться, и вернулась она под власть Медичи. А голубку Катерину выпустили и тут же отправили в Рим, к его святейшеству папе. Ну и сейчас она живет у него, и, поговаривают, он срочно ей мужа ищет. Вот такая история. Так что во Флоренцию вам идти покуда нельзя, там до сих пор войско стоит, да и чума еще не минула.

Ночью Франсуа растолкал сладко спящую Бланку.

– Ну, что делать будем? – зашептал он. – Во Флоренцию идти теперь смысла нет, раз уж Катрин оттуда увезли.

– Ага, – кивнула девочка. – Но знаешь, я и правда устала после этих ужасных гор. Может, Мария и Пьетро согласятся нас на зиму приютить? Поживем пока здесь и за это время решим, куда потом податься.

– Хорошо.

Утром они поговорили со стариками, те безмерно обрадовались и, конечно, разрешили детям у них перезимовать. Франсуа и Бланка остались в Пьемонте до весны. Они помогали супругам Гуардини по хозяйству, убирали дом, ухаживали за садом, в общем, делали все, чтобы не быть им в тягость. Те нарадоваться не могли на своих «внучат», как они теперь называли брата с сестрой. Впрочем, старикам по-прежнему было невдомек, что Бланка вовсе не мальчик, и уж тем более дети не стали им рассказывать, что она кузина знаменитой Екатерины де Медичи, герцогини Урбинской.

* * *

Франсуа и Бланка перезнакомились со всеми жителями деревни и часто заходили поболтать то к одному, то к другому. За зиму брат с сестрой освоили и пьемонтезе, и итальянский, поэтому проблем с общением не имели. Любимым их занятием были посиделки за ужином у кого-нибудь из соседей. Ужинали обычно на закате, а после ужина сразу ложились. С приходом вечера вся деревня погружалась во тьму, и мало кто рисковал выглянуть на улицу после наступления темноты.

Бланку эта размеренная, спокойная жизнь без побоев и попреков приводила в восторг. Она с сожалением думала, как была бы счастлива, если б ее приемные родители были такими же добрыми и сердечными людьми, как Мария и Пьетро. Ну почему графиня не отдала ее чете Гуардини!

Франсуа же напряженно обдумывал, как устроить дальнейшую жизнь. Он понимал, что они с Бланкой не могут постоянно скитаться и проситься на постой к добросердечным крестьянам. Нужно найти дело, чтобы прокормить себя и сестру. Кроме того, он до сих пор не мог забыть, что когда-то его отец стал членом Городского совета Парижа и мог бы купить дворянскую должность, если б не помешала нелепая смерть. Родившаяся тогда надежда стать знатным человеком никуда не делась, просто притаилась на время, до случая. И теперь Франсуа мучительно думал, куда применить свои силы и способности, чтобы не только денег заработать, но и положение приобрести.

Однажды в декабре в дом супругов Гуардини ворвался Жильбер Марсо, мальчишка с соседней улицы.

– Франко, Бернар, вы слыхали? – с ходу прокричал он.

Мария, которая как раз усадила всех обедать и раскладывала по плошкам вареную репу, с упреком взглянула на парнишку:

– Джилли, милый, ну что ж ты так кричишь? Вон деда моего напугал до полусмерти.

Мальчик покаянно вздохнул и пристроился за столом. Мария подала ему плошку. Он дождался, пока женщина раздала горячие, дымящиеся корнеплоды, схватил один и тут же выронил.

– Ух, горячая какая! – воскликнул он, дуя на пальцы.

Франсуа пнул приятеля под столом ногой:

– Ну говори же, чего орал-то?

Жильбер на секунду растерялся, но тут же вспомнил о цели своего прихода:

– А, ну как же! К Умберто Лацци брат приехал! Вся деревня уже там.

Мария всплеснула руками:

– Господи боже, Роберто нашелся? Он же еще мальчишкой сбежал! Это сколько ж годков-то прошло? А мы ведь все думали, что помер он давно.

– Да уж, – кивнул Пьетро, – неожиданная радость для Умберто. Жаль, матушка их не дожила.

После обеда Франсуа, Жильбер и Бланка побежали к дому дядюшки Лацци. Там уже собралась половина жителей деревни. Ребята протиснулись поближе к столу, за которым сидели хозяин, Умберто Лацци, и поразительно похожий на него незнакомец. Он был невысок, но широкоплеч и мускулист, поверх полотняной рубахи была надета необычного вида куртка из шкуры. Смуглое улыбчивое лицо заросло бородой и было испещрено морщинами, глаза хитро блестели из-под шапки взлохмаченных волос. Через правую щеку проходил белый рубец, на который отбрасывала блик болтающаяся на мочке уха серьга.

Франсуа и Бланка, как и все остальные, в изумлении таращились на диковинного незнакомца. Никто из них раньше не видел ничего подобного. Роберто же словно не замечал удивленных взглядов, весело и спокойно рассказывая окружающим свою историю. Неторопливо и с юмором поведал он, как мальчишкой сбежал из дома, как в Генуе поступил юнгой на торговое судно, направлявшееся в Марсель, и как с годами дослужился до боцмана. Роберто Лацци рассказывал о жизни на корабле, об иностранных портах, о штормах и пиратах, о купцах и кладах. Волшебной музыкой для слушавших его мальчишек звучали загадочные слова: штурвал, стеньга, дрейф, кубрик…

Для Франсуа все было решено. Слушая рассказ боцмана, он отчетливо понял, что хочет связать свою жизнь с морем. Служить матросом на корабле, скользящем по блестящей на солнце глади воды, – что может быть прекраснее? Он будет стараться изо всех сил и вскоре, конечно, станет незаменимым человеком на судне. Возможно, он даже сможет дослужиться до капитана. Да, нет сомнений, он должен стать моряком.

Тем же вечером Франсуа затащил Бланку в сарай, в котором Гуардини хранили разные хозяйственные мелочи.

– Слушай, сестра, – возбужденно зашептал он, – мы должны пойти в Геную.

– Зачем? – не поняла та.

– Мы устроимся там на какой-нибудь корабль и станем моряками!

Брови девочки недоуменно поползли вверх.

– Но ведь… Или ты хочешь, чтоб я опять притворялась мальчиком?

– А почему нет? Ты такая маленькая и худенькая, что еще лет пять никто не догадается.

Бланка пожала плечами:

– Даже не знаю, как-то это неожиданно.

– Ну, милая, подумай, нам не придется скитаться, у нас будет, можно сказать, дом, мы будем работать, нам за это будут платить. А приключения? Разве тебе неинтересно?

Наконец девочка сдалась:

– Ладно, если ты так хочешь, я не против.

Обрадованный Франсуа крепко обнял сестру:

– Ты умница! Еще немного у стариков поживем, а к весне отправимся в Геную, хорошо?

– Договорились, – кивнула Бланка.

* * *

В конце марта, когда уже и ночами стало тепло, Франсуа и Бланка попрощались с четой Гуардини. Мария со слезами сунула им в руки полотняные мешочки с хлебом, сыром и фруктами и проводила до окраины деревни.

Путь их лежал на восток. Погода была прекрасной, вокруг благоухали цветущие кусты и деревья, кое-где мелькали посадки лимона и недавно завезенного из Китая апельсина, наполняя воздух нежным ароматом. Настроение было замечательное. Всю дорогу Франсуа рассказывал сестре, какой интересной будет их жизнь на корабле. Та слушала и тихонько улыбалась. Ей очень нравилось путешествовать вместе с братом, она полюбила его всей своей преданной душой.

Франсуа, в свою очередь, тоже привязывался к ней все сильнее. Да, именно такой и должна быть его дочь – милой, доброй и верной. Он любовался ее изящными чертами, так напоминавшими Анну, и порой ему казалось, что вот сейчас она прищурит глазки и скажет: «Ах, прекрасный мой господин Легран».

Две недели спустя они вышли к морю у небольшого городка Савона. Бланка восторженно смотрела на бескрайнюю водную гладь, да и Франсуа не остался равнодушным, ведь оба видели море впервые. На ночлег они попросились к жителю прибрежной деревни и после ужина долго сидели на берегу, любуясь набегающими волнами.

– Знаешь, – тихо сказала Бланка, – это так здорово, что ты привел меня сюда. Я не думала, что море так прекрасно.

Генуя, XVI век

Тремя днями позже они подошли к городским стенам Генуи. Еще издали увидели они зубчатые башенки la lanterna – знаменитого генуэзского маяка. Ребята вошли в город через ворота у монастыря Святого Бениньо и тут же попали в лабиринт узких улочек, заполненных шумной толпой. Неторопливо прогуливались стражники, важно семенили священники, куда-то спешили по своим делам негоцианты и студенты, а хозяйки с плетеными корзинами в руках гортанно спорили с лавочниками.

Франсуа дивился одеждам, принятым здесь. В отличие от Франции, местные кафтаны застегивались сзади и закрывали шоссы почти до колен, рукава от плеча до локтя были очень широкими. Мужчины носили волосы, закрывающие шею, на головах у многих были береты с перьями.

Улицы здесь были не шире, чем в Париже, а дома, покрытые красными черепичными крышами, в отличие от Франции, были каменными, а не деревянными. Генуя поразила юных путешественников: роскошные палаццо, высокие замки с зубчатыми стенами, фонтаны, статуи и множество других чудес вызывали восхищение. Особенно им понравилось расписное здание первого в Европе банка Сан-Джорджо.

Миновав величественное здание университета, Франсуа и Бланка достигли знаменитой улицы ди Пре, длинной и столь узкой, что солнечные лучи никогда не касались мостовой. Улочка, застроенная лавками, тавернами, кабаками и домами терпимости, была просто забита шумной и пестрой портовой толпой. Громко кричали зазывалы, тут и там публичные девки предлагали свои услуги, спорили и ругались на разных языках моряки.

Бланка, до того момента не видевшая больших городов, смотрела вокруг широко раскрытыми глазами. Она и представить не могла, что на свете бывают такие красивые здания, что в одном месте может собраться так много людей и что они могут так громко кричать. Брат с сестрой, слегка оглушенные разноголосым шумом, медленно проталкивались сквозь толпу, с любопытством глядя по сторонам. Пройдя всю ди Пре, они наконец вышли к Porto Antico – Старой Гавани.

Гавань располагалась в бухте, ровным полукругом врезавшейся в город и отделенной от моря двумя песчаными косами. Вдоль берега расположилось с десяток причалов, у каждого из которых стояло несколько кораблей. Портовые рабочие носились с мешками, корзинами и кулями от кораблей к складам, стоявшим поодаль от берега, матросы что-то кричали на разных языках, управляющие подгоняли носильщиков, купцы важно прохаживались по причалам, наблюдая за происходящим. Здесь, как и на улицах, стоял оглушительный шум.

Франсуа и Бланка замерли, любуясь жизнью гавани. Казалось, она представляет собой огромный живой организм, в котором все работает четко и слаженно. Оба чувствовали, что стоят на пороге чего-то нового, неизведанного, манящего.

Девочка дернула брата за рукав и прошептала:

– Франсуа, что мы дальше будем делать?

Он улыбнулся и обнял сестру.

– Все будет хорошо. Главное – не забудь, что ты мальчишка.

Он огляделся и направился к толстому пожилому негоцианту в коричневом кафтане.

– День добрый, сеньор, – сказал Франсуа по-итальянски, снимая мятую шляпу. – Мы с братом ищем работу. Возможно, на ваших кораблях нужны юнги?

Купец важно взглянул на Бланку и вдруг расхохотался:

– Этот-то, мелкий, совсем еще малыш.

– Это ничего, – улыбнулся Франсуа, – мы оба способные и к труду привычны.

Толстяк внимательно посмотрел на мальчика и удовлетворенно кивнул.

– Ну, коли так, ступай вон туда, на пристань де Мерканци, там стоит моя каравелла «Stella di mari»[9]. Найдешь сеньора Комьяниса, скажешь, что вас прислал хозяин, Николо Джованни. Пусть попробует вас в одном плавании, а дальше, скажи, пусть сам решает, нужны ли вы ему.

– Grazie, signor[10].

Франсуа поклонился, схватил Бланку за руку, и они поспешили на причал.

* * *

14 апреля 1532 года каравелла «Звезда морей» отплыла из Генуи в Танжер, португальский порт на северо-западе Африки. На пристани де Мерканци «Звезду» провожали родственники моряков и просто зеваки. Каравелла отдала швартовы и медленно покинула гавань. Провожающие кричали и махали руками. Однако ни Бланка, ни Франсуа этого не видели: оба носились по судну, помогая матросам.

Накануне капитан, сеньор Альфредо Комьянис, принял их в команду по рекомендации судовладельца. Ребятам отвели на двоих крохотную каюту на нижней палубе. И тут же начались поручения: сложить канаты, надраить палубу, перенести двадцать голов сыра на камбуз.

Началось первое в жизни Бланки и Франсуа морское путешествие. В день отплытия им выдали форму – суконную рубаху и широкие штаны; они облачились в нее, очень довольные. Весь день брат с сестрой метались по судну, пытаясь выполнить все, что им приказывали. Что угодно, лишь бы остаться в команде! К вечеру они так устали, что без сил повалились в свои гамаки прямо в одежде.

Работа никогда не кончалась. Целыми днями они носились по каравелле, выполняя поручения боцмана, канонира, корабельного плотника, матросов и пытаясь успеть везде. То там, то здесь было слышно:

– Эй, юнга, где эта проклятая пакля? Чем я буду конопатить этот шов, ромом?

– Франсуа, дружище, помоги-ка мне с грот-мачтой.

– Почему палуба грязная, Бернар? Ее надо было надраить еще до третьих склянок!

Дружелюбные и услужливые мальчишки полюбились матросам, хотя многие из них недоумевали, зачем нужны на корабле два юнги. Однако судно было велико, и работы хватало всем.

Боцман Анри Монро, француз по происхождению, благоволил своим юным соотечественникам больше других. Вечером первого дня он подробно перечислил все, что они должны будут сделать до конца недели.

– Мы начнем завтра утром и справимся за пару дней, сеньор, – самонадеянно заявила Бланка.

Опытный боцман расхохотался и показал на горизонт:

– Видишь эту тучу? Завтра вы встать не сможете, уж поверьте моему слову.

Анри Монро не солгал. Ночью налетел ветер и началась качка. Бывалым матросам она была нипочем, но Франсуа и Бланке казалось, что они умирают. Гамаки раскачивались из стороны в сторону, палуба ходуном ходила под ногами, и ребята чувствовали себя просто отвратительно. Их тошнило, ужасно болела голова. Бланка посмотрела на брата и тихо прошептала:

– Все будет хорошо. Говорят, морская болезнь быстро проходит. Мы выдержим.

Она оказалась права. На следующий день волнение на море улеглось, выглянувшее солнце купалось в воде, сверкая тысячами отблесков. Брат с сестрой снова бегали по судну, выполняя приказы, обоим казалось, что теперь они настоящие морские волки, пережившие страшную бурю.

По вечерам, закончив все дела, Бланка с Франсуа бежали к боцману, который взялся учить их навигации и корабельному делу.

– Ежели хотите стать настоящими моряками, – важно говорил он, – без науки вам не обойтись.

Юнги жадно впитывали все, чему их учили, и Анри Монро был ими очень доволен. Особенно удивился он, когда увидел, как ловко Франсуа лазает по вантам и реям: сказывался опыт, полученный в шапито. «Разрази меня гром, – думал он частенько, – если когда-нибудь этот мальчишка не станет капитаном».

Когда боцман видел, что юнги чересчур устали, чтобы учиться, он потчевал их морскими легендами.

– Жил некогда в Испании один монах, – вполголоса говорил он, – был он тихим и богобоязненным, соблюдал заповеди Господни и свято чтил все посты. Но… только днем. Когда же солнце садилось и на землю опускалась ночная тьма, дьявол вселялся в нашего монаха. Становился он распутным и нечестивым, посещал ведьминские шабаши и тех самых бесстыжих девиц, от которых мужчине лучше держаться подальше. Прознали об этом люди и, как водится, донесли Священной инквизиции. Схватили его дознаватели, привели на суд церковный. Монах наш клянется и божится, что ни в чем таком не виновен. И такое у него при этом лицо, что не поверить невозможно. Собрались было инквизиторы его отпустить, но в это время зашло солнце и стало темнеть. Поднял монах голову, распрямил плечи, глянул на судей – а глазами его смотрит сам дьявол. Завопил он нечеловеческим голосом, раскидал-разбросал всех да и ушел. Очухались от страха дознаватели да наутро снова пошли к монаху. Поняли они, что он только ночью страшен, и решили его до заката истребить. Но поскольку очистительный костер тогда еще не использовали, то просто связали нечестивца и бросили в море. Много лет прошло, и стало по ночам в море появляться чудище, которое прозвали морским монахом. Было оно как рыба, но с человеческими плечами и головой, и голова у него пострижена, как у настоящего монаха. Как увидит чудище корабль, так выпрыгивает из воды и так, и эдак, коленца разные выделывает. Матросы на палубе смеются, а морской монах все веселее и веселее трюки показывает, да сам при этом все ближе и ближе подбирается. И как оказывается совсем рядом с кораблем, так хватает одного с палубы и уносит его на дно, да и там пожирает.

Франсуа с Бланкой переглядывались, чувствуя, как испуганно и сладко замирает душа.

* * *

На тридцатый день плавания «Звезда морей» вошла в порт Танжер. Франсуа и Бланка завороженно смотрели на приближающийся берег. Город был под властью португальцев лишь последние полвека, и жили тут в основном мавры, а не европейцы. Все здесь было по-другому: другие люди, другие одежды, другие дома, другие улицы.

Долго заглядываться на город юнгам не пришлось, для них сразу же нашлась тысяча поручений. Весь день помогали они разгружать тюки с тканями и мешки с зерном, привезенные генуэзской каравеллой на продажу. Закончив поздно вечером, они устало повалились в гамаки. На следующий день капитан Комьянис, выдав каждому по паре дукатов, отпустил их на выходной, поэтому утром, с первыми лучами солнца, они вскочили и поспешили на берег вместе с другими матросами «Звезды морей». И если остальные разбрелись по тавернам в поисках выпивки и развлечений, то Франсуа и Бланка отправились смотреть столь необычный для них город.

* * *

Над городом стоял невыносимый зной. На узких, тесных улочках было грязно и шумно. Кричали на незнакомых языках торговцы, расхваливающие свой товар, туда-сюда бегали мальчишки, таща за собой тележки, нагруженные невиданными фруктами, важно вышагивали толстые мавры в удивительных головных уборах и белых халатах до пят. Нередко попадались и европейцы – португальские стражи в железных шлемах, торговцы, путешественники.

Внимание брата с сестрой привлекли закутанные с головы до пят фигуры, скромно семенившие от лавки к лавке. Франсуа быстро сообразил, что это местные женщины. Он ткнул Бланку в бок и прошептал:

– Видала? Ничего себе платье для дамы!

Девочка повернула к нему изумленное личико:

– Но ведь это… совсем некрасиво.

Губы Франсуа скривились в усмешке:

– Зато интересно. Любой мужчина захочет узнать, что у них там, под покрывалом.

Бланка вздохнула и прошептала:

– Ты совсем уже взрослый, братец.

Они продолжали свой путь сквозь толпу чужеземцев. Торговцы хватали их за рукава, приглашая заглянуть в лавку, мальчишки крутились перед ними, демонстрируя непонятные товары. Пройдя всю улицу до конца, брат с сестрой вышли к большой базарной площади. Тут было еще больше шума, еще многолюднее и жарче.

Вдруг Франсуа почувствовал чей-то настойчивый взгляд. Он обернулся и увидел пожилого мавра, важного и толстого, который неотрывно смотрел на него. Тот слегка улыбнулся и двинулся навстречу. За его спиной маячили два дюжих слуги. Мавр был настолько противный, что Франсуа мысленно тотчас окрестил его Жабой.

Поравнявшись с ребятами, мавр чуть наклонил голову в знак уважения и стал что-то неторопливо говорить, кивая на Бланку. Лицо его приобрело сладострастное выражение. Франсуа с неприязнью и недоумением смотрел на мавра. Тот явно что-то хотел, но мальчик его не понимал. Он растерянно оглянулся, ища помощи, и тут проходивший мимо европеец остановился и сказал по-итальянски:

– Он просит продать вашу спутницу, сударь. Говорит, что желает взять ее в жены.

Бланка отшатнулась, Франсуа удивленно моргнул и забормотал:

– Но это мой брат… младший… он не девушка.

Итальянец перевел мавру ответ, тот недоверчиво рассмеялся и надменно проговорил несколько слов.

– Вы можете обмануть своего капитана, матрос, но не меня. Не может быть у мальчика такой нежной кожи, – тут же перевел европеец.

Франсуа закрыл собой девочку и выкрикнул в лицо нахальному мавру:

– Нет! Это мой брат, и он не продается.

Он схватил Бланку за руку и потащил через площадь.

– Пошли отсюда скорее, мало ли что, – проговорил он на ходу, и они кинулись бежать. Добравшись до противоположной стороны площади, ребята юркнули в лабиринт улиц.

Решив, что убежали достаточно далеко, Франсуа и Бланка остановились перевести дух.

– Вот наглец! – возмущенно проговорил мальчик. – Но как он понял, что ты девочка?

– Не знаю, что и сказать, – беспомощно развела руками Бланка.

Солнце приближалось к зениту, им было жарко и очень хотелось пить. Приглядев местечко потише, они вошли внутрь, в спасительную тень. Пройдя вглубь, они уселись на обитый потертым килимом диванчик у глиняной стены.

– Закажем попить, – пояснил Франсуа сестре и вдруг почувствовал смутное беспокойство. Оглянувшись, он увидел тощего молодого мавра, стоявшего у выхода. Тот поклонился и поманил их к себе. Франсуа вопросительно поднял брови, тот кивнул, продолжая кланяться. Мальчик встал, но мавр жестом показал, что зовет их обоих. Бланка, тоже заметившая странного мавра, пошла к нему, Франсуа устремился за ней. Мавр пятился, пока не оказался на улице, жестами призывая ребят следовать за ним.

И тут события начали развиваться на редкость стремительно. Звавший их мавр неожиданно исчез, зато откуда-то появились два других, они подбежали к Бланке, накинули на нее покрывало и, схватив девочку, вскочили на коней. Один из них перекинул ее через круп своей лошади, и всадники умчались во весь опор.

Франсуа в ужасе смотрел им вслед. Что теперь делать? Понимая, что время уходит, он оглянулся и, увидев стоявшую невдалеке лошадь, метнулся к ней. Кинув стоявшему рядом хозяину дукат, мальчик вскочил на лошадь и во весь опор поскакал за беглецами. Верховой езде он обучился в доме графини де Шарёз и теперь мысленно благословлял ее за это.

Проскакав пару улиц, Франсуа выскочил все на ту же площадь и успел заметить в противоположной стороне двух всадников. Он устремился за ними, стараясь не терять их из виду. Улицы мелькали одна за другой, прохожие шарахались в разные стороны.

Наконец город остался позади, лошадь выскочила на опаленную солнцем равнину. Далеко впереди Франсуа увидел пыльное облачко: это два ненавистных всадника увозили Бланку. Он направил коня вслед за ними. Мысли лихорадочно метались в голове. Даже если он их каким-то чудом настигнет, разве сможет он отбить сестру у двух дюжих парней? Они просто убьют его, и она навсегда останется пленницей мерзкого толстого мавра. А в том, что Бланку украли по его приказанию, Франсуа не сомневался – он узнал в похитителях слуг мерзкой Жабы. Да, ему необходимо быть осторожнее, не выдать своего присутствия, а попросту проследить, куда повезут Бланку.

За равниной высился холм, поросший пальмами, позади него виднелось море. На холме среди пальм расположились поодаль друг от друга несколько ослепительно белых домов, окруженных роскошными садами. К одному из них и направились всадники.

Остановив коня, Франсуа издали смотрел, как всадники въехали в заросший буйной растительностью сад. Они тут же скрылись из виду, но Франсуа это не обеспокоило. Ему было достаточно того, что он знал, в какой дом привезли Бланку. Спешившись и немного отдышавшись, он стал размышлять. Что теперь делать? Бежать на корабль за подмогой? Но почти все матросы сошли на берег и вряд ли вернутся на судно до утра. Обратиться к португальским стражникам? Бог знает, захотят ли они связываться с важным мавром. Выходит, действовать надо самому.

Франсуа вернулся в город и долго слонялся по рынку. Наконец он нашел, что искал: огонь-траву, вызывающую моментальное раздражение и ожоги кожи. Купив пучок травы и немного порошка папоротника, он отправился на соседнюю улочку, где приобрел не новый, но довольно приличный кафтан европейского покроя, бархатный берет, шоссы, боты и кожаный кошель. Закончив покупки, юноша вскочил на коня и поехал обратно к дому Жабы. Неподалеку от него Франсуа спешился, привязав коня в тени пальм, и переоделся. Он как мог оглядел себя и остался доволен: в этом кафтане он вполне мог сойти за молодого богатого негоцианта.

Франсуа осторожно приблизился к дому и, согнувшись, направился к задней двери. Слуг тут не было, и он беспрепятственно проскользнул внутрь.

Дом был огромный. Франсуа прокрался по коридору, заглянул в несколько комнат, но нигде не встретил ни души. Впереди коридор раздваивался. Поколебавшись, мальчик повернул направо и нос к носу столкнулся с невысоким мавром-слугой. Тот выпучил глаза и требовательно спросил по-итальянски:

– Кто вы? Что вы хотеть здесь?

Франсуа сглотнул комок в горле и, придав себе уверенный вид, заговорил:

– Я владелец той девчонки, которую привезли сегодня твоему хозяину. Я продал ее, но забыл ей объяснить, как она должна вести себя со столь уважаемым господином.

Слуга расплылся в улыбке:

– Да, да, хозяин искать жену. Хозяин брать лучших жен всегда.

– Не сомневаюсь, – кивнул Франсуа. – Я хотел бы с ним поговорить, но сначала отведи меня к ней.

– Нет-нет, – испугался мавр, – никто нельзя видеть ее, я ее охранять.

– Глупая твоя голова, я ж был ее хозяином! И мне надо ей кое-что объяснить. Она юна и глуповата, боюсь, не сразу поймет, как ей повезло.

Слуга помедлил, размышляя.

– Хорошо, господин, вы увидеть ее недолго.

Мавр поклонился и знаком пригласил следовать за ним. Пройдя до конца коридора, он повернул на лестницу, ведущую на второй этаж. Франсуа шел за ним по пятам, боязливо оглядываясь.

Наконец они остановились у какой-то двери, слуга взял ключ из связки на поясе и, отперев ее, с поклоном пропустил Франсуа внутрь. Это была небольшая комната, пол покрыт килимом, вдоль стен навалены подушки. В уголке, сжавшись в комочек, сидела Бланка, накрытая тканым покрывалом, и испуганно смотрела на вошедших. В ее глазах мелькнуло радостное удивление, едва она заметила брата. Франсуа быстро прижал палец к губам и, не оглядываясь, сказал по-французски:

– Твой хозяин сделал отличный выбор.

Слуга не отреагировал.

«Ага, значит, не понимаешь!» – обрадовался Франсуа. Подойдя к Бланке и заслонив ее собой, он незаметно кинул ей на колени огонь-траву и небрежно проговорил на родном языке:

– Натри запястья, скорее.

Девочка ничего не поняла, но послушно стала тереть руки травой.

Повернувшись и достав из кошеля порошок папоротника, юноша протянул его мавру:

– Вот, возьми, этот порошок разведешь в воде и будешь делать ей примочки, обычно ей от них становится легче.

Тот недоуменно поднял брови. Франсуа мысленно улыбнулся и пояснил:

– Она больна какой-то дрянью, сам посмотри.

Он наклонился к Бланке, отдернул покрывало и ткнул пальцем в запястье, на котором алели яркие бугорки.

– Это европейская болезнь, что-то типа проказы. Так что не забывай делать ей примочки.

Мавр в ужасе уставился на руки девушки.

– А вы… вы говорили? Хозяин знает? – заикаясь, произнес он.

Франсуа нахмурился, делая вид, что пытается вспомнить.

– Девчонку купили для него слуги. Не помню, говорил ли я им. Да не переживай ты, она проживет не меньше месяца, а то и два, так что твой хозяин успеет порадоваться.

Лицо несчастного мавра побелело.

– Скорее ее прочь! – крикнул он и кинулся вон из комнаты. В тот же миг Франсуа схватил девочку за руку и потащил к выходу.

Слуга бежал впереди, непрерывно повторяя:

– Туда, туда, очень быстро!

Вскоре они оказались на улице, и мавр с грохотом захлопнул за ними массивную дверь. Франсуа схватил Бланку за руку, и они во весь дух понеслись к тому месту, где был привязан его конь. Там юноша быстро переоделся, и они поспешили на корабль.

– Я не сомневалась, что ты придешь за мной, – просто сказала Бланка.

Франсуа посмотрел на нее с искренним удивлением:

– А разве могло быть иначе?

К вечеру ребята вернулись на корабль, уставшие и измотанные. Рассказывать о своих злоключениях они не стали, чтобы не выдать тайны Бланки. Оказавшись одни в каюте, они взглянули друг на друга и расхохотались, вспоминая перекошенное ужасом лицо слуги-мавра.

На следующий день «Звезда морей» покинула Танжер и взяла курс на Геную.

Проявив на обратном пути не меньшую старательность, чем при плавании в Танжер, Франсуа и Бланка заслужили не только похвалу капитана Комьяниса, но и приглашение остаться в команде. Естественно, они с радостью согласились, потому что успели полюбить море. Команда приветствовала решение капитана радостным гиканьем. Брат с сестрой были невероятно довольны и почти не вспоминали об ужасном приключении в Танжере.

* * *

В течение следующих пяти лет «Звезда морей» избороздила Средиземное море вдоль и поперек. Интересы судовладельца Николо Джованни простирались далеко, и за это время Франсуа с Бланкой побывали в Марселе, в Палермо, в Малаге и во многих других портах. Не раз швартовались они и в Танжере, но на берег предусмотрительно не сходили.

С годами Бланке все труднее стало скрывать свою принадлежность к женскому полу. Она перетягивала грудь полотняной повязкой, коротко стригла волосы и подставляла лицо соленому ветру, чтобы кожа не выглядела излишне нежной. Но это были мелкие неудобства, во всем же остальном она была счастлива рядом с братом. Оба по-прежнему трудились не покладая рук, были уже старшими матросами, и сеньор Комьянис всерьез подумывал назначить Франсуа вторым помощником капитана, когда случилось событие, разрушившее их привычную жизнь.

Августовским утром 1537 года «Звезда морей» была атакована двумя бригантинами магрибских пиратов. Несмотря на то что вахтенный еще на рассвете заметил на горизонте пиратский флаг, «Звезда» не смогла уйти от преследования. Объявили аврал, капитан Комьянис, стоя на своем мостике, отчаянно командовал, один за другим используя все известные приемы увеличения скорости, матросы метались, выполняя приказания, но это не помогало. Франсуа, видя, что дело может обернуться бедой, затолкал сестру в каюту:

– Сиди здесь и не высовывайся. Даст Бог, все обойдется.

Бланка пыталась протестовать, но Франсуа был непреклонен. Не очень-то веря, что девушка его послушается, он заблокировал дверь каюты снаружи и вернулся на палубу.

К полудню одна из пиратских бригантин сумела вплотную подойти к «Звезде морей» и взять ее на абордаж. Завязался бой. Мавры-пираты, использовавшие аркебузы, имели явное преимущество против вооруженной в основном шпагами команды торгового судна.

Капитан Комьянис пал одним из первых. Но матросы «Звезды» не сдавались, хотя их становилось все меньше. На палубе стоял оглушительный шум, в одну боевую песню слились вопли раненых, звон шпаг, грохот стрельбы, скрип мачт. Среди всего этого разноголосья Франсуа, атаковавший коротконогого мавра с кривым мечом, вдруг услышал отчаянный женский крик. Все остальное произошло в одно мгновение: Франсуа обернулся и увидел направленное прямо на него дуло аркебузы. В тот же миг непонятно откуда взявшаяся Бланка метнулась вперед, закрывая брата собой. Словно во сне он увидел, как девушка взмахнула руками и упала на палубу, на ее груди медленно растекалось багровое пятно. Не помня себя, Франсуа вскрикнул и кинулся к ней – только бы успеть коснуться ее и произнести заветные слова! Но в этот момент кривой меч коротконогого достал его, и юноша как подкошенный рухнул рядом с Бланкой.

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Лицо доктора Голда покрылось испариной, он тяжело дышал, а в глазах застыла такая боль, что викарию стало жутко. Минуту-другую оба молчали. Священник заговорил первым:

– Дорогой Майкл! Трудно представить, как вам было тяжело, – сочувственно промолвил он.

Голд тяжело вздохнул:

– Я не успел ей помочь, как когда-то не успел спасти своего сына. Впрочем, это было бесполезно, Бланка умерла мгновенно.

– Что же было дальше? – осторожно спросил викарий.

– Дальше… Я смутно чувствовал, что меня куда-то тащат, а потом и вовсе потерял сознание. Когда я очнулся, то был уже на вражеском судне. Рана была не очень серьезной, но крови я потерял много. Пираты подлечили меня как могли, а потом передали на сушу в качестве пленника. Так я оказался в Магрибе. Пиратская бригантина принадлежала флотилии бейлербея Хайреддина, правителя Алжира и грозы Средиземного моря, наводившего ужас на европейцев. Не раз испанский король в союзе с другими правителями пытался избавить юг Европы от этой напасти, но все было тщетно.

– Да, – кивнул викарий, – я слышал об этом человеке. Вы были его пленником?

– Нет, моим хозяином стал Суфи-паша, управляющий провинцией Константина в Алжире. В плену мне пришлось провести долгих семь лет. Поначалу я был совершенно раздавлен смертью Бланки. Я понимал, что стал пленником, но меня это не волновало, мне попросту было все равно. Мучимый болью потери, снова и снова переживал я те чудовищные мгновения, снова и снова задавал себе те же вопросы. Как она умудрилась выбраться из запертой каюты? Почему оказалась на корме, именно в той части палубы, где находился я? Зачем встала на пути этой роковой пули? Впрочем, ответ на этот вопрос очевиден: она любила меня, верила мне и, не задумываясь, пожертвовала собой.

Мне чудом удалось сохранить серебряную монетку, крестик тамплиеров и кольцо, которое Бланка отдала мне при первой встрече. Я часто смотрел на него и думал, что она была бы жива, не уговори я ее бежать от мамаши Дюваль. Тринадцатью годами ранее я убил своего сына, а вот теперь погубил и дочь. Некоторым утешением для меня служило то, что на «Звезде морей» Бланке жилось намного счастливее, чем с приемными родителями. Но она была так юна, и вся жизнь могла быть у нее впереди, если бы я не вмешался.

– Не корите себя, друг мой, – мягко сказал викарий. – На все воля Божья, и не нам решать, кому когда умирать.

– Вы правы, Джон, конечно правы. Что толку мучить себя? Тем не менее чувство вины жило во мне. Прошло несколько месяцев, прежде чем я начал приходить в себя. И лишь тогда осознал весь ужас своего положения. Я был пленником, бесправным и бессловесным, в Богом забытой глуши, вдали от христианской Европы.

Алжир, XVI век

Франсуа, купленного наместником Суфи-пашой, привезли в небольшое поселение близ древнего города Тиддис и поместили в острог, называемый на местном наречии банья. В темнице этой было немало пленников со всей Южной Европы: итальянцы, португальцы, французы, испанцы. Знатные невольники, за которых мавры рассчитывали получить богатый выкуп, содержались в кандалах – эта весьма сомнительная привилегия была знаком того, что их нельзя использовать в работах. Весь день они проводили в банье, маясь от безделья и считая дни до желанной свободы. Тех же, кого выкупить не могли, мавры определяли на самые тяжелые виды работ. Все незнатные рабы были одеты в сорочку, штаны и специальную куртку, называемую йелек, которую строго-настрого запрещалось снимать вне острога. Дворянам же было позволено носить собственное платье. Как ни странно, мавры не старались обратить пленников в свою веру и даже разрешали им отправлять в банье религиозные нужды.

Товарищи по несчастью сразу предупредили Франсуа, чтобы он ни в коем случае не рассказывал о том, что был перчаточником: мавры ценили опытных ремесленников, и те не подлежали выкупу.

– Какая разница, – грустно усмехнулся Франсуа. – За меня в любом случае некому заплатить.

– Выкуп не всегда платят родственники. Иногда это делают монашеские ордена. Их создают специально, чтобы собирать пожертвования на освобождение пленных христиан, – услышал он ответ.

Послушавшись доброго совета, Франсуа скрыл свои навыки, и его вместе со многими другими пленниками отправили на вырубку леса. Это была тяжелая, изнурительная работа. Надсмотрщики, называемые здесь арраисами, требовали, чтобы рабы трудились, не жалея себя. Почти ни дня не обходилось без несчастных случаев. Бывало, что пленник, измученный непосильной работой, пытался остаться в банье, прячась под нарами, и тогда какой-нибудь ренегат из невольников с фитилем в руке отыскивал несчастного. С пленниками-простолюдинами не церемонились – они погибали от ран, полученных на работе, умирали от истощения, от голода, от болезней. За малейшую провинность их избивали, вешали, сажали на кол. Отсечение ушей было обычным наказанием за попытку побега, а закидывание камнями – за связь с женщиной-мавританкой.

Все эти горести привели к тому, что заключенные – и дворяне, и простолюдины – крепко сдружились и старались во всем друг другу помогать. Они делились едой, лечили больных и дружно презирали вероотступников, отрекшихся от христианства и перешедших на службу к маврам. Когда кто-то из пленников оказывался на свободе, он тут же рассылал письма родственникам своих товарищей по несчастью с известием об их бедственном положении.

Поначалу все это мало волновало Франсуа. Раздавленный горем, он жил в каком-то оцепенении. Но со временем боль потери понемногу отступала, и вскоре он осознал, в каком бедственном положении находится. Тяжелый труд, ужасные бытовые условия, постоянный риск быть покалеченным или даже убитым… И впервые Франсуа задумался – способен он сознательно забрать чье-то тело? В тот проклятый раз, когда погиб его сын, заклинание было употреблено ненамеренно. А вот сможет ли он использовать его специально, к примеру, чтобы спастись из плена? «Нет, Господь милосердный, нет, даже думать об этом грешно. Ведь потом мне придется убить бедолагу, который окажется в моем теле». Франсуа пришел в ужас от одной мысли о том, что кто-то должен будет погибнуть. И он положился на Бога, искренне веря, что рано или поздно сможет отсюда выбраться.

Легран, как и остальные пленники, старался поддерживать товарищей по несчастью и в меру сил помогать им. Больше всех он сдружился с испанцем по имени Родриго де Каррерас. Тот был кабальеро, родом из обедневших дворян, имел жену и троих детей в Картахене и до пленения служил на испанском военном судне. При победоносном взятии Туниса королем Карлосом дон Родриго попал в плен, был куплен Суфи-пашой и с тех пор ожидал выкупа в одном остроге с Франсуа. За две попытки побега испанец был переведен в категорию работающих пленников и теперь с утра до вечера валил лес вместе с Леграном. Умный и образованный, дон Родриго был интереснейшим собеседником, прекрасно говорил по-французски и между делом обучал Франсуа испанскому.

Однажды, возвращаясь после изнурительной работы в банью, Франсуа заметил, что дон Родриго необычно бледен и тих.

– Что с вами, друг мой? Вам нездоровится?

– Лихорадка, – ответил тот пересохшими губами и усмехнулся: – Похоже, до выкупа мне не дожить: вряд ли я смогу работать в таком состоянии.

– Ничего, – подбодрил его Франсуа, – завтра джума, вы отдохнете.

Джумой мавры называли пятницу и чтили ее так же, как христиане чтят воскресенье. Работать в этот день было нельзя.

– Боюсь, это меня не спасет, – возразил дон Родриго. – Ближайшие дни я проваляюсь в беспамятстве, и либо сам умру, либо арраисы меня добьют.

«Нет, – думал Франсуа. – Он мой друг, и я не могу допустить, чтобы он умер!»

На следующее утро, пользуясь нерабочим днем, Франсуа договорился с надсмотрщиками и отправился в лес, чтобы собрать травы для лечения друга. Еще на «Звезде морей» ему не раз приходилось помогать судовому врачу и добывать для него травы в различных портах. Вот и сейчас он довольно быстро нашел все необходимое и через час уже поил дона Родриго целебным отваром. За день он с полдюжины раз давал испанцу различные настойки, и к ночи тому уже было гораздо легче. Использовав все свое красноречие, Франсуа убедил надзирателей, что живой дон Родриго гораздо полезнее Суфи-паше, чем мертвый, – ведь за него уже везут выкуп. Испанцу было позволено один день провести в постели, и это окончательно помогло ему встать на ноги.

Пленники очень обрадовались, узнав, что теперь у них есть свой аптекарь. Они частенько обращались к Франсуа за врачебной помощью, и тот взял за правило каждую пятницу ходить за травами. Арраисы ему не препятствовали, понимая, что здоровые пленники гораздо лучше работают, чем больные.

Не раз во время своих походов за травами Франсуа испытывал искушение сбежать, но он осознавал, что это бесполезно. Чтобы добраться до испанского острова Сардиния (а именно он был ближайшей христианской землей), требовалась шлюпка, а также немалые запасы еды и воды. Ничего этого у Франсуа не было, поэтому он по-прежнему покорно возвращался в темницу.

* * *

Прошел год с того времени, как Франсуа попал в Берберию. Как-то вечером, когда пленники уже собирались ложиться спать, в банью забежал надзиратель и на «лингва франка» – забавной смеси арабского и европейских языков, на которой мавры общались с христианами, – приказал, чтобы рабы встали, потому что сейчас прибудет мулей – знатный господин. Господином оказался Муса Хасан, мюсселим – ближайший помощник и доверенное лицо Суфи-паши. Все пленники знали, что означает такой визит – за кого-то из них привезли выкуп, и мюсселим приехал, чтобы оформить все необходимые бумаги и освободить счастливчика.

Арраисы притащили стол и тяжелые кресла, а вскоре прибыл и сам мюсселим в длинной альмалафе[11] в сопровождении знатных мавров и посланников-христиан. Все уселись за стол, и началась процедура освобождения. Она специально проводилась на глазах у невольников, чтобы те, вдохновленные примером, торопили близких с передачей выкупа.

В этот раз деньги выплачивались за дона Родриго. Он тут же уверил всех пленников, что по возвращении домой тотчас разошлет известия их родичам, а Леграну поклялся, что он, Родриго де Каррерас, немедленно начнет собирать средства на выкуп друга.

Вскоре все формальности были закончены. Дон Родриго был передан посланникам и уже собирался покинуть свою тюрьму, когда мюсселим внезапно побледнел, схватился за грудь и обмяк, откинувшись на спинку кресла. Свита и надзиратели бестолково топтались вокруг него, не зная, что делать. Решено было послать за придворным лекарем.

Но тут к больному протиснулся Франсуа, бегло осмотрел его и задал несколько вопросов. Муса Хасан отвечал слабым, прерывающимся голосом.

– Похоже на грудную жабу. Это может плохо кончиться. Осторожно поднимите его и перенесите на постель, – скомандовал Франсуа.

Положить мюсселима на нары пленника? Это было немыслимо. Арраисы замялись и нерешительно посмотрели на Мусу Хасана, но тот лишь махнул рукой:

– Делайте, как он говорит.

Франсуа собрал с нескольких постелей тряпки, которые пленники использовали в качестве одеял, и разложил их на нарах, чтобы сделать ложе больного помягче. Затем принес отвар и, приподняв голову мюсселима, поднес чашу к его губам:

– Пейте.

Тот пытливо посмотрел в глаза лекарю и покорно выпил.

С того дня судьба Франсуа переменилась. Спасенный им мюсселим оказался человеком благодарным и велел освободить пленника от изнурительной работы, а чуть позже испросил у Суфи-паши разрешения послать его в Маскару учиться врачеванию. К Франсуа приставили стража-нукера, и он отправился в медресе соседней провинции осваивать опыт местных эскулапов.

Три года провел Франсуа, постигая арабский язык, Коран, историю ислама и, конечно, медицину. Он досконально изучил «Канон врачебной науки», «Трактат о пульсе», «Трактат об уксомёде» и другие труды Ибн Сины, «Хорезмшахское сокровище» Аль-Джурджани, «Фармокогнозию в медицине» Аль-Бируни, «Достаточную и желанную книгу» и «Книгу озарения медицинских терминов» Абу Мансура Кумри, «Сто книг по медицинскому искусству» Аль-Масихи. Сокровищница восточных наук открылась перед Франсуа, и он жадно впитывал знания, мысленно благодаря своего покровителя.

Закончив обучение, Франсуа вернулся в Константину и стал личным врачом Мусы Хасана. Он жил в доме хозяина, питался за его столом и как мог оберегал его от всяческих хворей. Иногда старик отправлял его в баньи, чтобы помочь заболевшим пленникам. Там Франсуа встречал немало знакомых, с болью в сердце видя, что многие все еще не получили свободы, а иные так и умерли в плену.

Увы, мюсселим был очень стар и через несколько лет умер, несмотря на все усилия своего лекаря. Вскоре после смерти своего покровителя Франсуа был направлен на один из кораблей Суфи-паши, который тоже не брезговал пиратством, в качестве судового врача. Это назначение давало шанс на свободу, и Легран с надеждой взошел на борт пиратской галеры.

* * *

Франсуа услышал команду отдать швартовы, судно вздрогнуло и стало набирать ход. Гавань была пуста: накануне налетел сильный шторм, поэтому стоявшие на рейде пиратские корабли снялись с якоря и ушли в море.

Едва гавань скрылась из виду, как тревожно прозвучал сигнальный рожок. Франсуа вышел на палубу, чтобы узнать, что случилось, и все его существо наполнилось ликованием: с севера на одинокую пиратскую галеру надвигалась целая эскадра под испанскими и генуэзскими флагами.

Мавры даже не пытались сопротивляться. Испанский флагман подошел вплотную к галере и взял ее на абордаж. Франсуа смотрел на приближающихся европейцев, и слезы счастья катились по его щекам.

Вместе с сотней других пленных, которых на судне использовали в качестве гребцов, Франсуа при всеобщем ликовании перешел на борт испанского брига и в октябре 1544 года сошел на берег в хорошо ему знакомой Старой Гавани Генуи.

Генуя, XVI век

Франсуа Легран поселился в Генуе. Ему было уже двадцать семь, он устроился работать в Старую Гавань и снял маленькую комнату неподалеку. Его бы с удовольствием взяли на любое судно, но после пережитых испытаний он даже думать об этом не хотел. Смерть Бланки омрачила его любовь к морю.

Естественно, первой его заботой были письма родичам пленных, которые он передал с различными кораблями в самый короткий срок.

Затем Франсуа разыскал старого сеньора Николо Джованни, владельца «Звезды морей». Двенадцать лет прошло с тех пор, как они впервые встретились в Старой Гавани, и теперь почтенный судовладелец был уже совсем стар. Он невероятно обрадовался, узнав Франсуа, дружески обнял его и засыпал вопросами о судьбе каравеллы.

– Не поверишь, сынок, уж сколько минуло лет, а я так толком ничего не знаю о судне. Слышал лишь, что до Малаги вы тогда так и не добрались.

Удобно устроившись в курульном кресле, Франсуа не торопясь поведал свою печальную историю. Сеньор Джованни сокрушенно качал головой и цокал языком:

– Эх, малыш Бернар… героический парень!

Франсуа усмехнулся: «Да уж, парень».

– И ведь никто из команды не вернулся, ни одного человека. Счастье, что ты, сынок, выжил. Любит тебя Господь.

Судовладелец кряхтя встал. Подойдя к стоявшему на бюро ларцу, он открыл его и достал необычную вещицу – кусок фиолетового шелка, растянутого на китовом усе, на ручке этой диковины сиял крупный аметист.

– Взгляни, сынок, это складное опахало для одной руки, местные торговцы называют его веером. Посмотри, он складывается для удобства, его можно повесить на руку вот за эту петлю, а здесь, в основании, – апостольский камень[12]. Вещица, конечно, дамская и тебе без надобности, но прошу, прими ее в дар, она может пригодиться, если вздумаешь завоевать сердце какой-нибудь красотки.

Франсуа поблагодарил сеньора Джованни, и час спустя они попрощались. Добрейший судовладелец настоял, чтобы Франсуа взял тройную оплату за последний незаконченный рейс.

– Поверь, сынок, мне будет легче на смертном одре, если я буду знать, что хоть чем-то тебе помог.

После семи лет плена Франсуа пришлось заново привыкать к свободе. Он с удовольствием бродил по узким улочкам Генуи, наблюдая за суетливой жизнью портового города. Ему нравилось сидеть в маленькой таверне и, поглощая аппетитные гренки со спаржей, вспоминать, как они с Бланкой впервые пришли сюда, как устроились на корабль, как гуляли здесь во время редких стоянок «Звезды морей». Мысли о Бланке уже не причиняли столь острой боли, как раньше, ее образ теперь вызывал скорее светлую грусть. Городская жизнь бурлила вокруг Франсуа, а его собственная словно остановилась. Он был отчаянно одинок.

Так прошло несколько месяцев. Вскоре Франсуа почувствовал, что скучает по родине, и решил, не откладывая, вернуться во Францию.

Франция, XVI век

До Марселя Франсуа добирался морем. Это был ближайший к Генуе крупный французский порт. Поскольку расстояние до него не превышало двух сотен миль, через три дня Франсуа уже сходил на набережную de Vieux Port – Старого Порта. Во времена плавания на «Звезде морей» он не раз бывал здесь и любил этот город. Оглядевшись, юноша приметил невдалеке зубчатые стены старинного аббатства Сен-Виктор и направился к ним: со времени смерти Бланки он опасался морских путешествий, и теперь ему хотелось принести благодарственную молитву за благополучно завершившееся плавание.

Месса давно кончилась, и в церкви было пусто; осторожные шаги Франсуа гулко раздавались по всему помещению. Приблизившись к амвону, он опустился на колени и тут услышал тихий стон. Франсуа обернулся и сумел в мерцающем свете свечей разглядеть господина в черной мантии, сидящего в нелепой позе на полу возле колонны. «Богослов», – мелькнуло в голове у Франсуа. Он приблизился к незнакомцу и помог ему подняться. Ухватившись за руку Леграна, мужчина с усилием переместился на лавку.

– Благодарю, сударь, – негромко произнес он и усмехнулся: – Как же неловко я упал.

Он наклонился и со знанием дела ощупал ногу.

– Сустав, – резюмировал незнакомец. – Не сочтите за труд помочь мне, сударь. Снимите с моей ноги башмак.

Франсуа, присев на корточки, осторожно снял башмак мягкой кожи с поврежденной ноги богослова. Тот двумя руками подтянул ногу на лавку, сев по-турецки.

– А теперь, – повелительно продолжил он, – прижмите мою ногу к скамье как можно крепче. Прошу, давите всем своим весом, сударь.

Франсуа навалился на колено незнакомца, в то время как тот схватился за ступню и резко дернул на себя. И тут же взвыл. Прошло несколько секунд, и несчастный облегченно вздохнул.

– Ну вот и все, – улыбнулся он, вставая на ноги и притоптывая. – Благодарю, вы оказали мне неоценимую услугу.

Недоверчиво глядя на внезапно выздоровевшего больного, Франсуа пробормотал:

– Рад служить.

Незнакомец учтиво поклонился:

– Нострдам, Мишель де Нострдам.

– Франсуа Легран.

– Очень рад, что вы оказались рядом, мессир Легран. Без вас мне пришлось бы несладко. Как насчет порции Ugni Blanc? Я угощаю.

Франсуа почувствовал, что между ними сразу установилось необъяснимое доверие. Сидя в таверне на рю де ла Призо, он разглядывал нового знакомого. Высокий, широкоплечий, светлые волосы, усы и длинная светлая же борода были аккуратно подстрижены. Карие глаза смотрели вдумчиво и проницательно. На вид ему можно было дать лет сорок пять. Красивым, хорошо поставленным голосом Нострдам рассказал Франсуа, что происходит из семьи сефардов[13], в свое время окончил университет в Монпелье и является доктором медицины (отчего его часто называют на латинский манер Нострадамусом), что несколько лет провел в путешествиях, изучая свойства целебных трав, а последние годы имеет врачебную практику в Марселе. Интересы его, однако, не ограничиваются лишь медициной, он также увлечен алхимией, астрологией и фармацией.

В ответ Франсуа поведал о своей матросской юности, о нападении магрибских пиратов и о годах, проведенных в плену. Упоминание об изучении медицины в Маскаре привело Нострдама в восторг:

– Великий Боже, Легран, вы учились врачеванию?! Это же великолепно! Представьте, как здорово мы могли бы работать вместе, только представьте! Ваше знание восточной медицины и мои навыки в европейской… Я давно мечтал о таком партнере. Как вы полагаете, не можем ли мы… Впрочем, вы еще не закончили свой рассказ, продолжайте, прошу вас.

Франсуа с удивлением чувствовал, что ему приятна радость Нострдама. Почему бы в самом деле не остаться на время в Марселе и не заняться врачеванием?

– Да, собственно, больше и нечего рассказывать. Я только сегодня прибыл в Марсель и сразу же пошел в Сен-Виктор, где и встретил вас.

– Воистину, сам Господь привел вас в эту старую церквушку, – засмеялся Нострдам. – И что же, вы не имеете ни планов, ни жилья здесь?

– Увы, – развел руками Франсуа.

– В таком случае не откажите в любезности разделить со мной мое скромное жилище. Я арендую три комнаты на Гран Рю, одна из них в вашем распоряжении, дорогой Легран.

* * *

Между Мишелем и Франсуа возникла настоящая мужская дружба. Они жили в одном доме, вместе посещали больных и, как и предсказывал Нострдам, отлично дополняли друг друга в работе. А так как болели горожане часто, Франсуа за весьма короткое время познакомился с огромным количеством людей всех возрастов и сословий.

Очень скоро Франсуа понял, с каким необыкновенным человеком свела его судьба. Нострдам свободно говорил на латыни, иврите, древнегреческом, итальянском, французском языках, писал стихи, труды по философии, астрологии и медицине, ставил химические и физические опыты. Главным же, однако, было его удивительное знание целебных трав, из которых Мишель изготавливал пилюли от различных болезней.

Франсуа любил беседовать с Нострдамом и слушать его рассуждения, порой очень необычные. Мишель смотрел на жизнь совершенно по-другому, не так, как Франсуа и другие их современники.

– Поверьте, друг мой, – говорил он, – мы недооцениваем человека. Что каждый из нас сейчас? Всего лишь песчинка, крохотная часть общества. Мы не видим индивидуальности, тех скрытых возможностей, которые есть даже в худшем из нас. Каждый человек неповторим, но наше общество, власть, церковь наотрез отказываются это признать. Если вы выучите наизусть все Писание и будете его рассказывать на всех углах, вас будут восхвалять, а вот если придумаете новый механизм, откроете какой-нибудь неизвестный доселе закон природы – вас обвинят в ереси. Слыхали вы о господине Коперникусе? Этот поляк издал недавно прелюбопытный трактатец – «О вращении небесных сфер». Он, между прочим, утверждает, что Земля есть не центр Вселенной, а всего лишь одна из планет, вместе с другими вращающаяся вокруг Солнца. Не удивлюсь, если он закончит свои дни на костре. Хотя, думаю, он не так уж и неправ…

Нострдам был первым человеком, от которого Франсуа услышал добрые слова в адрес гугенотов – сторонников появившихся несколько лет назад требований реформации католической церкви.

– Чем недоволен мессир Лютер и его последователи? По сути, лишь отходом нынешней церкви от библейских норм. Церковь берет десятину, священнослужители жиреют, проповедуют по каким-то новым книгам, которые зачастую прямо противоречат Священному Писанию. Индульгенции продаются за деньги, без покаяния, без исповеди, и этим дискредитируется Святой престол. А Жан Кальвин? А Гийом Фарель?[14] Чего они хотят? Да, по сути, лишь возвращения к истинной вере, простой и понятной народу, без всех этих сложных толкований, которые нагромоздили богословы за последние века. Конечно, как истинный католик, я их не поддерживаю, но, как человек думающий, не могу не видеть их правоты во многих вопросах. Помяните мое слово, Легран, Франция еще хлебнет немало горя из-за религиозных разногласий.

Некоторые высказывания Нострдама откровенно пугали Франсуа.

– Инквизиция – это стопор всех наук. Сборище дураков, которые ищут ересь там, где ее нет, мешая при этом развитию медицины, астрономии, философии. Насаждают предрассудки… всех кошек истребили, якобы они ведьминское отродье, семя дьявола, потому что видят в темноте… ну, вы знаете. А кошки, между прочим, ловят мышей и крыс. Скажу вам откровенно, думается мне, что именно крысы и есть причина мора, появляющегося в Европе с ужасающей периодичностью. А судебные процессы над животными? Ведь на полном серьезе судят саранчу, гусениц, мух. Назначают им адвокатов, выносят приговоры, отлучают от церкви… Ну не дураки ли? А чуть только появится думающий человек – и они объявляют его еретиком. Говорю вам, мой дорогой Легран: инквизиция и прогресс несовместимы. Невозможно идти вперед, а смотреть назад. На самом деле инквизиторы и есть еретики, ибо мешают человеку познавать законы, созданные Великим Зодчим.

«Когда-нибудь его сожгут на костре инквизиции», – удрученно думал Франсуа.

Жизнь друзей текла по установившемуся расписанию: днем они ходили к пациентам, на закате пропускали кубок вина в ближайшей таверне, а поздним вечером Нострдам садился за книги, среди которых были труды Иоганна Фауста, Агриппы Неттесгеймского, Парацельсуса, и нередко засиживался до утра. Франсуа старался не беспокоить его в это время, но Мишель частенько стучался в его комнату, чтобы прочитать какую-либо цитату или спросить его мнение о той или иной проблеме. Франсуа все чаще и чаще присоединялся к другу, когда тот работал с книгами по врачеванию. Кроме того, Нострдам посвятил его в тайны астрологии, свято веря, что прошлое и будущее любого человека можно прочесть по звездам, нужно лишь уметь это делать. И теперь уже они вдвоем сидели ночи напролет, читая, выписывая, ставя опыты, смешивая травы, соглашаясь и споря.

* * *

После одного из таких ночных бдений Франсуа проспал до полудня. Зайдя в комнату Нострдама, он обнаружил, что друга дома нет. На столе лежала записка: «Срочно вызван к Мортелю». Шарль Мортель был местным торговцем и жил в двух кварталах от Старого Порта. «Что ж, значит, Мишель скоро вернется».

Вопреки ожиданиям, Нострдам вернулся только на закате, расстроенный и встревоженный, и, к удивлению Франсуа, не предложил «навестить хозяина таверны». Он бессильно опустился на стул, повесив голову.

– Что случилось? Мортель умер? – с тревогой спросил Франсуа.

– Нет, он жив. Но непременно умрет в ближайшие день-два. Вчера вечером он приехал из Экса, это в пяти лье отсюда. И привез…

– Господи, да говорите же! Что привез?

– Мор, Легран. Это мор. Пока я был у Мортеля, за мной трижды присылали из разных кварталов, и везде одни и те же признаки – кровохаркание, лихорадка, сильная одышка, боли в груди, кровавая рвота.

Франсуа похолодел. Он, как любой его современник, не раз слышал о Великом чумном море, опустошившем Европу два столетия назад. Знал он и то, что никакого средства от чумы до сих пор не придумано, хотя за эти годы небольшие вспышки болезни случались то в одном, то в другом городе. Мелькнула паническая мысль о бегстве, но в это мгновение Мишель вскочил и с силой ударил кулаком по столу:

– И эти идиоты говорят, что медицина – маловажная наука! «Излечение бренного тела ничто по сравнению со спасением души», – скривившись, передразнил он неведомого собеседника.

Немного успокоившись, Нострдам подошел к Франсуа и, положив руку ему на плечо, проговорил тихо и серьезно:

– Нам с вами, Легран, предстоит большая работа. Мне уже приходилось с этим сталкиваться. Я говорил вам, что моя жена и дети погибли от мора десять лет назад? Нет? Увы, это так. Я не смог их спасти. Но уверяю вас, с тех пор я кое-чему научился. Вероятно, нам не удастся вылечить всех заболевших, но спасти большинство тех, кто еще не заразился, мы сможем, поверьте.

Голова у Франсуа закружилась, он в растерянности опустился на скамью. Он не мог поверить услышанному. Неужели этот безумец хочет, чтобы они стали чумными докторами, противостояли ужасающей заразе?! «Бежать, срочно бежать!»

– Нострдам, не хотите же вы сказать, что останетесь в Марселе и будете бороться с мором?

– Да, друг мой, именно так. И вы останетесь. Мы будем бороться с заразой вместе. По дороге домой я отправил посыльного в Городской совет с запиской. Утром члены совета будут здесь, и мы совместно разработаем необходимые для защиты города меры. А теперь за дело, нам нужно многое успеть.

Половина ночи прошла за работой. Они толкли и смешивали сушеные лепестки роз, лавр, розмарин и другие травы, сортировали их по полотняным мешочкам и пилюлям, добавляли различные масла и жидкости, в изобилии хранившиеся у Нострдама. К тому моменту, когда на колокольне церкви Августинцев пробило два часа ночи, Франсуа падал от усталости. Внимательно посмотрев на него, Мишель предложил:

– Отдохните, друг мой. Завтра предстоит нелегкий день.

Сон не шел. Франсуа ворочался с боку на бок, прислушиваясь к шагам Нострдама за стеной. Безоговорочно доверяя знаниям и опыту друга, он все же сильно сомневался, что тому удастся побороть мор. «Боже, как ему удалось уговорить меня на это безумие?» Но в глубине души он знал ответ на этот вопрос: от Мишеля исходила такая сила, такая уверенность, что противиться ему было невозможно.

Лишь на рассвете Франсуа удалось забыться тяжелым, беспокойным сном.

Проснулся он от шума голосов.

– Миазмы? Териак?[15] Оставьте этот бред, советник, – гремел Нострдам за стеной. – Я, добрый католик, говорю вам – наша сила в медицине и самоорганизации!

Франсуа едва успел натянуть шоссы и камзол, как в его комнату ворвался Мишель:

– Пойдемте, Легран, пора. Почти весь Городской совет уже здесь.

Небольшая комната Нострдама едва вмещала дюжину членов совета. Серьезные, хмурые мужчины стояли и сидели, где возможно. Они приветствовали Франсуа легкими поклонами.

– Позвольте вам представить моего партнера по работе, доктора Леграна. А теперь, господа, давайте обсудим необходимые меры.

Нострдам отошел в угол и, прислонившись спиной к стене, начал:

– Господа советники, мы с доктором Леграном постараемся помочь тем, кому еще можно помочь. От вас же требуются активные меры, дабы не допустить паники в городе и уберечь от мора здоровых горожан. Прежде всего я прошу организовать санитарную комиссию для выявления больных. Члены комиссии должны ежедневно обходить каждый дом, каждую комнату с задачей найти всех заболевших. Аналогичная комиссия необходима для обследования прибывающих в город. Насколько мне известно, все имеющиеся случаи заболевания зафиксированы у людей, прибывших из Экса. Необходимо перекрыть городские ворота и не допустить в Марсель кого бы то ни было из Экса, Пертюи, Салона, Мирамаса, Арля и тому подобное. Вблизи города нужно выбрать несколько зданий, где будут в течение недели находиться все прочие приезжие, а также их товары. Необходимо выделить место для захоронения умерших, достаточно далеко от города, и поставить возле кладбища стражей, дабы пресечь появление там горожан. Создайте несколько похоронных команд и прикажите им собирать трупы со всех домов, церквей и больниц. Велите им рыть могилы не менее туаза глубиной. Снабдите их перчатками, всех до единого, и строго-настрого запретите прикасаться к трупам и их одежде голыми руками. Каждый день после работы перчатки необходимо протирать вот этой настойкой.

Сказав это, Нострдам вручил одному из членов совета большую колбу с розовой жидкостью. Затем отсчитал три дюжины мешочков, заготовленных ночью, и пояснил:

– Чтобы защититься от заражения, каждый член похоронной команды должен использовать эти ароматические травы. Велите каждому привязать их себе на шею. На первое время здесь хватит.

Франсуа изумленно слушал этот план. Как глубоко его продумал Мишель, как четко и всесторонне все рассчитал!

Между тем, передав мешочки членам совета, Нострдам продолжил:

– Пошлите людей для очистки улиц города. Все, что выливается и выбрасывается на улицу, должно быть собрано, вывезено и сожжено. Это необходимо делать не реже чем раз в десять дней. Объясните горожанам, что общение между людьми должно быть сведено к минимуму. Закройте все таверны, питейные заведения, все ярмарки и балаганы, запретите все зрелища. Не должно быть мест, где собиралось бы множество людей. Внушите всем, что прежде, чем что-либо съесть, необходимо ошпарить еду кипятком. Воду же велите брать только из родников, но не из реки. Перед тем как пить, пусть кипятят. Прикажите горожанам почаще менять полотняные простыни на своих кроватях. Заболевших нужно держать взаперти и не позволять им выходить на улицу. Окна же следует оставлять открытыми и не препятствовать поступлению свежего воздуха. Пусть их кормят как можно лучше, чтобы дать плоти силы побороть болезнь, но избегают свиного жира. Я приготовил пилюли, раздайте их всем, кому сможете, – их предписывается держать во рту при опасности заражения. Передайте эти рецепты всем местным аптекарям, пусть изготавливают такие же пилюли и раздают. Запретите траурные одежды, дабы не множить панику. Велите всем каждый день скоблить руки и лицо, это поможет убить заразу. Пресекайте любые гонения, чтобы ни на евреев, ни на кого другого горожане не возлагали вину за эпидемию. Мы же со своей стороны сделаем все, чтобы спасти заболевших. И да поможет нам всем Господь.

В комнате воцарилось молчание, члены Городского совета осмысливали сказанное. И потом заговорили все разом, на ходу распределяя между собой обязанности. План Нострдама был принят без возражений.

* * *

Для Франсуа и Мишеля наступило нелегкое время. Целыми днями, облаченные в одеяние чумных докторов, состоявшее из длинной кожаной рубахи, перчаток и маски, полностью закрывавшей голову и лицо, метались они из конца в конец города, стремясь облегчить страдания несчастных. Друзья взяли за правило оставлять хозяйке, у которой они снимали комнаты, список пациентов на день, чтобы посыльные, приглашавшие их к новым больным, могли их отыскать среди дня.

Впервые переступить порог дома, где жил зараженный, было для Франсуа нелегкой задачей, он едва подавил в себе панику и нестерпимое желание бежать. Однако со временем он привык к постоянной опасности, ободряемый уверенным Нострдамом. Тот без страха входил в любой дом, садился у постели больного и внимательно его осматривал. Затем выслушивал жалобы, интересовался симптомами и для каждого находил утешительные слова.

– Ничего, у вас не самый сложный случай, сударь, – деловито говорил он, – принимайте эти розовые пилюли каждые два часа, молитесь и не унывайте.

– Ого, да у вас богатырский организм, ваше сиятельство. Кушайте больше, и ваша плоть с болезнью сама справится, вот увидите.

– Возьмите этот кусок полотна, он пропитан целебным раствором. Дышите через него постоянно, милейший, это очень скоро вам поможет.

Подбодрив больного, Мишель обычно переходил в другие комнаты, осматривал его близких и давал им наставления:

– Возьмите этот настой, пропитайте им тряпицу и отдайте вашему мужу. Кашель, мокрота – все в тряпицу, и пусть сам бросает ее в бадью, а ему дайте новую, да не забудьте пропитать настоем. Бадью выносите в перчатках, грязные тряпки сожгите на заднем дворе, не касаясь их. Все понятно?

– Вот вам пластина, это спрессованные травы и чеснок. Всякий раз, когда заходите к сестре, держите ее за щекой и сглатывайте сок, это спасет вас от заражения. Близко к больной не подходите, все необходимые снадобья я положил на стул рядом с ее кроватью. Будет хуже – посылайте за мной, но я надеюсь, что сестра ваша с Божьей помощью скоро пойдет на поправку.

Их приглашали и в бедные лачуги, и во дворцы марсельской знати, Нострдам никому не отказывал и со всеми говорил одинаково приветливо и уверенно.

Франсуа чувствовал, как сила Нострдама передается и ему. Он уже без страха заходил в зачумленные дома, уверенно наставляя больных и их родичей. Но главное было не в этом: благодаря Нострдаму в нем росла убежденность, что силой характера человек может противостоять любым, даже самым ужасным напастям. Пребывание рядом с такой мощной личностью вкупе с постоянной опасностью заражения укрепляли силу духа Франсуа, заставляли его верить в себя и в людей вообще. Он вспоминал то уважение к человеку, которое впервые заметил в Милане, и понимал, что сейчас итальянские идеалы стали гораздо ближе его душе и разуму.

Он все сильнее ощущал любовь к жизни. Чем больше они ходили по зачумленным домам, чем больше видели несчастных, нередко уже умирающих людей, тем сильнее Франсуа ценил жизнь, дорожа каждой отпущенной ему минутой. Снова, как когда-то в Алжире, задавал он себе вопрос – сможет ли он в случае опасности забрать жизнь другого человека, чтобы спастись самому? Теперь эта мысль уже не вызывала ужаса, и все чаще Франсуа сомневался в ответе. Он боялся себе признаться в этом, однако в глубине души сознавал: если он заболеет, то, вполне возможно, не устоит и прибегнет к спасительному заклинанию.

Каких только больных не пришлось им повидать! Слабые и буйные, плачущие и хохочущие в припадке болезненного возбуждения, мужественные и отчаявшиеся – все они нуждались в немедленной помощи.

Поначалу Франсуа казалось, что все их усилия тщетны, больных становилось все больше, эпидемия набирала обороты. Друзья, не успевая посетить всех больных вместе, решили разделить вызовы, и теперь доктор Легран обходил зараженные дома в одиночку. Через пару недель уже каждый пятый житель Марселя был заражен. Франсуа совсем было пал духом, но Мишель объяснил, что это в порядке вещей и что скоро принятые меры дадут результат. И в самом деле, действия, предпринятые Городским советом по указанию Нострдама, немало препятствовали распространению заразы. Франсуа все отчетливее понимал, с каким великим человеком посчастливилось ему сдружиться.

По вечерам, после утомительного хождения по больным, Франсуа и Мишель, наскоро перекусив, приступали к приготовлению новых порций розовых пилюль и трав. Эпидемия разрасталась, и лекарств требовалось все больше. К полуночи Франсуа без сил валился в постель, кое-как обработав напоследок рабочие перчатки чудодейственной настойкой Нострдама. Сам же Мишель, пока хватало сил, сидел за своими записями, пытаясь разработать более эффективные препараты от поглощающей город чумы.

Увы, далеко не всегда лечение было успешным. Зачастую их приглашали слишком поздно, когда измученные кровавой рвотой больные уже покрывались темными пятнами или гнойными бубонами, нередки были и случаи, когда болезнь можно было бы победить, будь организм зараженного покрепче, а питание получше. Тем не менее во многих случаях «черная смерть», которая до Нострдама излечивалась крайне редко, выпускала свою жертву из когтистых лап, и больной шел на поправку. И как бы беден ни был выздоровевший, он обязательно приходил к двум эскулапам, спасшим его, с благодарностью и подарками. Однако гораздо чаще поправлялись люди обеспеченные, имевшие хороший уход и питание, и они тоже не скупились, даря Нострдаму и Леграну драгоценности, серебряные и золотые вазы, статуэтки, картины. Все эти богатства друзья продавали, а на вырученные деньги покупали травы для снадобий или еду для зараженных бедняков. И хотя, по настоянию Франсуа, часть денег они откладывали («Никто не знает, дорогой Нострдам, что ждет нас впереди, какие лекарства понадобятся и как дорого будет сырье для них»), все же львиная доля уходила на нужды горожан.

И настал момент, когда их изнурительный труд вкупе с мерами, принятыми Городским советом, дал свои плоды. Уже второй день они имели возможность посещать больных вдвоем, не разделяясь, а это могло означать только одно – эпидемия пошла на спад. Франсуа осознал это, возвращаясь с Мишелем домой после долгого рабочего дня.

– Нострдам, мне кажется или мор и в самом деле отступает?

Эскулап рассмеялся:

– Конечно, дружище. Уже неделя, как число заболевших не увеличивается. Дело идет к победе.

И он весело подмигнул.

Они все еще работали с утра до позднего вечера, но уже не было ощущения, что их усилия напрасны, все чаще и чаще приходили к ним с благодарностью выздоровевшие пациенты, все реже и реже прибегали посыльные, умоляющие поспешить к заболевшим. И когда спустя пару недель за три дня не случилось ни одного нового заражения, стало понятно – они победили! Вскоре их обоих пригласили в Городской совет, где губернатор, барон де Муалон, вручил им дорогие подарки «с нижайшей благодарностью от всех жителей». Друзья ликовали: никому доныне не удавалось победить чуму, а они смогли это сделать и оба остались живы.

Конечно, Франсуа понимал, что основная заслуга принадлежит Нострдаму, составившему целебное снадобье от мора, но считал, что и его собственная роль в общей победе была тоже немала. И когда Мишель по возвращении из Городского совета крепко обнял его и сказал: «Я рад, дружище, что не ошибся в вас», сердце Франсуа затрепетало от гордости.

* * *

На следующее утро, зайдя в комнату Нострдама, Франсуа с удивлением обнаружил, что тот крепко спит. Богатырский организм лекаря, позволявший ему работать на износ в течение нескольких месяцев, наконец потребовал отдыха. Франсуа, тихонько прикрыв дверь, отправился на прогулку. Он шел по городским улочкам, полной грудью вдыхая свежий морской воздух, очищенный им и его другом от зловония чумы. Впервые за последние годы он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Эпидемия побеждена, он больше не одинок, и самое главное, как ему казалось, он смог побороть липкий, позорный страх смерти, мучивший его с того самого дня, когда маленький щенок барахтался в водах Сены.

В прекрасном расположении духа Франсуа вернулся домой в два часа пополудни. Услышал голоса в комнате Нострдама и, решив не мешать, прошел к себе и устроился с книгой на широкой скамье. Но постепенно стал прислушиваться к разговору за стеной. Неизвестный собеседник, видимо, в чем-то убеждал Мишеля. До слуха Франсуа доносились обрывки фраз: «умоляю поспешить», «из всех окон слышится плач», «все таверны и лавки закрылись, улицы поросли сорной травой», «Городской совет молит вас». Молодой человек уже начал догадываться, о чем идет речь, когда в его комнату стремительно вошел Нострдам и без предисловий сообщил:

– Легран, власти Экса просят нас срочно приехать, чтобы остановить бушующий там мор.

Окрыленный марсельским успехом, Франсуа с готовностью кивнул.

Мишель так же стремительно вышел, и через мгновение за стеной прогремел его голос:

– Передайте совету, что завтра к вечеру мы будем у вас.

И снова друзья взялись за изготовление розовых пилюль. По совету Франсуа в их состав было добавлено маковое масло («Уверяю вас, Нострдам, оно поможет уменьшить боль и страдания»), а в настойку, которой чистили перчатки, долили изрядную долю уксуса. Сделав запас снадобий на ближайшее время, они уже на следующее утро в присланной за ними повозке выезжали через северные ворота Марселя.

Экс, бывший в ту пору столицей провинции, оказался довольно большим городом, гораздо больше Марселя. Здесь заседал Парламент Прованса (многие члены которого, впрочем, разбежались, пытаясь спастись от чумы) и жил королевский наместник.

Друзья прибыли в Экс поздним вечером 15 марта 1546 года. Им предоставили небольшой особняк, куда сразу же после их приезда наведались те члены совета, которые еще не сбежали из города. Нострдам повторил им те же наставления, которые когда-то давал в Марселе. Но в этот раз такой же готовности члены совета не проявили. Помявшись, один из них сказал:

– Видите ли, господа, в городе паника. Многих жителей города уже нет в живых, еще большее количество сбежало. Мы, конечно, сделаем все от нас зависящее, но в нашем распоряжении весьма мало людей, да и те больше дорожат своей безопасностью, нежели должностями. Врачей, кроме вас, практически нет, большинство умерли, а иные покинули город… Вам придется работать в обстановке совершеннейшего безумия, и Бог знает, когда мы сможем навести хоть какой-то порядок.

В правдивости этих слов друзья смогли убедиться уже на следующее утро. Картина, открывшаяся их глазам, не могла быть придумана ничьим воспаленным воображением. На узких пустых улочках тут и там валялись трупы, горели погребальные костры, двери многих домов были распахнуты настежь, никто не отваживался зайти в них, чтобы похоронить лежащих там покойников или забрать ценности, из окон доносились стоны, кашель и предсмертные вопли умирающих.

Сидеть дома и ждать, когда придет посыльный с просьбой посетить зараженного, не было никакого смысла – болезнь была повсюду. Поэтому друзья, разделившись, принялись ходить по улицам с криками: «Живые есть?» Если им открывали дверь, они осматривали всех находящихся в доме, раздавали розовые пилюли, мешочки с травами и уксусную настойку, каждому здоровому втолковывая правила гигиены. Одуревшие от горя и страха люди получали каплю надежды, а эскулапы переходили в следующий дом.

Понимая, что сил двух лекарей не хватит на изготовление пилюль и снадобий для всех нуждающихся, Городской совет выделил им в помощь аптекаря Рене Эпильевара, который целыми днями готовил лекарства по рецептам Нострдама.

И снова началась борьба со «смертельным бичом». Врачеватели разделили город пополам, Франсуа досталась часть города севернее St. Sebastien, а Мишелю – южная половина Экса. С утра до позднего вечера каждый из них ходил по запутанным улочкам своей территории, возвращаясь в особняк лишь к ночи. Дома они коротко обменивались мнениями о положении дел в городе и замертво падали на кровать, чтобы утром опять пойти по улицам с криком «Живые есть?». День за днем, неделя за неделей продолжалась эта война с заразой, и казалось, ей не будет конца. Количество ежедневно заболевающих не падало и не увеличивалось, и друзья не могли отследить, достигла ли эпидемия своего пика и пошла ли на спад.

Поначалу их редко пускали в дома, но постепенно молва о двух эскулапах, вылечивших Марсель и приехавших спасать Экс, распространилась по городу, и теперь им чаще открывали двери, многие специально бродили по улицам в поисках Франсуа или Мишеля, чтобы получить порцию пилюль или позвать их к заболевшему родственнику.

Потихоньку стала давать плоды и деятельность Городского совета, изо всех сил пытавшегося выполнить наказы Нострдама. С улиц убрали трупы, организовали деятельность похоронных команд, под страхом смертной казни обязали жителей брать воду только из родников и обдавать кипятком любую пищу. Все эти меры вкупе с надеждой на двух чудо-врачевателей несколько уменьшили панику в городе.

* * *

Как-то раз Франсуа вызвали к пациенту по фамилии Дюваль. Едва взглянув на худого, изможденного старика, он понял, что случай совсем запущенный и надежды нет. Но его заинтересовала фамилия пациента. Отдав необходимые распоряжения по лечению, Франсуа уже приготовился задать вопрос, как тот сам прохрипел:

– Проклятый Экс! Зачем только я сюда приехал? Жил бы себе в Оверни, и никакого мора…

Легран осторожно поинтересовался:

– Почему же вы уехали, любезный?

– Да что там делать-то было? – Старик закашлялся и махнул рукой: – Жена моя померла, сын уехал в Клермон, вот я бросил свое хозяйство в Романьяке да сюда и подался. Здесь сестра моя жила, да только она тоже померла, еще в начале мора.

«Так, значит, это приемный отец Бланки! Тот самый, который заступался за нее перед мамашей Дюваль!»

Франсуа приложил все усилия, чтобы попытаться спасти Жерома, но все оказалось напрасно. Болезнь слишком глубоко запустила когти в его тщедушное тело, и через два дня старик умер.

* * *

Жарким июньским днем, обливаясь потом в своем кожаном одеянии, Франсуа шел по рю де ля Коллеж, совершая очередной изнурительный обход. Всю левую часть улицы занимало здание учебного заведения, ныне пустующее. Справа от него располагался очень красивый дом из желтого песчаника, явно принадлежащий знатной особе. Франсуа с удивлением осознал, что ему ни разу не пришлось зайти в этот дом. Он подошел поближе и привычно крикнул:

– Живые есть?

Прислушавшись в ожидании ответа, он различил то ли писк, то ли стон, но не в доме, а где-то сбоку. Покрутив головой, Франсуа заметил в сотне шагов от себя какую-то кучу тряпья. Подойдя поближе, он разглядел женщину, лежащую на мощенной камнем улице. Она была красивой и совсем юной, голова запрокинута, темные волосы выбились из-под чепца. Рядом копошился малыш лет трех, он тянул ее за руку, хныкал и жалобно приговаривал:

– Подём, ну мама, ну подём.

Чтобы не напугать мальчугана, Франсуа снял маску и, подойдя, пощупал у женщины пульс – она была мертва. На глаза молодого человека навернулись слезы. За последнее время ему довелось видеть очень много бед и страданий, но этот маленький мальчик, пытающийся поднять умершую мать, стал для него на долгие годы воплощением человеческого горя.

Он сгреб ребенка в охапку и потащил прочь от тела матери, на ходу соображая, куда бы его пристроить. Улица упиралась в величественную церковь Святого Спасителя, туда Франсуа и направился, одновременно пытаясь успокоить мальчика.

Войдя в пустующую церковь, он поставил малыша на пол, крепко держа его маленькую ручку. На его зов из глубины церкви появился пожилой священник, и Франсуа коротко изложил свою просьбу.

– Конечно, сын мой, – кивнул служитель, принимая ребенка, – я сегодня же отведу мальчугана в госпиталь Святого Якоба, это совсем близко, прямо за воротами.

Франсуа поблагодарил и уже повернулся, чтобы уйти, но что-то заставило его вернуться.

– За что нам все это, святой отец? – тихо спросил он после секундной заминки.

– Сие нам неведомо, сын мой. Быть может, грехи людские переполнили чашу терпения Господа нашего, а может, под видом мора пришел к нам Всадник Апокалипсиса, чей конь бледен и имя которому – Смерть.

Сам того не желая, Франсуа разрыдался: сказалось напряжение последних месяцев. Он упал на колени, а священник, держа одной рукой малыша, другою молча гладил Франсуа по голове, словно ребенка. В этом бесконечном море отчаяния, охватившем город, даже у служителя Божьего кончились слова утешения.

В середине лета Франсуа почувствовал, что приходит в отчаяние.

– Когда же это прекратится, Нострдам? Сколько мы уже здесь, восемнадцать недель? И ни малейшего просвета, никакого толку от нашей работы!

– Ошибаетесь, Легран, ошибаетесь, – Нострдам, как всегда, не унывал, – десятки людей излечились. Я, знаете ли, по мере сил веду специальный счет и хочу вам сказать, что не одна дюжина человек в этом городе обязана вам жизнью. Поверьте, скоро, очень скоро эпидемия пойдет на спад.

Нострдам ошибся. Неделя шла за неделей, а зараза все бушевала, не желая отступать. Наступила осень, платаны в королевском саду начали облетать, и ветер день-деньской носил сухие листья по вымирающим улочкам.

В один из октябрьских дней, когда Франсуа обходил дома вокруг рыночной площади, к нему подъехала карета, из которой буквально выкатился невысокий полный человечек в богатой одежде:

– Доктор Легран? Умоляю вас, доктор, поспешите! Его сиятельство губернатор занемог.

* * *

Губернатору Прованса Клоду Савойскому, графу де Тенду, было без малого сорок. Это был высокий, несколько полный человек с пронзительным взглядом черных глаз и небольшой бородкой. Пост губернатора достался ему по наследству от отца, Рене Савойского, «великого бастарда Савойи», бывшего незаконнорожденным, но признанным сыном герцога Филиппа II. Дочерью этого же герцога была Луиза Савойская, мать Франциска I. Таким образом, Клод приходился кузеном правящему монарху, что являлось для него предметом большой гордости. Будучи королевским наместником в Провансе, он жил в столице провинции, Эксе, вот уже одиннадцать лет. Был он человеком редкого мужества и, когда на город обрушилась чума, не счел возможным бежать, несмотря на уговоры членов Парламента и Городского совета. Супруга, вопреки его категорическим настояниям, тоже осталась в Эксе, рядом с мужем.

Клод Савойский как мог пытался пресечь панику, раздавал жителям еду и деньги из собственных запасов и всячески пытался ограничить бегство горожан – главным образом, чтобы те не разнесли заразу по всему Провансу. Несмотря на то что большинство людей предпочитали прятаться в своих домах, он, как и в прежние времена, ежедневно выезжал на прогулку, дабы хоть как-то придать уверенности обезумевшим от страха людям.

Граф знал о прибытии в город двух врачей, но, отдавая должное их смелости, всерьез их возможности все же не воспринимал. Кто они? Один хоть и имеет степень доктора, но является выходцем из еврейской семьи, а второй и вовсе изучал медицину где-то в Алжире. Его сиятельству был не чужд некоторый снобизм.

Но когда после одной из таких демонстративных прогулок граф почувствовал боль в груди, слабость и лихорадку, ему ничего не оставалось, как послать за одним из докторов.

Губернатор жил в том самом особняке из желтого песчаника, который когда-то привлек внимание Франсуа. Лошади мигом домчали до него, и через четверть часа Легран уже входил в опочивальню губернатора, перед которой из уважения к статусу пациента снял маску.

– Ваше сиятельство, – Франсуа низко поклонился.

Клод Савойский, которого сознание еще не покинуло, из последних сил пытался сохранять светский лоск. Он предложил эскулапу бокал бургундского и попытался завести любезную беседу, но тут силы оставили его. Жестоко закашлявшись, он в изнеможении упал на подушки.

Франсуа, не теряя времени, тщательно осмотрел больного и кивком подозвал маленького круглого человечка, привезшего его сюда. Тот стоял вместе с несколькими слугами у стены и тут же подбежал к Леграну.

– Эти пилюли прошу давать его сиятельству каждые три часа, – скомандовал Франсуа, вынимая из сумы различные снадобья, – пусть держит их за щекой или под языком. Вот эти – утром и вечером. Настойкой – вот она – обтирайте графу лоб, виски, грудь по несколько раз на дню. Вот эту траву и еще эту повесьте у изголовья кровати. Держите окна открытыми: его сиятельству необходим свежий воздух. Помните, все манипуляции необходимо проводить в перчатках, которые сразу после использования необходимо чистить вот этой жидкостью. Я скоро вернусь, чтобы посмотреть, как идут дела.

Дав еще несколько распоряжений, он удалился.

На следующий день графу стало совсем худо, он метался в горячке, непрерывно кашляя. Франсуа упросил Нострдама оставить на время своих больных и зайти с ним к Клоду Савойскому. Мишель осмотрел больного и признал лечение друга совершенно правильным.

– Нельзя сделать более, чем сделали вы, Легран, – категорично заявил он.

Но Франсуа считал иначе. Прекрасно понимая, каким ударом для всего Экса будет смерть губернатора Прованса, он решил остаться с графом, дабы сделать все, что в его силах.

Провожая Нострдама к выходу, Франсуа увидел горничную, которая передала пожелание госпожи видеть их. Друзей провели в большую гостиную, где за вышиванием сидела супруга графа Франсуаза.

При виде эскулапов дама вскочила и бросилась к ним, заламывая руки:

– Скажите, бога ради, скажите мне, что есть надежда, господа!

Врачеватели поклонились, и Нострдам сделал шаг назад, предоставляя Франсуа право ответа. Тот промолвил:

– Мадам, надежда всегда пребывает с нами. Не буду скрывать: положение непростое, но ежели его сиятельству удастся пережить завтрашний день, моя надежда возрастет многократно.

Графиня, рыдая, уткнулась в платок и жестом приказала им удалиться.

В течение четырех дней Франсуа боролся за жизнь губернатора без отдыха и почти без сна. Он приказал поставить рядом с постелью Клода Савойского походную кровать для себя. В спокойные минуты, когда граф находился в забытьи, Франсуа мог прилечь, все остальное время он неотлучно находился при больном, пичкая его пилюлями, делая обтирания, заставляя вдыхать пряный запах трав, меняя его простыни и сорочки. К утру пятого дня стало понятно: губернатор выздоравливает, Франсуа сумел выходить его. Но сам заразился.

* * *

Клод Савойский не позволил перевезти доктора Леграна домой. Он выделил гостевую спальню, где врачеватель был размещен со всеми удобствами, насколько это было возможно в его положении. Тут же послали за Нострдамом. В ожидании друга Франсуа, попросив принести свою суму, тут же засунул в рот сразу несколько розовых пилюль и приказал обтереть себя уксусной настойкой. Тем временем прибыл Мишель. Широкими шагами подойдя к постели, он взял Франсуа за руку и медленно, почти по слогам, произнес:

– Легран, не сомневайтесь, мы выкарабкаемся.

Это «мы» тронуло Франсуа до глубины души.

И снова началась борьба со смертью, но на этот раз ставкой была жизнь Франсуа. Нострдам разрывался между своими пациентами и другом, забегая к нему несколько раз на дню. С вечера и до утра Мишель не отходил от него ни на шаг, пытаясь каждое мгновение обернуть к пользе больного. Пилюли, настойки, растворы, травы сменяли друг друга бесконечной чередой.

Франсуа била жестокая лихорадка. Когда он был в сознании, его мучила боль в груди и кашель, он задыхался. Периоды возбуждения сменялись слабостью, вслед за которой приходило беспамятство. В бреду ему мерещилась закутанная в черное фигура и мертвенно-бледное лицо под надвинутым капюшоном. Она протягивала к нему свою руку-кость и нараспев декламировала:

Настанет день, и я приду за каждым.

Кто будет следующим? Возможно, ты?

– Нет! Нет! – хрипел несчастный, пугая задремавшего в кресле Нострдама, и с трудом возвращался в реальность.

В минуты просветления Франсуа пытался решить, что ему следует предпринять для спасения. Он знал чудодейственное заклинание и в любой момент мог поменяться местами с Нострдамом, но эта мысль была ему глубоко противна. Он чувствовал, что не вправе забрать жизнь столь великого человека, а самое главное – Мишель был его другом. Конечно, если дела будут совсем плохи… «Нет, только не это. Слуги, губернатор или любой, кто подойдет ко мне, только не Нострдам. Только не он… не он… Так что же? Выходит, я уже готов убить кого-то ради собственного спасения?! О Господи, прости меня!»

И он снова погружался в беспамятство.

Франсуа не пришлось делать свой страшный выбор. Три дня спустя стало ясно, что болезнь отступает. Заметив, что и температура приходит в норму, Нострдам с облегчением вздохнул и отправился проведать губернатора. Тот уже казался совсем здоровым, и лишь небольшая слабость напоминала о недавнем страшном недуге.

Как только позволил Нострдам, граф тут же появился у постели Франсуа, осторожно взял его за руку и проговорил:

– Друг мой – вы ведь позволите мне так вас называть? Не могу выразить словами свою благодарность, но поверьте моему слову: я найду способ отблагодарить вас. Отныне и навсегда я ваш преданнейший друг! Чуть вам что-то понадобится – лишь дайте мне знать, и я почту за величайшее счастье устроить вашу просьбу. А сейчас молю вас остаться в моем доме и жить здесь, сколько вам захочется.

После ухода графа измученный, но воодушевленный Нострдам стал рассказывать Франсуа новости:

– Чума резко пошла на убыль, мой дорогой Легран. Холода и наши усилия сделали свое дело. Город выздоравливает, жители уже начинают возвращаться. Городской совет в восторге, установил нам пожизненную пенсию. Если бы не пост, эти господа уже сейчас устроили бы праздник, но придется им подождать до Рождества. Еще неделя, и с мором будет полностью покончено. Я сам довершу дело, вам не стоит беспокоиться.

* * *

Наверное, ни одна зима в Эксе не проходила столь радостно. Мор миновал, и сразу после Рождества улицы огласились радостными криками и пением. Жизнь превратилась в бесконечную череду праздников, концертов и балов. Город, почти год проживший под угрозой смерти, просыпался, воспевая торжество жизни. Уличные представления, ярмарки, спектакли, балаганы следовали бесконечной чередой. С утра народ валом валил в церкви, дабы возблагодарить Господа за чудесное спасение, а вечерами предавался безудержному веселью.

Франсуа не остался в стороне от всеобщей радости. Выздоровев, он продолжал жить в доме губернатора, который познакомил его со всей светской верхушкой города. Кое-кого Франсуа уже знал и даже лечил, но большинство покидали город на время эпидемии. Леграна закружил вихрь светских развлечений. Но порой он с горечью думал – скоро восторг горожан поутихнет, и что тогда? Он снова окажется простым, никому не нужным провинциальным доктором. И прости-прощай дом губернатора, великосветские знакомства и надежды на лучшую жизнь. Сейчас он запросто сидит за одним столом с самыми знатными людьми города, а через месяц-другой будет вынужден вернуться в маленькую квартирку Нострдама в Марселе. Франсуа мучительно ломал голову, пытаясь сообразить, как ему остаться в кругу этих знатных вельмож, но ничего не мог придумать. А пока бал следовал за балом, прием за приемом, и Франсуа искренне наслаждался беззаботной жизнью среди новых знакомых.

Жители города постоянно приходили к нему с благодарностями и подарками. Не остался в стороне и Клод Савойский, подаривший своему спасителю огромный сапфир.

– Вы можете вставить его в кольцо, а можете заложить. Уверяю вас, дорогой друг, даже самый скупой ростовщик даст вам за него не менее восьми тысяч ливров.

«Теперь я весьма обеспеченный человек, – думал Франсуа, – но по-прежнему всего лишь простолюдин, без земли, без дворянства, без связей».

Проблема решилась сама собой.

Однажды в разговоре граф похвастался, что приходится кузеном самому королю. Франсуа улыбнулся и проговорил:

– Я тоже однажды… то есть мой отец… имел честь общаться с ним, в бытность его еще графом Ангулемским.

– Ежели желаете, я буду счастлив представить вас моему кузену, в августе я как раз собираюсь в Париж, – предложил губернатор и добавил, смеясь: – У вас четыре месяца на размышление.

Эта мысль буквально окрылила Франсуа. Быть представленным королю – да мог ли он помыслить о таком счастье! Всю жизнь он втайне мечтал о том, чтобы войти в круг благородных людей, а тут… сам король! Ему не придется возвращаться в маленькую комнатку в Марселе, он поедет в Париж… и уж там-то он сможет развернуться! Когда глупая ревность вынудила его сбежать из родного дома, он не подумал, какие перспективы для него мог иметь брак Женевьевы с Филиппом де Леруа – ведь братья Филиппа были ближайшими друзьями Франциска. Ну что ж, тогда он сделал глупость, но сейчас не упустит своего шанса.

* * *

В начале апреля Франсуа прогуливался с Мишелем по королевскому саду.

– Ходят слухи, что нашими делами заинтересовалась Святая инквизиция, – встревоженно сообщил Нострдам. – Сначала остановили мор в Марселе, потом в Эксе… Вот святые отцы и интересуются, каким дьявольским колдовством нам это удалось.

– Думаю, нам не о чем тревожиться, – беспечно ответил Франсуа, – ведь мы находимся под покровительством губернатора.

– Боюсь, его сиятельство тут бессилен, вы прекрасно знаете, что инквизиция подчиняется только Святому престолу.

– А что, Болонский конкордат уже отменили и наша церковь больше не подчиняется королю? – засмеялся Франсуа.

– Не заблуждайтесь, Легран. Церковный суд по-прежнему принадлежит папе.

– Что же вы предлагаете?

– Едемте в Салон, это городок в нескольких лье отсюда. Мой брат там занимает высокий пост, он поможет нам. А ежели Святая инквизиция и там нас найдет, мы с вами можем отправиться в путешествие.

«Иметь возможность быть представленным королю, а вместо этого прятаться в захолустье?»

– Нет! – решительно произнес Франсуа. – Мы спасли от смерти два города, и никакая инквизиция этого не изменит. Никто не посмеет судить нас. Право, Нострдам, я вам удивляюсь: вы научили меня быть сильным, бороться с тем, что победить почти невозможно, а теперь сами же предлагаете бежать.

Нострдам усмехнулся:

– Мор – это всего лишь мор. Святая инквизиция куда страшнее: это бесчеловечный механизм, который перемелет любого. Так что очень вас прошу, друг мой, подумайте.

Посоветовавшись с губернатором, Франсуа решил рискнуть и остаться. Граф клятвенно заверил, что никому не позволит его тронуть. Нострдам же твердо решил уехать. Он назначил отъезд на 10 апреля. Клод Савойский предоставил для путешествия свою карету, и ранним утром эскулап собрался в путь. Вокруг толпились горожане, желавшие в последний раз сказать слова благодарности чудо-лекарю или просто поглазеть на него.

Мишель и Франсуа, обнявшись, тепло простились.

– Мне жаль с вами расставаться.

– Обещаю вам, Легран, мы еще встретимся.

– Откуда вы знаете, дружище?

Нострдам подмигнул:

– Вы забыли? Я умею читать будущее.

Два дня спустя в комнату Франсуа вошел Жером, камердинер Клода Савойского:

– Его сиятельство просит вас зайти, как только вам будет удобно.

Губернатор имел вид печальный и обеспокоенный. К удивлению Франсуа, он не предложил ему сесть и сам остался стоять. Указав на бумагу с траурной печатью, лежавшую на столе, граф сообщил:

– Я только что получил депешу из Парижа. Король Франциск скончался.

Франсуа перекрестился и, как того требовал обычай, пробормотал:

– Помолимся за его душу.

Перед его мысленным взором встал кудрявый черноволосый юноша, встреченный им на приеме в честь именин короля Людовика много лет назад…

– Да, друг мой, увы. Франция потеряла прекрасного монарха, а я – любимого кузена.

– Наша поездка отменяется? – быстро спросил Франсуа и покраснел, поняв неуместность своего вопроса.

Но граф учтиво сделал вид, что не заметил его оплошности.

– Напротив, мы поедем ко двору раньше, чем я полагал. Коронация состоится в Реймсе недель через десять, там я вас и представлю.

* * *

Как-то в конце весны, зайдя пропустить кружку пива в трактир, Франсуа обратил внимание на сидевших за соседним столом мужчин. Их разговор показался ему интересным, он прислушался.

– И остались мы теперь без короля, – говорил мускулистый верзила с сильным парижским акцентом.

– Да как же? – удивился сидящий напротив худой старичок с седой бороденкой. – Разве ж у короля не осталось наследников? Слыхал я, сыновей-то у него много.

– Дофин, конечно же, есть, – согласился верзила, – он и будет теперь королем. Да только он, считай, себе не принадлежит. Влюблен он сильно в одну знатную вертихвостку, и дамочка эта крутит им как хочет. Ни в чем у Генриха отказа ей нету, даром, что женат. Покойный король Франциск уж как, бывало, защищал его женушку-то. Она ж, Джино, почитай, из ваших краев, из Флоренции ее Генриху привезли, Екатерину-то нашу. И, говорят, не пришлась она ко двору нашему поначалу, потому как она из семейства Медичи, а они купцы, а не какие-нибудь там аристократы. А старый король взял ее под свою опеку и в обиду никому не давал. Но я тебе так скажу: будь ты хоть какой могущественный, а против любви нет власти ни у кого. Вот полюбилась Генриху та вертихвостка – и что тут сделаешь? Не мила ему Катерина-то! Уж я чую, она, бедняжка, настрадалась, ладно бы муженек все втихаря делал – а то ведь при всем королевском дворе. Да что там двор, весь Париж знает о вертихвостке-то!

– Да-а, дела… – крякнул старичок. – Так ведь, коли король-то помер, значит, невестка-то его теперь королевой стала? Катерина-то?

– Королева, ага. Да что толку? Муж-то ее – король, разве он позволит с его полюбовницей что-то сотворить? При всем честном народе с ней крутит, ни на кого не глядя, стыд и срам. Эх, да что говорить…

Верзила махнул рукой и хлопнул опустевшей кружкой по столу, требуя еще вина.

Франсуа просидел в трактире до позднего вечера. Мысли вихрем проносились в голове. Екатерина де Медичи, кузина его Бланки, – королева Франции?! Может ли такое быть? Эх, знай они об этом раньше – их судьба сложилась бы по-иному. Будь Бланка жива – им достаточно было бы показать королеве перстень. Как жаль, что все так вышло!

Ночью он внезапно проснулся. Бланка была кузиной королевы, да, но кому об этом известно? Вернее, кто может знать, что незаконнорожденным ребенком Анны де Ла Тур была именно она? Ведь перстень-то у него! А что, если… Никто, кроме Ксавье и, может быть, пары приближенных дам, о малышке не знал. Если он предъявит Екатерине кольцо и скажет, что ребенком Анны является именно он, Франсуа, – кто сможет это опровергнуть? Ведь Дювали уже умерли. «Нет, я никогда не решусь на такое!»

И в то же время он чувствовал, как что-то новое, дерзкое рождается в его душе. И это что-то толкало его на поступок. Кем он был? Всего лишь жалким перчаточником, моряком, доктором. А кем может стать? Он должен, обязан рискнуть! Он получил редчайший, уникальный шанс не просто выбиться в люди, но встать в одном ряду с самыми знатными и сильными людьми королевства. И он не имеет права этот шанс упустить!

Всю ночь Франсуа ворочался без сна. К утру он твердо решил, что предпримет все усилия, чтобы обмануть королеву и заставить ее поверить, что он – ее кузен. Конечно, нельзя прийти к Екатерине и вот так просто сказать: «Я ваш брат». Необходимо создать ситуацию, при которой она сама начнет его расспрашивать, нужно, чтобы у королевы было ощущение, что она сама обо всем догадалась. Но как это сделать? Рассказать Клоду Савойскому о своей «тайне»? Нет, пожалуй, не стоит.

Преисполненный решимости, он начал в деталях обдумывать свой дерзкий план.

Франсуа постриг усы и бороду по последней парижской моде и по совету графа де Тенда заказал себе парадный костюм у лучшего портного Экса. Сам костюм был темный, а для лент, поразмыслив, Легран выбрал цвета Ла Туров – желтый и красный, которые, по странному совпадению, оказались и цветами Медичи. «Что ж, тем лучше». Франсуа с удивлением разглядывал себя в огромном венецианском зеркале, стоявшем в парадной зале графского особняка: ни дать ни взять нарядный парижский вельможа! Да неужто королева не клюнет? Нет, он сможет, он должен обвести ее вокруг пальца. А потом… Статус кузена королевы откроет ему все дороги, и вот тогда-то он развернется. У него будет все – положение, земли, титул, власть, деньги. И чтобы получить это, он готов интриговать, хитрить, обманывать…

Франсуа Легран чувствовал в себе зарождение какой-то новой, неведомой ему ранее силы. Он еще раз с удовольствием оглядел себя в зеркале и весело подмигнул своему отражению: «Держись, Париж. Я еду!»

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Доктор Голд замолчал, чтобы немного отдышаться.

– Невероятно! – прошептал викарий. – Вы знали самого Нострадамуса, помогали ему лечить чуму!

– Да, дорогой друг, знал. Но мне думается, неверно говорить, что я ему только помогал. Конечно, могучий разум Нострдама создал пилюли от мора и разработал план, помогающий остановить распространение болезни. Но в остальном мы работали вместе. Пользуясь знаниями, полученными в Алжире, я помог усовершенствовать лекарства, и Мишель не раз говорил, что моя помощь бесценна. Так что правильнее будет сказать, что, вдохновленный его идеями и силой характера, я лечил чуму наравне с ним, а не просто помогал.

– Да, конечно, – поспешно кивнул священник, не желая спорить, – извините. Может быть, вы отдохнете немного?

Доктор отрицательно покачал головой:

– Нет, Джон, спасибо. Лучше позовите Уоткинса, пусть принесет чаю.

Священник наклонился и протянул руку к шнуру от колокольчика, висевшего в изголовье кровати.

Покончив с чаем, Голд печально улыбнулся:

– Что ж, Джон, продолжим? Я снова бодр и свеж.

Священник с жалостью посмотрел на друга, откашлялся и напомнил:

– Итак, вы остановились на том, что граф собрался отвезти вас в Париж.

Голд помолчал, собираясь с мыслями.

– Совершенно верно. Надо вам сказать, друг мой, что я частенько завидовал знатным особам и очень хотел оказаться на их месте. Власть, богатство – тогда я всерьез полагал, что это важно. Долгое пребывание в доме Клода Савойского развратило меня, и как раньше я панически боялся смерти, так теперь был в ужасе от одной лишь мысли, что мне придется покинуть этот круг избранных. Я возненавидел свое незнатное происхождение и готов был пойти на все, лишь бы пребывать среди них на сколь-нибудь законных основаниях. А тут такой шанс, сама королева! Как я уже говорил, в теле Франсуа я стал смелее, сильнее духом, изобретательнее – я стал авантюристом. Один пеший поход из Парижа в Овернь чего стоит, не говоря уже о решении пойти в матросы, об истории с Жабой и так далее. Немудрено, что мне не просто пришла в голову идея выдать себя за потомка Ла Туров, но я еще имел дерзость попробовать воплотить ее в жизнь.

– Неужели тело так сильно влияет на личность?

– Да, именно так. Со временем мне много раз пришлось в этом убедиться, когда я после каждого переселения обнаруживал в себе все новые и новые качества. Однако, как бы это объяснить… они не были подавляющими, я вполне мог их контролировать. Другими словами, нельзя сказать, что я неосознанно делал бы дурное, если, скажем, переселился б в тело негодяя. Если я поступал бесчестно, то всегда отдавал себе в этом отчет, другое дело, что временами мне было на это наплевать. Но тут, думаю, дело не в том, чье тело я занимал, а в том, как изменялся я сам под действием обстоятельств.

– Понимаю, – задумчиво кивнул викарий. – Что же было дальше?

Доктор потер руками лицо и, вздохнув, продолжил свой рассказ.

Франция, XVI век

Из Парижа пришла депеша: коронация Генриха назначалась на 26 июля. Она должна была проходить в Реймсе, городе, где традиционно короновались французские монархи.

В конце июня из Экса выехала кавалькада, состоящая из провинциальных сановников, приглашенных на коронацию, свиты Клода Савойского, самого графа и, конечно же, Франсуа. Ехали долго, отдыхая на особых постоялых дворах, предназначенных для королевских курьеров. Дорога заняла почти месяц, и в Реймс кавалькада прибыла 23 июля, накануне приезда королевского двора. Граф де Тенд, Франсуа и несколько крупнейших сановников Прованса расположились в Palais du Tau – архиепископском дворце.

Сразу ощущалось, что город готовится к великому событию. Со времени предыдущей коронации прошло более тридцати лет, и горожане находились в радостном волнении, с нетерпением ожидая прибытия двора. По улицам ходили нарядные жители, здания украшались цветами и сине-золотыми лентами, ожидание грядущего праздника буквально наполняло воздух.

* * *

Ранним утром следующего дня Франсуа, сопровождающий Клода Савойского, сидел вместе с другими сановниками на специально для знати выстроенной трибуне рядом с Porte de Vesle – воротами, через которые в город должен был въехать Генрих со свитой. Рядом вдоль дороги выстроились толпы горожан.

«Вот оно, – блаженно размышлял Франсуа, – начинается. Я уже не с бедняками, как когда-то, а здесь, вместе с высокородными господами».

На первом ряду, ближе всего к дороге, расположилась группа с шиком одетых дворян.

– Местная знать, – пояснил граф, – они будут вручать королю ключи от города.

Сердце Франсуа радостно билось: вот сейчас он увидит Екатерину, сестру своей Бланки. Удастся ли его авантюра? Сможет ли он убедить королеву, что является ее кузеном?

Ждать пришлось долго. Но вот наконец вдали показалась процессия, зазвонили городские колокола, и толпа огласилась радостными криками. Местные сановники поспешно выстроились на дороге.

Въезд в город королевского кортежа был обставлен с большой пышностью. Первыми к воротам Реймса приблизились всадники в нарядных одеждах с королевскими штандартами в руках. Лошади их были покрыты длинными, до земли, синими попонами, расшитыми золотыми лилиями. Медленным ходом кавалькада торжественно проследовала до того места, где расположились местные дворяне. Здесь всадники, разделившись, остановили лошадей по обе стороны дороги.

А в ворота уже въезжала позолоченная карета с королевскими гербами, запряженная шестеркой породистых рысаков. Представители местной знати двинулись ей навстречу. Всадники, сопровождавшие карету, пропустили ее вперед. К ней тут же подошел паж, ведя под уздцы великолепного белого скакуна. Дверца кареты открылась, и вышел Генрих.

Король был высокий, темноглазый, темноволосый, с темными же усами и бородкой, изящный и статный. Он вскочил на подведенного коня и выступил навстречу местным дворянам. Грянула музыка, и, сохраняя максимальную торжественность, представители Реймса вручили королю ключи от города. Далее Генрих поехал медленным шагом, благородным полукивком-полупоклоном приветствуя радостно кричавшую толпу горожан.

Раздался грохот – то Реймс салютовал новому королю залпом многочисленных пушек.

За Генрихом в город въехали десятки карет и повозок, в которых сидели разряженные дамы. Клод Савойский указал на одну из них и тихо прошептал:

– Королева!

Франсуа жадно впился в нее взглядом. Лет двадцати восьми, те же волосы, золотистые в рыжину, как у Бланки и Анны, те же, чуть навыкате, серые глаза. Но, в отличие от лукавства его ветреной возлюбленной и доброты дочери, на лице Екатерины лежала печаль. Ее нельзя было назвать красавицей, но в ней чувствовалось какое-то строгое, почти чопорное достоинство, а взгляд светился умом и внутренней силой. Франсуа понял, что обмануть королеву будет нелегко.

Мимо церкви St-Pierre le Vieil и городской ратуши процессия направилась в Реймский собор, где кардинал Жан Лотарингский в праздничном облачении золотого цвета провел мессу для короля и придворных. После мессы его преосвященство обратился к Генриху с традиционной речью, поведав о первом короле франков Хлодвиге, о крестившем его святом Ремигии, о… Дальше Франсуа не слушал.

Он отыскал глазами Екатерину и любовался ею с тихой грустью. Она походила на его чудесную Бланку, вид королевы разбередил в его душе давно утихшую боль потери.

Только сейчас он обратил внимание на свободный покрой платья Екатерины, говоривший о том, что вскоре ей предстоит родить. «Что ж, тем лучше, дамы в таком положении обыкновенно более сентиментальны…»

Служба не затянулась, и на закате придворные дамы расселись по каретам, кавалеры вскочили на коней, и все отправились в Palais du Tau. Вечером Генрих давал прием для самых приближенных особ, каковой являлся и Клод Савойский. Договорившись о встрече с Франсуа утром, граф отправился к королю.

* * *

Хотя прием затянулся допоздна, на следующий день рано утром весь двор уже был на ногах. Генрих в сопровождении придворных отправился в пешую прогулку по городу. Вдоль улиц по-прежнему толпились горожане, непрерывно выкрикивающие слова приветствия, радости и покорности новому государю. Король, улыбаясь, шел под руку с красавицей в черно-белом атласном платье. Екатерина следовала чуть поодаль, опираясь на руку дородного седовласого господина.

Франсуа шагал рядом с Клодом Савойским, совсем недалеко от монаршей четы. Граф познакомил его с несколькими дамами, шедшими рядом, которым высокий темноволосый красавец сразу понравился. То одна, то другая брала его под руку и щебетала:

– Не правда ли, господин Легран, мадам сенешальша сегодня чудо как хороша?

– Страшно представить, сударь, какая власть теперь будет у этой дамы!

– Взгляните, какими глазами смотрит на Диану ее величество!

И в самом деле, в глазах королевы плескались боль и ревность. В этот же день Франсуа узнал, что Диана де Пуатье, шедшая сейчас рука об руку с государем, является его возлюбленной, что король не скрывает своей страсти и открыто пренебрегает супругой. Можно только догадываться, как страдает Екатерина!

Меж тем Генрих, поклонившись своей прекрасной спутнице, обернулся к жене и подал ей руку. Диана тут же отступила на шаг, не желая нарушать церемонию: шествие подходило к базилике Saint-Remi, куда монарх должен был зайти вместе с супругой.

В базилике король, как того требовала традиция, поклонился могиле святого Ремигия, полюбовался гобеленами с изображением сцен из его жизни и осмотрел ковчежек со Святой Стеклянницей. Этот сосуд, по преданию, содержал священный елей, которым более тысячи лет назад крестили короля Хлодвига. За последние несколько столетий ни одна коронация не обошлась без священного елея: по капельке его добавляли в миро при помазании нового короля.

Наконец процессия вышла из базилики. Пройдя сотню шагов, придворные увидели на площади и в саду перед церковью St-Martin шатры с накрытыми столами. Послышался радостный гул: день был жаркий, и все порядком устали.

Франсуа сидел на раскладном стуле между двумя дамами и лакомился пока еще редкими для Франции апельсинами, когда его подозвал Клод Савойский:

– Друг мой, королю вас представить раньше завтрашнего вечера я не смогу, но с удовольствием представлю ее величеству прямо здесь. Сейчас как раз удобный случай, взгляните.

Легран обернулся и увидел Екатерину, сидящую в тени деревьев в компании все того же седовласого господина. Их окружала дюжина придворных дам.

– Коннетабль де Монморанси, – пояснил граф, – муж моей сестры. Ждите здесь.

Это было так неожиданно, что у Франсуа душа ушла в пятки. Он видел, как Клод Савойский подошел к королеве и церемонно раскланялся:

– Сударыня, если что-то и может примирить меня с утратой моего дражайшего кузена, так это счастье видеть вас королевой.

Екатерина ему явно обрадовалась, заговорила с ним запросто и назвала дядюшкой.

Граф повернулся к коннетаблю:

– Дорогой брат!

Началась непринужденная беседа, и Франсуа было подумал, что о нем забыли, но в этот момент граф обернулся и махнул ему рукой. Стараясь, чтобы его походка не выглядела робкой, Франсуа приблизился.

– Дорогая племянница, – начал Клод Савойский, – позвольте представить вам моего дражайшего друга, без которого меня давно не было бы в живых, доктора Франсуа Леграна.

Королева с интересом взглянула на молодого человека, который скромно ей поклонился, и произнесла:

– Франция в большом долгу перед вами, мессир Легран, если наш дядюшка обязан вам жизнью.

Франсуа покраснел, чем вызвал улыбку королевы и радостный шепот придворных дам. Екатерина обратилась к графу:

– Поведайте же нам скорее эту историю.

Дамы тут же защебетали, мелодичными голосами повторяя ту же просьбу.

Надо отдать должное Клоду Савойскому: он как мог превознес заслуги Франсуа. Рассказал о страшной чуме в Эксе и о двух смелых врачевателях («это были мессир Легран с помощником»), пришедших на помощь городу. Не забыл граф рассказать и о собственной болезни, о том, как Франсуа его вылечил и как сам заразился. Дамы охали, ахали и к концу повествования были буквально влюблены в мужественного лекаря. Екатерина сказала с улыбкой:

– Благодарим вас, мессир Легран, мы очень вам обязаны. Мне и моему супругу было бы очень больно потерять дорогого дядюшку.

– А мне – дражайшего брата, – подхватил коннетабль.

Король поднялся из-за стола, все тут же вскочили, задвигались стулья, зашуршали платья. Генрих, предложив руку Диане, направился к королеве.

– Довольны ли вы обедом, сударыня? – галантно спросил он.

Екатерина не успела ответить, его величество повернул голову и увидел Клода Савойского.

– Наш дорогой дядюшка, – обрадовался король.

Граф преклонил колени.

– Полно, полно, ваше сиятельство, встаньте. Мы очень рады вас видеть. Как дела в Провансе? Пожалуйста, не пропадайте, нам очень хочется с вами поболтать.

Сказав это, он снова предложил руку Диане и прошествовал дальше. За ним двинулись Екатерина с коннетаблем и все придворные.

День закончился еще одной мессой в Реймском соборе.

* * *

Ранним утром воскресенья началась коронация. Еще никогда Франсуа не доводилось видеть столь грандиозного зрелища.

На рассвете король направился из Palais du Tau в Реймский собор. Перед ним шествовали музыканты, сотня гвардейцев, за ним – придворные и представители знати со всей Франции.

Клод Савойский, будучи родичем короля, имел право следовать в первых рядах. У Франсуа такого права, естественно, не было, но, в нарушение всех традиций, граф де Тенд держал его при себе неотлучно. Поэтому их обоих в числе самых близких придворных пропустили в центральный неф украшенного геральдическими гобеленами собора, где были расставлены кресла для знатных гостей. Они сели в третьем ряду, и Франсуа с удивлением обнаружил, что прямо перед ними расположилась королева, а в самом центре первого ряда – Диана де Пуатье. Какое унижение для Екатерины!

С их мест оба прекрасно видели всю церемонию. Впрочем, Франсуа не понял бы и малой части происходящего, если бы дамы, сидевшие по обе стороны от него, не взяли Леграна под свое покровительство, поясняя каждый шаг под звуки непрерывно читавшихся молитв.

– Вот идет настоятель Аббатства Святого Ремигия в окружении монахов и рыцарей, к его шее цепью прикован ларец со Святой Стеклянницей. Он клянется вернуть реликвию в базилику, – шептала дама слева.

– Короля готовятся помазать миром со священным елеем. Пока Стеклянницу держит Луи де Бурбон-Вандом, епископ Ланский, – вторила ей дама справа.

– Сейчас его величество развязывает шнуровку туники, чтобы обнажить грудь и плечи.

– Смотрите, самый главный момент: Шарль де Гиз, архиепископ Реймский, проводит обряд помазания.

– Помазанного короля облачают в тунику и далматику. Вот Одет де Шалиньи, епископ Бове, подносит королевскую мантию.

– Клод де Лонги де Живри, Лангрский епископ, вручает скипетр, Роберт Ленонкур, епископ Шалона, – королевское кольцо, а епископ Нуайона – как бишь его зовут? – кажется, Иоанн Ангес, несет королевскую перевязь.

– Вот пошли светские пэры, высшая знать. Смотрите, вручают корону, золотые шпоры, королевский меч. Считается, что это легендарный Жуайёз, принадлежавший Карлу Великому. Представьте, сударь, молва утверждает, что клинок этого меча – то самое копье, которым пронзили распятого Христа.

– А это геральдические знамена и боевой штандарт, их тоже вручают королю пэры.

– Его величество произносит клятву, обещая уважать церковь и граждан, обеспечивать общественное спокойствие, бороться с еретиками, быть беспристрастным и справедливым судьей для своих подданных.

– Вот архиепископ ведет короля к помосту, видите? Там установлен трон для его величества. Сейчас все пэры по очереди будут приносить вассальную присягу – оммаж.

Действительно, пэры один за другим подошли к королю, поклявшись ему в верности. Клятва неизменно заканчивалась словами: «Да здравствует король на все времена».

Грянули фанфары, присутствующие вскочили со своих мест и бурно приветствовали нового монарха. Служители открыли двери собора, и король, покинув помост, торжественно пошел к выходу в сопровождении духовенства. Пэры, а затем и все гости последовали за ним. Грянул гимн «Тебя, Бога, хвалим», его подхватила публика на площади перед собором, и у Франсуа мурашки побежали по телу, настолько грандиозным и торжественным было происходящее. Его величество предстал перед подданными во всем королевском блеске – в белой с золотом далматике с широкими рукавами, синей, расшитой геральдическими лилиями, мантии, в золотой короне и со скипетром, усыпанным драгоценными камнями. Люди на площади с благоговением опустились на колени.

* * *

Вечером в Palais du Tau был устроен роскошный прием. Франсуа ждал его с особым нетерпением – на этом балу Клод Савойский обещал представить его королю. Но был у Леграна и собственный план: именно сегодня он намеревался «открыться» Екатерине. Для этого он надел поверх пояса купленный заранее кошель из красного бархата на золотого цвета витом подвесе и наполнил его монетами. Туда же он положил кольцо Ла Туров, подаренный сеньором Джованни веер и миниатюрный нож.

В семь часов вечера придворные уже толпились в главной зале архиепископского дворца в ожидании короля. Казалось, ничто не может быть великолепнее. Дамы в шелковых и парчовых нарядах, кавалеры в бархатных камзолах, лакеи в красной униформе, разговоры, смех, шепот… Некоторые стояли группами, другие ходили по всей зале, непрерывно раскланиваясь то с одним, то с другим.

Когда Клод Савойский в сопровождении Франсуа вошел в залу, к нему тут же подошел невысокий господин и увлек в дальний конец залы. Граф извинился и отошел. Франсуа, практически впервые оставшись один, было растерялся, но от ближайшего кружка отделилась дама в роскошном розовом платье и подплыла к нему с лукавой улыбкой. Франсуа узнал в ней одну из фрейлин королевы, с которой он познакомился на вчерашней прогулке.

– Здравствуйте, господин Легран, вы меня не помните? Я – Изабель де Шаль.

Франсуа поклонился самым учтивым образом и с притворным ужасом произнес:

– Чем я имел несчастье настолько прогневить вас, сударыня, что вы меня так обижаете? Забыть вас? Да как такое возможно?!

Красотка рассмеялась, комплимент пришелся ей по душе. Опираясь на руку Франсуа, она заскользила по зале, увлекая его за собой. Она подходила то к одной группе придворных, то к другой, знакомя молодого человека со всеми подряд, да так активно, что через четверть часа у него закружилась голова и он уже не мог запомнить ни одного имени. Но Франсуа понимал, насколько важно для него знакомство с двором, поэтому послушно раскланивался с новыми знакомыми и чинно отвечал на их вопросы. Через полчаса о «великолепном докторе Легране», как представляла его мадемуазель де Шаль, знала уже добрая половина присутствующих.

Они обошли уже семь или восемь групп придворных, когда из толпы вынырнул Клод Савойский.

– Сударыня, – поклонился он Изабель.

– Ах, ваше сиятельство, – защебетала та, – как я рада, что вы приехали. Как вы поживаете там, у моря? И где мадам Франсуаза? Неужто вы не взяли ее с собой?

– Увы, мадемуазель, пока ей ездить не сподручно, – ответил граф, намекая на беременность супруги. – Вы не рассердитесь, если я осмелюсь похитить у вас мессира доктора?

Изабель захихикала:

– Ну раз вы так просите, граф. Кланяйтесь ее сиятельству.

Граф увлек Франсуа к окну.

– Дорогой друг, сегодня я, как и обещал, представлю вас королю. Мне удалось добиться, чтобы король пожаловал вам дворянство. Нет-нет, не благодарите, это лишь малая часть того, что я обязан для вас сделать в благодарность за ваше самопожертвование.

Молодой человек не успел ответить, зазвучали фанфары, и дверь со стороны королевских покоев отворилась. Вошел сияющий Генрих рука об руку с Екатериной, за ними следовали Диана и еще несколько придворных.

Король восседал на специально установленном на возвышении троне, а к нему вереницей подходили герцоги, графы, маркизы, представляя сыновей, жен, родичей и друзей. Генрих со всеми говорил ласково и осыпал подданных милостями. Екатерина в парчовом сиреневом платье сидела чуть в стороне в удобных креслах.

Король, заметив графа, подозвал его взмахом руки:

– Ну что же вы, дорогой дядюшка, в стороне стоите? Или я не знаю, что у вас для меня сюрприз припасен? Кого вы там приготовили, показывайте, – засмеялся он.

Его сиятельство шагнул к нему и торжественно произнес:

– Сир, представляю вам спасителя Прованса и вашего покорного слуги, доктора Франсуа Леграна. Он избавил Экс, Марсель, да и всю провинцию от черного мора, сохранив жизни сотен ваших подданных, в том числе и мою.

Граф отошел в сторону, пропуская вперед Франсуа. Тот шагнул к трону и преклонил колени перед государем.

– Излечили мор, сударь? И вас не сожгла Святая инквизиция? – удивленно воскликнул король и, довольный своей шуткой, рассмеялся.

Зала тут же наполнилась хохотом придворных.

– Они пытались, сир, – совершенно серьезно ответил Клод Савойский, – мне пришлось дать посланникам Святейшего папы Павла письменные гарантии королевского наместника.

Франсуа поднял голову и с изумлением взглянул на графа. «Так, значит, Нострдам был прав, и инквизиция действительно проявила к нам интерес!»

– То есть он спас вас, а вы спасли его? Славно! – продолжал веселиться Генрих. – Вставайте, мессир доктор, вставайте. Право, ваши заслуги перед нами не меньше, чем у многих наших маркизов да виконтов. А посему для вас уже подготовлена грамота на дворянство, осталось лишь вписать имя. Где вы родились?

– В Оверни, сир, – соврал Франсуа, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

– Мессир де Овернь – это чересчур, – расхохотался король, – вас, пожалуй, сочтут мужем королевы. А в каком местечке вы изволили родиться?

– Я воспитывался в деревне Романьяк, сир, – уклончиво ответил молодой человек.

– Отлично! Значит, будете вписаны в грамоту как мессир де Романьяк.

Король энергично кивнул, и Франсуа понял, что пришла пора удалиться. Он отошел в сторону, рассеянно отвечая на поздравления придворных. «Дворянин! Я дворянин! И это только начало!»

Прием продолжался. Франсуа издали наблюдал за Екатериной, выжидая удобного момента. В зале было жарко, огромные окна в пол открыли настежь, но это не спасало от духоты. Королева сидела в окружении придворных дам и нескольких кавалеров, то болтая с ними, то наблюдая за представлением королю.

Решив, что время пришло, Франсуа достал свой миниатюрный ножик и незаметно прорезал им дыру в кошеле. Встряхнув кошель, чтобы монеты не выпали раньше времени, он направился к королеве с зажатым в руке кольцом. Сделав вид, что просто идет мимо, он низко поклонился Екатерине. Она тут же подозвала его к себе.

– Ваше величество, – еще раз поклонился Франсуа, приблизившись.

– Поздравляю вас, мессир де Романьяк, – улыбнулась королева. – Я рада, что мой супруг жаловал вам дворянство, вы в самом деле заслужили это.

– Его величество слишком щедр, сударыня, но я приложу все усилия, чтобы оправдать эту честь.

– Не сомневаюсь, сударь, – кивнула королева.

Повернувшись к кавалеру, сидящему справа, она добавила утомленно:

– Уже девятый час, а жара все не спадает.

Тот тут же вскочил:

– Позвольте принести вам вишневый нектар, ваше величество.

– Да, пожалуй.

«Пора!» Стараясь выглядеть смущенным, Франсуа заговорил:

– Не знаю, смею ли я… ваше величество… но, возможно, вам будет угодно взглянуть…

Екатерина заинтересованно подняла брови:

– Что такое?

– Сущая безделица, сударыня. – Франсуа попытался вынуть веер из кошеля. Кольцо Ла Туров он по-прежнему сжимал в руке. Веер был довольно большой, и вытащить его было непросто. Но в этом-то и заключалась хитрость. Франсуа резко дернул веер, несколько монет через прорезанную заранее дыру выпало из кошеля, в то же мгновение он разжал руку и перстень полетел на пол вместе с монетами. Изобразив крайнее смущение, он взглянул на Екатерину и понял, что герб на перстне она заметила. Франсуа тут же поднял его, собрал монеты и, засовывая их в кошель, пробормотал:

– Прошу прощения, мой кошель прохудился.

Еще раз поклонившись, он вручил веер Екатерине.

– Сударыня, окажите честь скромному лекарю, приняв из его рук эту безделушку. Это опахало, ваше величество, я привез из Генуи, их лишь недавно стали делать тамошние умельцы. Оно защитит ваше величество от духоты. Благоволите поставить вот так вашу руку… да, именно так… когда оно вам не нужно, его можно повесить на запястье.

Сказав это, Франсуа в который раз поклонился и отошел в сторону.

Веер из фиолетового шелка с аметистом, инкрустированным в ручку, дивно подходил к сиреневому платью королевы. Она благосклонно приняла подарок и некоторое время сидела, обмахиваясь. Дамы принялись шумно восхищаться диковинкой. Вдруг Франсуа почувствовал чей-то взгляд, он буквально жег его затылок. Обернувшись, он встретился глазами с госпожой де Пуатье, которая смотрела на него гневным взором. Не успев провести при дворе и пары дней, он умудрился нажить себе грозного врага.

Прием подходил к концу, когда Франсуа окликнул упитанный пожилой господин:

– Мессир де Романьяк?

– Эмм… да… – от неожиданности Франсуа забыл свое новое имя.

– Вас просит к себе королева.

Екатерина стояла у застекленной двери, вокруг нее, как обычно, толпились придворные дамы. Увидев Франсуа, она повелительно махнула рукой, приказывая следовать за собой. Дамы устремились было следом, но она жестом остановила их и вышла в сад. Франсуа несмело шагнул за ней.

– Не желаете ли прогуляться, де Романьяк?

– Почту за великое счастье, сударыня.

Некоторое время они молча шли рядом по аллеям архиепископского сада, потом королева требовательно спросила:

– Что это значит, мессир?

Конечно, Франсуа отлично понял, о чем идет речь, но попробовал изобразить растерянность:

– Простите, сударыня, я не совсем…

– Если вы не будете откровенны, мы не сможем понять друг друга, – оборвала его Екатерина. – Вам придется объяснить, откуда у вас перстень рода де Ла Тур.

– Ваше величество, – осторожно начал Франсуа, – я ни в чем не солгал. Я действительно родился в Оверни и жил в Романьяке до одиннадцати лет, в крестьянской семье.

Королева удивленно подняла брови:

– Вы не похожи на крестьянина. У вас манеры аристократа.

– Вы совершенно правы, мадам. Был в моей жизни эпизод, о котором мне не очень приятно вспоминать, тогда-то мне и пришлось научиться хорошим манерам.

– Оставим это пока, – властно перебила Екатерина. – Продолжайте.

– Родители, особенно мать, обращались со мной плохо и не скрывали, что я подкидыш. Несколько раз к нам в дом приходил какой-то солидный господин и платил моей матери, я сам это видел. А однажды он повел меня гулять в лес, мы долго шли, а потом выбрались к дороге, где стояла карета. На ее дверце был тот же самый герб. В карете сидела дама, она осыпала меня поцелуями, плакала. Потом подарила мне какие-то игрушки, много, и вот этот самый перстень. Велела никому его не показывать. Это кольцо я сохранил, его-то вы и видели.

– Когда это было?

– Не могу сказать уверенно, сударыня, я был тогда совсем мал. Году в двадцать третьем – двадцать четвертом.

– А сколько вам сейчас?

Франсуа было ровно тридцать, но, придерживаясь биографии Бланки, он ответил:

– Двадцать семь.

– И что же, эта дама приезжала лишь однажды?

– Да, ваше величество. Думаю, вскоре после нашей встречи она умерла.

– Почему?

– Моя мать поначалу относилась ко мне весьма сносно, но потом что-то явно произошло, и она меня возненавидела. Поэтому когда я подрос, то сделал вывод, что моя настоящая мать умерла и перестала платить за меня.

Немного помолчав, королева задала очередной вопрос:

– Что было дальше?

– Когда мне было одиннадцать, я сбежал, сударыня. Долго скитался, добрался до Генуи, переменил фамилию на Легран и нанялся юнгой на торговое судно.

Франсуа бегло описал дальнейшие события. Было видно, что Екатерина заинтересовалась рассказом и несколько оттаяла.

– И что же, вы никогда не пытались разгадать тайну своего рождения?

Он затаил дыхание. Конечно, королева уже сделала какие-то выводы, но от его ответа сейчас многое зависит. «Господи, помоги мне!» Помолчав, он вздохнул:

– Пока я был ребенком, я, конечно, ничего не понимал. Потом, когда вырос, я думал об этом, сопоставлял известные мне факты с детскими воспоминаниями… Все дамы рода де Ла Тур к моменту моей встречи с матерью уже умерли, кроме одной – Анны, графини Оверни.

– Вы считаете, что она и есть ваша мать?

Франсуа развел руками:

– По-другому не получается, мадам.

Но в Екатерине все еще чувствовалось сомнение. Франсуа шел ни жив ни мертв. Он поставил на карту все, и если обман раскроется, не сносить ему головы.

– Как звали крестьян, которые вас усыновили?

«О господи! А если она захочет проверить?!»

– Дюваль, сударыня, Мария и Жером Дюваль.

– Что ж, – вздохнула королева, – возможно, вас действительно следовало бы называть граф д’Овернь.

– Ваше величество, дворянства, которое мне пожаловал сегодня ваш добрейший супруг, право же, хватит, – улыбнулся Франсуа. – А имя графа д’Овернь пусть носит тот, кто его носит, я не претендую.

– А вы знаете, кто сейчас его носит?

– Нет, сударыня, – солгал Франсуа. Конечно, он прекрасно знал, что Овернь принадлежит Екатерине.

Королева ненадолго задумалась и, словно решившись на что-то, кивнула:

– Хорошо, мы обсудим это позже. А сейчас позвольте мне надеяться, что вы не откажетесь остаться на службе при нашем дворе.

«Поверила!»

* * *

Через две недели король со своей свитой торжественно въехал в Париж через ворота Сен-Дени. Город устроил ему грандиозный Joyeuse entrée – «Радостный въезд». Так называлась церемония первого после коронации въезда монарха в столицу. После торжественной встречи кортеж направился к Лувру.

Горожане ликовали и закидывали процессию цветами. Франсуа, верхом на коне, купленном в Реймсе, гордо смотрел сверху вниз на толпу: ему казалось, что отблеск славы Генриха падает и на него, что в том числе и ему адресованы восторженные крики парижан. Романьяк радостно оглядывался вокруг, примечая знакомые улицы, церкви, дома, и сердце его наполнялось блаженством. Он вернулся домой, и не жалким перчаточником, а придворным величайшего в мире короля!

Несколькими днями ранее он тепло простился со своим покровителем и теперь предвкушал большие перемены.

Перемены действительно случились. Король по ходатайству графа зачислил Франсуа в штат гран-церемониймейстера. Заложив сапфир, подаренный Клодом Савойским, молодой человек снял квартиру на улице Святого Тома, прямо напротив Лувра, и заказал у лучшего портного десяток костюмов.

По долгу службы Франсуа, участвовавшему в организации различных приемов и балов, приходилось видеть и короля, и королеву, но лишь издали. Ни Генрих, ни Екатерина, казалось, не обращали на него ни малейшего внимания.

Время шло, и спесь Франсуа пошла на убыль. Он не понимал, поверила ли королева его истории, и терзался сомнениями. Если нет, то вряд ли он мог бы оставаться при дворе, а если все же его рассказ показался Екатерине правдивым, то почему она никак не дала этого понять? А может, она послала кого-нибудь в Романьяк? Конечно, Дювали умерли, но соседи наверняка помнят Бланку. О господи! Даже представить страшно, чем грозит такая проверка. Возможно, королева уже узнала, что он солгал, и теперь решает, как его наказать? Франсуа извелся, пытаясь угадать, что его ждет, и уже почти жалел о своей авантюре.

* * *

В первую же неделю своего пребывания в Париже Франсуа отправился на улицу Сен-Поль: ему очень хотелось хоть краем глаза посмотреть на Женевьеву. Он специально выбрал раннее утро, когда она ходила к мессе. Еще издали Франсуа заметил, что на двери нет вывески перчаточной лавки. «Странно…» Он подошел к находящейся напротив оружейной мастерской и, делая вид, что разглядывает разложенные на столе шпаги, принялся наблюдать за домом Женевьевы. Прошло довольно много времени, но из заветной двери так никто и не вышел. Поколебавшись, Франсуа направился к дому.

На стук молотка дверь открыл пожилой, но все еще статный господин. Франсуа тотчас же узнал его: «Филипп! Как он постарел! Сколько ему, пятьдесят пять? Я был бы сейчас такой же седой…»

– Сударь, меня зовут де Романьяк, – поклонился Франсуа. – Я недавно в Париже и подыскиваю себе жилье. Этот дом мне показался весьма подходящим, и я рискнул побеспокоить вас, чтобы спросить – не планируете ли вы его продавать?

– Прошу вас, проходите, – ответил тот, распахивая дверь пошире. – Мое имя Филипп де Леруа. Не желаете ли присесть?

– Благодарю, – улыбнулся Франсуа, исподволь оглядываясь. Как хорошо помнил он эти комнаты! «Да, но где же Женевьева?»

– Видите ли, мессир де Романьяк, я живу в этом доме много лет. Меня здесь все устраивает, и продавать его нужды нет.

– Возможно, не стоит принимать столь поспешного решения? Подумайте, посоветуйтесь… с вашей супругой. Я мог бы дать весьма приличную цену.

– Увы… я вдовец. Дело в том, что этот дом принадлежал моей жене. Она умерла, а это все, – Филипп обвел руками комнату, – память о ней. Вот почему я даже помыслить не могу о том, чтобы продавать дом.

Франсуа узнал все, что хотел. Пробормотав извинения, он встал и быстро вышел. Значит, Женевьева умерла! Он не чувствовал боли, лишь какую-то странную растерянность. Еще один близкий человек покинул его навсегда. Две дочери, сын, а теперь вот и жена… Что же осталось у того, кто был когда-то Рене Леграном? Пожалуй, только воспоминания о них, и еще Филипп, преданный друг детства. Франсуа взволновала встреча с ним, и теперь, вспоминая прошлое, он не мог понять, за что рассердился на Филиппа – настолько, что сбежал из дома? Франсуа почувствовал себя виноватым за эту беспричинную злость.

А Филипп, стоя в дверях, смотрел ему вслед и грустно улыбался. «Так вот каким вы стали, Франсуа, – думал он. – Как жаль, что Женевьева не дожила до этого дня».

* * *

Екатерина чувствовала себя бесконечно одинокой. Лишившись в младенчестве родителей, она росла на попечении родственников и двенадцати лет от роду была просватана за среднего сына короля Франциска I. О браке с его величеством договорился ее дядя, папа Климент VII, который пообещал за Екатериной огромное приданое деньгами и землями, включавшими несколько крупных городов. Однако вскоре после свадьбы папа умер, а его преемник отказался выплачивать приданое юной принцессы. Это сразу сделало Екатерину, и так не слишком тепло принятую при французском дворе, практически парией. Над ней открыто насмехались, называя купчихой – ведь род Медичи был отнюдь не королевский. Речь зашла даже о разводе, но неожиданно за невестку вступился сам король. Ему нравилась эта рыжеволосая девчушка с серыми выразительными глазами, он чувствовал в ней родственную душу.

Со дня своей свадьбы юная Екатерина знала, что у нее есть соперница. В сердце ее супруга безраздельно царствовала Диана де Пуатье, вдова Великого сенешаля Нормандии графа де Молеврие. Граф был намного старше своей красавицы-жены и давно умер, тем не менее Диана до сих пор носила одежду только белого и черного цветов в знак траура по супругу. Екатерина не верила в любовь Дианы к почившему старику-мужу и втайне презирала ее за этот показной траур. Генрих же видел в нем признак верности и целомудрия своей дамы сердца и частенько сам одевался в цвета Дианы.

Если при жизни короля Франциска у Екатерины еще была надежда, что отношения Дианы и Генриха вполне невинны, что Диана, которая была почти на двадцать лет старше своего рыцаря, является лишь мудрой наставницей для него, то сейчас эта надежда рухнула. Франциск умер, и Генрих, став королем, уже не скрывал любовной связи с фавориткой. Екатерина с горечью наблюдала, как с каждым днем Диана приобретает все большее влияние и в сердце его величества, и во Франции. Король осыпал фаворитку бриллиантами, одаривал замками, более того, часть налогов теперь собиралась в пользу Великой сенешальши. Каждый день Генрих проводил с Дианой по много часов, и даже время, когда надлежало идти в спальню королевы для выполнения супружеского долга – мыслимо ли?! – теперь указывала фаворитка. Роптать Екатерина не смела: ведь не она, а Диана теперь была подлинной королевой Франции. Несчастной, униженной флорентийке некому было даже пожаловаться на свою горькую судьбу – ни близких друзей, ни родственников при французском дворе у нее не было.

Известие о том, что Франсуа де Романьяк – сын Анны де Ла Тур, то есть ее, Екатерины, кузен, буквально окрылило королеву. Как она желала, чтоб это оказалось правдой! Франсуа показался ей весьма приятным, и, будь он в самом деле ее родичем, они могли бы стать близкими друзьями. Несколько ее двоюродных братьев служили королю Франции. Она росла вместе с ними и очень их любила, но все они были военными и в Париже почти не появлялись. Другое дело Франсуа… Но может ли она доверять истории о внебрачном сыне своей тетки? Чтобы проверить это, королева, еще будучи в Реймсе, велела одному из немногочисленных доверенных лиц, флорентийцу Антонио де Гонди, организовать поездку в Овернь, дабы все разузнать достоверно.

Пасмурным октябрьским днем 1547 года в покои королевы, где она в окружении фрейлин сидела за вышиванием, вошел мажордом Луиджи Аламанни. Этот знатный итальянец, образованнейший человек, поэт и философ, когда-то участвовал в заговоре против будущего папы Климента VII, а когда заговор был раскрыт, бежал во Францию и поступил на службу к королю. Последние три года сеньор Аламанни исполнял обязанности мажордома Екатерины, а она, видя преданность итальянца, просила, чтобы он все время находился рядом.

– Ваше величество, – объявил он с поклоном, – пришел сеньор де Гонди. Просит принять по важному делу.

Екатерина кивнула, и через минуту мажордом ввел невысокого полного господина, одетого на итальянский манер. Отвесив глубокий поклон, он приблизился и сказал по-итальянски:

– Ваше величество, мой посланник вернулся.

Королева жестом приказала фрейлинам выйти и, скрывая нетерпение, обратилась к флорентийцу:

– Рада вас видеть, сеньор Гонди. Рассказывайте.

– Сударыня, мне стало известно, что южнее Монферрана, в Лимэни, действительно есть деревушка Романьяк. Мои люди побывали там и провели необходимые расспросы. Интересующее вас семейство в самом деле проживало там, но и Мария, и Жером Дюваль уже умерли.

– И что же?

– Аккуратно расспрашивая соседей, мой посланник выяснил, что у четы Дюваль было двое детей, причем старший из них – не родной. Старуха Дюваль была женщиной крутого нрава и с ним обращалась неласково. Где-то пятнадцать-двадцать лет назад этот ребенок исчез.

Королева не смогла скрыть вздоха облегчения:

– Похоже, все совпадает.

– Да, сударыня, – ответил флорентиец, помедлив.

Екатерина внимательно посмотрела на собеседника:

– Вас что-то смущает, сеньор?

– Странно то, ваше величество, что мы не смогли узнать пол этого ребенка. Пятеро опрошенных утверждают, что это была девочка, четверо не менее уверенно заявляют, что мальчик.

Для Екатерины услышанное от сеньора Гонди стало полным подтверждением истинности рассказа Франсуа. А что до пола… Она была умна и понимала, как ненадежны могут быть свидетельства, особенно по прошествии стольких лет. Главное, что незаконнорожденный ребенок определенно был, он в самом деле воспитывался в той деревне и в той семье, которые указал Франсуа. А о том, кем в действительности был этот подкидыш, красноречиво говорит перстень с гербом Ла Туров.

«Благодарю тебя, Господи, за столь щедрый дар!»

Несколькими днями позже Франсуа был вызван к ее величеству. С замиранием сердца вошел он в покои королевы, не зная, чего ожидать от судьбы.

Екатерина, привычным взмахом руки удалив придворных дам, сразу приступила к сути:

– Мессир де Романьяк, некоторое время назад вы изволили поведать мне историю своего происхождения. Я предприняла меры для ее проверки.

Франсуа похолодел.

– Хочу повиниться: ваша история оказалась правдой, а мои сомнения – вздором. И теперь я раскрываю вам свои объятия, дражайший брат.

Недоумению молодого человека не было предела. Это что, шутка? Кто мог подтвердить его «правдивость»? Неужто в деревне забыли, что подкидышем была Бланка?

По-своему истолковав его растерянность, королева засмеялась:

– Как, любезный Романьяк, вы не знали, что я тоже из Ла Туров? Моя мать приходится родной сестрой вашей, а Жан Ла Тур-д’Овернь – наш общий дед.

Все еще изумленный таким поворотом событий, Франсуа сумел лишь развести руками:

– Ваше величество…

Екатерина, считавшая себя способной чувствовать фальшь, была несказанно рада его искреннему удивлению. Всё это правда, ни малейших сомнений! Более того, в действиях Франсуа не было корысти или тайного умысла, он вынужденно рассказал ей свою историю по ее же требованию. Как хорошо!

Франсуа торжествовал. Его обман удался! Не зря он рискнул и затеял столь смелую авантюру. Теперь он – брат королевы! «Что ж, начало положено, – радостно думал он, – но главное еще впереди».

По распоряжению Екатерины он был переведен в ее штат и теперь фактически выполнял обязанности ее личного секретаря. Через несколько дней после своего назначения Франсуа вслед за всем двором переехал в Фонтенбло. Здесь в середине ноября королева благополучно разрешилась девочкой, которую назвали Клод. Малышка была третьим ребенком Екатерины и Генриха, кроме нее у них была еще одна дочь, Елизавета, и старший сын – трехлетний наследник престола Франциск.

Едва оправившись после родов, королева призвала к себе нового секретаря. Ежедневно по много часов она диктовала ему письма.

Во Франции разгоралось нешуточное противостояние между католиками и гугенотами, и король Генрих, как ранее его отец, прилагал немалые усилия для подавления реформаторства в стране, всячески преследуя протестантов. Но те не сдавались, более того, многие знатные особы перешли на сторону гугенотов, и такое противостояние грозило королевству едва ли не расколом.

Екатерина как могла помогала супругу в деле сохранения католической веры. Еженедельно Франсуа писал под ее диктовку десятки писем, которые затем разлетались в разные уголки Европы. Королева просила, убеждала, уговаривала, обещала и даже грозила – все для того, чтобы привлечь на сторону Святого престола и своего супруга как можно больше сторонников в борьбе с реформаторством.

* * *

Весть о внезапно появившемся родиче королевы быстро облетела весь двор, он стал популярен, и вскоре «за заслуги перед Францией и по случаю рождения дочери нашей Клод» король пожаловал ему титул шевалье. Несколько раз случалось, что на торжественных приемах король заговаривал с ним, причем весьма милостиво, а для королевы Франсуа со временем стал поверенным в ее душевных делах.

А вот Диана де Пуатье его практически игнорировала. После истории с веером она подумывала, как наказать нахала – ведь нельзя же, в самом деле, позволить, чтобы хоть один человек при дворе не оказывал ей должного почтения! – как вдруг прошел слух, что Романьяк приходится кузеном королеве. И Диана сочла за благо оставить Франсуа в покое, но с той поры неизменно демонстрировала ему свое пренебрежение.

Для шевалье де Романьяка большой неожиданностью стали постоянные переезды королевского двора. Его величество жил то в Лувре, то в замке Турнель, расположенном на Королевской площади Парижа, то в Мадридском замке в Булонском лесу, то в замке Сен-Жермен-ан-Лэ в двадцати лье от столицы, то в Фонтенбло, то в Блуа. А вместе с королем из замка в замок постоянно перемещался его многотысячный двор. Около пятнадцати тысяч лошадей тащили кареты с людьми и повозки с мебелью, коврами, посудой, бельем, холщовыми палатками и прочей утварью. Передвигались медленно, останавливаясь на ночлег в аббатствах и на постоялых дворах. Для тех, кому не хватало места внутри зданий, ставили палатки прямо на улице. Хотя Франсуа и был большим охотником до путешествий, такая кочевая жизнь его весьма утомляла.

Куда бы они ни приезжали, королева неизменно приказывала разместить его поблизости, чтобы «любезный брат» мог всегда быть при ней, исполняя обязанности секретаря, а более – советника во многих ее делах.

День ото дня наблюдая, какие унижения выпадают на ее долю и как стойко она их переносит, он преисполнялся к ней все большим сочувствием и уважением. Екатерина чувствовала это и отвечала Франсуа полным доверием. Она с горечью рассказывала, как влияние Дианы распространяется все сильнее и сильнее, как она получила в дар от Генриха все драгоценности и владения поверженной герцогини д’Этамп, возлюбленной короля Франциска, да еще выпросила в придачу лучший замок Франции – Шенонсо. Вскоре влюбленный король подарил Диане герцогство Валентинуа, тем самым в очередной раз унизив Екатерину.

Франсуа постепенно обживался при дворе. Он познакомился со всеми влиятельными людьми и научился отличать тех, кто имел реальную силу, от так называемых «герцогов на день». Он узнал, что в королевстве заправляет не сам Генрих, а группа из нескольких вельмож, которым король особенно доверял: коннетабль Анн де Монморанси, братья Франсуа и Шарль де Гизы, маршал де Сент-Андре и, конечно, Диана де Пуатье, Великая сенешальша.

Барон де Монморанси, сподвижник и близкий друг короля Франциска, теперь стал одним из ближайших советников Генриха. Ему уже минуло пятьдесят пять, он был опытным царедворцем, однако при этом умудрялся оставаться порядочным человеком.

Шарлю де Гизу, только что получившему кардинальский сан, было всего двадцать три, но он, как и его старший брат Франсуа, имел огромное влияние на короля. Семейство Гизов, одно из самых могущественных в стране, яростно отстаивало приверженность Франции католицизму.

Ну а Жак Д’Альбон, сеньор де Сент-Андре, был миньоном[16] монарха и другом его детства. Едва Франциск испустил дух, как Генрих возвел де Сент-Андре в чин маршала и назначил его губернатором Лиона.

Но главную роль в Королевском совете играла всемогущая любовница Генриха, Диана де Пуатье.

* * *

Двор видел, что шевалье де Романьяк пользуется доверием королевы, и вскоре к нему стали обращаться с различными просьбами. Одним из первых просителей был виконт де Буланжери. На одном из приемов он подошел к Франсуа, взял его под руку и задушевно сообщил:

– Мой дорогой шевалье, как я рад, что у королевы появился столь преданный друг, как вы!

– Благодарю, виконт.

– Я считаю очень важным, чтобы ее величество окружали надежные люди. Не правда ли, она этого заслуживает?

– О да!

– Моя дочь, дорогой де Романьяк, давно мечтает служить королеве, – промурлыкал де Буланжери. – Если бы вы замолвили за нее словечко… Моя Анна так хочет стать фрейлиной!

Франсуа, поразмыслив, кивнул:

– Я попробую.

В штат королевы входили восемьдесят фрейлин. В большинстве своем француженки, они все как на подбор были молоды, красивы и принадлежали к лучшим семействам королевства. Все они были прекрасны, но одна, белокурая красавица по имени Луиза де ля Беродьер дю Руэ, особенно привлекала Франсуа. Очаровательная нимфа, которой едва исполнилось восемнадцать, была умна, образованна и манеры имела самые изысканные. Шевалье был пленен ею, но, считая пока свое положение недостаточно устойчивым, предпочитал помалкивать о чувствах.

Устроить просьбу виконта оказалось несложно. Через две недели Анна де Буланжери была назначена фрейлиной ее величества.

* * *

– Что у нас еще осталось? – устало спросила Екатерина, продиктовав дюжину писем. – Ах да, послание от герцога Феррарского. Придется еще поработать, дорогой брат, ответ не терпит отлагательства. Быть может, нам удастся убедить герцога не выдавать Анну за этого интригана.

Дочь герцога Феррарского, Анна д’Эсте, приходилась двоюродной сестрой Генриху. Семейство Гизов и Диана де Пуатье пытались получить согласие короля на брак его кузины с Франсуа де Гизом. Екатерина же, опасаясь все возрастающего влияния Гизов, вступила в переписку с герцогом Феррарским, чтобы не допустить этого брака.

– Прочитайте мне его письмо, – попросила королева.

Франсуа выдвинул ящичек, в котором лежало послание герцога. Он был пуст. Шевалье просмотрел все свитки, перетряхнул все бумаги – безрезультатно.

– Интересно, – нахмурилась Екатерина. – Вы точно помните, что оно было здесь?

– Конечно, мадам, – кивнул Франсуа. – Письмо пришло вчера, и я положил его в этот ящик.

– А теперь его нет, и у меня связаны руки. Выкрав его, похититель лишил меня возможности повлиять на решение герцога. Проклятая Диана! Ну ничего, когда-нибудь мы поквитаемся.

Вскоре король дал согласие на брак своей кузины Анны д’Эсте с Франсуа де Гизом.

* * *

В канун лета 1549 года Франсуа занемог. Болезнь была тем более не ко времени, что на 10 июня в Сен-Дени было назначено торжество коронации Екатерины. Несмотря на важность этого события, шевалье вынужден был остаться в замке Турнель, куда двор планировал вернуться после церемонии.

Через неделю после коронации монаршая чета торжественно вернулась в Париж, проехав под специально возведенной грандиозной триумфальной аркой, поддерживаемой колоссами. Залпы пушек, звуки фанфар, ликующие крики горожан – радости столицы не было конца…

– Дражайший брат мой, как я рада, что вас там не было! – со слезами говорила Екатерина на следующий день. – Какое это было унижение!

– Сударыня, умоляю, не печальтесь так.

– Мой обожаемый супруг не придумал ничего лучшего, как назначить Диану одной из четырех сопровождающих меня на коронации принцесс королевской крови. Подумайте только! И потом… потом…

Губы ее дрожали, Франсуа видел, как трудно ей говорить.

– Ваше величество, умоляю, – бормотал он.

Екатерина взяла себя в руки и твердо продолжила:

– Как вы знаете, в ходе коронации наступает момент, когда главный распорядитель должен возложить корону к моим ногам. Этим распорядителем была маркиза де Майенн, дочь нашей блудницы. И она, сняв корону с моей головы… вместо того, чтобы… возложила ее к ногам своей мамаши!

Склонив голову, Франсуа с болью слушал эти слова. «За что бедняжке все эти унижения? Кончатся ли они когда-нибудь?»

– Ей пятьдесят, а Генрих не может отвести от нее глаз, – продолжала Екатерина. – Да и немудрено, она свежа, как весенняя роза. Видимо, золотой эликсир и правда работает…

– Золотой эликсир, мадам?

– Жиль Гофре, ее алхимик… Ходят слухи, что он знает рецепт специального настоя на золоте, готовит его и продает блуднице. Она пьет этот эликсир и день ото дня лишь хорошеет.

Глаза королевы сверкнули недобрым блеском: «Пора вводить любезного брата в наш мир».

– Убейте его!

– Мадам? – оторопел Франсуа.

– Ну не лично, конечно. Поручите это сеньору Турселло, он справится. Через три дня я жду вашего отчета.

Франсуа был потрясен. Ему казалось, что он готов к любым интригам двора, но чтобы вот так запросто приказать убить человека из-за каких-то слухов… Такого он не ожидал. Однако он быстро пришел в согласие с самим собой. «Я должен через это пройти, должен всему этому научиться! – убеждал он себя. – Иначе мне здесь просто не выжить».

Следующим утром он уже беседовал с итальянцем в библиотеке королевы. Сеньор Турселло внимательно выслушал приказание и поклонился:

– Все будет исполнено в точности, сеньор де Романьяк. Не позднее завтрашнего вечера я буду у вас с докладом.

Они вместе покинули библиотеку. В соседней комнате сидели фрейлины ее величества, Анна де Буланжери и очаровательная Луиза дю Руэ. Франсуа, как всегда, невольно залюбовался ею. Поймав его взгляд, она покраснела и отвернулась.

Днем позже Турселло докладывал Франсуа:

– Увы, сеньор шевалье, найти алхимика Гофре мы не смогли. Семья из дома напротив рассказала, что вчера вечером он побросал вещи в повозку и отбыл с женой и сыновьями в большой спешке. Проще говоря, кто-то его предупредил, и он сбежал.

Франсуа задумался. Сначала письмо, теперь этот побег… Нет сомнений, в свите королевы завелся шпион. Кто это может быть? Ответ пришел сразу: Буланжери или Луиза. «О господи, ну и выбор – моя протеже и девушка, в которую я влюблен… Они обе находились в соседней комнате, когда я передавал Турселло распоряжение королевы. Любая из них могла подслушать. Но кто именно? Неужели Луиза? Она как будто смутилась, когда увидела меня…»

Он повернулся к собеседнику и тихо сказал:

– Мне понадобится ваша помощь, сеньор.

Вечером король давал прием в честь joyeuse entrе́e – «радостного въезда» королевы. Екатерина принимала поздравления и уверения в преданности от людей, большая часть которых поддерживала Диану де Пуатье. «Увы, у меня не так уж много сторонников в борьбе с этой блудницей», – горестно думала королева, улыбаясь направо и налево и величественно благодаря придворных.

Ближе к концу приема Франсуа заметил Турселло.

– Сеньор! – позвал он.

Тот подошел, и они принялись тихо шептаться. Вскоре Франсуа поднял голову и огляделся. Вокруг стояли и ходили придворные, среди них он заметил и Луизу. Он слегка поклонился ей и громко предложил своему собеседнику:

– Не прогуляться ли нам в саду, сеньор Турселло?

Итальянец поклонился:

– Извольте.

Они вышли в дворцовый парк и медленно двинулись по аллее, оживленно переговариваясь.

Когда часом позже они вернулись в приемную залу, к ним подошел мажордом Луиджи Аламанни.

– Ну что, сеньор Луиджи? – нетерпеливо прошептал Франсуа.

Тот тихо ответил по-итальянски:

– Мадемуазель дю Руэ вышла в сад вслед за вами, сеньоры. Она удалилась по той же самой аллее, что и вы.

Давно Франсуа не чувствовал себя так скверно. Прелестная нимфа, от одного взгляда на которую у него сжималось сердце, – шпионка Дианы де Пуатье! «Нет, я не верю! Не хочу в это верить! Нужно устроить Луизе еще одно испытание».

Вскоре королева поинтересовалась судьбой алхимика Гофре. Франсуа рассказал о провале их плана и поделился своими соображениями.

Екатерина, еще со времени пропажи письма герцога Феррарского подозревавшая, что среди ее фрейлин завелась шпионка, задумчиво кивнула:

– Что ж, дорогой брат, проверьте мадемуазель дю Руэ еще один, последний раз.

* * *

По двору пошел осторожный слушок – в Париж прибывает маркиз д’Умбре, дабы встретиться с посланником королевы. Маркиз был злейшим врагом Дианы де Пуатье, но, несмотря на расположение к ней короля, д’Умбре не было запрещено появляться при дворе. Тем не менее он предпочитал не показываться в столице, прекрасно понимая, что фаворитка попытается подослать к нему убийц.

Действительно ли маркиз приедет и когда это произойдет – никто не знал. Поэтому любопытные фрейлины одна за другой подходили к Франсуа:

– Скажите же мне, шевалье, есть ли хоть доля правды в слухах о приезде маркиза?

– Ах, дорогой де Романьяк, я просто изнываю от любопытства, неужели д’Умбре и в самом деле появится?

На все вопросы Франсуа вежливо отвечал, что ему об этом ничего не известно, и видел по глазам разочарованных дам, что они ему не верят.

И лишь когда с этим вопросом к нему подошла Луиза, он взял ее под руку и отвел в другой конец залы.

– Мадемуазель, вам я могу сказать, но умоляю никому не говорить об этом. Дело в том, что маркиз уже прибыл в Париж, остановился на улице Сен-Катрин, в доме священника, и завтра утром там состоится встреча. Еще раз прошу вас сохранить секрет, сударыня, от этого зависят жизни нескольких человек.

Луиза серьезно посмотрела на него и кивнула:

– Можете не сомневаться, шевалье, от меня никто ничего не узнает.

Франсуа почтительно поклонился.

Тем же вечером с группой преданных людей Франсуа засел в доме священника на улице Сен-Катрин. Он волновался: мало того, что наверняка предстоит стычка с людьми Дианы, так еще сегодня решается судьба Луизы, а значит, в каком-то смысле и его собственная. «Если ее отлучат от двора, я стану несчастнейшим из смертных». Но и допустить, чтобы кто-либо шпионил за королевой и докладывал о ее делах фаворитке, Франсуа не мог.

Время тянулось нестерпимо медленно. Вот на колокольне церкви Сен-Катрин пробило восемь, потом девять, десять. Наконец послышались шаги, тихий шорох; Франсуа напрягся и весь обратился в слух. Сейчас все решится!

Раздался условный стук в дверь, и вслед за этим вошел Турселло. Несколько секунд он мрачно смотрел на Франсуа, затем широко улыбнулся:

– Все в порядке, сеньор шевалье. Взять мы их не смогли, они бежали, как зайцы, но главное, они появились! Анна де Буланжери оказалась шпионкой!

Де Романьяк облегченно вздохнул.

На следующий день он увлеченно рассказывал обо всем королеве:

– Как мы и договаривались, сударыня, я пустил слух о приезде маркиза д’Умбре и о вашем к нему интересе. А вчера под большим секретом сообщил мадемуазель дю Руэ о том, что ваш посланник встречается с маркизом нынче утром. С вами, мадам, мы условились, что больше я никому об этом не расскажу, но в последний момент я решил проверить и мадемуазель Буланжери, ведь изначально они обе были у меня на подозрении.

– Не понимаю, – нахмурилась королева, – если вы сообщили эту ложь обеим, то как вы догадались, что шпионит именно Анна?

– Фокус в том, ваше величество, что я сообщил дамам разные адреса. Луизе я сказал, что маркиз живет на Сен-Катрин, а Анне – на улице Шам Флёри. Я и еще несколько человек ждали в доме священника, куда должны были прийти убийцы, если предательницей оказалась бы мадемуазель дю Руэ. А сеньор Турселло со своими людьми отправился на Шам Флёри, по адресу, который я сообщил одной лишь Буланжери. И подосланные Дианой негодяи пришли именно туда. Увы, Турселло не смог их схватить, но это и не было нашей целью. Главное, вы теперь знаете, кто шпионил за вами, мадам.

Екатерина подошла к Франсуа и обняла его:

– Благодарю, любезный брат. Никто, кроме вас, не смог бы так быстро и ловко в этом разобраться.

Польщенный Франсуа поклонился.

– Мне было бы жаль, – продолжала королева, внимательно посмотрев на него, – если предательницей оказалась бы Луиза.

– Мне тоже, сударыня.

Анна де Буланжери была с позором изгнана. Франсуа вместе с двумя стражами провел обыск в ее комнате.

– Взгляните, господин шевалье.

Подручный протянул Франсуа найденную записку:

«Жду вас сегодня между одиннадцатью вечера и полуночью в своих покоях. Постарайтесь пройти незаметно, но приходите непременно. Дверь будет не заперта. Д.П.».

Франсуа усмехнулся:

– А вот и последнее доказательство.

* * *

Время шло. Франсуа все больше погружался в водоворот дворцовой жизни. Служба, приемы, знакомства, интриги сливались в одну бесконечную, непрерывно вертящуюся карусель. Лишь одного не хватало в его жизни – любви. Многие придворные дамы делали ему недвусмысленные намеки, а он мечтал лишь о Луизе, хотя и мимолетными интрижками не брезговал.

Он часто спрашивал себя, что чувствует к королеве, почему он так предан ей. И вскоре понял удивительную вещь – он видит в ней Бланку. Словно его маленькая сестра выросла и превратилась в Екатерину. Странное, запутанное, полуотцовское-полубратское чувство к Бланке он перенес на золотоволосую королеву, кузину своей девочки. И служит он не ее величеству, служит он Бланке. Франсуа поймал себя на мысли, что и в самом деле считает Екатерину сестрой. «Как причудлива жизнь!»

Как-то вечером Франсуа прогуливался в парке замка Сен-Жермен-ан-Лэ, где в то время пребывал двор. Кусты и деревья здесь были посажены ровными рядами, образуя прямые аллеи и служа непроницаемой стеной между ними. Идя по одной из таких аллей, Франсуа услышал приглушенные голоса по ту сторону живой изгороди. Он хотел было пройти мимо, но что-то в разговоре заставило его прислушаться.

– И вот сейчас у меня две большие проблемы.

Франсуа узнал Диану де Пуатье.

– Какие же, сударыня?

Второй голос был женский, но незнакомый.

– Королева затеяла интригу в Италии против герцога… Впрочем, это не важно. Важно то, что сегодня она получила письмо от папы, и мне непременно надо его прочесть. Я должна знать, что ответил ей Павел.

Последовало непродолжительное молчание.

– Письмо можно похитить. Думаю, я смогу это устроить, матушка.

«Ясно, Диана говорит с одной из дочерей».

– Прекрасно, дорогая, – воскликнула Диана, и по ее тону было понятно, что она улыбается.

– Но вы говорили о двух проблемах…

– Боюсь, вторая даже серьезнее. Меня беспокоит одна из фрейлин нашей купчихи… За последние дни я несколько раз замечала, что король смотрит на нее, и весьма нежно.

– Кто эта дама?

– Красотка Руэ.

«Господи, она говорит о Луизе!»

– Ну что ж, что смотрит, мадам. Вряд ли вам стоит беспокоиться.

– Дочь моя, глаза всегда стремятся туда, где пребывает сердце. От Руэ нужно избавиться.

– Как же мы это сделаем?

– Необходимо как-то скомпрометировать ее, в чем-то уличить, тогда королева сама ее выгонит, – убежденно сказала Диана.

Помолчав немного, она воскликнула:

– Знаю! Мы решим обе проблемы одновременно!

Зашуршали платья, дамы, видимо, подошли друг к другу поближе и стали говорить тише. Франсуа весь обратился в слух.

– Завтра король дает бал по случаю рождения своего сына Карла, – начала Диана, – и мы сможем все это проделать.

Франсуа слушал, боясь пропустить хоть слово. Когда герцогиня закончила, ее дочь восхищенно воскликнула:

– Сударыня, превосходный план! Ваш ум поистине достоин восхищения!

– Итак, ровно в десять. Помните, Франсуаза, у купчихи не должно быть ни малейших сомнений.

– Положитесь на меня, мадам.

Франсуа до ночи ходил по аллеям, пытаясь решить, что ему предпринять. Самый простой способ – рассказать все королеве. Но в чем тогда будет его заслуга? В том, что он просто что-то подслушал? Нет, нужно придумать нечто другое, чтобы предстать в выгодном свете перед королевой и Луизой.

Вся ночь прошла в раздумьях и сомнениях, а к утру шевалье имел четкий план действий.

Следующим вечером Франсуа занял позицию в парке, напротив бокового выхода из замка, а всего в сотне туазов от него мадемуазель дю Руэ прогуливалась под руку с новым поклонником, маркизом де Риньолем. Тот был верным помощником Дианы и сейчас стремился как бы ненароком увести Луизу в глубь парка. Маркиз не знал подробностей интриги, ему было поручено лишь завлечь жертву в парк на определенное время и вскоре после десяти оставить ее. Так он и сделал. Лишь только часы на колокольне пробили десять раз, маркиз, словно о чем-то вспомнив, ударил себя ладонью по лбу и рассыпался в извинениях:

– Дорогая госпожа де ля Беродьер, умоляю простить, но время с вами бежит так незаметно! Я и не предполагал, что уже столь поздно, а ведь в десять у меня крайне важное дело! Боюсь показаться негалантным, но прошу позволить мне покинуть вас сию же минуту. Уверяю, что только восхищение вашей красотой позволило мне так забыться!

– Конечно, маркиз, – кивнула удивленная Луиза, – ступайте по своему делу.

Отвесив поклон и еще раз извинившись, кавалер мгновенно скрылся за высоким кустарником, а уязвленная фрейлина пошла в сторону замка по той самой аллее, которая прямехонько вела к боковому входу.

В это же самое время Екатерина де Медичи, влекомая коварной Дианой, входила в свою опочивальню. В дальнем углу, у прекрасного золоченого бюро, она увидела даму в платье бледно-желтого цвета, которая, стоя к ним спиной, рылась в бумагах ее величества. Королева в возмущении застыла, узнав Луизу, а Диана издала удивленный возглас. В тот же миг та сорвалась с места и, не оборачиваясь, скрылась в туалетной комнате. Бледная от волнения Екатерина последовала за ней настолько быстро, насколько позволяло королевское достоинство, и успела лишь заметить, как воровка проскользнула на лестницу. «Видимо, не зря мы тогда подозревали дю Руэ в шпионаже», – мелькнуло в голове у королевы, она ни на секунду не усомнилась, что узнала негодяйку. Она с силой дернула шнур от звонка и приказала появившемуся мажордому:

– Велите немедленно найти мадемуазель де ля Беродьер дю Руэ и препроводить в мою библиотеку! Глаз с нее не спускать!

Екатерина подошла к бюро и мельком просмотрела лежавшие в беспорядке бумаги. Недоставало письма от папы! Ну ладно, она ей устроит!

Немного успокоившись, королева обернулась к Диане:

– Что вы желали показать мне, мадам? И почему именно здесь, в моей спальне? Уж не то ли, что мы увидели?

– Ваше величество, – Диана изобразила растерянность, – я не верю своим глазам… Я имела в виду совсем другое, мелочь… Не могу в это поверить. Возможно ли, чтоб одна из ваших фрейлин решилась на такое?!

– Оставим это, – прервала ее Екатерина, – расскажете позже. Мне нужно идти, сейчас приведут дю Руэ.

Диана многое бы отдала, чтоб присутствовать при буре, которая вот-вот разразится над головой фрейлины, но перед дверью библиотеки Екатерина велела оставить ее, и Великой сенешальше пришлось вернуться в бальную залу. Ее величество едва успела сесть в кресла, как дверь распахнулась, и Луиджи Аламанни, почтительно поклонившись, объявил:

– Мадемуазель де ла Беродьер дю Руэ.

Луиза шагнула в комнату и присела в реверансе, подобрав подол своего бледно-желтого платья. Королева жестом велела ей приблизиться и, еле сдерживая гнев, воскликнула:

– Как это понимать, мадемуазель?!

Растерянная девушка долго не могла взять в толк, в чем ее обвиняют, а когда поняла, разразилась слезами.

– Ваше величество, – лепетала она, – клянусь вам… это ошибка, поверьте… я ни в чем не виновна пред вами.

– Стыдитесь! – гремела королева. – Я видела вас, а вы имеете дерзость говорить, что не виновны! Если бы вы признались, покаялись и вернули письмо, я, возможно, забыла бы о вас, и вы могли бы спокойно жить где-нибудь вдалеке от двора. Но ваше упрямство, мадемуазель, и ваше предательство вынуждают меня применить к вам строгие меры. Вы будете арестованы и пробудете в Шатле до тех пор, пока не выдадите мне письмо и ваших сообщников.

Как ни умоляла Луиза, как ни отрицала свою причастность к преступлению, королева не желала ее слушать. Тем не менее она решила предпринять последнюю попытку получить признание добром. Подойдя к девушке, Екатерина почти спокойно проговорила:

– Прошу вас, мадемуазель, одумайтесь, отдайте мне письмо. Иначе мне придется приказать, чтобы вас обыскали.

Несчастная фрейлина упала на колени:

– Умоляю, сударыня, смилуйтесь, поверьте мне! Это какая-то интрига… клеветники…

– Клеветники?! – вскричала королева. – И вы смеете говорить мне о клеветниках?! Мне, которая видела вас своими собственными глазами! Так получите же то, что заслужили.

С этими словами Екатерина дернула шнур от звонка, дверь немедленно распахнулась.

– Позовите капитана Монтгомери.

– Ваше величество, он здесь, – с поклоном ответил мажордом, – и с ним шевалье де Романьяк. Он умоляет ваше величество срочно принять его.

– Попросите шевалье подождать. А мне пришлите капитана.

Но Франсуа уже появился в дверях библиотеки:

– Ваше величество…

Несмотря на родственные чувства, которые Екатерина питала к «кузену», она разозлилась.

– Я занята, шевалье! – в бешенстве крикнула она.

Франсуа поклонился и вышел. В библиотеку вошел капитан королевской шотландской гвардии.

– Арестуйте эту даму, капитан.

Монтгомери поклонился и щелкнул каблуками. Луиза, рыдая, встала.

– Капитан, вы ждали меня? – спросила королева вслед. – Что вы хотели?

Тот повернулся, снова поклонился и сообщил:

– Шевалье де Романьяк привел даму, ваше величество. Он утверждает, что она выкрала у вашего величества какие-то бумаги. Дама сопротивлялась, шевалье приказал арестовать ее и послал за мной.

Королева непонимающе смотрела на капитана, потом перевела взгляд на Луизу. В глазах той засветилась робкая надежда.

– Позовите шевалье, – коротко бросила Екатерина.

Монтгомери вновь щелкнул каблуками и вышел, через мгновение вернувшись вместе с Франсуа.

– Прошу вас объясниться, шевалье. О какой даме говорит капитан?

– Сударыня, около десяти вечера я вышел прогуляться в парк, так как в бальной зале было душно, – начал Франсуа заготовленный заранее рассказ. – Вдруг, к своему изумлению, я увидел, как из бокового выхода, того, что ведет в ваши покои, сломя голову выбежала какая-то дама. Я окликнул ее, дама подбежала ко мне и отдала вот эту бумагу, при этом говорила что-то вроде: «Скорее, сударь, пока королева не опомнилась и не послала за нами погоню». Я, поняв, что это какой-то заговор против вашего величества, приказал ее задержать.

Сказав это, Франсуа поклонился и протянул королеве бумагу. Та взглянула на нее и кивнула:

– Да, это самое письмо было похищено недавно из моей спальни. Но его украла… Я ничего не понимаю.

– Если вашему величеству угодно, указанная дама находится в соседней комнате под охраной.

– Приведите ее.

Гвардеец пропустил в библиотеку девицу в мятом бледно-желтом платье и в сбившемся на сторону белом парике, который точно копировал прическу мадемуазель де ля Беродьер. Королева растерянно переводила взгляд с нее на Луизу. Наконец она усмехнулась и проговорила:

– Так вот в чем дело! Маскарад. Вам придется рассказать, милочка, кто вас послал.

Девица поджала губы и уставилась в пол.

Увы, для Екатерины этот случай закончился очередным унижением. Воровка по ее приказу была арестована, но спустя неделю Диана смогла уговорить короля ее помиловать. Девица была освобождена, и королеве пришлось с этим смириться.

Для Франсуа же эта история стала началом бурного, головокружительного романа. Чувство, которое он ранее подавлял, наконец встретило понимание со стороны благодарной Луизы, хлынуло, словно прорвав плотину, и затопило их совершенно. Опьяненный любовью, Франсуа как безумный бросился в омут страсти. Он был пленен красотой и грацией фрейлины, и она, сраженная его бурным натиском, отдалась ему, к бесконечному восторгу их обоих.

Хотя Франсуа давно жил во дворце, квартиру на улице Святого Тома он сохранил за собой, и теперь она стала гнездышком для влюбленных. По настоянию Луизы они скрывали свою связь: королева не одобряла романов фрейлин. Несмотря на это, весь двор знал об их любви, и дамы часто подшучивали над Франсуа:

– Ах, дорогой де Романьяк, я слышала, вы одержали большую победу в турнире Венеры?

– Весь двор, шевалье, судачит о счастливчике, которому некая белокурая нимфа благоволит сверх всякой меры.

– Говорят, мессир, вы собираетесь жениться? Что ж, на брачном ложе спится мягче.

От этих намеков Франсуа краснел, бледнел и… чувствовал себя бесконечно счастливым.

Диана де Пуатье пребывала в гневе. Мало того, что этот негодяй Романьяк когда-то разоблачил Буланжери, приставленную ею к королеве, теперь он сорвал такой прекрасный план и не позволил ей опорочить красотку Руэ! Не говоря уже о той давней истории с веером, за которую, впрочем, следовало сказать ему спасибо: после того случая все придворные дамы приобрели складные опахала, и они оказались незаменимы при летней жаре. «Хорошо, веер ему еще можно простить, но теперь он перешел всякие границы. Он умен и хитер, я должна придумать, как его обезвредить».

* * *

– Слышал сегодня весьма едкий анекдотец, сударыня, – осторожно начал Франсуа, закончив очередное письмо. – О некоем вельможе, близком родиче одной высокородной дамы, который не имеет ни замка, ни земли.

Королева вспыхнула. Не в первый раз уже «кузен» намекал, что ему неплохо бы иметь свой феод, но она была категорически против. «Если я дам ему замок, он уедет туда. Нет уж, я не желаю оставаться без него».

– Поверьте, любезный брат, – холодно ответила Екатерина, – когда придет время, у вас будет и земля, и титул. А до тех пор прошу вас меня не торопить.

Больше Франсуа о феоде не заговаривал.

Годом позже в Фонтенбло королева родила третьего сына – Генриха. Балы и приемы, последовавшие за этим, отличались большой пышностью. Месяцем позже королевский двор вернулся в Париж.

Между тем возобновилась война за владение Северной Италией, которую ранее с переменным успехом вели французские короли Людовик XII и Франциск I. Главным противником Генриха в этой войне был Карл, император Священной Римской империи и одновременно король Испании и Нидерландов.

Французы двинули войска на Лотарингию, быстрым натиском захватив почти всю ее территорию, включая Верден, Мец и Туль. Париж ликовал.

Потеря Меца нанесла серьезный удар по престижу императора. Французы прекрасно понимали, что Карл попытается вернуть город. Для организации обороны король направил в Мец герцога де Гиза, которого сопровождал отряд молодых аристократов. Франсуа собрался было присоединиться к ним, но Екатерина умолила его отказаться от этой затеи.

– Я уже потеряла двух братьев на этой войне, третий мой кузен, Пьетро, тяжело ранен. Если что-то случится и с вами, я просто этого не перенесу, – решительно сказала она.

Романьяку пришлось подчиниться.

Как-то июньским вечером 1552 года Франсуа, прогуливаясь в саду возле Лувра, заметил виконта де Ноле, с которым был в приятельских отношениях. Рядом с виконтом стоял высокий пожилой господин, оба о чем-то оживленно беседовали. Франсуа подошел, и де Ноле представил своего собеседника:

– Граф де Монтель.

Они продолжили беседу втроем, обмениваясь обычными светскими сплетнями. Франсуа задумчиво смотрел на графа: его лицо показалось Романьяку смутно знакомым. Монтелю было лет шестьдесят, седые волосы, усы и модная бородка, через лоб пролегли глубокие морщины, небольшой шрам пересекает бровь… «Где я мог его видеть?»

Вскоре граф откланялся, сославшись на дела, а Франсуа задумчиво сказал:

– Странно, что я раньше его не встречал.

– О, ничего удивительного, – возразил де Ноле. – Монтель частенько бывал при дворе в молодости, но последние годы живет в своем замке и навещает Париж лишь изредка. А раньше о нем прямо легенды ходили.

– Не расскажете ли, виконт?

– Истории разные, в основном об амурных делах. Ему не приписывали романа разве что с королевой. Немало обманутых мужей желало с ним поквитаться, ума не приложу, как он столько раз выходил сухим из воды. Между нами, тип неприятный и очень мстительный. Гордится тем, что за всю жизнь ни один из обидевших его не миновал расплаты. Не гнушается связываться даже с низшим сословием.

– Как так?

– Однажды во хмелю он рассказал мне историю, как купил в одной лавке предорогие перчатки для очередной любовницы, а муж ее что-то заподозрил и пришел в лавку узнавать, кто сделал его жене такой подарок. Так представьте, Монтель отправил двух молодчиков к несчастному перчаточнику, который его якобы выдал, они учинили погром и вроде бы даже сгоряча убили его ребенка. Правда, граф, когда протрезвел, от своих слов отказался, так что не знаю, можно ли верить этой байке.

Франсуа стоял как громом пораженный. Теперь он вспомнил этого человека. Перчатки с рубинами… Так вот почему на его дом напали, вот почему убили малышку Катрин! «Негодяй! Мерзавец! Я отомщу, чего бы мне это ни стоило!»

– Что с вами, шевалье? – удивился виконт, видя, как Франсуа переменился в лице. – Вы нездоровы?

– Нет-нет, все в порядке.

Франсуа был в бешенстве. Из-за этого надутого индюка, этого проклятого распутника погибла его дочь и чуть не сошла с ума Женевьева!

Воспоминания разбередили его душу. Как он был тогда счастлив! Словно живые, перед ним стояли призраки прошлого. Женевьева… крошка Катрин… маленький Франсуа… «Впрочем, уже большой, достаточно подойти к зеркалу, чтобы в этом убедиться», – с привычной горечью подумал он. Печальная усмешка, так давно не появлявшаяся, снова искривила его лицо.

* * *

– Хорошо сегодня потрудились, – удовлетворенно сказала королева. – Сколько писем мы написали за утро?

– Двенадцать, мадам.

– Ну и хватит, – со вздохом сказала Екатерина.

– Вы чем-то огорчены, ваше величество? – заботливо спросил Франсуа.

– Ах, дорогой мой брат, все мои печали вам прекрасно известны.

– Диана?

Королева горестно развела руками – а кто же еще.

– Какое-нибудь новое донесение от ваших соглядатаев?

– Увы, друг мой, они совершенно бездарны. Перехватили ее послание, якобы очень важное. И что бы вы думали? Оказалось, что это письмо блудница написала своему портному: дала ему указания по пошиву нового платья для бала-маскарада.

Франсуа словно молнией ударило: «Письмо. Ну конечно! Письмо!» Он постарался взять себя в руки и осторожно произнес:

– Если бы вы, сударыня, соблаговолили выделить немного денег, мы могли бы сыграть с герцогиней маленькую шутку.

Глаза Екатерины загорелись интересом.

Ночью Франсуа, как обычно, пробрался в комнату Луизы. Та уже лежала в постели и призывно протянула ему руку.

– Любимая моя, – нежно сказал он, присев на край кровати, – прежде чем вы одарите меня своими ласками, я бы хотел с вами поговорить.

Луиза вопросительно подняла брови.

– Не пугайтесь, сущий пустяк, – продолжал Франсуа. – Королева просит вас на бал-маскарад, который состоится в будущую субботу, надеть платье, которое она укажет.

– Что за странная причуда? – изумилась Луиза.

– Видите ли, ангел мой, мы хотим немного подшутить над герцогиней Валентинуа. Нам стало известно, какое платье готовят для нее к этому балу. – «И это знание обошлось нам в пятьдесят ливров». – Ее величество заказала такое же и хочет, чтобы вы его надели. Представьте, какое лицо будет у Дианы, когда она увидит на вас точно такой же наряд, как на ней самой!

– Вы шутите, сударь? – ужаснулась она. – Да герцогиня меня после этого со света сживет!

– Это же маскарад, дорогая! Никто вас не узнает.

– Конечно, но…

– К тому же это ненадолго, – продолжал убеждать ее Франсуа, – буквально на несколько минут. А потом вы сможете переодеться в свое платье.

Луиза все еще сомневалась.

– Неужели вам не хочется отомстить Диане за тот случай с письмом папы? Вспомните, что вам пришлось пережить. Ее величество никому другому не может доверить это дело.

– Ну, если королева просит, так и быть.

– Вот и прекрасно! А теперь, душа моя, оставим это. Я жажду ваших ласк, как путник в пустыне жаждет глотка воды.

Луиза обвила руками его шею, он прильнул страстным поцелуем к ее влажным губам. Оба тотчас забыли о делах и погрузились в водоворот наслаждения.

Чтобы подстраховать Луизу, Франсуа привлек к своему маленькому спектаклю одну из преданнейших фрейлин королевы Изабель де Шаль. Ее задача состояла в том, чтобы отвлечь преследователей, если герцогиня прикажет схватить мадемуазель дю Руэ.

Но у Франсуа был в этом розыгрыше и свой интерес. Он отправился к распорядителю бала и от имени королевы велел ему отправить приглашение графу де Монтелю. «А когда он придет, я устрою ему веселый сюрприз!»

Весь двор был уже в сборе, когда в залу вошли король, Екатерина, Диана и Анна де Монморанси. На всех четверых, как и на гостях, были маски с прорезями для глаз. Фаворитка в роскошном платье из черной и белой парчи с широкой юбкой и усыпанным жемчугом корсетом затмевала красотой всех дам. Зашуршали одежды: дамы присели в реверансе, кавалеры склонились в поклоне.

Франсуа с интересом оглядывался, пытаясь угадать, кто есть кто. Почти все были в масках, хотя время от времени снимали их, чтобы проветрить лицо: в помещении было душно. Неожиданно он вздрогнул – Монтель! «Что ж, готовься, время расплаты настало», – злорадно подумал Романьяк и за спинами придворных стал пробираться к выходу из залы.

Вернулся он довольно скоро, держа в руках записку. Бал был в самом разгаре. Франсуа, заметив, что Диана с королем вышли в сад, откинул бархатную портьеру, соединяющую залу с одним из дамских будуаров, и вошел внутрь.

Там его ждала Луиза, одетая в черно-белое платье с корсетом, расшитым жемчугом.

– Дорогая, вас не отличить от Дианы! – восхищенно воскликнул Франсуа. – Право, я не ожидал, что получится столь похоже!

– Пора? – нетерпеливо спросила она.

– Да, но у меня будет к вам еще одна просьба. Сделайте милость, пройдите мимо во-он того господина, – он приподнял портьеру и указал на Монтеля, – и незаметно суньте ему в руку эту записку.

Луиза кивнула и, перекрестившись, выплыла в залу.

Франсуа из будуара наблюдал, как граф украдкой читает полученное письмо. На лице его сначала отразилось удивление, а потом явное удовольствие, он проводил глазами Луизу и вышел из залы. Шевалье видел, как туда вернулись Диана и король, и вскоре по зале пробежал недоуменный шепот, потом послышались смешки: то придворные заметили двух «Диан». Франсуа видел, как гневно блеснули глаза фаворитки, как побледнели ее пальцы, с усилием сжимающие веер. Он вышел из своего укрытия и незаметно сделал знак Луизе, та тут же затерялась в толпе и исчезла. Романьяк видел, как, прикрывая ее, в проходе мелькнула Изабель.

Вскоре Луиза вернулась в платье из нежно-голубого шелка, и никто не признал в ней недавнюю лже-Диану. Франсуа предложил ей опереться на его руку; неспешно идя по зале, они тихо переговаривались.

– Я все сделала правильно?

– Даже лучше, чем надо, моя богиня! – восхищенно прошептал Франсуа.

– Ох, если бы вы знали, как мне было страшно! Особенно в конце, когда она и король вернулись.

К ним подошел Луиджи Аламанни:

– Сеньор шевалье, вас просит ее величество.

Подойдя к королеве, Франсуа склонился в почтительном поклоне. Кивком в сторону французского окна она пригласила его прогуляться.

– Бог мой, это было великолепно! – воскликнула Екатерина, выйдя в сад. – Вы видели, как вытянулось ее лицо?

– Да, сударыня. Думаю, герцогиня нескоро забудет сегодняшний вечер.

Королева мстительно рассмеялась.

После бала Диана вернулась в свои покои. Ярости ее не было предела. Одеть какую-то мерзавку в ее платье, вернее, в точную его копию! Несомненно, это дело рук купчихи, и наверняка не обошлось без этого пройдохи Романьяка.

Она терпеливо ждала, пока камеристки разденут ее. Нет, определенно что-то надо делать с этим негодяем! Ладно, она ему покажет!

Наконец, расчесав и переодев ее на ночь, служанки ушли. Диана скользнула на шелковые простыни и, как ни странно, быстро задремала.

Сквозь сон она почувствовала страстные поцелуи Генриха и, не открывая глаз, обвила руками его шею.

– Любовь моя! – глухо произнес незнакомый мужской голос.

Диана тут же проснулась и в ужасе вскрикнула: на нее навалился совершенно неизвестный господин с седой бородкой. В это время дверь открылась и вошел король.

Она плохо помнила, что было дальше. Генрих закричал, набежали стражники, они схватили незнакомца и увели его. Возмущенный король, потрясая перед ней отнятой у насильника запиской, в гневе повторял:

– Как вы могли, сударыня?! Да как вы посмели?!

В растерянности Диана взяла в руки записку и со все возрастающим изумлением прочла:

«Жду вас сегодня между одиннадцатью вечера и полуночью в своих покоях. Постарайтесь пройти незаметно, но приходите непременно. Дверь будет не заперта. Д.П.». Безусловно, это ее рука. Она в растерянности уставилась на Генриха.

Король схватил кубок, стоявший на столике в изголовье кровати, в ярости запустил его в стену и направился к выходу. Хлопнула дверь, и Диана осталась одна.

Наутро двор жужжал, словно растревоженный улей: ходили смутные слухи о том, что какой-то вельможа ночью тайно пробрался в покои герцогини де Валентинуа. Одни говорили, что фаворитка сама его пригласила, другие твердили о заговоре, имевшем целью обесчестить Диану, но всем было известно, что король застал нелицеприятную сцену.

Франсуа наслаждался торжеством. Какое счастье, что он сохранил записку, найденную когда-то в комнате Буланжери! Он рассчитывал, что графа вместе со злосчастной запиской схватит стража по пути в покои Дианы, и никак не ожидал, что Монтелю удастся добраться до ее спальни. Ну а то, что в это время туда пришел сам король, было просто подарком небес!

Три дня спустя граф де Монтель был обезглавлен. Диане понадобилась еще неделя, чтобы вымолить прощение короля.

* * *

Зимой стали приходить вести из Меца. Как и ожидалось, Карл Испанский попытался отвоевать город, осадив его в сентябре 1552 года. Но герцог де Гиз гениально организовал оборону и сумел добиться снятия осады к концу декабря. Этому немало способствовало присутствие в Меце талантливого хирурга Амбруаза Паре, который впервые в истории применил при операциях лигатуру – перевязку кровеносных сосудов специальными нитями – вместо использовавшегося веками прижигания каленым железом.

Карл, так и не сумев войти в город, вынужден был отступить и фактически сдал Лотарингию. Три захваченных войсками Генриха епископства навсегда вошли в состав Франции.

* * *

В течение нескольких лет любовь к Луизе служила для Франсуа источником жизненной силы. Эти годы изобиловали интригами и волнениями, и все же для него это было время безоблачного счастья. Романьяку казалось, что он не ходит, а летает, и удивительно – со временем это ощущение не проходило. Он не уставал любоваться своей Луизой, восхищаться красотой ее лица, стройностью фигуры, изяществом жестов. Голос ее звучал для влюбленного шевалье словно райская музыка. Лишь одно обстоятельство несколько омрачало его счастье – Луиза не желала скрепить их отношения у алтаря, ссылаясь на то, что в случае брака она не сможет более быть фрейлиной королевы.

– Потерпите, мой прекрасный рыцарь, – нежно щебетала она, – придет время, и я буду вашей женой, обязательно буду.

Мог ли Франсуа противиться? Конечно, он с покорностью принимал доводы своей нимфы.

Счастье разбилось вдребезги пасмурным апрельским днем 1553 года. Франсуа вместе со всем двором находился в замке Сен-Жермен-ан-Лэ, что неподалеку от Парижа. Еще утром он условился с Луизой, что придет к ней в полночь, но по окончании вечерней мессы она, проходя мимо, неожиданно прошептала:

– Мне срочно нужно вас видеть. Встретимся после ужина в парке у нашего дуба.

Удивленный Франсуа кивнул. «Интересно, что такого произошло, что не может подождать до полуночи?» После ужина, как только приличия позволили встать из-за стола, он кинулся в парк и направился к раскидистому дубу, у которого они часто встречались.

Вскоре показалась Луиза. По тому, как она шла, как держала голову, Франсуа понял, что случилось нечто дурное. Но он и представить себе не мог насколько.

– Бедный мой друг, – приблизившись и беря его за руку, промолвила Луиза, – мой несчастный возлюбленный!

– Великий Боже, что случилось, Луиза?

– Я понимаю, какой страшный удар я вам наношу, мой милый… но… мы должны расстаться.

Франсуа застыл словно громом пораженный. Расстаться с Луизой? Господи, нет!

Девушка очаровательным движением приложила пальчик к его губам, не позволив ему вымолвить ни слова.

– Ничего не спрашивайте, прошу вас… Дорогой мой, единственный, я буду вас любить всегда! Но вашей я быть не могу. Увы, теперь я принадлежу другому. Молю вас, не ищите меня. Прощайте.

Она выскользнула из его объятий и исчезла в вечернем тумане. А Франсуа все стоял, не в силах двинуться с места.

* * *

Долгое время Франсуа ничего не слышал о Луизе. Наутро после их встречи она уехала в неизвестном направлении, и ему ничего не оставалось, как смириться с потерей. Мрак поселился в его душе, он мучительно искал причину столь бесславного конца их любви.

Из сказанного девушкой он сделал вывод, что отец выдает ее замуж. Что ж, такое не редкость, сплошь и рядом родители устраивают выгодные партии дочерям, и никого не волнует их собственное мнение. Но Франсуа никак не мог взять в толк, чем он-то плох? Да, у него нет земли, но он личный секретарь королевы и ее «кузен». И, конечно, вздумай он жениться, Екатерина не поскупилась бы, ибо монархи частенько дарили своим родичам деньги и земли на свадьбу. Может ли быть, чтоб Луиза об этом не подумала и не рассказала о нем отцу?

В мысли о замужестве возлюбленной его укрепляли намеки, которые время от времени позволяли себе придворные. Притворно вздыхая, они говорили:

– Что делать, мессир, верность – это цветок, который редко встречается в природе.

– Не правда ли, шевалье, как верно сказал господин Маро: легче удержать птичку на ладони, чем усмотреть за женщиной?

И исподволь, и напрямую Франсуа пытался расспросить их, но, словно по молчаливому уговору, никто не говорил ему ни одного конкретного слова.

Романьяк жил словно во сне, ничто его не радовало. Даже рождение третьей дочери королевской четы, Маргариты, и устроенный по этому поводу пышный бал прошли для него почти незаметно. Он потерял весь огонь, с которым так страстно интриговал против Дианы де Пуатье, и фаворитка вздохнула с облегчением.

В сомнениях и терзаниях прошел год. Франсуа все еще горевал по потерянной любви, хотя боль заметно притупилась. В душе его поселилась горечь, и печальная усмешка снова стала то и дело появляться на губах.

* * *

То был день, когда шевалье де Романьяк участвовал в королевской охоте. К полудню публика, загнав дюжину зайцев, утомилась, и слуги разбили шатры для обеда. Сытно поев и передохнув, кавалькада во главе с королем пустилась в обратный путь.

Франсуа, погруженный в свои мысли, ехал одним из последних, рядом с ним на прекрасном вороном коне гарцевал известный придворный повеса и сплетник барон де Контелье. Захмелевший после сытного обеда и вина, он не мог долго молчать и вскоре обратился к Франсуа:

– Выше голову, шевалье! Посмотрите, какой прекрасный день, стоит ли грустить!

– Совершенно с вами согласен, барон, – вежливо ответил Франсуа, оторвавшись от своих мыслей, – день сегодня просто чудесный.

– Вот и славно, и никакие наемные прелестницы нам не нужны.

– Наемные прелестницы? – не понял Франсуа. – О ком изволит говорить ваша милость?

– Как о ком? О вашей красотке Руэ и ей подобных. Полно, шевалье, неужто вы в самом деле ничего не знаете?

– Сделайте одолжение, расскажите.

– Вас никогда не удивляло, мессир, что у королевы шесть дюжин придворных дам, и все как на подбор красавицы… и все девицы.

– Эмм… нет… не знаю.

Контелье пьяно рассмеялся, откинув голову.

– Так знайте же, шевалье, – торжественно сообщил он, – что королева держит этих прелестниц для того, чтобы подкладывать их на ложе нужных ей людей. Чарами юных нимф управляет ее величество, которая с их помощью обезвредила мно-ого врагов, уж поверьте. Она продает их страсть, как ее предки в Италии продавали муку и ткани. На любовном ложе девицы выведывают тайны, склоняют к нужным королеве союзам… ой, да мало ли что еще. Числа их жертвам просто не счесть: принцы, герцоги, прелаты, послы. Кто ж устоит перед этими феями?

Франсуа показалось, что мир вокруг него пошатнулся, он с трудом удержался в седле.

– Но ведь мадемуазель дю Руэ не… – вскричал он, потеряв всякую осторожность.

– Да-да, именно, она тоже была в этой прелестной стае хищниц, – снова рассмеялся барон, – когда она соблазнила вас, весь двор гадал, что от вас нужно королеве. Мы все пребывали в недоумении, пока не смекнули, что Екатерина попросту ни о чем не знала. Красотка Руэ сыграла эту партию в одиночку, без приказа.

– Но… но зачем?

Барон, пожав плечами, подмигнул:

– Видимо, и у этой коварной хищницы есть сердце, и оно затрепетало под взглядом ваших глаз.

Постаравшись взять себя в руки, Франсуа задал главный вопрос:

– Возможно, вам известно, барон, где она теперь?

– Да нужно ли вам это, шевалье? – спросил де Контелье, но, подумав, махнул рукой: – Она там, где Антуан де Бурбон-Вандом, король Наваррский. Он, как вы знаете, один из вождей протестантов, вот королева и поручила юной прелестнице вернуть его заблудшую душу в лоно католической церкви и тем самым обезглавить противника. У них все так хорошо сладилось, что прекрасная Луиза родила недавно королю Наварры сына.

Шутливо поклонившись, барон пришпорил лошадь и бросился догонять кавалькаду.

Франсуа был уничтожен. Мало того, что его прелестная возлюбленная оказалась фактически девкой, так еще весь двор стал свидетелем его позора! Вот к чему все эти намеки, все просто смеялись над ним. Какой стыд! Франсуа чувствовал себя униженным и растоптанным, ему хотелось теперь лишь одного – спрятаться подальше от всех этих людей, которые так долго втихомолку над ним насмехались. «Столько лет я интриговал, считал себя умным и хитрым, а меня самого провели как ребенка. Нет, не гожусь я для придворных склок. Сыну перчаточника никогда не стать по-настоящему искушенным в жизни этого грязного королевского болота!»

Нет сомнений, что оставаться при дворе невозможно. Служить далее коварной королеве он тоже не станет. Что ж, пусть у него по-прежнему нет ни земли, ни дохода, но он вынудит Екатерину его отпустить! «Я уеду, уеду куда глаза глядят. Семь лет я служил ей верой и правдой и даже не подозревал, что за моей спиной происходит такое. Нет, она не Бланка, она лживая, вероломная женщина, ничего общего не имеющая с моей девочкой. Фрейлины-шлюхи… Какая гадость! Бежать, бежать!»

На следующий день королева, как всегда, диктовала Франсуа письма. Заметив, что кузен чем-то опечален, она принялась ласково расспрашивать о причинах его грусти. Услышав в ответ, что шевалье желает уехать и просит об отставке, королева пришла в ужас. Ее дражайший брат, личный секретарь, один из немногих преданных ей людей хочет покинуть ее?! Но почему?

Екатерина долго уговаривала его открыться, и в конце концов Франсуа уступил. Он рассказал о своей связи с Луизой и о том, как она, оставив его, уехала.

– Мадемуазель дю Руэ ничего не объяснила мне, сударыня. Я был уверен, что ее выдают замуж, но вчера узнал, что она… влюбилась в короля Наваррского и последовала за ним.

Франсуа предусмотрительно не стал упоминать о той роли, которую в этой истории сыграла сама Екатерина.

«Господи, неужели он знает, что это я отправила ее к королю Наварры? Я должна разубедить его во что бы то ни стало!»

– Мой бедный брат, я уверена, что вы не все мне поведали. Несомненно, молва винит меня в отъезде Луизы? Я знаю, по мнению двора, я использую своих фрейлин для низких целей. – «А как еще я могу получать информацию и обезвреживать врагов?» – Но поверьте, это не так. Конечно, мои придворные дамы иногда позволяют себе лишнего… и я должна бы за ними смотреть… но ведь они все молоды, они мечтают о любви. Вот и мадемуазель де ла Беродьер… Мне жаль, что она так обошлась с вами, но разве это повод покинуть мой двор?

– Простите, сударыня, но мне тяжело здесь оставаться, – упрямо сказал Франсуа.

– Вы хотите оставить меня… Хорошо, я не буду вам препятствовать. Но прежде позвольте мне сказать несколько слов о своей жизни.

Франсуа почтительно склонил голову.

– Моя мать, – начала Екатерина, – умерла родами, отец пережил ее лишь на несколько дней. Я не знала родительской любви, и даже тетка, воспитывавшая меня, отдала богу душу, когда мне едва минуло восемь. Я провела несколько лет в монастыре и год в заложниках у восставших жителей Флоренции. Вы сами были в плену и знаете, каково это, брат мой.

– Да, мадам.

– А представьте, что чувствовала я, маленькая девочка, и как мне было страшно! У меня совсем не было детства. Мне было двенадцать, когда мой дядюшка договорился с королем Франциском о моей свадьбе с Генрихом. Едва отгремели свадебные торжества, я поняла, как одинока здесь. Одна, в чужой стране, не зная толком языка, нравов, да еще с моим-то происхождением… Все смеялись надо мной, но это полбеды. Мой муж был болен и отказывался от лечения в течение нескольких лет, и все эти годы у нас не было детей. Обвиняли в этом, конечно, меня.

Екатерина перевела дух и продолжила:

– Но мое мнимое бесплодие еще не было страшно для короны, потому что мой супруг не был дофином, у него был старший брат. И вдруг этот самый брат, здоровый восемнадцатилетний юноша, умирает, выпив чашу холодной воды, которую, по совпадению, ему подал слуга-итальянец. И пошли разговоры, дескать, я расчистила для своего мужа путь к трону. Меня называют «Екатерина-отравительница».

Франсуа с удивлением взглянул на королеву – так, значит, и это ей известно?

– Большинство придворных, да и парижан тоже ненавидят меня всем сердцем. И спрашивается, за что? Я радею о благе супруга, каждый год рожаю наследников, которых забирают, чтобы они воспитывались при дворе Дианы де Пуатье. Но я терплю.

Королева горестно пожала плечами. Было заметно, как тяжело ей дается эта исповедь.

– Вам кажется, что мадемуазель де ла Беродьер, предпочтя вам другого, опозорила вас перед светом? Подумайте, что приходится выносить мне ежедневно, когда весь двор видит, сколь явно мой муж предпочитает другую! Я просыпаюсь с мыслью о нем и ложусь с мыслью о нем, я люблю его столь сильно, что мне порой самой становится страшно, а он приходит ко мне лишь затем, чтобы убеждать меня быть терпимой к Диане и не устраивать сцен. Чем я плоха? Я молода, недурна собой, я обожаю его и все делаю ради его блага. Но ни один день в моей жизни не обходится без боли. Про то, что мне приходится терпеть по вине этой… дамы, рассказывать не буду, все происходит на ваших глазах.

Екатерина в упор взглянула на «кузена»:

– Теперь, когда вы все знаете о моей жизни, о моих бедах, обо всех унижениях, которые мне пришлось испытать на глазах у всех, я спрашиваю вас, брат мой, – так ли велика ваша печаль, чтобы лишить меня поддержки преданного друга и близкого родича?

Растроганный Франсуа, у которого на протяжении этого рассказа не раз выступали слезы, упал перед королевой на колени:

– Простите меня, ваше величество, бога ради, простите, я себялюбец и думал лишь о собственных чувствах. Конечно, я останусь, и поверьте, вы и впредь можете рассчитывать на мою бесконечную преданность.

– Благодарю вас, шевалье.

– Если бы вы знали, сударыня, как я сожалею, что скрывал от вас нашу связь! Простите мне эту глупость.

«Господи, почему даже самые лучшие из мужчин так наивны? Неужели он всерьез считает, что я не знала про его флирт с Луизой?»

– Я прощаю вас, дражайший брат. Встаньте, и будем же еще более добрыми друзьями, чем прежде.

В этой маленькой битве Екатерина победила.

Франсуа поверил королеве. Он любил ее и не мог, не хотел сомневаться в ее словах. Если она сказала, что Луиза оставила его по собственной воле, значит, так оно и есть. Как он мог поверить пустослову-барону и решить, что Екатерина использует своих фрейлин в качестве шлюх-осведомительниц? Все это грязные сплетни, наговор ненавидящих ее придворных. Никогда, никогда он больше не усомнится в ее правдивости и искренности!

После этого разговора Франсуа словно скинул с себя пелену, окутывавшую его весь последний год и отделявшую от внешнего мира. Он запретил себе думать о предательнице Луизе, наплевал на посмеивающихся недругов и снова погрузился в водоворот придворной жизни.

* * *

– Не поможете ли мне подыскать хорошую фрейлину, любезный кузен? – спросила как-то королева.

– Конечно, ваше величество, – удивленно ответил тот. – Кто-то из них уходит и вам нужна замена?

– Изабель де Шаль. Вы, наверное, слыхали, что ее дядя умер, оставив ей большое наследство?

– Да, сударыня. Но я не знал, что она собирается из-за этого покинуть двор.

Королева вздохнула:

– Она-то, может, и не… Дело в том, что она арестована, ее подозревают в отравлении дяди. Королевский судья изучил это дело, у него нет никаких сомнений в ее виновности.

Франсуа, который хорошо знал фрейлину и весьма ей симпатизировал, задохнулся от удивления:

– Изабель убила дядюшку? Никогда этому не поверю. Я прекрасно помню, как она любила его, ведь он заменил ей отца.

– Знаю, знаю. Но он, безусловно, был отравлен, и, похоже, тем самым лекарством, которое давала ему она. Так что придется нам искать новую фрейлину.

Франсуа вскочил и, прижав руки к груди, быстро заговорил:

– Мадам, умоляю вас, не сдавайтесь. Я уверен, что это дело рук герцогини де Валентинуа. Возможно, ей нужно место, чтобы пристроить к вам очередную шпионку, а может, у нее счеты с мадемуазель де Шаль. Или она просто убирает преданных вам людей. Позвольте мне разобраться в этом деле.

– Что ж, – кивнула Екатерина, – сходите к ней и расспросите. Она в Шатле.

И королева выписала Франсуа бумагу, по которой он мог входить в эту тюрьму в любое время, без ограничения срока действия.

Прежде чем отправиться в Шатле, Франсуа расспросил нескольких фрейлин, которые дружили с Изабель.

– Ее дядюшка последнее время был болен, – говорила одна. – У него начались видения.

– Одно время ходили слухи, что он сходит с ума, – рассказывала другая.

– Поговаривают, он уморил жену, а она за это стала являться ему после смерти, – вторила им третья.

Но ни одна из них не верила в виновность Изабель.

Вечером Романьяк вошел в мрачную, холодную комнату, где содержали бывшую фрейлину. Он с содроганием оглядел каменные стены, грубо сколоченную кровать, стул и стол. Даже в небогатом жилище его детства на Сен-Дени было намного уютнее.

Мадемуазель де Шаль пребывала в подавленном состоянии, которое выдавали растерянный взгляд и безвольно опущенные уголки губ. Она радостно вскочила навстречу посетителю, лицо ее озарилось слабой улыбкой:

– Шевалье!

– Сударыня!

– Вы пришли, чтобы спасти меня? – доверчиво спросила она. – Королева не забыла обо мне?

– Успокойтесь, мадемуазель. Для того чтобы вызволить вас отсюда, мне нужно узнать все обстоятельства. Расскажите, что случилось.

Девушка села на кровать и растерянно пожала плечами:

– Но я ничего не знаю. Дядюшка умер, и я горевала, но вдруг пришли стражники и сказали, что он отравился тем настоем, что я ему давала.

– А чем болел ваш дядя?

Изабель, поколебавшись, принялась рассказывать:

– Видите ли, шевалье, в последнее время он стал очень странным. В прошлом году умерла его жена, и даже поговаривали, что он сам ее убил. Но я в это не верю! А месяца два назад он сказал, что она сама считает его виноватым.

– Кто «она»?

– Его жена, мадам де Шаль.

– Как это? Она же умерла?

– Дядюшка говорил, что призрак жены приходит к нему и спрашивает: «За что ты меня убил?» На моего бедного дядю это ужасно подействовало. Он стал нервным, дерганым, очень переживал. Больше всего его угнетало, что жена считает его виноватым в ее смерти. Он говорил, что это, конечно, неправда, и не мог понять, почему она его обвиняет.

– Ничего себе! – удивился Франсуа. – И что же было дальше?

– Дядя совсем извелся, я не могла на это смотреть. Мне пришло в голову, что кто-то навел на него порчу, и тогда я напоила его этим злосчастным зельем.

– А где вы его взяли?

– Его дала мне одна бабушка-ведунья. Она уверяла, что это варево непременно ему поможет.

– Понятно… А теперь скажите, как мне найти эту знахарку.

– Ее дом стоит прямо на углу улиц Сен-Жак и Пуари, рядом с воротами Святого Якова.

Франсуа как мог ободрил Изабель, попрощался с ней и вскоре уже подъезжал к улице Пуари. Он с нетерпением осмотрел угловой дом – красная крыша, зеленая дверь – и нахмурился.

Это была лавка торговца рыбой.

Пришлось Франсуа возвращаться в Шатле. Битый час он убеждал Изабель сказать ему правду, но девушка стояла на своем. Да, тот самый дом, с красной крышей и зеленой дверью. Именно там она покупала настой, именно там жила ведунья. И не было на доме вывески – ни рыбной лавки, ни какой другой.

Сбитый с толку, Франсуа снова отправился на улицу Пуари. Возможно, рыбная лавка только что открылась?

Подъехав к злосчастному дому, Романьяк постучал в дверь молоточком, но никто ему не ответил. Проходящий мимо парень в белой холщовой рубахе и ярко-синих шоссах прокричал:

– Там нет никого, ваша милость!

Шевалье приблизился к нему:

– Почему? Разве лавка не работает?

– Хозяева уже недели две как уехали, сударь, – охотно пояснил парень. – Кто-то там у них в деревне заболел. И даже вывеску сняли, а теперь кто-то ее снова повесил.

Франсуа насторожился:

– А когда дом стоял без вывески?

– Да, почитай, с самого Святого Антония, а появилась она снова дня три назад.

Ночью Франсуа ворочался без сна. Теперь он уже не сомневался, что кто-то строит козни против мадемуазель де Шаль. Нет ничего проще – снял вывеску рыбной лавки, продал отравленный настой и снова повесил. Но кто это сделал?

Едва наступило утро, как он снова явился в Шатле и опять принялся задавать Изабель вопросы:

– Вспомните, мадемуазель, как вы узнали об этой травнице? Ведь если нет вывески, значит, вас кто-то к ней направил.

– Конечно, – кивнула она, – мне про нее рассказала сестра дядюшкиной покойной жены, мадемуазель д’Обер. Она моя подруга. Эта ведунья ей очень помогла, когда заболела их матушка. Она и адрес мне дала, и сказала, когда нужно прийти.

– Спасибо, сударыня. Крепитесь, я надеюсь скоро вытащить вас отсюда, – произнес Франсуа и, поклонившись, вышел.

Вскоре он уже докладывал Екатерине о результатах своих изысканий. Королева вызвала Антонио де Гонди и приказала:

– Ступайте к королевскому архивариусу, сеньор, и выясните, кто наследует барону де Шаль в случае, если его племянница Изабель не сможет принять наследство.

Через несколько часов они уже знали ответ: мадемуазель д’Обер. Екатерина усмехнулась:

– Как видите, Диана ни при чем.

– Да, сударыня, – улыбнулся Франсуа, – редкий случай.

Королева нахмурилась и бросила:

– Прикажите ее арестовать.

Через три дня мадемуазель д’Обер созналась, что именно она затеяла эту интригу. Франсуа не поленился еще раз сходить в Шатле, чтобы выслушать ее признание.

– Наша мать оставила почти все состояние моей сестре, – рассказала дама, – а я осталась ни с чем. Я рассчитывала, что после нее хоть что-то получу, но все досталось ее мужу. Тогда мне пришлось действовать самой. Я сказала кое-кому, что моя сестрица умерла слишком рано и в этом может быть виновен ее муж. Пошли слухи. Потом я, переодевшись в ее белое платье и применив немного грима, стала по ночам появляться в его доме. Я хотела испугать его до смерти, ведь мы с сестрой были очень похожи. Он и в самом деле принял меня за призрак, но, видимо, сердце у него здоровое, и с де Шалем ничего не случилось, только нервничать стал. Тогда я решила его отравить, но не сама, а руками его глупой племянницы. Она жаловалась, что на дядю навели порчу, вот я и посоветовала «ведунью». Ее изображала моя старая служанка, она продала этой дурочке настойку белладонны. И ведь почти получилось! Де Шаль умер, а Изабель отправили в тюрьму и тоже должны были казнить. Вот так – две жертвы одним ударом. И следующей наследницей должна была быть я…

– Вы и будете следующей, мадемуазель, – пообещал Франсуа. – Только не наследницей, а жертвой. Палача.

В тот же день перед Изабель открылись двери Шатле, и она вернулась ко двору.

* * *

– Матушка, матушка, взгляните!

В кабинет вбежала очаровательная девчушка, протягивая Екатерине куклу в роскошном платье. Королева, сдержав улыбку, нарочито строго сказала:

– Елизавета, дочь моя, разве вы не знаете, что не следует мешать, когда мы работаем?

Девочка вздохнула и повернулась к Франсуа, ища поддержки. Тот шагнул к ней, взял куклу и внимательно ее рассмотрел.

– Мне кажется, сударыня, – улыбнулся он, обращаясь к Екатерине, – что ее высочество права. Никакие дела не могут быть важнее такой красоты.

Принцесса просияла:

– Вы же придете поиграть с нами, когда освободитесь, не правда ли, дядюшка?

Франсуа кивнул, Елизавета присела в реверансе и тут же выскользнула из комнаты. Шевалье проводил ее взглядом.

По мере того как дети Екатерины и Генриха подрастали, Франсуа находил все большее удовольствие в общении с ними. Старшему, Франциску, болезненному и капризному мальчику, было уже двенадцать. Дофин не был симпатичен Романьяку, а вот к остальным «племянникам» он относился с большой нежностью. Франсуа любил с ними играть, читал им книги, рассказывал о море и разных странах. Больше всего он привязался к старшей из девочек, одиннадцатилетней Елизавете. Именно столько лет было Бланке, когда он впервые с ней встретился, и шевалье находил в юной принцессе схожесть с его сестрой. Елизавета была умна, любознательна, добра и деликатна, и с каждым годом Франсуа привязывался к ней все сильнее. Девочка отвечала ему искренней любовью и преданностью, столь редко встречающимися в этом обществе.

* * *

Как-то утром королева показала Франсуа тонкую книжицу под названием «Столетия».

– Взгляните, дорогой брат. Вам знакомы эти тексты?

Тот взял книжку и, прочитав пару малопонятных четверостиший, покачал головой.

– Довольно интересная вещь, – продолжала Екатерина. – Ее автор – известный в Провансе ясновидец, говорят, многие его пророчества сбываются. Конечно, лучше нашего сеньора Гаурико никого нет, но я бы взглянула на этого мессира Нострадамуса.

– Как вы сказали, мадам? – встрепенулся Франсуа. – Мишель Нострадамус?

– Вы о нем слышали? – удивилась королева.

– Слышал? Да мы с ним два года бок о бок жили, истребляя мор в Провансе!

– Прекрасно! – обрадовалась Екатерина. – Тем больше резона пригласить его ко двору.

Поначалу Франсуа обеспокоился – не всплывет ли с приездом Мишеля какая-нибудь ненужная информация? Но, прикинув и так и эдак, он понял, что ничто в истории, рассказанной им Нострдаму, не противоречит тому, что знала о «кузене» королева. Франсуа успокоился и стал с нетерпением ждать приезда друга. А пока принялся изучать его «Столетия». Книга содержала несколько десятков четверостиший – катренов. Франсуа внимательно прочел их, но ничего не смог понять: катрены были составлены в иносказательной форме.

Как-то вечером Романьяк предложил нескольким придворным игру – разгадывать смысл пророчеств Нострадамуса. О нем многие были наслышаны и его приезда ждали с нетерпением. Дюжина дам и кавалеров собралась в небольшой зале, расположив кресла по кругу. Франсуа одну за другой предлагал им загадки.

Когда появится хвостатая звезда,

Три великих монарха станут врагами.

Ударит с неба, мир, земля задрожат.

По, Тибр разольются, на берег вынесет змею.

– Хвостатая звезда? – повторил виконт де Ноле. – Это же комета.

– Не та ли самая, на которую мы смотрели всю весну? – подхватила Изабель де Шаль. – Ее вроде бы называют кометой Карла V.

Действительно, с начала марта над Европой была хорошо видна большая комета. Поговаривали, что именно она стала причиной отречения испанского короля от престола в пользу сына Филиппа: Карл воспринял ее как знак удалиться в монастырь.

– И как раз Франция, Испания и Англия сейчас воюют.

Коннетабль Монморанси, расположившийся в стороне от других, рассмеялся из своего угла:

– Вроде бы этот пророк должен писать о будущем, а не о настоящем, господа?

– Альманах издан в прошлом году, сударь, – возразил Франсуа. – Тогда кометы не было и в помине.

– Будем считать, что этот катрен мы разгадали. Читайте же дальше, Романьяк, – поторопила Изабель.

Сорок лет Ирида не будет видна,

Затем сорок лет будет видна каждый день.

Бесплодная земля иссохнет.

И зальет землю, когда вновь появится.

Все наперебой заговорили:

– Ирида – богиня радуги.

– Без дождя радуги не бывает.

– Как же, сорок лет не будет дождей?

– Ну что вы, такое просто невозможно.

– А может, это о королеве? – тихо сказала молоденькая фрейлина. – Радуга – ее символ.

– А ведь и правда! – воскликнула Изабель. – А как объяснить, что она сорок лет не будет видна?

– Она в тени короля? – предположил маркиз де Вуатье, грузный господин лет пятидесяти. – До сорокалетия?

– Но это совсем скоро, – задумчиво проговорил де Ноле. – Года через три ей исполнится сорок. И что же, в это время его величество отдаст богу душу и королева будет править сама?

– А как же салический закон?[17]

– Эдак можно и до виселицы договориться, – подал голос Монморанси.

Франсуа, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот, поспешил прочесть следующий катрен:

Молодой лев победит старого

На поле битвы, в одиночной дуэли,

В золотой клетке выколет ему глаза,

И тот потом умрет ужасной смертью.

Воцарилось молчание. Никто не мог сообразить, что означает столь странная аллегория.

– Читайте следующий, Романьяк, – махнул рукой де Вуатье. – Про этот мы ничего не можем придумать.

Кивнув, Франсуа продекламировал:

В безумном гневе яростного боя

Сидящие за столом братья достанут оружие.

И ранен будет самый любопытный.

Эта дуэль гордецов навредит Франции.

Едва он закончил, Изабель шепотом предположила:

– Де Гизы?

Монморанси встал:

– Довольно, господа. Если король узнает об этих развлечениях, нам всем несдобровать.

Придворные, повздыхав, стали расходиться. Игра всем понравилась. Франсуа шел последним и слышал, как дамы перешептывались:

– Интересно будет взглянуть на этого предсказателя. Говорят, он очень популярен на юге.

– Надо рассказать королеве про катрен о хвостатой звезде.

– Про комету и войну он верно написал.

– Ничего удивительного, это же наука.

* * *

В конце июня 1556 года королева произвела на свет девочек-близняшек, одна из которых родилась мертвой, а другая – слабенькой и болезненной. Сама Екатерина крайне тяжело перенесла роды, врачи, еле спасшие ее, заклинали королеву избегать дальнейших беременностей.

Месяц спустя в Париж прибыл Нострадамус. Франсуа распорядился, чтобы его предупредили сразу, как только повозка астролога подъедет, и встретил друга на парадной лестнице дворца. Узнав его, Мишель не поверил собственным глазам:

– Легран!

– Нострдам!

Друзья обнялись.

– Я теперь шевалье де Романьяк, – с улыбкой сказал Франсуа. – Король даровал мне дворянство.

– А я теперь Нострадамус, – в тон ему ответил Мишель.

Они рассмеялись, весело разглядывая друг друга. Оба постарели, но радость встречи, казалось, сделала их моложе.

Весь вечер просидели они в комнатах Франсуа, вспоминая былые дни. Нострадамус рассказал, что за прошедшие годы успел пожить в Италии и обзавестись семьей. Теперь у него есть жена, сын и дочь. Врачебную практику он не оставил, но сейчас больше времени посвящает ясновидению, издает ежегодный альманах со своими пророчествами. Романьяк в ответ выдал историю о том, как «случайно» выяснилось, что он приходится кузеном королеве, и о своей службе при дворе.

На утро была назначена аудиенция у королевы. Екатерина, еще слабая после тяжелых родов, сидела в удобных креслах, вокруг нее стояли четыре сына и три дочери, новорожденную Викторию держала на руках кормилица.

Нострадамус подходил к каждому ребенку, беря его за руку и внимательно глядя в глаза. Закончив, он кивнул, и королева приказала вывести детей. В будуаре остались лишь она, ясновидец и Франсуа.

Екатерина пристально вглядывалась в лицо Нострадамуса. Она знала, что он создает свои пророчества на основе «звездных сочетаний», и потому безраздельно ему доверяла: чтение по звездам считалось точной наукой и преподавалось в университетах.

Мишель задумчиво молчал. Не выдержав, она нетерпеливо спросила:

– Что скажете, сударь?

– Боюсь, мне нечем порадовать вас, мадам, – осторожно начал ясновидец. – То, что я видел, вам не понравится.

– Говорите.

– Три ваших старших сына станут королями Франции, а…

Екатерина вскрикнула и закрыла лицо руками. Такое предсказание могло означать лишь одно – Франциск и Карл проживут недолго. Она помолчала и, немного успокоившись, попросила:

– Продолжайте, пожалуйста.

– А одна из ваших дочерей станет нашей королевой, – закончил Мишель.

– Как такое может быть? Ведь салический закон не позволяет женщине быть королевой.

Нострадамус поклонился с легкой улыбкой:

– А вы, мадам?

– Это совсем другое дело, – возразила Екатерина. – По сути, я, как говорят в Англии, консорт[18].

– Именно, сударыня.

Голова королевы дернулась, словно собеседник ударил ее по лицу. Франсуа понимал, о чем она думает: дочь Генриха может стать королевой, только если выйдет замуж за представителя другой ветви дома Капетингов. Нострадамус пытался донести до ее величества, что династия Валуа прервется.

Переведя дух, Екатерина гордо выпрямилась:

– Мне трудно поверить в сказанное, мессир Нострадамус. У меня четверо сыновей, старший уже помолвлен и вскоре женится… Да и супруг мой, слава милосердному Господу, жив и здоров.

– Как вам будет угодно, мадам.

Королева с усилием встала и прошлась по будуару.

– А что же Виктория? – с вызовом спросила она, обернувшись.

Нострадамус опустил голову:

– Увы, ваше величество.

Екатерина тяжело вздохнула, глаза ее наполнились слезами.

– Когда это случится? – сдавленным голосом спросила она.

– Я не вижу ее среди живых уже этой осенью, мадам.

Королева больше не могла сдерживаться и разрыдалась. Франсуа и Мишель почтительно молчали.

– Что же, вам вообще нечем утешить меня? – с надеждой спросила Екатерина, отнимая платок от глаз.

– Ваш сын станет королем польским, а дочь – королевой Испании.

– Польша? – недоверчиво переспросила она. – Чем дольше вы говорите, сударь, тем более крепнет во мне надежда, что вы ошибаетесь.

Прорицатель печально улыбнулся. Королева взмахом руки отпустила его. Дойдя до двери, он обернулся и произнес:

– Вашему супругу стоит опасаться турниров, мадам.

И быстро вышел.

Нострадамус оставался в Париже несколько недель, и все это время Франсуа ежедневно с ним общался. Королева еще дважды приглашала ясновидца и долго беседовала с ним.

Как и предсказывал Мишель, в середине августа умерла принцесса Виктория. Дворец погрузился в двухнедельный траур, придворные оделись в белые одежды[19].

Однажды вечером Франсуа беседовал с Нострадамусом за чаркой его любимого Ugni Blanc. Романьяк рассказывал о ком-то, с кем оба были знакомы.

– Я ни на минуту не верю ему, он все делает ради того, чтобы прилепиться к власть имущим.

– Ну, не он один так поступает, – многозначительно сказал прорицатель.

Франсуа насторожился. В этих словах ему почудился намек.

– Что вы имеете в виду?

– Друг мой, ваш гороскоп определенно показывает, что вы родились в Париже.

«Ого! – подумал Франсуа. – Так недалеко и до разоблачения». А вслух сказал:

– Я же рассказывал, что не знаю своих настоящих родителей. Все может быть.

Мишель наклонился к нему:

– Не обманывайте себя. У вас нет общей крови с королевой.

Франсуа нахмурился и счел за благо сменить тему:

– Говоря откровенно, меня значительно больше интересует мое будущее. Вы можете мне его приоткрыть?

Нострадамус улыбнулся:

– Оно очень причудливо. И разнообразно. Когда я закрываю глаза, пытаясь узреть ваше будущее, мне видится множество других людей, а не вы. Я не могу объяснить, что это значит.

– А когда придет время мне умирать?

– Смерти вашей я не вижу. И это тоже странно.

Прорицатель откинулся на спинку кресла и, вертя в руке кубок с вином, серьезно посмотрел на друга:

– В вашей жизни наступает период перемен. Будьте осторожны, Легран, не натворите бед.

После этого разговора Франсуа избегал говорить с Мишелем о себе. Но живо интересовался его мнением на различные темы. Однажды речь зашла о будущем королевства.

– Францию ждут большие потрясения, – горько сказал Нострадамус. – Притеснения гугенотов приведут к тяжелой, кровопролитной войне. Пойди король на уступки, позволь он протестантам петь псалмы вместо мессы – и жертв можно было бы избежать. Но, увы, этого не произойдет. Всякий раз, когда власть захочет проявить веротерпимость, будет случаться что-то, нарушающее хрупкое равновесие. Это словно рок, судьба. Поверьте, друг мой, меч религиозной войны уже занесен над королевством. Нам не суждено ее избежать.

Франсуа задумчиво молчал.

* * *

Но пока религиозные противостояния были делом будущего, а вот борьба с Испанией – угрожающей реальностью. Филипп, сменивший на испанском престоле своего отца Карла, женился на королеве Англии Марии Тюдор, и англичане тут же объявили войну Франции. Теперь Генриху приходилось сражаться с двумя сильными противниками одновременно. С полей войны стали приходить ужасные вести. Сначала французы вынуждены были оставить Сиену, что поставило крест на мечтах Екатерины вернуть итальянские земли, принадлежащие ей по праву наследования. Но это было полбеды, настоящая катастрофа разразилась в августе 1557 года, когда войска Филиппа II при поддержке англичан и герцога Эммануэля Савойского осадили французский город Сен-Кантен, расположенный всего в сорока лье к северо-востоку от Парижа. Адмирал Колиньи защищал город с небольшим гарнизоном в течение нескольких недель, но войска коннетабля де Монморанси, шедшие ему на помощь, были наголову разгромлены испанцами и англичанами. Колиньи был вынужден сдаться, вместе с ним в плен попал весь цвет французской аристократии во главе с самим Монморанси и маршалом де Сент-Андре. Париж начал готовиться к обороне, поскольку предполагалось, что Филипп и герцог Савойский двинутся на столицу. Из Италии срочно был отозван де Гиз с пятидесятитысячным войском, но испанцы, разрушив несколько небольших городков, отступили, и парижане вздохнули с облегчением.

* * *

К сентябрю пошли слухи, что Святая инквизиция вновь заинтересовалась делами Нострадамуса, и он счел за благо вернуться в Салон-де-Прованс. Франсуа верхом проводил повозку Мишеля до ворот Святого Иакова. Здесь они дружески обнялись, и Нострадамус поехал на юг. Франсуа вздохнул с облегчением: провидческий талант друга не на шутку пугал его. Слишком много было у шевалье того, что следовало скрывать. Раньше, когда они врачевали в Марселе, они были близкими друзьями, но теперь прямой и честный Мишель стал Романьяку в тягость, потому что в его жизнь вошла ложь.

Тем не менее, когда двумя месяцами позже он получил письмо от Нострдама, то очень обрадовался. С тех пор они стали переписываться регулярно.

* * *

Франсуа шел анфиладой комнат в Лувре, когда навстречу ему попался незнакомый господин. Тот, поклонившись, прошел было мимо, но вдруг остановился и окликнул его:

– Жюль!

Романьяк оглянулся и внимательно посмотрел на незнакомца. И вдруг узнал его: барон де Кердоне! Сердце Франсуа скакнуло, но он сделал над собой усилие и равнодушно произнес:

– Простите, сударь, вы ошиблись.

Но барона не так-то легко было сбить с толку. Подойдя почти вплотную, он покачал головой:

– Нет, виконт де Шарёз, я вас узнал. У меня превосходная память на лица.

Сколько Франсуа ни отнекивался, переубедить барона ему не удалось. Тот ушел с уверенностью, что здесь что-то нечисто.

Через несколько дней уже весь двор знал, что барон де Кердоне утверждает, будто Романьяк приходится ему сыном. Когда об этом узнала Диана де Пуатье, она тотчас пересказала эту сплетню Екатерине. И королева потребовала от «кузена» ответа – почему барон де Кердоне называет себя его отцом? Франсуа, который предвидел такой поворот событий и потому заранее продумал все ответы, принялся объяснять:

– Сударыня, я рассказывал вам неоднократно, как воспитывался в Романьяке и сбежал от приемных родителей. Во время своих скитаний я встретил даму, которая предложила мне кров и хитроумный план.

Франсуа подробно рассказал о том, как жил в доме графини, избегая лишь называть ее имя, и как позднее она представила его барону.

– Возможно, вы помните, мадам, что как-то сказали мне, будто мои манеры больше присущи аристократу, нежели крестьянину. И я ответил, что в жизни моей была необходимость обучиться манерам.

– Да, что-то припоминаю.

– Как раз об этой истории я и говорил. Моя покровительница хорошо потрудилась, обучая меня.

– Как имя этой дамы, шевалье? – Королева всегда обращалась к Франсуа по титулу, если была на него сердита.

– Я предпочел бы не называть его, сударыня.

– Ах, Романьяк, оставьте эти благородные глупости. Я не собираюсь лишать ее полученного от барона содержания, мне лишь надо знать, кто она.

Франсуа со вздохом ответил:

– Графиня де Шарёз.

– Хм, не слыхала. Где это было?

– В Лимузене, мадам.

Екатерина задумчиво помолчала, а потом вдруг рассмеялась:

– Занятная история, любезный брат.

Королева не преминула проверить все то, о чем поведал ей Франсуа. Она отправила сеньора Гонди в Лимузен, и спустя несколько недель тот вернулся с ответом: он застал графиню де Шарёз умирающей, но на смертном одре она подтвердила правдивость рассказа шевалье де Романьяка. Екатерина вздохнула с облегчением.

История эта вмиг облетела дворец, и придворные от души потешались над чудаком-бароном, который признал сына в крестьянском мальчике да еще выплачивал на него содержание. Де Кердоне стал посмешищем и предпочел вернуться в свои владения.

Это происшествие натолкнуло Диану де Пуатье на мысль проверить происхождение Франсуа. Она, как и королева когда-то, отправила посланника в деревеньку Романьяк, и тому повезло – он нашел Жака, родного сына Марии Дюваль. Жак готов был поклясться на Библии, что приемным ребенком его родителей была девочка и звали ее Бланка. Диана насторожилась, чутьем охотника поняв, что напала на верный след. Но она осознавала, что свидетельства одного Жака Дюваля будет недостаточно, поэтому ждала удобного случая, чтобы довершить начатое. И случай этот скоро представился.

На одном из очередных королевских приемов Диана, сидя в окружении придворных и принимая бесчисленные комплименты своей красоте и молодости, увидела старика лет шестидесяти пяти. Поначалу она не обратила на него внимания, пока не заметила, что тот не сводит глаз с Франсуа, который в другом конце залы разговаривал с королевой. Диана заинтересовалась – старик явно знал Романьяка, смотрел на него с улыбкой и легкой печалью. Прервав славословия очередного воздыхателя, она спросила:

– Кто этот седой господин, что стоит рядом с колонной? Его лицо кажется мне знакомым.

– Это мессир Филипп де Леруа, мадам. Он и его братья были в большой дружбе с королем Франциском.

Теперь Диана вспомнила. Когда-то она была знакома с ним, но с тех пор прошло много-много лет. Как он изменился, как постарел!

Инстинкт подсказывал герцогине, что неспроста Леруа смотрит на Романьяка таким по-отечески добрым взглядом. Она встала и направилась к старику.

– Господин де Леруа! – воскликнула она, приблизившись. – Не могу поверить своим глазам! О небо, как я рада вас видеть!

– Мадам! – Филипп отвесил глубокий поклон.

– Сколько же лет мы не виделись!

– Глядя на вас, сударыня, кажется, что немного, год или два. Время совершенно не властно над вами.

В таком духе они болтали несколько минут. Но даже разговаривая с Дианой, Филипп то и дело поглядывал на Франсуа.

– На кого вы все время смотрите, сударь? – засмеялась фаворитка. – На королеву?

– На господина, что стоит рядом с ней.

– Чем же он вас так заинтересовал?

– Он сын моего друга, мадам, – ответил Филипп, не подозревая, какую беду навлекает на Франсуа. – В юности я учился в военной школе при ордонансной роте, и там у меня был замечательный друг, Рене Легран, сын известного в Париже перчаточника. Вот он и был отцом этого господина.

Диана затаила дыхание. Наконец-то! Вот оно, столь нужное ей доказательство. Де Леруа не какой-нибудь Жак Дюваль, его показаний будет достаточно, чтобы разоблачить кузена-самозванца!

– Надо же, как интересно! – с энтузиазмом воскликнула она. – А про его матушку вы что-нибудь знаете?

– Ах, герцогиня, в его мать я был влюблен с юности. Но она вышла замуж за Рене. Увы, мой друг рано умер, и Женевьева осталась вдовой. А лет через десять мы поженились.

– Так вы ему почти отец? – «Ну же, расскажи еще что-нибудь!»

– К несчастью, нет, Франсуа покинул дом еще до нашей свадьбы. Ему тогда было четырнадцать.

– И с тех пор вы его не видели? – допытывалась Диана.

– Видел, – улыбнулся Филипп. – Однажды, лет десять назад, он приходил.

– Я так рада, сударь, что вы нашли сына своего друга.

Вскоре Диана рассталась с де Леруа и, не в силах терпеть, тут же бросилась на поиски Изабель де Шаль. Отыскав ее среди придворных, она перебросилась с Изабель парой ничего не значащих фраз и, словно случайно, завела разговор о Романьяке:

– Не припомните ли, мадемуазель, как его звали до того, как король дал ему дворянство?

– Франсуа Легран, сударыня.

– Благодарю вас.

«Попался, он попался! Теперь Романьяк в моих руках!»

Франсуа не видел на приеме Филиппа де Леруа и не подозревал, что над ним нависла опасность разоблачения. Потому он очень удивился, когда позднее тем же вечером Диана подплыла к нему:

– Не пройтись ли нам, шевалье?

– Почту за честь, сударыня, – поклонился Франсуа.

Они спустились в сад и некоторое время шли молча. Диане хотелось продлить момент своего триумфа, а Франсуа чувствовал себя все более неуютно, гадая, зачем он понадобился герцогине. Наконец фаворитка заговорила:

– Я слышала, шевалье, что барон де Кердоне признал в вас своего сына?

– Он ошибся, сударыня, – спокойно ответил Франсуа.

– Конечно. Ведь вы точно знаете, кто ваш настоящий отец, не так ли, шевалье?

– Отнюдь, мадам. Я могу лишь надеяться, что моя мать – Анна де Ла Тур.

Диана приготовилась нанести решающий удар.

– Лукавите, шевалье. – Она повернулась и, глядя ему в глаза, жестко сказала: – Вашу матушку звали Женевьева Легран.

Франсуа вздрогнул и с ужасом воззрился на герцогиню. Диана, наблюдая его реакцию, окончательно убедилась, что попала в точку. Она рассмеялась и продолжила:

– Вижу, вы прекрасно помните это. Так же, как и то, что ваш отец – перчаточник Рене Легран.

Побледнев, Франсуа опустил глаза. Изо всех сил пытаясь взять себя в руки, он поднял голову и как мог твердо сказал:

– Вы ошибаетесь, сударыня. Фамилию Легран я взял после того, как сбежал от приемных родителей.

Но эти слова не могли обмануть Диану. Реакция Франсуа сказала ей все, он сам себя выдал.

– Это не проблема, шевалье. Мы попросим королевского судью провести расследование. Конечно, Екатерина не обрадуется этому, но ведь истина важнее всего, не правда ли?

Герцогиня торжествовала. Вот он, ее недруг, стоит перед ней, бледный и пытающийся скрыть растерянность. «Это тебе за веер, за записку, за красотку Руэ, которую ты помешал изгнать, и за многое-многое другое!»

– А что сталось с Бланкой, шевалье? – невинно осведомилась Диана. – Вы ее убили, чтобы выдать себя за отпрыска Ла Туров?

Этого Франсуа стерпеть не смог. Он в ярости посмотрел на герцогиню, глаза его угрожающе сверкнули. Та попятилась.

– Успокойтесь, Романьяк, нет так нет. Кстати, я нашла Жака Дюваля. – Она саркастически рассмеялась и с издевкой добавила: – Вашего брата.

Это был последний гвоздь в крышку гроба, и Диана ожидала, что шевалье окончательно смешается, но тот, напротив, вдруг почувствовал себя увереннее. «Не все так просто», – подумал он. За десять лет пребывания при дворе его легенда не подвергалась сомнениям, он потерял бдительность и сам почти поверил в нее. Потому-то он и растерялся, да еще позволил Диане это заметить. Если б он подозревал, что у нее на уме, то смог бы как-то подготовиться и принять ее слова более спокойно. Впрочем, какая разница? Диане в любом случае все известно. «Но если она не пошла к королю или к Екатерине, раз она рассказывает это здесь, без свидетелей, – размышлял Франсуа, – значит, она не собирается пока меня выдавать. Что же ей от меня нужно?»

– Довольно, герцогиня. Я вас слушаю.

– Что ж, шевалье, я рада, что мы поняли друг друга. Так вот, теперь вы будете делать то, что я вам скажу. Не пугайтесь, ничего, что бы могло привлечь внимание королевского судьи или Святой инквизиции. Просто маленькие просьбы. Ну и, конечно, вы прекратите интриговать против меня и моих друзей.

* * *

Между тем Генрих направил де Гиза с войсками на север, поручив ему отвоевать Кале. Этот французский город находился под властью Туманного Альбиона последние двести лет, со времен Столетней войны. Кале был единственным владением англичан на континенте, и они защищали его, не жалея сил.

Герцог де Гиз блестяще справился с задачей, и уже через два месяца в Париж пришло известие, что Кале взят. Это была большая победа: впервые за столетия англичане, потеряв все свои континентальные владения, были изгнаны с французской территории. Окрыленный де Гиз повел войско на Испанские Нидерланды.

* * *

Франсуа гулял в саду, когда услышал женский голос:

– Шевалье!

Он обернулся и увидел Диану. Сдержанно поклонившись, он двинулся ей навстречу.

– Мне нужно, чтобы вы повлияли на королеву, Легран, – повелительным тоном начала герцогиня, намеренно назвав его старой фамилией. – Она противится свадьбе своей дочери Клод с герцогом Лотарингским, впрочем, вам об этом известно. Я желаю, чтобы этот брак состоялся. Уговорите ее величество.

– Как же я это сделаю, мадам? – еле сдерживая бешенство, ядовито поинтересовался Франсуа.

– Мне это безразлично. А в вашей ловкости я ничуть не сомневаюсь – ведь умудрились же вы как-то убедить ее, что она ваша сестра.

Герцогиня усмехнулась и властным жестом отпустила Франсуа. Он сжал зубы и, едва поклонившись, удалился. Лицо его пылало. Какое унижение! Мало того, что эта негодяйка считает себя вправе отдавать ему приказы, так она еще специально ведет себя надменно и пренебрежительно. «Я отомщу!»

Но, увы, сделать что-либо Франсуа не мог. Он находился в руках герцогини и прекрасно это понимал. Поэтому ему ничего не оставалось, как утром следующего дня отправиться к королеве. Обсудив насущные дела, шевалье осторожно сказал:

– Гизы приобретают все большую власть, сударыня.

Екатерина горестно махнула рукой:

– Не говорите мне об этом, любезный брат. После взятия Кале герцог стал для всех кумиром. Хотя надо отдать ему должное – он действительно прекрасный полководец. И Диана, как может, превозносит его перед королем.

– Нам трудно бороться с двумя противниками одновременно, – задумчиво произнес Франсуа. – Вот если бы мы могли отдалить Гизов от герцогини, перетянуть их на свою сторону… Они были бы для нас мощными союзниками.

– Не представляю, как это сделать. Я никто, понимаете? У меня нет никакой власти, все в руках Пуатье.

– Возможно, мадам, вам стоило бы согласиться выдать вашу дочь за Карла Лотарингского? Он родич де Гизов, и у нас был бы свой человек среди них.

– Помилуйте, вы же сами на днях убеждали меня, что этот брак лишь усилит Гизов! Вам мало того, что их племянница, Мария Стюарт, скоро выходит за дофина?

– Хорошенько подумав, сударыня, я пришел к выводу, что свадьба ее высочества с герцогом может быть нам на руку. Во-первых, этого хочет король, а вы, согласившись, проявите добрую волю и будете вправе рассчитывать на его благодарность. Во-вторых, мы сможем преподнести это решение как шаг навстречу Гизам. Сами видите, мадам, что нам от этого брака может быть немалая польза.

Королева задумчиво молчала. Видя, что его аргументы подействовали, Франсуа добавил:

– Ну и, конечно, ваша дочь будет довольна: герцог молод, красив, умен, к тому же обладает всей полнотой власти. Лотарингия не так далеко от Парижа, и ее высочество сможет часто вас навещать.

– Хорошо, – кивнула Екатерина, – я подумаю.

Через неделю королева дала согласие на брак принцессы Клод с герцогом Лотарингским.

Несколькими днями позже Франсуа шел по дворцовому коридору и увидел впереди Диану. Она тоже его заметила и остановилась, ожидая его приближения.

– Вы все-таки смогли убедить королеву, Легран. – Ее красивые губы скривились в насмешливой улыбке. – Я весьма довольна вашей услужливостью.

Кровь бросилась Франсуа в лицо. Ему безумно захотелось ударить герцогиню, но он, конечно, сдержался и холодно произнес:

– Меня зовут шевалье де Романьяк.

– Да что вы? – издевательски воскликнула Диана.

– Именно так. Титул и имя я получил за заслуги перед Францией. Так что оставьте этот тон, мадам.

Диана рассмеялась:

– Позвольте мне самой выбирать тон для разговора с безродным лжецом. А теперь идите, пока кто-нибудь не увидел нас вместе и не донес вашей обожаемой купчихе.

Еле сдерживаясь, Франсуа смотрел в ее насмешливые глаза. Господи, как было бы хорошо разорвать ее на куски! Диана вдруг перестала смеяться и, брезгливо скривив губы, сказала:

– Убирайтесь! Я дам знать, когда вы мне понадобитесь.

Она смотрела на него с отвращением, как на какое-то гадкое насекомое, и под ее взглядом бешенство Франсуа вдруг испарилось. Кулаки его разжались, он повернулся и пошел прочь.

* * *

Следующие полтора года стали для Романьяка настоящей пыткой. Он вынужден был выполнять приказания ненавистной герцогини, каждый раз предавая при этом королеву. Надо признать, требования Дианы не были чрезмерными – она вынуждала Франсуа то выкрасть нужное ей письмо, то постараться склонить Екатерину к какому-либо решению. Королева догадывалась, что в ее окружении снова появился соглядатай, и не раз просила «любезного брата» отыскать его. Франсуа вяло симулировал деятельность по поискам шпиона, а сам мучительно думал, как избавиться от шантажа.

Но Диана не собиралась выпускать из когтей свою жертву и раз в месяц-два требовала оказать ей очередную «маленькую услугу». И Франсуа снова и снова шел на подлость, каждый раз убеждая себя: «Это не моя вина. Я просто вынужден это делать». Он не желал признавать очевидное – шантаж стал возможен только благодаря тому, что сам он изначально пошел на обман. Тем не менее чувствовал он себя прескверно, не последнюю роль играло и чувство постоянной униженности. Десять лет Франсуа боролся с герцогиней, и вот теперь она победила, а он вынужден делать все, что она хочет. «Я должен, должен что-то придумать, даже если мне придется ее убить!»

Еще до взятия Кале Франсуа просил позволения королевы присоединиться к действующей армии, но снова получил отказ. И лишь когда в феврале 1559 года он в третий раз обратился к ней с той же просьбой (не в последнюю очередь потому, что страстно желал избавиться от гнета Дианы), Екатерина скрепя сердце дала согласие, но с условием, что «дражайший брат», никогда не воевавший, пройдет соответствующее обучение. Франсуа согласился и, вспомнив, как на учениях в ордонансной роте ему нравились тренировки с копьем, принялся восстанавливать былые навыки.

Однако и Испания, и Франция были истощены войной. Денег не было, многие талантливые военачальники томились в плену. Кроме того, в обеих странах поднимал голову «внутренний враг» – протестанты, и стороны сочли за благо закончить войну. Весной 1559 года во французском городе Като-Камбрези был подписан мирный договор. В знак дружественных намерений Генрих предложил в жены недавно овдовевшему Филиппу Испанскому свою дочь Елизавету, а герцогу Эммануэлю Савойскому – сестру Маргариту.

* * *

В мае Диане де Пуатье потребовалась очередная «маленькая услуга»: Романьяку было велено выкрасть письмо, пришедшее накануне из тюрьмы Шатле, до того, как его прочитает королева. Франсуа снова пришлось согласиться. Он незаметно забрал письмо и положил к себе в кошель. Но, повинуясь внезапному порыву, он сломал печать, чтобы ознакомиться с текстом.

Это было прошение о помиловании, направленное королеве находившимся в Шатле узником по имени Антуан де Леруа. Ниже была коротенькая приписка от имени отца узника, Филиппа де Леруа, с перечислением его заслуг перед Францией и нижайшей просьбой помиловать приговоренного к казни сына.

У Франсуа потемнело в глазах. У Филиппа есть сын! От кого? Может ли матерью узника быть Женевьева? Ежели так, то этот самый Антуан – его единоутробный брат! О господи, и этого самого брата должны вот-вот казнить! Мысли заметались. Нужно немедленно все выяснить. «Если он действительно сын Женевьевы, то я обязан его спасти!»

Менее чем через час Франсуа стучался в знакомую дверь на улице Сен-Поль. Филипп был дома. Увидев гостя, он с радостным удивлением воззрился на него.

– Мессир де Леруа?

– Да, сударь. Прошу вас, чувствуйте себя как дома.

Франсуа не подозревал, что еще в прошлый раз Филипп узнал его. Усевшись в гостиной, гость принялся объяснять:

– Меня зовут шевалье де Романьяк, я доверенное лицо ее величества. Королева получила прошение о помиловании, подписанное в том числе и вами, и поручила мне разобраться. Прошу вас, сударь, расскажите, что стало причиной беды вашего сына? Что он совершил?

– Мой сын молод, шевалье, ему всего двадцать шесть. Его мать, Женевьева де Леруа, умерла довольно давно, – Филипп специально начал издалека, чтобы Франсуа понял, что Антуан его брат. – Несколько месяцев назад судьба свела его с герцогиней де Валентинуа, фавориткой короля. Так случилось, что мадам увлеклась Антуаном. Он далек от придворной жизни и попался в ее сети. Герцогине удалось однажды соблазнить моего сына, но он не желал этих отношений. Как человек чести, он решил во всем признаться королю и положиться на его великодушие. Диана де Пуатье знала об этом и, чтобы Антуан не выполнил задуманное, обвинила в заговоре. Его тут же заточили в Шатле, и теперь ему грозит казнь. Если есть в этом королевстве справедливость, я прошу вас, шевалье, помогите моему сыну. Его вина лишь в том, что он не устоял перед чарами первой красавицы Парижа.

Глаза Франсуа загорелись. Вот он, шанс поставить блудницу на место.

– Сударь, есть ли у вас или вашего сына какие-либо доказательства его связи с герцогиней? Может быть, ее записки или письма?

– Увы, мессир, – Филипп развел руками, – ничего подобного нет.

– Неудивительно, она осторожная женщина. Что ж, сударь, я сделаю все, что в моих силах.

От Филиппа Франсуа сразу направился в Шатле. Благодаря бумаге, когда-то выданной ему королевой для спасения мадемуазель де Шаль, он беспрепятственно проник в крепость и вскоре уже сидел перед Антуаном де Леруа. Высокий, изящный молодой человек с правильными чертами лица, русоволосый и сероглазый, был очень красив. Он неуловимо напоминал Женевьеву, и Франсуа сразу же проникся к нему симпатией.

Антуан слово в слово повторил историю, рассказанную Филиппом. Он отвечал на вопросы Франсуа открыто и без запинки. Романьяк не сомневался, что и отец, и сын говорят правду. Уходя, он пообещал Антуану приложить все силы для его спасения.

Франсуа понимал – спасти брата совсем непросто. Никаких свидетельств его связи с Дианой нет, а значит, она в безопасности. Но скандал фаворитке не нужен, ей проще послать любовника на плаху. Что же предпринять? «Я обязан спасти брата, обязан найти способ лишить Диану власти!» Если бы можно было донести эту историю до короля! Поверит ли он? «Нет, это не годится. Генрих застал ее с Монтелем и все равно простил. Пока король жив, Диана неуязвима».

* * *

Франсуа мучительно искал способ разделаться с фавориткой. И однажды кое-что вспомнил… Ему пришел в голову дерзкий план, перевернувший впоследствии историю Франции.

Париж в то время готовился к празднованиям по случаю заключения Като-Камбрезийского мира и двух свадеб королевских особ. Предстояли грандиозные торжества, в их числе был рыцарский турнир, в котором планировалось участие почти всех аристократов. К нему-то Франсуа и начал готовиться.

Ему очень помогли зимние тренировки с копьем, на которых настояла когда-то королева. Теперь осталось лишь отточить некоторые моменты. Франсуа понимал, что его действия должны быть ювелирно четкими. Каждый вечер он в одиночестве тренировался, подпиливая турнирное копье на разную глубину и на разных участках и наконец нашел то положение, при котором копье при ударе ломалось необходимым ему образом. Несколько недель каждодневных тренировок одного и того же удара позволили ему добиться большой точности. Если он все сделает правильно, то при некоторой доле везения его план сработает.

Турнир был назначен на 30 июня 1559 года, сам король планировал принять участие в одном из состязаний. Улицу Сент-Антуан, самую широкую в Париже, перекрыли, мостовую разобрали и засыпали песком до самой Бастилии, а вдоль получившейся арены построили трибуны для знатных гостей.

Франсуа специально проехался по арене накануне турнира, чтобы лучше представлять, как надо действовать. Кроме того, он заранее купил на рынке сонную траву, причем достаточно много, чтобы ее действия хватило на несколько часов.

И вот роковой день настал.

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Викарий с удивлением смотрел на друга. Тот разрумянился, глаза его сверкали, а в голосе совсем не чувствовалось усталости.

– Это был один из самых волнительных дней в моей жизни, – рассказывал Голд. – С утра я сказался больным и остался в своих покоях в замке Турнель. А когда королевская чета со свитой отбыла на состязания, я не спеша стал собираться. Турнир был рассчитан на целый день, и я не боялся опоздать.

Весь цвет французской и испанской знати был там. В Париж не приехал лишь король Филипп, заявивший, что никогда испанские монархи не ездили за своими женами, и приславший вместо себя герцога Альбу. За несколько дней до этого исторического турнира герцог женился на Елизавете Валуа, так сказать, по доверенности, от имени Филиппа Испанского.

Планировалось, что Генрих будет участвовать в трех поединках – с герцогом Савойским, с де Гизом и с капитаном шотландской гвардии графом Габриэлем де Монтгомери. К этому последнему я и отправился. Мы были довольно близко знакомы, но я никогда не чувствовал к нему особой симпатии. Перед уходом я выпил большое количество настоя сонной травы и, когда подъезжал к дому, где квартировал Монтгомери, чуть не упал с лошади, настолько мне хотелось спать.

Древние правила турниров предусматривали, что все участники должны съезжаться с утра и ждать своей очереди на поединок. Но шестнадцатый век был закатом рыцарства, старинному ритуалу уже никто не следовал, и участники приезжали за час-полтора до своей схватки. Потому-то граф и был дома, хотя состязания уже начались.

Он встретил меня приветливо и предложил выпить перед его отъездом на турнир. Не удивляйтесь, это было обычным делом, перед любым мероприятием пропускали кубок доброго вина. Вот и сейчас – он предложил, а я согласился, стараясь не обращать внимание на чувство вины, которое грызло меня. Да уж, не самую приятную роль отвел я Монтгомери в своем плане!

Я сильно волновался, ведь мне предстояло применить заклинание, которым я не пользовался тридцать пять лет. А вдруг что-то не сработает? Впрочем, и в этом случае я ничего не терял, мой план расстроился бы, но не более того.

Мы расположились в его гостиной с бутылкой доброго вина, и, выпив свой кубок, я понял, что через несколько мгновений усну. Пора было действовать. Уже закрыв глаза и почти отключившись, я сделал то, зачем пришел: коснулся руки графа и с волнением произнес про себя: «Твоя душа во мне, моя душа в тебе».

Все получилось! Как и в прошлый раз, я почувствовал головокружение, спать мгновенно расхотелось, а в глазах потемнело. Немного очухавшись, я понял, что нахожусь в теле графа, а в соседнем кресле увидел спящего… себя. То есть, конечно, сейчас в моем теле находился Монтгомери. Я перетащил его на лавку, устроив со всеми возможными удобствами: мне было важно, чтобы он не проснулся до моего возвращения. А сам спустился в его оружейную и подпилил с полдюжины копий. Надо вам сказать, что я ощущал некоторое неудобство в новом теле – граф был выше меня и шире в плечах, поэтому какое-то время пришлось потратить на то, чтобы еще немного потренировать свой удар. За этим занятием меня и застали два мальчика-оруженосца, я указал им на копья, и мы вместе вышли на улицу. Один из них подвел мне лошадь Монтгомери, закованную в латы и покрытую лазурной попоной с вышитыми гербами графа. Я вскочил на нее и поскакал на улицу Сент-Антуан. Оруженосцы последовали за мной, везя на повозке доспехи и копья.

Еще издали я услышал бой барабанов, которым сопровождался каждый турнир. Вокруг арены собралась огромная толпа горожан, они перекрыли подъезд, и мне пришлось заезжать с улицы Сен-Поль. Я увидел в этом знак – ведь на этой улице жили Леруа.

Меня провели в один из шатров, стоявших позади трибун, вскоре прибыли и мои оруженосцы. Полчаса ушло на то, чтобы одеться: я впервые примерял полный рыцарский доспех и делал это весьма неуклюже. К тому же я никак не ожидал, что эти железки так тяжелы. Оруженосцы помогали мне: одев меня в доспех, они накинули поверх него лазоревый плащ-сюрко с вытканными лилиями и кольцами.

А потом началось ожидание. Я ждал своего поединка, и это были очень трудные минуты. Волнение и чувство вины за то, что я собираюсь сделать, мешали мне дышать, сердце стучало как бешеное, и даже руки у меня тряслись. Но я вспомнил о брате, томящемся в Шатле и со дня на день ожидающем казни, о коварной шантажистке Диане, о королеве, каждодневно подвергаемой унижениям, и сомнения оставили меня. Я повторял, как мантру: «Я должен уничтожить Диану».

Вскоре появился один из герольдов и дал знак выходить. Пора!

Я взгромоздился на лошадь и поехал ко входу на арену. Там уже находились герцоги Савойский и де Гиз. Втроем мы сделали круг по арене, сопровождаемые герольдами и судьями турнира.

Невозможно описать все великолепие, окружавшее нас. На трибунах в обитых синим бархатом ложах восседали французские и испанские аристократы в дорогих одеждах, блеск драгоценностей слепил глаза. В королевской ложе я заметил Екатерину, с ней рядом сидели принцесса Елизавета и Мария Стюарт, королева Шотландии, бывшая в ту пору супругой дофина. Да-да, та самая. Тогда ей было всего шестнадцать, жизнь ее при французском дворе была легка и безоблачна, а вот впоследствии она стала одной из самых трагических фигур того времени. Соседнюю ложу занимала Диана. Позади трибун возвышались величественные башни замка Турнель и Бастилии.

Король в позолоченных доспехах выехал нам навстречу на горячем белом коне. На нем был черно-белый плащ (цвета Дианы!), в руке он сжимал щит с изображением льва. Раскланявшись с противником, мы с де Гизом покинули арену: сейчас король должен был сражаться с герцогом Савойским.

Шум стоял оглушительный: били барабаны, гудели трубы, кричали зрители. Но мне это не мешало. Наблюдая за тем, как король сходился сначала с Эммануэлем Савойским, а потом с Гизом, я уже не чувствовал волнения, а лишь в сотый раз прокручивал в голове то, что мне предстояло сделать. Наконец оба поединка закончились, и герольд сделал мне знак. Пришла моя очередь!

Я направил своего коня в один конец арены, король – в противоположный. Зазвучал горн, и поединок начался. Мы пришпорили лошадей и на полном скаку сшиблись, пытаясь копьями выбить друг друга из седла. Удар! Раздался грохот, треск. Я целился снизу вверх, как и планировал, копье сломалось, обломок заскользил по кирасе короля. Но я не учел того, что в доспехах движения будут скованы и, чтобы воспроизвести мой удар, следовало приложить больше силы. Копье короля, вдавившись в мой наплечник, тоже сломалось. Удар Генриха был силен, и в седле я удержался не без труда. Герольд махнул флажком – ничья. Снова застучали барабаны, загудели трубы, зрители криками выражали свой восторг.

Не могу передать, как я был разочарован. Мой план не удался! Неимоверно расстроенный, я поехал к выходу с арены, но в этот момент король окликнул меня:

– Граф!

Я поднял забрало и поклонился:

– Ваше величество.

– Я желаю еще раз преломить с вами копья, граф. Вставайте на позицию.

Это было против всяких правил, и я ничего не мог понять. Судьба дарит мне второй шанс? И тут у меня появилось странное ощущение: я вдруг почувствовал, что все предопределено, все будет именно так, как я задумал.

В этот момент на арену выехал маршал де Вьевиль, который должен был проводить свой поединок следующим. Но Генрих попросил его подождать, повторив, что хотел бы еще раз сшибиться со мной.

– Ваше величество, вы выступали трижды, и с большой честью, – возразил маршал.

Король рассмеялся:

– Я видел, как граф пошатнулся в седле, уверен, мне удастся выбить его.

– Предоставьте мне честь сразиться с графом за вас.

– О нет, сударь, я сам.

– Как вам угодно, сир, но знайте, я уже третью ночь вижу дурной сон про вас, – предупредил де Вьевиль и развернул коня.

Королевский астролог предупреждал, что Генриху стоит опасаться турниров в возрасте сорока лет. Предостерегал Нострдам, а теперь вот и Вьевиль. Обо всем этом король прекрасно знал, но теперь, разгоряченный тремя поединками, он презрел все предупреждения. В том, как Генрих сам стремился навстречу своей участи, было что-то жуткое, мистическое, словно страшное предопределение уже простерло над ним свою длань.

Это был мой шанс. Я не мог допустить, чтобы король передумал. Но и открыто поддерживать его в нарушение всех правил не стоило.

– Сударь, сейчас очередь других участников. Они не допустят, чтобы я воспользовался их правом, – сказал я и, посмотрев на Диану, улыбнулся ей.

Король заметил этот взгляд, и глаза его сверкнули.

– Я дозволяю вам, граф, занять их очередь. Извольте встать на позицию.

Внутренне торжествуя, я повиновался. Оруженосец подал мне запасное копье. Направляясь в конец арены, я видел, как Екатерина, видимо предчувствуя недоброе, махала герольду, пытаясь остановить поединок. Но тот не заметил ее знака, и прозвучал горн.

Звуки труб и барабанов неожиданно смолкли. Над ареной повисла тишина, словно пронизанная предчувствием беды. Я пришпорил коня и во весь опор поскакал навстречу королю. За мгновение до того, как его копье стукнулось о мой доспех, я провел удар снизу, копье преломилось и, скользнув вверх по кирасе короля, стукнулось о забрало. Оно открылось, и обломок, оставшийся в моей руке, с огромной силой вонзился в его правый глаз. Брызнула кровь, Генрих страшно закричал, выронил поводья и упал на шею лошади, из последних сил пытаясь удержаться в седле. Зрители дружно ахнули, несколько мгновений стояла жуткая тишина, потом поднялся невообразимый шум.

Подбежали конюшие, король соскользнул с лошади прямо им на руки. Я в оцепенении топтался посреди арены, сжимая в руках окровавленный обломок копья. Я сделал то, что собирался, но никак не предполагал, что это будет столь ужасно. Краем глаза я видел, что королева упала на руки сопровождающих, лишившись чувств. Многим другим дамам тоже стало дурно. Лишь Диана, бледная как смерть, стояла в своей ложе и провожала взглядом носилки, на которых уносили ее поверженного возлюбленного.

В суматохе никто не обращал на меня внимания, я пришпорил коня и во весь дух поскакал к дому Монтгомери.

– Невероятно, – прошептал изумленный викарий.

– Да, наверное. Как вы уже поняли, Джон, мой план базировался на том самом катрене Нострдама о льве и золотой клетке. Доспехи короля действительно были позолоченными. Надо вам сказать, что популярность Мишеля после этой трагедии невероятно возросла. Думаю, не будь этой странной смерти, так точно совпадающей с его предсказанием, сейчас уже никто бы не вспомнил имени Нострадамуса.

Франция, XVI век

Вбежав в дом Монтгомери, Франсуа бросился в оружейную, где с помощью подоспевших слуг скинул с себя окровавленные доспехи и направился в комнату, где остался хозяин. Граф все так же спал на лавке, шевалье подтащил кресло, сел в него и снова произнес заклинание. Он не успел почувствовать головокружения, сразу погрузившись в глубокий сон. Монтгомери, вернувшись в свое тело, удивленно оглядывался. Увидев спящего на лавке Франсуа, он принялся его будить. Тот приподнялся на локте, ошалело взглянул на графа и пробормотал:

– Что за вино у вас, Монтгомери? Просто с ног сшибает.

– Да, я тоже, кажется, отключился. Вставайте, Романьяк, пора на турнир. Вы поедете со мной?

– Нет, – покачал головой Франсуа, отчаянно пытаясь проснуться, – что-то мне нехорошо, так что я, пожалуй, отправлюсь к себе.

Он встал и, слегка покачиваясь, пошел к двери.

– Удачи вам, граф.

* * *

Раненого короля со всеми предосторожностями перенесли в замок Турнель, куда тут же был вызван хирург Амбруаз Паре. Эскулап, внимательно осмотрев рану, пришел к неутешительному выводу: спасти короля может лишь чудо. Но на него еще надеялись: виднейшие хирурги проводили исследования голов преступников, срочно казненных в Шатле, вонзая в глаз обломки копья, чтобы получить картину возможных повреждений. Амбруаз Паре прооперировал короля, углубив рану и попытавшись удалить крошечные щепочки от копья. Но все было напрасно – мозг Генриха был поврежден безвозвратно. Король пребывал в агонии, стоны доносились из его спальни, даже когда он был без сознания.

Франсуа мучило чувство вины. Боль, которую испытывал Генрих, казалось, передавалась и Романьяку. Нельзя было даже исповедаться: как объяснишь священнику, что ты, переселившись в другое тело, чужими руками сознательно убил короля?

Екатерина неотлучно находилась у его постели, Диана же заперлась в своих покоях, не отваживаясь показаться на глаза королеве. Для обеих потекли дни мучительного ожидания, наполненные страхом, тревогой и отчаянием. На четвертую ночь Генрих пришел в себя и попросил ускорить венчание своей сестры Маргариты с герцогом Савойским. Его желание было исполнено, и через пять дней была сыграна свадьба, больше похожая на похороны: гости не в силах были веселиться, многие дамы откровенно плакали. На следующее утро, после десятидневной агонии, Генрих умер, успев, к великому облегчению Франсуа, приказать, чтобы графа де Монтгомери не преследовали.

– Судьбы не избежишь, – прошептал король и отдал богу душу.

* * *

Диана была уничтожена. Екатерина, приказав ей вернуть подаренные королем драгоценности и замок Шенонсо, более не стала ее преследовать с условием, что при дворе бывшая фаворитка никогда не появится. В день смерти супруга королева облачилась в черные одежды, ставшие новым символом траура, и до конца жизни его уже не снимала.

Королем стал пятнадцатилетний Франциск, старший сын Генриха и Екатерины. Все понимали, что править страной он не сможет – не только в силу возраста, но и потому, что был нездоров. Его мучили постоянные головные боли, заложенность носа и шум в ушах. Физические страдания привели к неврозу, Франциск стал раздражительным, резким и властным, государственные дела его совершенно не интересовали. Екатерина поручила заботы о нем де Гизам, которым новая королева, юная Мария Стюарт, приходилась племянницей.

Герцог Франсуа де Гиз и его брат Шарль, кардинал Лотарингский, получили, наравне с королевой, полную власть в стране. Но, в отличие от Екатерины, старавшейся сохранить религиозный мир, они были воинствующими католиками. По их настоянию Франциск издал ордонанс, по которому назначалась смертная казнь за участие в тайных протестантских собраниях, а дома, где они проходили, подлежали сожжению.

Франсуа подозревал, что причиной такой воинственности были личные интересы Гизов. Так, кардинал Лотарингский получал тридцать тысяч ливров в год от церковной десятины. В случае победы гугенотов, ратовавших за уничтожение налогов в пользу отдельных лиц, Шарль лишился бы дохода. Кроме того, де Гизы стремились погубить руководителей протестантов, короля Наварры Антуана де Бурбона и его брата Людовика Конде. Эти знатные аристократы, будучи принцами крови, имели право на участие в Королевском совете и могли уменьшить влияние Гизов в королевстве.

Что касается Франсуа, то он, хоть и считал себя истинным католиком, не мог не понимать, что гугеноты во многом правы. То ли под влиянием Нострдама, то ли в силу других причин, но он втайне сочувствовал протестантам, причем тем сильнее, чем более притесняли их де Гизы. Многие при дворе, как и Франсуа, прекрасно понимали их корыстные мотивы, и он не раз в приватной обстановке призывал Екатерину ограничить их власть. Она как могла пыталась нейтрализовать их воинственность, постоянно балансируя между интересами католиков и гугенотов.

Ежедневно и ежечасно королева занималась политикой, пытаясь предотвратить разгорающуюся религиозную войну и поправить финансовое положение страны. А ночью предавалась своему горю. Каждое утро она появлялась с опухшими глазами, и все придворные видели, как тяжело она переносит потерю.

Только сейчас Франсуа понял, какой страшный удар нанес своей королеве. Никакие предательства и пропавшие письма не могли сравниться с той болью, которую она переживала. Шевалье никак не ожидал, что Екатерина настолько любила своего неверного супруга, и уже почти жалел о содеянном. Смотреть в глаза королеве стало для него пыткой. Единственное, чем он себя оправдывал, было спасение брата. Франсуа испросил у Екатерины письменное помилование и лично повез его в Шатле.

Начальник стражи с поклоном принял у него бумагу и попросил подождать. Франсуа уселся на деревянный стул в холодной каменной приемной. Обстановка тут была сурова и малоприятна, но он решил запастись терпением: шевалье желал лично удостовериться, что сын Женевьевы освобожден.

Через несколько минут начальник стражи вернулся. Он был явно растерян и, запинаясь, предложил Франсуа следовать за ним. Они прошли через большую залу с камином и оказались в длинном узком коридоре, в конце которого находилась дверь. Это была комната прево, который принял посланника королевы тотчас же.

Это был невысокий коренастый господин с обычно резкими манерами, но сейчас он явно был в растерянности. Он вскочил, усадил Франсуа на неудобный стул и остался стоять рядом с ним.

– Видите ли, шевалье, произошла неприятнейшая ошибка, – осторожно начал он. – Дело в том, что господина де Леруа у нас нет.

– Где же он?

– Увы, сударь, он казнен.

– Чепуха, – поморщился Франсуа. – Его казнь назначена на семнадцатое, до нее еще четыре дня.

– И тем не менее это так. Нам было приказано немедленно казнить четверых заключенных, чтобы с ними могли работать доктора.

Романьяк начал терять терпение:

– О чем вы, господин прево? Какие доктора?

– Позвольте, сударь, я все объясню. Когда его величество был ранен в глаз, мы получили приказ срочно обезглавить четверых узников, казнь которых была назначена на ближайшее время. Это было необходимо, чтобы хирурги могли провести эксперименты с отсеченными головами и помочь королю.

Франсуа похолодел. Он вскочил, да так и замер, бессмысленно таращась в стену. Господи, как же он не подумал, что одним из этих несчастных может стать Антуан! Иезус-Мария, какая горькая ирония – он убил короля, чтобы спасти брата, а того казнили, чтобы спасти ко- роля!

Совершенно ошарашенный, Франсуа повернулся и, натыкаясь на мебель, словно слепой, двинулся к выходу. «Прости, Женевьева… Я не смог спасти твоего сына. Мое копье убило разом и его, и короля».

Теперь и смерть брата легла на душу Франсуа тяжким бременем вины. Лишь малым утешением служил тот факт, что Монтгомери не преследовали. Граф, теряясь в догадках по поводу случившегося, предпочел покинуть двор и отправился в Англию.

Несмотря на муки совести, Франсуа видел перед собой прекрасную перспективу. Екатерина фактически стала правительницей государства наравне с Гизами, и он, будучи ее доверенным лицом, родичем и другом, теперь рассчитывал на реальное участие в делах страны. Двенадцать лет он не имел власти и был лишь дворцовым интриганом, поскольку его покровительница была отстранена от управления Францией. Но теперь…

* * *

В сентябре Франсуа, как и весь двор, отправился в Реймс, где состоялась церемония коронации Франциска. Возвращаясь в Париж, шевалье тешил себя благостными мыслями о будущем могуществе.

Между тем приближалось время, когда принцесса Елизавета, выданная замуж за короля Филиппа, должна была ехать в Испанию. Екатерина пыталась, сколь возможно, отсрочить отъезд четырнадцатилетней дочери, но бесконечно удерживать ее было невозможно.

Вскоре после возвращения из Реймса королева вызвала Франсуа и сказала:

– Дражайший брат мой, король Филипп торопит нас, и я вынуждена отпустить Елизавету. Однако, вы знаете, она юна и неопытна, и я опасаюсь того, что может произойти с ней в Испании, которая еще недавно была нашим врагом. Как бы ни было мне больно расставаться с вами, я прошу вас, дорогой кузен, поехать с нею. Мне известна ее привязанность к вам, и ей будет легче на чужбине, если рядом будете вы.

Потрясенный, Франсуа молчал. Как?! Уехать сейчас, когда власть, о которой он мечтал, так близка?! Покинуть свою могущественную покровительницу и отправиться во враждебную Испанию, где вряд ли его ждет какое-то влияние? Чего ради?

Заметив его растерянность, Екатерина мягко сказала:

– Поверьте мне, Елизавете вы сейчас нужнее.

– Но, сударыня, как же…

– Прошу вас, дорогой кузен, не печальтесь. Я понимаю, вам невыносима мысль о расставании, но надеюсь, ее дружба сумеет заменить вам мою. Я же утешусь тем, что моей дочери легче рядом с вами.

Мысли Франсуа отчаянно метались. Что придумать, какие найти слова, чтобы убедить королеву отказаться от этого глупого плана? Но удар был слишком неожиданным.

– Мадам, я… я не знаю, что ответить. Мне действительно очень не хочется вас покидать.

– Поверьте, еще менее я желаю вас отпускать, – развела руками Екатерина. – Это только ради дочери.

Выбора у Франсуа не было. Он склонил голову в знак согласия.

– Сударыня, единственная мечта моя – служить вам там, куда вы пожелаете меня направить. Я буду рад сопровождать ее высочество, но не соблаговолите ли вы сказать, как долго мне следует там оставаться?

– А это зависит от желания королевы Испании, – ответила Екатерина, явно намекая на промах, который допустил Франсуа, назвав Елизавету «ее высочеством». – Пока она желает видеть вас при себе, я прошу вас оставаться в Толедо.

Мечты рухнули. Прощай, Франция, прощай, власть, прощай, феод, который он мог бы получить. Как ни желал Франсуа остаться, это было невозможно. Разочарованный и удрученный, он стал готовиться к отъезду.

В четверг, 18 ноября 1559 года, Елизавета вместе с Франсуа отбыла в Испанию. Двор сопровождал их от Блуа до небольшого городка Шательро, и неделей позже королева, сдерживая слезы, простилась с дочерью и «кузеном».

– Берегите ее, – прошептала она на ухо Франсуа.

Тот молча поклонился. Расставание с Екатериной далось ему нелегко. Двенадцать лет он служил этой женщине, стараясь поддерживать ее в горе и радости, и вот теперь он уезжал, не зная, суждено ли им свидеться вновь.

А королева… Она просто оторвала от сердца самого близкого, самого преданного друга, чтобы дочери на чужбине было менее одиноко.

* * *

Караван, состоявший из сотни всадников и нескольких десятков карет и повозок, двигался медленно, останавливаясь в каждом городе на пути. Везде путешественников ждал торжественный прием, праздник и ужин. Лишь к середине января пересекли они Пиренеи, являвшиеся естественной границей между Францией и Испанией. Здесь их встретил посланник короля Филиппа, дон Иньиго Лопес де Мендоса. Очень высокий и совершенно седой, лет семидесяти, этот испанский гранд выглядел строго и даже сурово.

– Донья Изабелла! Счастлив вас видеть! – Он, почтительно склонившись перед Елизаветой, опустился на одно колено. Та протянула ему руку для поцелуя, но дон Иньиго лишь ниже опустил голову: – Ни один мужчина не смеет коснуться королевы, ваше величество.

– Но как же… – Елизавета было растерялась, но тут же взяла себя в руки: – Благодарю, сеньор Мендоса.

– Позвольте сообщить вам, донья Изабелла, что я привез несколько дам, которые будут счастливы помочь вашему величеству во всем.

Королева кивнула и, оглянувшись, испуганно посмотрела на «дядюшку». «Бедная малышка!» – подумал Романьяк.

Франсуа ехал верхом рядом с каретой Елизаветы. Она, обычно такая жизнерадостная, сейчас сидела, устремив грустный взгляд в окно.

– Что печалит ваше величество?

– Ох, милый дядюшка, – вздохнула юная королева, – мне немного страшно. Мой супруг уже немолод и похоронил двух жен. Не ждет ли меня та же судьба? Возможно, первая помолвка более бы мне подошла.

Франсуа помнил, что изначально было договорено о свадьбе Елизаветы с сыном Филиппа, доном Карлосом, который был ее ровесником. Но когда король Испании овдовел, он разорвал помолвку сына и решил сам жениться на французской принцессе.

– Сударыня, уверен, ваш брак будет долгим и счастливым. Его величество совсем не стар, ему всего тридцать два.

– Только бы мне стать ему хорошей женой, – прошептала Елизавета.

Испания, XVI век

Через два месяца утомительного путешествия кортеж достиг Гвадалахары. Дон Иньиго сопроводил королеву и ее родича в свой дворец Инфантадо, поражающий необычной, в берберском стиле, красотой. Здесь их уже ждал король Филипп.

Не отдохнув с дороги и даже не умывшись, Елизавета предстала перед мужем. Среднего роста, стройный, темноволосый, с усами и острой бородкой, он мог бы считаться красивым, если б не выражение лица – чопорное и холодное. Когда он заговорил, шевельнулись лишь его губы, лицо же осталось неподвижным, как маска. Позже Елизавета и Франсуа узнали, что это было частью сурового придворного этикета: король, как человек непогрешимый, не должен был проявлять эмоции прилюдно, он никогда не показывал свой гнев и крайне редко улыбался.

Дон Фелипе бесцветным голосом сообщил, как он рад встрече с супругой и тому, что она наконец благополучно добралась до Испании. Та в ответ поблагодарила с кроткой улыбкой. Король наклонился к ней, и впервые в его голосе появились человеческие нотки:

– Не пугает ли вас, донья Изабелла, седина в моих волосах?

– Она – залог того, что у моей новой родины мудрый повелитель, ваше величество, – ответила Елизавета, присев в глубоком реверансе.

Франсуа показалось, что король был приятно удивлен ответом юной супруги. Он поклонился ей и повернулся к стоящему позади юноше. Тот выступил вперед.

– Представляю вам моего сына, дона Карлоса.

Юноша поклонился. Елизавета внимательно смотрела на бывшего жениха. Длинное, вытянутое книзу лицо, недовольный взгляд темных глаз, пухлые, надменно изогнутые губы и ямочка на подбородке выдавали характер капризный и высокомерный. «Представляю, как ему сейчас обидно и неприятно, – подумал Франсуа, – ведь он знакомится с невестой, которую украл у него собственный отец».

После взаимных представлений и приветствий Елизавету, которую отныне все звали доньей Изабеллой, проводили в ее покои в женской половине дворца. Это тоже было новшеством для прибывших, поскольку при французском дворе покои таким образом не разделялись. Франсуа, которому выделили четыре комнаты на мужской половине, заснул, едва голова его коснулась подушки.

Двумя днями позже состоялось строгое, торжественное венчание. Изабелла, бледное личико которой светилось кротостью, была прекрасна. Даже на лице дона Фелипе, обычно такого сдержанного, угадывалось восхищение. Дона Карлоса отец подверг еще одному унижению, приказав тому быть посаженым отцом. «Как в Париже, – невольно подумал Франсуа, – только там страдала жена короля, а тут сын».

Свадьбу праздновали несколько дней, после чего двор переехал в Толедо, где находилась королевская резиденция – строгий и величественный Алькасар.

* * *

Королева и ее «милый дядюшка» постепенно обживались в Испании. Франсуа перезнакомился со всеми придворными, и поскольку он сносно говорил по-испански еще со времен алжирского плена, то вскоре со многими из них беседовал запросто. Особым расположением Франсуа пользовался у друга и советника короля, дона Руи де Сильвы, первого принца Эболи.

Приемы и праздники при дворе проводились редко, и любимыми занятиями придворных были игры. Играли во все: днем в мячи и в кегли, вечером – в шахматы и карты.

Однажды вечером Франсуа сел играть в «Семерку» в паре с приближенным Руи де Сильвы, доном Альваресом де Монтойя, с которым у Романьяка сложились прекрасные отношения. Против них должна была играть прелестная донья Лусия де Сепульведа, молодая фрейлина королевы, она пришла с высоким худым сеньором лет пятидесяти, которого тут же представила:

– Дон Родриго де Каррерас прибыл к нам для консультаций с Советом по делам Кастилии. Я буду играть в паре с ним.

У Франсуа появилось ощущение, что он где-то видел дона Родриго… Ну конечно, Алжир! Донья Лусия меж тем говорила своему спутнику:

– С доном Альваресом вы уже знакомы, а это – дон Франциско де Романьяк, дядюшка нашей юной королевы.

Они раскланялись, и дон Родриго сказал по-французски:

– Большая честь познакомиться с вами, дон Франциско.

– Я безмерно рад встрече, сеньор, – ответил Франсуа на испанском.

– О, вы прекрасно говорите по-испански!

Франсуа ответил с поклоном:

– Благодаря вам, дон Родриго.

Тот удивленно поднял брови. Романьяк рассмеялся и пояснил:

– Вы учили меня в Алжире.

Испанцу понадобилось не менее полуминуты, чтобы узнать Франсуа.

– Вы?! Я не могу поверить!

Карты были забыты. Старые друзья обнялись и, уединившись в покоях Романьяка, проговорили весь вечер. Дон Родриго рассказал, что дважды финансировал монахов-тринитариев для выкупа Франсуа, но те так и не смогли разыскать его в Алжире. Испанец поведал, что его супруга давно умерла, трое сыновей служат королю на море, а сам он живет теперь в Мадриде, небольшом городке севернее Толедо, и состоит в Городском кортесе[20]. Франсуа в ответ выдал свою легенду о родстве с Екатериной Медичи. Дон Родриго шумно восхищался и тем, как причудливо сложилась судьба Франсуа, и тем, как неожиданно они встретились.

С того вечера возобновилась их дружба. Дон Родриго нередко приезжал в Толедо, и они частенько встречались – иногда во дворце, но чаще в тавернах, где с удовольствием пропускали по кружечке хереса.

В конце весны Франсуа получил письмо от Нострадамуса. Мишель сообщал о рождении второй дочери, о визите к нему Маргариты Савойской, сестры покойного короля Генриха, которая проездом оказалась в Салоне, о том, что наблюдения подтвердили теорию Коперникуса, что он, Нострадамус, понял природу солнечных затмений и научился их вычислять и что ближайшее затмение состоится 21 августа 1560 года. В заключение Мишель выражал надежду, что Франсуа здоров и доволен своей жизнью при дворе испанского монарха.

Пришло письмо и от Екатерины, в котором она сетовала на разгорающуюся в стране религиозную вражду и просила Франсуа по возможности оберегать Елизавету. Королева ни словом не упомянула, что скучает по нему, и это его задело. Сам он тосковал и по «кузине», и по времени, проведенном в Париже. Он никак не мог привыкнуть к Испании.

Уклад жизни при дворе и в самой стране в корне отличался от того, к которому он привык во Франции. Испания не зря считалась оплотом католицизма: все здесь было подчинено строгому соблюдению религиозных норм. За жизнью граждан следила инквизиция – всеведущая и беспощадная. Население страны более чем на четверть состояло из иноверцев – евреев и мавров, которых принуждали либо принять христианство, либо уехать. Инквизиторы неотступно следили как за новообращенными, так и за всеми остальными, особенно за потенциальными протестантами, и при малейшем подозрении вызывали на допросы. Далее обычно следовали пытки, изгнание или сожжение.

Принятый недавно Эдикт веры предписывал «сообщать как о живых, так и об умерших, о которых вы знаете или слышали, что они сделали или сказали что-либо против нашей святой католической веры, чтобы истина стала известной, и виновные были наказаны, а добрые и преданные христиане проявили бы себя и были бы вознаграждены, а наша святая католическая вера укреплена и возвышена». Эдикт вынуждал испанцев доносить друг на друга, это стало считаться добродетелью и религиозным долгом, в результате между людьми все чаще возникала напряженность и даже вражда. Процветала религиозная фанатичность и нетерпимость. По всей стране ходили легенды о страшных пытках в застенках инквизиции. Палачи, которые были лично заинтересованы в признаниях «виновных», поскольку получали сдельную оплату, не уставали придумывать все новые и новые орудия пыток. Испанский воротник, испанский щекотун, испанский сапог – чего только не изобрели последователи Торквемады.

Хотя при дворе инквизиция старалась не свирепствовать, тем не менее общий дух суровости проникал и сюда. Дворец был разделен на мужскую и женскую половины, и ни один кавалер не мог пройти в дамские покои после захода солнца. Под страхом смертной казни мужчинам запрещалось касаться королевы, даже чтобы спасти ее от гибели. Одевались придворные в черные, коричневые, серые тона, которые считались признаком религиозной благонадежности, поскольку были цветами главных монашеских орденов. Придворные дамы, при любой жаре затянутые в платья от подбородка до пят, в большинстве своем были строги и сдержанны. Под мрачными сводами дворца царила атмосфера суровой чопорности. Франсуа с тоской вспоминал веселых и любезных фрейлин Екатерины.

Дон Фелипе, всегда одевавшийся в черное, предпочитал простоту, строгость, не любил праздников и приемов. Целыми днями, а порой и ночами, он работал в своем кабинете, просматривая бесчисленные доклады министров, губернаторов и вице-королей своей огромной империи, за что в народе получил прозвище «бумажный король». Все важные решения он принимал лично, не доверяя никому.

У дона Фелипе были и свои слабости. Он обожал охоту и… садоводство. Внутренний двор Алькасара был наполнен прекрасными и необычными цветами, среди которых почетное место занимали картофель, помидоры и табак, привезенные недавно из Вест-Индии и считавшиеся декоративными растениями.

И все чаще на лице этого жесткого, расчетливого и холодного человека появлялась улыбка, едва он видел свою Изабеллу. В начале весны она заболела, и дон Фелипе, оставив государственные дела и презрев опасность заражения, лично ухаживал за супругой, чем та была очень тронута. Юная королева изо всех сил старалась быть хорошей женой. Когда же стало известно, что она понесла, дон Фелипе на два часа сократил свою ежедневную работу, чтобы проводить с Изабеллой больше времени.

* * *

Дни шли за днями, а в жизни Франсуа ничего не менялось. Будучи «дядей» королевы, он имел вес при дворе, но при этом не занимал никакой должности, у него не было ни земли, ни дома. Он скучал по родине и все больше тяготился пребыванием в Испании. Его единственными друзьями были дон Родриго и дон Альварес де Монтойя, постепенно посвятившие Франсуа во все тонкости местной жизни. Вместе они ходили на корриду, ели паэлью в местном трактирчике, смотрели на религиозные шествия, охали, наблюдая за энсьерро[21], а однажды даже смогли полюбоваться цыганским фламенко. С другими придворными Франсуа тоже неплохо ладил, но их строгость и чопорность мешали шевалье сойтись с ними поближе.

В начале августа пришел дон Родриго и попросил Франсуа переговорить наедине. Они отправились в комнаты Романьяка, и, едва переступив порог, дон Родриго взволнованно заговорил:

– Дорогой мой дон Франциско, я в сильнейшем затруднении. У меня есть протеже, племянник моего покойного друга. Зовут его Франциско Солано, и – о горе! – его обвиняют в ереси. Он ни в чем не сознался, а как вы знаете, «упорство в заблуждении» считается главным доказательством. В общем, его приговорили к аутодафе и вскоре сожгут живьем. Когда-то вы спасли жизнь мне, а сейчас я заклинаю вас – спасите Франциско! Он ребенок, ему всего одиннадцать лет, и, уверяю, он ни в чем не виноват!

Франсуа положил ладонь на руку собеседника:

– Добрый мой друг, вам нет нужды заверять меня в этом. Разве я не знаю, что инквизиторы хватают людей по малейшему навету? Но как, по-вашему, я могу его спасти?

Дон Родриго развел руками:

– Не представляю.

– Возможно, мне стоит поговорить с доном Фелипе?

– Совершенно бесполезно. Не раз уже пробовали через короля влиять на инквизиторов, но вы же знаете – он сам фанатичный католик.

Франсуа задумался.

– Прошу вас, расскажите мне все подробно. В чем его обвиняют?

– В хуле на Господа. – Дон Родриго торопливо перекрестился. – Но я уверен, он невиновен.

– А когда состоится казнь? И где?

– Его должны сжечь здесь, в Толедо, в полдень субботы, девятнадцатого числа.

– Девятнадцатого? – воскликнул Франсуа. – Что ж, возможно, я смогу помочь.

Он кое-что вспомнил, и у него возник план.

С того дня все его помыслы и действия были направлены на спасение Франциско Солано. В первую очередь Франсуа направился к распорядителю церемониалов и спросил его, запланировано ли что-то у королевы девятнадцатого августа.

– Да, сеньор, – ответил тот, заглянув в толстенный фолиант. – Их величества принимают губернатора Арагона.

– А двадцать первого?

Распорядитель, еще раз сверившись с фолиантом, отрицательно покачал головой. Франсуа с благодарностью поклонился и вышел.

Полчаса спустя он уже был у Изабеллы. Заведя непринужденный разговор, он, словно между делом, спросил:

– Не хотите ли, дорогая племянница, посмотреть, как тут карают еретиков?

– С радостью, – улыбнулась Изабелла, поглаживая округлившийся животик. – Мы здесь уже почти полгода, а я ни разу не была на казни.

– Что ж, у вас будет такая возможность, сеньора. В субботу, девятнадцатого, на площади перед собором Санта-Мария казнят какого-то злостного еретика, буду счастлив вас сопровождать.

– Прекрасно, дядюшка. Лишь узнайте, нет ли в этот день какого-либо приема.

– Ох, ну конечно, я только что вспомнил, в субботу вы принимаете губернатора Арагона.

Франсуа в притворной досаде покачал головой. Изабелла робко спросила:

– А казнь нельзя перенести?

– Если вы прикажете, сеньора, я тотчас же переговорю с Великим инквизитором.

Королева с готовностью кивнула.

На следующий день Франсуа встретился с доном Фернандо де Вальдесом, Великим инквизитором испанским, поведал ему о желании королевы посетить казнь и передал ее просьбу перенести аутодафе.

– Я счастлив, сеньор, что ее величество проявляет такое участие в делах католической инквизиции, – поклонился церковник. – Какой день будет удобен для доньи Изабеллы?

– Любой последующий, дон Фернандо. К примеру, двадцатого числа.

– Это воскресенье, сеньор, а значит, казнить нельзя.

– Двадцать первого?

Инквизитор кивнул:

– Прекрасно. Понедельник, двадцать первое, – вполне подходящий день.

Расставшись с доном Фернандо, Франсуа приступил к воплощению последнего этапа своего плана. Еще при дворе Генриха шевалье не раз пользовался слухами для достижения своих целей и достаточно поднаторел в этом. Вот и сейчас он задумал то же самое, а для верности привлек в помощь дона Родриго и дона Альвареса. Вскоре и торговки на рыночной площади, и гранды в покоях Алькасара обсуждали необычный слух:

«Ты слыхала, Кармелита, нашли какой-то древний манускрипт…»

«И написано в нем, дон Гомес, что инквизицией по ошибке будет приговорен невинный…»

«А будет ему – представь, Диего! – всего одиннадцать лет».

«Но Великий Господь не допустит его смерти и в день казни даст знак…»

«И тогда, сеньора, невинный будет отпущен, он станет монахом и великим святым».

С раннего утра 21 августа 1560 года к центральной площади Толедо стекались люди, жаждущие посмотреть на религиозный спектакль. Это было мрачное и величественное развлечение как для простого народа, так и для знати, торжественная публичная казнь. Горожане приходили целыми семьями, брали с собой еду и звали гостей и соседей, словно собирались на пикник.

В восемь утра началось торжественное шествие торговцев углем и дровами – поставщиков топлива для костра. За ними шли монахи-доминиканцы, во главе которых священник нес большой белый крест. Позади них в сопровождении стражи шагал бледный мальчишка в холщовой рубахе до пят, с веревкой на шее. Ему сунули факел, и он неловко держал его в дрожащей руке.

Пройдя через весь город, процессия наконец прибыла на площадь. Посреди нее возвышался столб, вокруг которого были навалены дрова для костра. Тем, кто смотрел с балконов, было видно, что дрова уложены не абы как, а в форме креста. С двух сторон площади, рядом с Кафедральным собором и домом архиепископа, были воздвигнуты трибуны. На одной из них под белым балдахином восседал Великий инквизитор рядом с прелатами и священниками, на другой – королева в сопровождении Франсуа и других знатных вельмож, пожелавших посетить аутодафе.

Шевалье с болью смотрел на мальчика в длинной холщовой рубахе. «Ему же только одиннадцать! Столько же было Бланке, когда я впервые ее увидел… Какие ж должны быть прегрешения, чтобы сжечь такого маленького?!» Чем дольше Франсуа смотрел на Франциско Солано, тем отчетливее понимал, что просто обязан его спасти.

Пространство шагов на десять вокруг будущего костра было огорожено горящими факелами, вся остальная часть площади и даже прилегающие улицы были запружены жителями Толедо и окрестных деревень. Людям нравились жестокие зрелища, и они предвкушали немалое удовольствие. Но, кроме обычного развлечения, в этот раз зрители ожидали еще и чуда, о котором так много слухов ходило в последнее время. Ведь ребенку, которого должны сжечь, как раз одиннадцать, как и говорилось в манускрипте!

Франсуа наклонился к королеве и тихо спросил:

– Слыхали ли вы, дорогая племянница, что говорят о сегодняшней казни?

Та удивленно посмотрела на него:

– Нет, не слышала. Что же говорят?

– Ходят слухи, будто бы жгут невинного, но Господь наш даст знак, чтобы спасти его.

– Что ж, посмотрим. – Королева недоверчиво покачала головой и устремила взгляд на приговоренного.

Несчастного мальчишку поставили на колени в центре площади. Распорядитель с помоста простер руки над толпой, призывая зрителей к молчанию. Гомон быстро стих, и воцарилась тишина.

Со своего места поднялся епископ толедский Бартоломе Карранза и, откашлявшись, начал читать проповедь. Все время, пока она длилась, Франсуа молился, повторяя одну фразу: «Господи, прошу тебя, только бы он не ошибся!» Романьяк в нетерпении поглядывал ввысь, но пока ничто не намекало на то, что его плану суждено осуществиться.

В первых рядах зрителей он заметил дона Родриго. Хотя тот искренне любил Франциско Солано, но держался стойко: Франсуа предупредил друга, что спасение может подоспеть лишь в последний момент.

Священники, до которых тоже дошел необычный слух, с пониманием косились на взволнованную толпу и украдкой озирались, надеясь увидеть обещанный знак. Они, конечно, не сомневались в справедливости обвинения, но вдруг?

Церемония шла своим чередом. После проповеди последовала общая молитва. Каждые несколько фраз она прерывалась возгласом: «Помолимся за заблудшую душу его». Зрители рассеянно крестились и пристально вглядывались в лицо мальчика. Тут и там в толпе слышался шепот: «Где же знак?» Напряжение нарастало. Франсуа ежеминутно смотрел на небо.

Молитва закончилась, и толпа загомонила. Мальчик, стоящий на коленях посреди площади, вдруг поднял голову и бесстрашно взглянул в глаза судьям. Сам Великий инквизитор поднялся со своего трона и трижды задал вопрос Франциско Солано:

– Отрекаешься ли ты от ереси своей и раскаиваешься ли в ней?

И трижды вся площадь услышала его ответ:

– Я не виновен!

Дон Фернандо стукнул посохом и провозгласил:

– Тебя ждет очищение!

Над площадью повисла тишина. Казалось, зрители даже не дышали, чтобы не нарушить торжественности момента. Церковный глашатай, развернув длинный свиток, начал зачитывать приговор.

Франсуа не слушал, он уже неотрывно смотрел на солнце. Ну когда же, когда?

– …высказывался против того, что устанавливает Священное Писание и Евангельский закон… – торжественно звучал голос глашатая.

«Что это? Мне показалось или край солнечного диска слегка ущербен?»

– …возносил молитвы, противные нашей святой католической вере и каноническим законам…

Шевалье, ослепленный непрерывным разглядыванием светила, уже ничего не мог толком увидеть.

– …и не пожелал отречься от своих еретических заблуждений…

«Да что же это такое?! Неужели он ошибся?!»

– …приговаривается к священному акту веры! – закончил глашатай.

Снова поднялся Великий инквизитор и, трижды стукнув посохом, воскликнул:

– Да будет душа твоя очищена!

Люди на площади слабо ахнули и затихли. Два стражника подхватили Франциско и поволокли к столбу. Он не сопротивлялся и в полной тишине поднялся по приставленной лестнице на маленькую площадку у столба. Казалось, чем ближе страшная развязка, тем больше достоинства проявлялось в этом мальчике.

Франсуа был в отчаянии. Уже совершенно ослепленный, он упрямо пытался разглядеть что-то на солнечном диске. Зрители растерянно переглядывались – где же знак?! Стражники между тем привязали приговоренного и, взяв по факелу, направились к костру. Хоть мальчик и держался необыкновенно стойко, но теперь на лице его словно была надета маска ужаса. Женщины в толпе тихо плакали.

Франсуа кинул взгляд на дона Родриго: по щекам его катились слезы. В последней попытке спасти мальчишку Романьяк наклонился к королеве:

– Сеньора, мне чудится или солнце превращается в лунный серп?

Донья Изабелла подняла глаза к небу. Одновременно стражники, подойдя к столбу, наклонились, чтобы поджечь дрова. Что же делать?! Франсуа в отчаянии вскочил и крикнул:

– Стойте!

Стражники замерли и повернулись к нему. Великий инквизитор и все священники тоже дружно воззрились на Франсуа. Он стоял ни жив ни мертв и лихорадочно придумывал, что бы сказать. И в этот момент королева подняла руку, и в тишине раздался ее удивленный возглас:

– Знак!

Все разом посмотрели ввысь, и над толпой волной пронеслось: «Знак… знак… знак!» Люди как завороженные стояли и смотрели на солнце, на ярком диске которого отчетливо выделялась все увеличивающаяся выемка. Франсуа бессильно опустился на скамью.

Священники растерянно переглядывались. Вдруг среди напряженно молчащих людей кто-то крикнул:

– Святого казнят!

Толпа вздрогнула и зашевелилась. Послышались возмущенные возгласы, зрители зашумели. Распорядитель вскочил и снова простер руки над головами:

– Ти-ихо!

Франсуа взглянул вверх – от солнца остался лишь тоненький серп.

Вновь поднялся дон Фернандо, Великий инквизитор, и громко возвестил:

– Если Господь наш не желает, чтобы этот грешник был казнен, Он подаст нам знак!

Горожане заволновались, раздались недовольные крики:

– Мы уже видели!

– Это знак!

– Мы верим!

Зрители, словно по уговору, подались вперед, туда, где стоял у столба Франциско Солано. Стражники схватились за руки, изо всех сил сдерживая толпу. В этот миг последний луч солнца погас и на Толедо легла тьма. Лишь факелы вокруг несостоявшегося костра освещали колеблющимся светом привязанного к столбу мальчика, и это зрелище было жутким и величественным. По площади пронесся изумленный вздох, и тут из темноты послышался голос Великого инквизитора:

– Всемилостивый Господь дал нам знак! Осужденный помилован и будет отпущен на свободу! Помолимся же, братья!

Позже, вспоминая этот день, Франсуа чувствовал легкую дрожь: еще немного, и мальчишку бы сожгли. И, конечно, он не мог не восхититься Великим инквизитором. Растеряйся тот, задержись со своими словами хоть на полминуты, и в толпе началась бы паника, вызванная внезапно наступившей темнотой. Но дон Фернандо не просто отвлек людей, он дал им дело – читать молитву. И как раз во время нее солнечный свет вернулся, еще сильнее укрепив веру горожан.

По дороге в Алькасар королева сказала:

– Я так рада, дядюшка, что вы пошли со мной. Если бы вам не удалось вовремя заметить знак, святого бы сожгли.

Франсуа счастливо рассмеялся. Этот день дорого ему дался, но в конце концов все обошлось. «Спасибо, Нострдам!»

Дон Родриго был потрясен. Как можно специально вызвать солнечное затмение? Испанец был бесконечно благодарен Франсуа, но стал относиться к нему с опаской – уж не колдун ли он, в самом деле? Романьяк был вынужден рассказать о письме Нострадамуса и обо всех ухищрениях, которые пришлось применить, чтобы перенести казнь.

И то ли провидение воплотило в жизнь выдумку Франсуа, то ли появление знака Божьего так повлияло на спасенного мальчика, но через год он поступил послушником во францисканский монастырь, а столетием позже был канонизирован.

* * *

Во дворце случился переполох – сын монарха, дон Карлос, ранил своего лакея кинжалом и потом двадцать минут гонялся за другими слугами. В конце концов инфанта скрутили и по приказу дона Фелипе заперли в спальне. Увы, это было не первое безумство, которое позволил себе принц. Высокомерный и своенравный, он был подвержен частым приступам гнева, любил мучить животных, со слугами вел себя надменно и деспотично. Поговаривали, будто ночами он тайно гуляет по городу и убивает прохожих, что было, конечно, досужими слухами. Тем не менее основывались они на правде – дон Карлос был непредсказуемым юношей с явными психическими отклонениями. Что, в общем, неудивительно, учитывая близкородственные браки его предков и тяжелую болезнь прабабки, Хуаны Безумной. Та после потери любимого мужа тронулась умом и не позволяла его хоронить, ездила с гробом по стране, иногда открывая его и любуясь набальзамированным телом.

Королева, со свойственной ей добротой, жалела пасынка и часто приходила в его комнаты, чтобы запросто поболтать с ним. После ее визитов дон Карлос светлел лицом и до конца дня бывал приветлив и даже весел. Если король и был недоволен визитами доньи Изабеллы к инфанту, то виду не показывал.

Месяцем позже королева родила сына, но его не успели даже окрестить – младенец умер через два часа. Опечаленный монарх ходил с каменным лицом, испуганные придворные попрятались в своих покоях, и во дворце стало очень тихо. Алькасар погрузился в траур.

В декабре из Парижа пришло известие о смерти Франциска. Королем Франции стал второй сын Генриха, десятилетний Карл. Изабелла ходила грустная, с заплаканными глазами, Франсуа же думал о том, что теперь Екатерина станет регентом и в ее руках будет сосредоточена вся власть. Он всей душой рвался на родину, но боялся потерять расположение королевы-матери и потому не решался просить Изабеллу отпустить его.

Под впечатлением всех этих событий дон Фелипе приказал перевести столицу и свою резиденцию в Мадрид, бывший в то время небольшим поселением. За несколько месяцев под Алькасар была переоборудована старая мавританская крепость, и вскоре двор и центральные органы власти переместились туда.

Франсуа был доволен: ведь теперь он мог встречаться с живущим в Мадриде доном Родриго гораздо чаще.

* * *

Шел второй год пребывания Франсуа в Испании, когда король ввел его в Государственный совет. Романьяк был на вершине блаженства: совет управлял всеми внешнеполитическими делами огромной империи. Уж там-то он сможет выдвинуться и наконец получит ту власть, то влияние, о котором мечтал долгие годы!

Узнав о назначении, Франсуа тут же отправился в церковь Благодарения Святой Деве, располагавшуюся на площади с романтичным названием Puerta del Sol – Ворота Солнца.

Церквушка была небольшой и сейчас, во время сиесты, совершенно пустой. Зайдя под прохладные своды, Франсуа преклонил колени в благодарственной молитве. Поднимаясь, он задел коленом подвес, на котором висел бархатный кошель, и тот порвался. Монеты рассыпались по полу, и Романьяк принялся их собирать. Наклонившись за очередной монеткой, он обратил внимание на странное углубление в церковной колонне, внизу, у самого пола. Оно походило на узкую прорезь и живо напомнило Франсуа рычаг, который они с Филиппом когда-то видели в Мрачном доме. Но там паз был в форме ромба, а углубление в колонне походило скорее на песочные часы.

Франсуа задумчиво убрал монеты в кошель, и взгляд его уперся в крестик, найденный когда-то в жилище одинокого тамплиера. Словно по наитию, Франсуа достал крест и вставил его в прорезь. Он вошел идеально. Секунду ничего не происходило, затем под ногами что-то задрожало, и одна из квадратных каменных плит, которыми был покрыт пол, с тихим скрежетом отъехала в сторону, образовав зияющую дыру. Франсуа, в удивлении похлопав глазами, вытащил из рожка, укрепленного на колонне, факел и сунул его в лаз. И остолбенел: это был самый настоящий подземный ход, в который от церковного пола вела лестница. Так, значит, эта церковь построена тамплиерами…

Немного поколебавшись, Романьяк решил проверить, куда ведет подземный коридор. Он спустился на несколько ступеней и, решив забрать крестик, вытащил его из паза в колонне. В то же мгновение плита со скрипом стала закрываться, и Франсуа едва успел пригнуться. Он спустился на пару ступеней и огляделся. Вдаль вел узкий коридор, а над головой чернела закрывшаяся плита. Франсуа и так, и эдак пытался ее приоткрыть, но ничего не получалось. Тогда он принялся внимательно осматривать стены вокруг лестницы в надежде найти паз, куда можно вставить крестик. Но не нашел. Сомнений не осталось – он в ловушке. Единственная надежда – найти выход с другой стороны коридора.

Лоб его взмок, внутри все похолодело. А если старинный проход завалило? А вдруг это не коридор, а лабиринт? В первые минуты Франсуа сидел на ступенях в полном отчаянии, вокруг было холодно, а дым от факела мешал дышать. «Что бы там ни было, надо идти». Он встал и направился по проходу.

Коридорчик был узкий, но довольно высокий, и Франсуа мог идти, не нагибаясь. Он внимательно разглядывал стены, чтобы понять, нет ли какого-нибудь бокового прохода или ответвления, но ничего подобного не встречалось. Каменные стены были слегка влажными, пол скользким, с небольшим подъемом, однако обвалов, чего больше всего опасался Франсуа, не было – тамплиеры строили на совесть. Он шел не меньше часа, и наконец ему показалось, что стало немного светлее. Пройдя еще сотню шагов, он уперся в решетчатую железную дверь с висящим на цепи огромным замком. Сломать его не было никакой возможности. Франсуа бился с ним минут пятнадцать, пока в голову не пришла простая мысль: ключ. Он достал крест, сунул его в замочную скважину и повернул. Раздался щелчок. Романьяк со вздохом облегчения снял замок, скрутил цепь, и дверь со скрипом открылась. Франсуа вышел, с интересом оглядываясь. Он находился в небольшой пещере, из дальнего конца которой шел рассеянный свет. Шевалье поспешил туда, пара поворотов, и он оказался в небольшой пещерке с узким выходом. Франсуа подошел к нему и, загасив факел, выглянул наружу. Вокруг были холмы с редкими деревьями, вниз шла еле заметная тропка.

Выбравшись, Франсуа с четверть часа спускался вниз с пологого холма, пока не наткнулся на деревушку, где ему объяснили, что Мадрид находится в часе ходьбы на восток. К вечеру, уставший и измученный, шевалье добрался до своих покоев в Алькасаре и в изнеможении повалился на кровать.

* * *

Франсуа шел по коридору дворца, когда его догнала одна из фрейлин королевы, донья Каталина.

– Что, дон Франциско, тоже идете в Полуденную галерею?

– Нет, сеньора, – с поклоном ответил он, – а что там интересного?

– Купцы из Севильи привезли какие-то дивные товары.

– Что ж, тогда я с удовольствием взгляну.

Добравшись до Полуденной галереи, он обнаружил, что там уже столпились почти все придворные. Вдоль стен были разложены товары. Чего здесь только не было: шелка и фарфор из Китая, ковры и розовое масло из Персии, статуэтки слоновой кости из Африки, меха, золотые и серебряные изделия из Вест-Индии.

У одного из купцов Франсуа заметил китайские фейерверки. Он не раз видел их при дворе Генриха, но в Испании не встречал. Получив от торговца подробные объяснения, как с ними обращаться, он купил сразу несколько штук, рассчитывая удивить придворных.

* * *

Вскоре Франсуа приступил к работе в Государственном совете. Поначалу он лишь слушал споры сторонников и противников различных идей, обдумывал их доводы и вырабатывал свое мнение. Но со временем он смог вникнуть во все явные и тайные течения, стал принимать более активное участие в жизни Совета, высказывал новые идеи и предложения и занял в этом органе заметное место. Франсуа, как и его друг дон Альварес, был ярым сторонником Руя де Сильвы, принца Эболи. Тот был главой мирной партии, ратовавший за первоочередное решение внутренних проблем Испании, тогда как его противник, герцог Альба, лидер военной партии, отстаивал стратегию решения проблем государства за счет боевых наступательных операций.

Франсуа видел, насколько малоэффективна экономическая политика короля, как быстро страна нищает, несмотря на приток золота из Вест-Индии. Он присоединился к партии принца Эболи и на заседаниях Совета активно призывал к уменьшению налогов на шерсть и – очень осторожно, полунамеками – на ограничение власти инквизиции.

Однако довольно скоро Франсуа почувствовал разочарование в своей работе. Он осознал, что Совет не имеет реального влияния на политику, а лишь предоставляет королю рекомендации. Окончательные же решения дон Фелипе всегда принимал единолично.

Тем не менее Франсуа продолжал работать, все силы отдавая на отстаивание того, что считал благом для Испании.

* * *

Из Франции приходили дурные вести: испанские послы в Париже писали о начале религиозной войны между католиками и протестантами. Со смертью юного короля Франциска Гизы отчасти потеряли власть, и Екатерина доверила управление страной канцлеру Мишелю де л’Опиталю. Это был мудрый человек, провозгласивший религиозную терпимость. Он отменил смертную казнь за исповедование протестантизма и позволил гугенотам проводить богослужения в частных домах и сельских церквях. Католики, и в первую очередь Гизы, недовольные такими послаблениями, развязали войну, устроив резню в Шампани. В ответ гугеноты, поддерживаемые королевой Англии Елизаветой, захватили Орлеан. Затем боевые действия переместились в Нормандию.

Франсуа не находил себе места – выходит, Екатерине не удалось уберечь страну от войны. Будь неладны эти фанатики Гизы! Как ей, наверное, тяжело бороться с ними одной. Романьяк смотрел в окно на ночной Мадрид и, прислушиваясь к доносившейся откуда-то серенаде, молил Господа, чтобы Он скорее позволил ему вернуться в Париж.

* * *

Летом 1563 года разразилась катастрофа: дон Альварес де Монтойя был обвинен в ереси. Принц Эболи, с красным от гнева лицом, отправился к королю, но тот лишь развел руками:

– Что ж я могу поделать, мой дорогой Руи? Святая инквизиция не ошибается, и если она считает, что дон Альварес виновен, значит, так оно и есть. Право, вам стоит внимательнее выбирать себе друзей. Наш священный долг – поддерживать чистоту католической веры.

Час спустя принц убеждал Франсуа:

– Мы должны спасти его, дон Франциско. Любой ценой! Он уедет в Италию, в Эболи, там его не достанут. Но как его вытащить? Он арестован и находится в монастыре ордена августинцев.

– Это в каком же?

– В Сан Фелипе эль Реал, что на площади Пуэрта дель Соль. Оттуда нам дона Альвареса не выкрасть, разве что нападем с целым отрядом рыцарей.

Романьяк задумался. «Это ж рядом с той церковью, где я нашел подземный ход!»

– А посетить его вы сможете, дон Руи?

– Хм, не знаю, возможно. Но это нам ничего не даст, сеньор.

Франсуа придвинулся к принцу и шепотом изложил свой план.

Для осуществления плана заговорщики привлекли дона Родриго, которого Франсуа всячески рекомендовал принцу. В первую очередь необходимо было предупредить дона Альвареса обо всем задуманном.

Дон Руи вновь отправился к королю, и на этот раз его величество не отказал другу, благо тот просил самую малость – разрешение на посещение дона Альвареса родственником, сеньором Каррерасом. На том, чтобы в монастырь августинцев отправился именно он, настоял Франсуа:

– Всем известно, что мы с вами, дон Руи, – друзья «еретика». А дон Родриго к нему никакого отношения не имеет, и после побега его не заподозрят.

Принц Эболи согласился, и вскоре дон Родриго уже подходил к воротам Сан Фелипе эль Реал. Он предъявил бумагу от короля, и его беспрепятственно провели к арестованному.

Наутро дон Альварес сообщил церковному дознавателю, что намерен признаться, но хотел бы прежде помолиться в церкви Благодарения в День святого Иоанна Крестителя. Инквизитор дал согласие, но оговорил, что пленник пойдет туда после общей мессы, когда народу в церкви почти не будет. Дон Альварес с благодарностью принял это условие.

С утра церковь наполнилась прихожанами – День святого Иоанна Крестителя был одним из главных церковных праздников в Мадриде. Но к середине дня церковь опустела, и ближе к двум часам, в самый разгар сиесты, на площади появилась повозка инквизиции. Из нее вышел дон Альварес в сопровождении трех стражей. Двое из них вошли вместе с узником в церковь, третий остался снаружи, у входа.

Франсуа стоял на коленях у той самой колонны, где начинался подземный ход. Шляпа его была надвинута по самые брови, но дон Альварес узнал его сразу. Он опустился на колени шагах в десяти от друга и принялся что-то бормотать, делая вид, что молится. Франсуа тихо кашлянул – это был знак всем участникам заговора.

Дон Родриго, притаившийся в правом трансепте, услышав сигнал Романьяка, поджег веревку, перевязывающую небольшой полотняный мешочек с фейерверк-смесью, и тут же спрятался в боковом приделе.

Через пару минут раздался громкий хлопок, за ним еще один, и еще. Из трансепта повалил дым, посыпались искры. Стражники кинулись в ту сторону, но один из них, пробежав пару шагов, остановился и оглянулся, неуверенно глядя на коленопреклоненного пленника. Тут в трансепте опять что-то грохнуло, и страж ринулся туда. В ту же секунду Франсуа вставил крестик в паз на колонне, и каменная плита поехала в сторону. Дон Альварес бросился к ней и в мгновение ока скрылся в темной дыре. Романьяк вытащил крест и поспешно вышел из церкви, прикрывая лицо плащом. Дон Руи, ожидавший с факелом в подземном ходе, подхватил освобожденного пленника под руку, и они побежали по коридору. На выходе из пещеры дон Альварес крепко обнял своего покровителя, вскочил на ожидавшую его лошадь и поспешно ускакал на северо-запад.

Часом позже Франсуа и принц Эболи, как и было условлено, встретились в саду Алькасара. Жара стояла удручающая, но оба деловито прогуливались по аллеям, ожидая, когда к ним присоединится дон Родриго. Но его не было. Нервничая все больше, они оставались в саду до сумерек. К тому времени стало ясно: что-то стряслось. Франсуа нервно теребил перчатки, а принц немигающим взглядом смотрел на ворота сада.

– Пора расходиться, дон Франциско, – наконец произнес он. – Завтра мы будем знать, что случилось, обещаю.

Франсуа кивнул и угрюмо побрел во дворец.

К полудню следующего дня стало известно: дон Родриго арестован за участие в освобождении еретика. Один из стражников узнал в сеньоре, тихо молящемся в боковом приделе, того самого человека, который несколькими днями ранее навещал дона Альвареса в монастыре августинцев. Инквизиторы, сложив два и два, поняли, что сеньор Каррерас причастен к исчезновению пленника. И теперь дон Родриго содержался в крепости Консуэгра, в тридцати лигах[22] к юго-востоку от Мадрида.

Оба, и дон Руи, и Франсуа, понимали, что оттуда пленника вытащить почти невозможно. Несколько дней они ходили мрачнее тучи, пытаясь измыслить, как спасти дона Родриго. Наконец Франсуа, вспомнив кое-что из прочитанного в алжирском медресе, наметил некое подобие плана. У одного из мадридских алхимиков он приобрел лакмус и, купив лимоны, провел несколько экспериментов. Все работало именно так, как писали в восточных книгах. Романьяк поделился планами с принцем, продемонстрировав научный опыт. Дон Руи пришел в восторг, и они принялись обсуждать детали предстоящей операции.

* * *

Поздним вечером в ворота крепости Консуэгра постучали два пилигрима. Стражник, открыв смотровое окошко, с недоумением окинул взглядом фигуры в коричневых рясах, подпоясанных вервием, с котомками и палками, на которые странники тяжело опирались. Лица их были наполовину закрыты капюшонами.

– Что вам угодно, святые отцы?

– Мы – странствующие монахи-францисканцы, – ответил принц, имитируя простонародный говор. – Ищем приют на ночь, сеньор.

– В двух лигах отсюда в сторону Толедо есть монастырь.

Принц посмотрел на Франсуа, тот покачал головой и вздохнул:

– Не дойдем.

– Нельзя ли остановиться у вас, сын мой? – снова обратился дон Руи к стражу. – Мы тихие, никому зла не сделаем.

– У нас тут крепость, святые отцы, преступников с дюжину.

– Мы уйдем на рассвете, нам бы только дать отдых ногам.

Страж заколебался. «Конечно, не положено, но как откажешь монахам?» Он махнул рукой и прошептал:

– Ладно, заходите тихонько.

Он поднял ворота и повел гостей через двор.

– Вы, наверное, голодны, святые отцы?

– Ежели Господь крошку подаст, будем рады, – кивнул Франсуа.

– Тогда проходите вот сюда, мы с приятелем тут время коротаем.

Они вошли в небольшую боковую комнату при входе в крепость, там за грубо сколоченным столом сидел второй стражник. На столе лежали ломти хлеба, кусок сыра и несколько вяленых рыбешек.

Франсуа и дон Руи съели немного хлеба и запили водой. Стражники смотрели на них с печалью.

– И это – вся ваша еда?

Принц благостно улыбнулся:

– Пища важна нам лишь потому, что дает силы.

– Вы сказали, что странствуете? – спросил тот стражник, что встретил их у ворот. – Откуда же вы идете и куда путь держите?

– Были мы в Святой земле, сын мой. Трудно пришлось, и много видели всего в дороге.

– Ежели не очень устали, расскажите что-нибудь, святой отец, – попросил второй страж. – Посидим, послушаем, глядишь, время и скоротаем.

– Что же вам рассказать… – Франсуа сделал вид, что задумался. – А, вот… слыхали вы про Сожранные души?

Стражники переглянулись:

– Не-ет.

– Вот. А мы не то что слыхали, а даже видели одну, в Иерусалиме. – Франсуа уселся поудобнее и начал рассказ: – Бывает, что рождается человек с черной душой и, вырастая, совершает страшные преступления. А Господь наш все видит, и раз в год, в Пепельную среду, может Он навсегда отвернуться от такого грешника. И тогда в про́клятого вселяются демоны и душу его сжирают. Для всех других становится опасен этот человек, на любого может наслать болезнь или порчу, а главное, конечно, погубить бессмертную душу. Да что я говорю, это ж и не человек уже вовсе, а просто сосуд, вместилище демонов, но в людском обличье. Особенно вредит он тем, кто пытается его усмирить и под запором держит. И их губит в первую голову.

– Таких, как мы?

– Ну да, – кивнул дон Руи. – Если в вашей крепости есть про́клятый…

Стражники поежились. Было заметно, как неуютно им стало после этого рассказа.

– Дай Боже, чтоб среди наших арестантов Сожранной души не было, – перекрестившись, пробормотал один из них.

– Это можно проверить, сын мой, – тихо сказал Франсуа, – лишь нужно обойти каждого.

– А что, есть способ?

– Есть, слава Господу. Только подержит Сожранная душа над чистой водой руку, как обратится вода кровью. И вот это самый верный признак и есть.

Стражники неуверенно переглянулись, и один из них вскочил:

– Пойдем.

– Что ты, сын мой, куда ж без нас-то? Мы ж поможем, молитвой злую силу сдержим.

Через несколько минут они уже шли через огромный каминный зал в ту часть крепости, где размещались узники.

– Запомните, – напутствовал дон Руэ, – ежели у кого вода покраснеет, сразу бегите, а мы постараемся Сожранную душу удержать, пока вы не скроетесь.

Франсуа, державший в руках кувшин с водой, немного отстал и незаметно капнул в него сок лимона, который сжимал в ладони.

У одного из стражников на поясе висело железное кольцо с ключами. Он выбрал нужный и, подойдя к первой двери, отомкнул ее. На кровати возле узенького оконца лежал узник. На просьбу подержать руку над водой он с удивлением пожал плечами и поднес к кувшину ладонь. Стражники внимательно рассмотрели воду: в кровь она не превратилась.

– Все хорошо, святые отцы. Пойдемте дальше.

Так они переходили из комнаты в комнату, и везде вода оставалась прозрачной. Наконец за очередной дверью их взорам предстал дон Родриго. Увидев его, дон Руи сунул Франсуа заранее припасенный порошок лакмуса.

– Подойдите, сеньор, и вознесите руку над водой, – велел стражник.

Заключенный нахмурился, но что-то в этих двух монахах его насторожило, и он приготовился к неожиданностям. Он уверенно подошел к ним и прикрыл ладонью кувшин. В это же мгновение Франсуа, державший сосуд, незаметно кинул туда лакмусовый порошок. Дон Родриго убрал руку, и на лицах стражей появился ужас: прямо на глазах вода быстро становилась ярко-красной.

– Кровь! – завопил один из них и опрометью выбежал из камеры.

Другой, у которого, видимо, нервы были покрепче, потребовал:

– Покажите ваши ладони!

Дон Родриго исполнил приказ, и стражник, видя, что с рук заключенного кровь не капает, крестясь, кинулся прочь.

В ту же секунду дон Руи захлопнул дверь и скинул капюшон. Узнав его и Франсуа, дон Родриго бросился обнимать своих спасителей.

– Не время, сеньор, – коротко сказал принц, и они с Романьяком начали действовать: сняли подпоясывающие их вервия, связали между собой и, намертво закрутив один конец вокруг ножки стола, другой выкинули на улицу. Все трое по очереди протиснулись в узкое оконце-бойницу и по вервия спустились вниз. На крепостной стене их ждали перекинутые заранее веревочные лестницы. Друзья бросились к ним и уже достигли стены, когда раздались выстрелы из аркебузы – один, второй, третий. Франсуа обернулся: в оконце покинутой ими комнаты виднелся силуэт стражника, который без разбора палил в темноту. Одновременно из донжона выскочили несколько человек с факелами в руках и кинулись в их сторону.

– Быстрее! – прошипел принц и первым начал подниматься по веревочной лестнице.

Раздался очередной выстрел, и дон Родриго застонал. Несколько секунд он еще держался на ногах, затем глаза его закатились, и он рухнул на землю. Франсуа бросился к нему, нагнулся…

– Прощайте, мой благородный друг, – прошептал испанец и испустил дух.

Романьяк упал рядом с ним на колени, но принц грозно крикнул:

– Поднимайтесь!

Осознав, что дон Родриго мертв, Франсуа кинулся к лестнице и, в считаные секунды достигнув верха зубчатой стены, перевалился через нее. Оба благополучно спрыгнули по ту сторону и опрометью кинулись вниз по холму к перелеску, где поджидали привязанные кони.

* * *

Франсуа и сам не ожидал, что так тяжело будет переживать смерть дона Родриго. Впрочем, удивляться было нечему: тот был его другом на протяжении последних нескольких лет, не говоря об алжирском плене. Кроме боли потери Франсуа мучило чувство вины. «Если бы только я не привлек его к спасению дона Альвареса!» – горестно думал он. Дон Руи, понимая, что происходит с Романьяком, утешал его как мог.

Через два дня после приключений в крепости Консуэгра, ранним утром, когда Франсуа еще спал, его разбудил настойчивый стук в дверь. Шевалье спросонья крикнул: «Прошу», и в комнату быстро вошел принц Эболи.

– Вставайте, друг мой, – без предисловий начал он, – вам нужно бежать. Инквизиция дозналась о вашем участии в освобождении дона Альвареса, подозревают также, что и к истории с доном Родриго вы приложили руку.

Франсуа мгновенно проснулся:

– Куда мне ехать?

– Домой, во Францию. Я здесь по распоряжению короля. Из любви к донье Изабелле он приказал мне предупредить вас – через два часа здесь будет сам Великий инквизитор.

– Он придет за мной?

– Да, дон Франциско. Король не в силах вас защитить, но позволяет вам попробовать спастись самому и передает вам тысячу дукатов, – дон Руи протянул Франсуа плотно набитый кожаный мешочек. – Мне разрешено сопроводить вас до Гвадалахары. Вот письмо от доньи Изабеллы к ее матери. Если вас поймают, скажете, что выполняли ее поручение. Вам она велела передать уверения в своей любви и преданности на словах. Едемте, друг мой!

Через два часа Франсуа расстался с принцем Эболи на въезде в Гвадалахару. Они обнялись, и Романьяк поскакал на северо-восток, в сторону Пиренеев.

Франция, XVI век

Ехал шевалье быстро, покрывая по пятнадцать лье в день. Но, перейдя горы, он замедлил темп – здесь, на территории Франции, он уже был в безопасности. На ночь он останавливался на специальных постоялых дворах, предназначенных для королевских курьеров. На подъезде к Пуатье он узнал, что Карл и королева-мать находятся в Руане, и направился туда. Он спешил к той, которую много лет считал своей покровительницей, чтобы теперь стать ей опорой.

В Руан он прибыл в середине августа. Екатерина, увидев его, испуганно ахнула:

– Брат мой, вы?! Все ли в порядке с Елизаветой?

Франсуа, поклонившись, со смехом ответил по-испански:

– Донья Изабелла в полном здравии, мадам.

Королева, облегченно вздохнув, обняла Романьяка.

– Значит, Изабелла? – усмехнувшись, повторила она. – Да, я и по письмам заметила, что моя дочь стала совершенно испанкой. Но, бог мой, как же я рада вас видеть!

В комнату вошел мальчик лет тринадцати, высокий и изящный. Франсуа, изумленно взглянув на него, опустился на одно колено:

– Ваше величество! Я не верю своим глазам. Как же вы повзрослели!

– Дядюшка! – радостно кинулся к нему Карл, совершенно забыв о королевском достоинстве. – Ура, наконец-то вы вернулись!

Екатерина и Франсуа проговорили весь вечер. Он рассказывал ей о жизни в Испании, о короле Филиппе и Елизавете, о том, как был вынужден сбежать во Францию из-за преследования инквизиции. Она же со слезами поведала о смерти старшего сына.

– Не могу выразить, сударыня, как я скорбел о Франциске. Я слышал, у него была проблема с ухом?

– Да, свищ. Доктор Паре предлагал оперировать, но я не разрешила… видимо, зря.

Помолчав для приличия, Франсуа поинтересовался:

– А что с гугенотами, мадам? Много их стало?

Екатерина пожала плечами:

– Да, и становится все больше. Даже пришлось воевать с ними. Уверяю вас, брат мой, я сделала все, что могла, чтобы предотвратить эту войну. Мы многое дали гугенотам. Помните вы Огненную палату, сударь, тот самый трибунал, который ввел мой незабвенный супруг для суда над протестантами? По ее приговору были сожжены сотни еретиков, но с тех пор, как я стала регентом, ни один гугенот не отправился на костер. Я шла на невероятные уступки, чтобы предотвратить катастрофу, изворачивалась, угождала и тем и другим, интриговала, лгала. Я была настойчива и податлива, строга и мягка, гневлива и милостива… И все это ради мира, ради того, чтобы мои сыновья получили стабильное, процветающее, сильное королевство. Теперь, слава Господу, война закончилась, и можно приступить к важным делам.

– А что заставило гугенотов пойти на мир, сударыня?

– В этой войне, дражайший кузен, мы потеряли слишком много великих сынов Франции. Убиты король Антуан Наваррский, герцог Франсуа де Гиз, маршал де Сент-Андре. К тому же лидеры с обеих сторон, принц Конде и коннетабль Монморанси, были в плену у противников.

– Де Гиз убит? – вскричал шевалье.

– Да, сударь, – кивнула королева и вполголоса добавила: – Но его младший брат, кардинал Лотарингский, здравствует и доставляет мне немало хлопот. К счастью, де л’Опиталь помогает усмирять воинствующих католиков.

– Мадам, я надеюсь тоже стать вам опорой, – торжественно сказал Франсуа.

Королева благодарно улыбнулась.

На следующий день состоялось заседание парламента, на котором король провозгласил себя совершеннолетним. Сидя на высоком троне в окружении свиты, тринадцатилетний Карл объявил:

– Ныне я достиг возраста, когда могу и готов править всем и везде во Франции. Лишь за королевой, моей матерью, я признаю право на правление. По милости Божией в нашем королевстве вновь воцарился мир, и я не желаю, чтобы продолжалось начавшееся вместе с волнениями неповиновение королю. Я приказываю всем войскам, на чьей бы стороне они ни воевали, сложить оружие и свято следовать условиям Амбуазского мира.

Королева, стоявшая возле трона, прослезилась от гордости. Когда Карл встал и шагнул к ней, Екатерина поклонилась сыну, поцеловала его и перекрестила. Юный король торжественно сказал:

– Знайте же, матушка, что в этом королевстве вы будете править так же и даже более, чем когда-либо ранее.

Франсуа не узнавал Екатерину. Из несчастной, вечно униженной женщины она превратилась в полную достоинства даму с горделивой осанкой. Проведя здесь всего один день, он уже понимал, какое большое влияние имеет королева на сына, какая огромная власть сосредоточена в ее руках. Она деятельно и вдумчиво отдавала распоряжения, лавируя между католиками и гугенотами, предпринимая постоянные усилия, чтобы ни одна партия не получила очевидных преимуществ. Вот и сейчас по одну сторону трона она позволила встать Шарлю де Гизу, кардиналу Лотарингскому, а по другую – Оде де Колиньи, кардиналу Шатильонскому, одному из предводителей протестантов.

Наконец вперед вышел канцлер де л’Опиталь и торжественно прочитал королевскую декларацию, в которой монарх утверждал Эдикт об умиротворении. Церемония была закончена.

Через неделю двор вернулся в Париж.

* * *

– Дела в королевстве ужасны, – сказала Екатерина, глядя через окно на мутные воды Сены. – Веротерпимым быть мало кто хочет, несмотря на все эдикты. Трон шатается, авторитет короля уже не так абсолютен, как раньше. Дошло до того, что внутри Франции образовываются маленькие гугенотские государства.

Она повернулась к сидевшему рядом канцлеру:

– Что будем делать, л’Опиталь?

– Сударыня, – поклонился тот, – я считаю, что в первую очередь нужно направить представителей короля в провинции. Те органы, что не почитают политику терпимости, необходимо заменить нашими людьми.

– Хорошо, – подумав, сказала Екатерина, – это мы сделаем, и надеюсь, такие меры помогут восстановить порядок. Но следует придумать что-то еще, дабы власть короля снова стала бесспорной и уважаемой.

– Мадам, – подал голос Франсуа, третий участник этой беседы, – а что, если его величеству вместе с вами и со всем двором отправиться в большое путешествие по Франции? Торжественные въезды в города, почести, праздники – все это поможет восстановить верноподданнические настроения.

Королева, замерев, обдумывала идею. Франсуа взглянул на л’Опиталя. Еще в Руане шевалье примкнул к сторонникам канцлера, с которым давно был знаком: при короле Генрихе л’Опиталь руководил Счетной палатой.

– А что, – задумчиво произнес тот, поглаживая бороду, – мысль неплоха.

– В самом деле, – улыбнулась Екатерина, – пожалуй, так и сделаем.

Следующие несколько месяцев были посвящены подготовке к Большому турне. Франсуа же все это время активно занимался политическими делами, воплощая в жизнь новую политику веротерпимости и абсолютизма королевской власти. Канцлер поручал ему вести переговоры и с католиками, и с протестантами, и почти всегда Франсуа удавалось в той или иной степени добиваться успеха. Он помогал разрабатывать финансовую реформу и создавать законодательную базу для новой политики короля.

В конце января королевский двор покинул Париж и двинулся в сторону Фонтенбло. Здесь кортеж остановился на месяц в ожидании прибытия всех тех, кто пожелал участвовать в Большом турне. Таковых оказалось немало, и когда двор в середине марта покинул Фонтенбло и направился на юго-запад, в кортеже насчитывалось более четырех тысяч человек: королевская семья, придворные, фрейлины, пять рот вооруженных дворян, полк гвардейцев, музыканты, врачи, повара, виночерпии, постельничьи, шуты, карлики. В клетках везли дрессированных королевских медведей. И за всем этим великолепием лошади тянули сотни повозок с одеждой, карнавальными костюмами, бельем, посудой, сложенными шатрами, запасами еды, воды, вина…

Ехали медленно, останавливаясь не только в больших, но и в маленьких городах, и всюду местные власти устраивали торжественный въезд, праздники, карнавалы, турниры. Первую долгую остановку двор сделал в Труа, где их встретила делегация наряженных дикарями жителей. Пиры, балы, праздники продолжались больше месяца, но Екатерина с сыном не забывали продемонстрировать заботу и простым горожанам: на Пасху в кафедральном соборе Святых Петра и Павла король прикосновением исцелял золотушных, а королева-мать омывала ноги больным и нищим, следуя евангельскому примеру Христа.

Из Труа двор отправился в Лангр, где король снова был встречен с почестями, затем через Бургундию в Шалон и оттуда по реке до Лиона. Здесь их встретила колонна детей, идущих парами. В каждой паре один ребенок был одет как католик, второй – как гугенот. Франсуа благостно смотрел на эту идиллию, хотя точно знал, что в городе неспокойно. Но при короле никто не осмеливался проявлять недовольство.

Кортеж остановился в Лионе на две недели, все это время непрерывно проходили карнавалы, шествия и званые ужины, которые поочередно давали представители местной знати. Франсуа, хотя и принимал участие в развлечениях, большую часть времени все же посвящал работе с канцлером л’Опиталем.

Накануне отъезда в Русильон королева вызвала «кузена» к себе.

– У меня для вас две новости, – начала она. – Во-первых, я получила письмо от короля испанского…

– Как здоровье дона Фелипе, сударыня? – улыбнулся Франсуа.

– Слава богу. Но я пригласила вас не для этого. Его величество настойчиво просит прислать вас в сопровождении охраны в Испанию. Но отдельно упоминает, что при невозможности это сделать он не будет на нас в обиде. Я понимаю, ему не хочется подвергать вас… эм-м… неудобствам, но Святая инквизиция вынуждает его. Поэтому я намерена завтра сообщить моему дорогому зятю, что ваше местопребывание мне неизвестно. Позаботьтесь, любезный мой брат, чтобы мне не пришлось лгать королю Испании.

Франсуа растерянно развел руками:

– Конечно, мадам, как прикажете. Но куда ж я поеду?

– Возможно, вам угодно услышать вторую новость? – лукаво улыбнулась Екатерина.

Шевалье поклонился.

– Так вот, сударь, учитывая вашу многолетнюю службу, мой сын подписал ордонанс о создании баронства Романьяк с десятью тысячами ливров дохода. Вы теперь его владелец.

На мгновение Франсуа показалось, что у него остановилось сердце. Земля! Его земля! Он с восторгом воззрился на королеву, та радостно рассмеялась.

– Позвольте поздравить вас, барон, с новым титулом. А теперь слушайте. Феод ваш совсем небольшой, но зато там есть замок д’Ом. Он старый и, к сожалению, серьезно пострадал во время Столетней войны. С тех пор у него не было владельца. Уверена, вы сможете привести его в порядок и обустроить по своему вкусу. На это король выделяет из казны десять тысяч ливров. Надеюсь, вам понадобится не менее трех лет на все хозяйственные и строительные дела.

Королева в упор посмотрела на него и повторила со значением:

– Вы слышите, брат мой? Не менее трех лет.

Франсуа поклонился. Ему было больно расставаться с Екатериной, но тот факт, что теперь у него есть земля, просто окрылял его. Он был так счастлив, что почти не обратил внимание на новый, более высокий титул.

Екатерина, наблюдая за ним, радостно улыбалась.

– Что ж, сударь, теперь вы по праву мой вассал. Клянетесь ли служить мне верно?

– Вся моя жизнь до последней капли крови принадлежит вам, мадам.

– Полагаю, обойдемся без оммажа, – пошутила она, но тут же заговорила серьезно: – Вам пора ехать.

– Позволите ли вы мне, сударыня, поблагодарить его величество?

– Представьте, Карл переоделся в простую одежду и инкогнито отправился в город, – засмеялась королева. – Хочет посмотреть, как живет народ, без парадного флера.

Она протянула Франсуа руку и проникновенно сказала:

– Прощайте, барон де Романьяк. До свидания, дорогой мой брат. Я буду ждать нашей встречи.

Франсуа кинулся перед ней на колени и, горячо схватив протянутую руку, поцеловал ее и прижал к своей щеке.

– До свидания, мадам. Спасибо вам за все.

Романьяк располагался всего в сорока лье от Лиона, и барону понадобилось лишь два дня, чтобы добраться до своих новых владений. Прибыв на место, он предъявил властям Монферрана все необходимые бумаги, а взамен получил карту с детальным описанием своего феода. Он был совсем невелик, с востока ограничивался рекой Алье, а с севера и юга – ее притоками Артьером и Озоном. Немного южнее Романьяка располагался замок д’Ом. Франсуа сразу поскакал туда.

Замок был построен на холме и представлял собой небольшую крепость, внутри нее высилось квадратное сооружение, в трех углах которого располагались круглые башни, а в четвертом – донжон. Кроме того, Франсуа увидел несколько маленьких домиков, внутренний дворик и небольшое пространство, бывшее когда-то садом, но теперь совершенно заброшенное.

Рядом с замком возвышалась старинная церковь Сен-Катрин д’Ом, по холму разбросаны несколько домов, так мало, что и деревней-то назвать их было нельзя. Вся эта местность называлась Ом.

Стены крепости, во многих местах обрушившиеся, представляли собой жалкое зрелище. Да и сам замок находился в плохом состоянии. Жить в нем было невозможно, и барон снял дом в Монферране.

* * *

И закипела работа. С утра до вечера шло восстановление замка. Денег у Франсуа за годы службы скопилось достаточно, к тому же имелась тысяча дукатов, данных Филиппом Испанским, и десять тысяч ливров от королевы-матери. Плюс ко всему барон начал получать налоги со всех селений, расположенных на его земле, а было их больше десятка.

Мастера приводили в порядок не только само жилище, но и внутренний двор с садом. Стены замка, крепости и домов были восстановлены, старый ров засыпан, внутренние помещения отремонтированы, завезена новая мебель, ковры, посуда, запас дров, пищи и многое другое. В саду вырыли колодец и поставили несколько фонтанов, посадили множество деревьев и кустарников, построили амбар. Франсуа сходил с ума от нетерпения.

И вот наконец после года ожидания замок был готов. Барон де Романьяк с помпой въехал в свое новое жилище, приветствуемый почти всеми жителями окрестных деревень. Он нанял целый штат прислуги, охрану и несколько человек для личных поручений.

Теперь можно было подумать и о продолжении рода. За время жизни в Монферране Франсуа познакомился со множеством местных дам и, поразмыслив, остановил свой выбор на Анне де Вре, дочери обедневшего дворянина. В свои девятнадцать девица была свежа, как спелый персик. Темноволосая, чуть полненькая, она напоминала Франсуа Женевьеву. Она не любила шумных празднеств и находила удовольствие в прогулках по лесу в одиночестве или под руку с Романьяком. Он не был влюблен в нее, но находил ее общество приятным, а речи – занятными.

Мать Анны, Беата де Вре, в девичестве Ваповская, была родом из Кракова и принадлежала к знатному польскому роду. Она много рассказывала дочери о своей родине и обучила польскому. Частенько случалось, что Анна, гуляя с бароном, заговаривала с ним на этом непривычном для французского уха языке. Романьяку нравилось вслушиваться в незнакомые слова, произносимые нежным девичьим голоском.

Обдумав все «за» и «против», Франсуа посватался к мадемуазель де Вре и, несмотря на почти тридцатилетнюю разницу в возрасте, получил охотное согласие ее родителей. Что и говорить, барон был прекрасной партией для Анны: он имел титул, землю, замок, да к тому же приходился дядюшкой королю. Франсуа прекрасно сознавал, что мог бы найти супругу куда более знатную и богатую, но единственной целью его женитьбы было рождение детей, которым он сможет оставить свои богатства. А оставлять, он понимал, придется, потому что хоть он и обладал секретом бессмертия, но не мог себе представить, как можно все имеющееся сохранить для себя. Естественно, возможность опять переселиться в собственного ребенка он не рассматривал, ужасаясь от одной этой мысли.

* * *

Осенью 1566 года Франсуа ввел в дом супругу. Анна довольно быстро освоилась в замке д’Ом, и для Романьяка потекли спокойные, приятные дни.

Теперь, когда ему было уже под пятьдесят, он наконец мог вести вольную, неспешную жизнь средневекового феодала. Возраст давал о себе знать, и жажда приключений и власти уступила место простым человеческим радостям. По большей части он предавался развлечениям: ездил на охоту, давал приемы в замке для дворян из Монферрана или отправлялся к кому-то из друзей, чтобы сыграть партию-другую в ломбер. Этой старинной игре он научился в Испании и познакомил с ней своих соседей.

Весной Анна сообщила мужу, что беременна. Сердце Франсуа радостно забилось: наконец-то! Уж об этом-то ребенке он сможет позаботиться, ему-то не позволит погибнуть! Он подошел к супруге и нежно поцеловал ей руку.

Помимо светских развлечений немало времени Франсуа уделял и обустройству своего феода. Едва покончив с ремонтом цитадели и женившись, он решил, что пришло время повысить значимость нового баронства. Он тщательнейшим образом изучил условия во всех окрестностях и пришел к выводу, что это место просто создано для сельского хозяйства.

В первую очередь он направил доверенных людей в соседние земли, в частности в Канталь, чтобы переманить к себе сыроваров и других мастеров. Он посулил переселенцам, что будет выплачивать за них церковную десятину, и обещал недорогой выкуп повинностей тем, кто проработает на его земле три года. Вспомнив жизнь при французском и испанском дворах, Франсуа решил воспользоваться излюбленной тактикой, и его люди принялись распускать слухи о том, что вода в Артьере и Озоне обладает целебными и омолаживающими свойствами.

Согласившимся переехать крестьянам Франсуа предоставил землю, лес и камень для строительства домов. Он возвел две сыроварни в Оме для умельцев, переехавших из Канталя – тамошний сорт сыра считался очень хорошим, и еще две поставил неподалеку от Романьяка, в холмистой местности. На ярмарке в Иссуаре барон закупил коров и бесплатно раздал их местным жителям с условием, что помимо оброка они будут обязаны снабжать молоком сыроваров.

Через пару месяцев Франсуа озаботился налаживанием торговли. Он расширил рыночную площадь в Романьяке и организовал ежемесячную ярмарку, на которой все местные жители могли продавать свои товары. Для привлечения покупателей Франсуа нанимал в ярмарочные дни бродячих артистов, которые давали представления на рыночной площади. Постепенно ярмарка стала популярной, на нее съезжались не только окрестные крестьяне, но и жители Монферрана, Клермона, Иссуара, а позже стали появляться и иностранные купцы – сначала как покупатели, а потом и как продавцы.

Регулярно закупая зерно, семена, кур, поросят, Франсуа раздавал все это крестьянам, ставя лишь одно условие – торговля на местной ярмарке. С тем же условием он построил водяную мельницу на реке в деревушке Шаноне, на южной границе своих владений. Все это было выгодно жителям и, главное, баронству, молва о котором уже ходила по всему графству. Феод потихоньку богател, жителей в нем прибавлялось, они процветали, и Франсуа это нравилось. Он получал удовольствие от дел, связанных с хозяйством. «Так вот, оказывается, в чем мое призвание! Как жаль, что все это у меня появилось так поздно». И в самом деле, ему все замечательно удавалось. Он сумел наладить в своем феоде изготовление двух видов сыров – Канталя и Салера, в молоке, яйцах и мясе недостатка не ощущалось, а Франсуа все думал, что бы еще сделать полезного для феода. Крестьяне, видя его рвение и понимая, что повинности в баронстве невелики, стекались в Романьяк со всей Оверни. Они обожали своего властителя и всячески старались ему угодить.

* * *

Беременность Анны протекала тяжело. То и дело случались боли, жар, накатывала слабость. Доктора стали в замке постоянными посетителями. Они чистили баронессе кишечник, пускали кровь и тем самым лишь ослабляли ее и без того несильный организм.

Франсуа теперь больше времени проводил дома, рядом с женой, и зачастую сам ее осматривал, припомнив свои медицинские навыки. Он понимал, что все идет не так, как надо, но был совершенно бессилен что-либо изменить. Эликсиры, настои и смеси, которые он ей давал, практически не помогали. Он вспоминал, как легко переносила беременность Женевьева, и недоумевал – почему сейчас Господь пожелал сделать все по-другому?

Дождливой октябрьской ночью в спальню Франсуа постучал лакей.

– Ваша милость, госпоже баронессе совсем худо, – тихо сказал он, поклонившись.

Романьяк вскочил:

– Доктор Веклера здесь?

– Я послал его разбудить, ваша милость.

Наскоро одевшись, Франсуа поспешил к жене.

Анна лежала, устремив глаза в потолок, и ждала конца. Она не сомневалась, что скоро умрет, она это чувствовала, почти знала. Превозмогая слабость, она постаралась вспомнить – когда же начались ее горести? Да, конечно, в тот самый момент, когда она увидела Франсуа. Юная девушка, воспитанная на рыцарских романах, мечтающая о любви… И он – уже немолодой, побывавший во многих передрягах, искушенный в великосветской жизни «рыцарь». Странно, но она полюбила его сразу, несмотря на разницу в возрасте и положении. Как билось ее сердечко, когда он сделал ей предложение! «Я буду ему лучшей женой на свете!» – думала она.

И в самом деле, она как могла окружила Франсуа любовью и заботой. Она всей душой стремилась быть рядом с ним, а он то уезжал по делам, то развлекался и никогда не приглашал ее с собой. Анна стала пленницей замка. И очень скоро она поняла, что муж к ней равнодушен. Да, ему порой было приятно ее общество, иногда он даже бывал с ней нежен, но того огня, того волшебного чувства, делающего мужчину и женщину единым целым, в нем не было. Ах, если бы он хоть немного ее любил, какое это было бы счастье!

Поначалу Анна надеялась, что со временем ей удастся завоевать его любовь. Она щедро одаривала Франсуа своей нежностью, но постепенно поняла страшную истину: супруг не нуждался в ее любви и единственной целью женитьбы было рождение наследника. И это сломило Анну, лишило ее той милой живости, которая когда-то привлекла Франсуа. Она стала грустна и молчалива, но никогда не жаловалась и не открывала мужу причину такой перемены.

Даже весть о том, что ей предстоит стать матерью, не вывела ее из ставшего привычным уныния. Она принадлежала к тому типу женщин, для которых жизнь заключалась в любви, без нее Анна жить не хотела и потихоньку начала угасать, а беременность этому лишь способствовала. Слабость, недомогания и обмороки стали ее постоянными спутниками.

И сейчас она лежала, глядя в потолок, и спокойно ждала неизбежного. Ее не волновала мысль о ребенке, она хотела одного – умереть на руках мужа, нелюбящего, но такого любимого!

Франсуа, войдя в комнату, тихо подошел к кровати.

– Анна! – прошептал он.

Она с видимым усилием повернула голову и взглянула на него:

– Мой дорогой…

Он бегло осмотрел ее – лихорадка, взмокший лоб, запавшие глаза, бешеный пульс. Поддерживая голову Анны, Франсуа заставил ее сделать несколько глотков горького настоя. Выпив, она бессильно упала на подушки и, казалось, задремала. А он сидел рядом и держал худенькую, бледную руку супруги в своей. Вдруг Анна открыла глаза и прошептала:

– Вы будете вспоминать обо мне? Хоть изредка?

От этих слов Франсуа прошиб холодный пот.

– Полноте, Анна, это просто горячка. Все будет хорошо, вот увидите, дорогая.

Быстрыми шагами вошел доктор Веклера, за ним шла повитуха. Поздоровавшись, он осмотрел больную и, отозвав Франсуа в сторону, сокрушенно покачал головой:

– Горячка, ваша милость. Она настолько слаба, что даже кровопускание делать опасно. Будем уповать на помощь Господа. Я побуду здесь до утра.

Франсуа вернулся к постели Анны и снова сел, взял ее за руку. Так он просидел довольно долго и уже начал засыпать, когда она вдруг вздрогнула всем телом и закричала. Тут же подскочил доктор и, едва взглянув на нее, сказал:

– Я вынужден просить вашу милость удалиться. Начались схватки.

Это был приговор. Столь ранние роды могли означать лишь одно – ребенок не выживет. «Святая Дева, как же жаль! Мой наследник не родится!» Романьяк встал, но Анна схватила его за руку. Пальцы ее теперь были сухими и горячими.

– Прощайте, мой дорогой, мой единственный. Вспоминайте меня, ведь я любила вас!

На глаза Франсуа навернулись слезы. Пронзительная боль защемила душу. Ему стало невыносимо стыдно: он думает о ребенке и совсем забыл об умирающей жене. Он ткнулся губами в ее горячую руку и почти бегом вышел из комнаты.

Два часа спустя все было кончено. Доктор Веклера вместе с повитухой вышел из спальни баронессы и шагнул к Франсуа.

– Увы, все было предрешено, ваша милость, – развел он руками. – Ни госпожу баронессу, ни ребенка спасти я не мог.

* * *

Франсуа хоть и ожидал такого исхода, но принял это известие очень болезненно. Он горевал о нерожденном ребенке, корил себя за равнодушие к Анне и недоумевал, что теперь следует делать. «Неужели снова жениться?»

Из уныния его вывела возобновившаяся война. Герцог Альба во главе испанской армии шел вдоль французской границы в Нидерланды, дабы успокоить разбушевавшихся протестантов. Екатерина, не доверяя королю Филиппу и опасаясь, что усмирение Нидерландов может быть лишь предлогом для вторжения во Францию, наняла шестидесятитысячное швейцарское войско для защиты границ. Однако гугеноты, во главе которых стоял принц Конде, сочли, что королева собирает силы против них, и, чтобы предотвратить нападение, решили захватить в заложники монарха, находившегося в то время в замке матери неподалеку от городка Розе-ан-Бри. Королю вовремя доложили о готовящемся заговоре, и Екатерина с сыном, улизнув из-под носа мятежников, вернулись в Париж. Армия Конде двинулась за ними и остановилась на Сене, недалеко от Сен-Дени. Целью заговорщиков было перекрыть судоходство по реке и тем самым заблокировать поставки продовольствия в Париж. Со всех концов Франции к мятежникам стекались подкрепления.

Взбешенный столь открытым неповиновением король воспользовался старинным церемониалом: отправил к Конде герольда с требованием немедленно явиться ко двору без армии и оружия. При неподчинении Карл грозил объявить принца бунтовщиком. Но тот явиться к королю отказался, и этот отказ означал начало новой религиозной войны.

Навстречу войскам мятежников выступила армия короля во главе с семидесятичетырехлетним коннетаблем Монморанси. После ожесточенного сражения принц Конде отступил. Королевские войска победили, но коннетабль в этой битве был смертельно ранен.

Королева, хоть и была потрясена коварством протестантских лидеров, попыталась все-таки добиться перемирия. В Лувр тайно прибыли представители Конде и предъявили требования гугенотов. Екатерина, желавшая всеми средствами избежать новых бунтов и несчастий во Франции, готова была согласиться на их условия, но разъяренный Карл категорически отказался, и война начала набирать обороты.

Именно тогда Франсуа и получил приказ снарядить пять Копий и присоединиться к действующей армии. Копьем в обиходе назывался отряд из нескольких человек – всадников и лучников, во главе которого стоял рыцарь-башелье.

На войне всякое могло случиться, поэтому Франсуа спрятал в небольшую шкатулку серебряную монету тамплиеров, крестик, перстень Ла Туров и десяток золотых экю. Шкатулку он зарыл под большим дубом в лесу, на границе своих владений: как знать, не придется ли ему переселяться в другое тело и будет ли у него возможность попасть в замок д’Ом.

* * *

Довольно быстро барон призвал собственное войско и снарядил обоз. Ему удалось набрать даже не пять, а десять Копий, и отрядом из шестидесяти человек он выступил на север, по направлению к Парижу.

Они миновали Монсоро, Мулен, Невер, Кламси, Осер. Всю дорогу впереди маленькой армии следовал один из всадников, выполняя роль разведчика. И Франсуа, и его ближайший помощник, баннерет[23] Шарль де Бризаль, считали эту предосторожность необходимой, хотя ни один из них не знал, что армия принца Конде следует после битвы при Сен-Дени на юго-запад, то есть им навстречу. За нею по пятам шли королевские войска, возглавляемые младшим братом короля, шестнадцатилетним Генрихом Анжуйским.

Туманным, непогожим январским утром в полулье от небольшого городка Жуаньи разведчик барона Анри Лебьен наткнулся на трехтысячную армию гугенотов. Он тотчас же поскакал к Романьяку с известием.

– Вы уверены, мессир Лебьен? – недоверчиво спросил Франсуа. – Это точно не войска короля?

Тот покачал головой:

– Ни малейших сомнений, ваша милость. Я участвовал в битве за Сен-Кантен и узнал адмирала де Колиньи, а он ведь теперь гугенот. Да и знамена у них протестантские.

– И как скоро они наткнутся на нас?

– С их скоростью – через пять-шесть часов. Надо уходить, ваша милость.

Франсуа обернулся к помощнику:

– Что скажете, де Бризаль?

– Их три тысячи, нас шестьдесят душ. Лебьен прав, сударь, надо отступать.

– Куда отступать? Кругом снега.

– Вернемся в Жуаньи, оттуда есть другая дорога на Париж, через Куртене и Немур.

Франсуа представил, как потом будет рассказывать королеве, что бежал от армии принца. Губы его упрямо сжались:

– Вот пусть они по этой дороге и уходят. А нам в Париж, полагаю, уже не надо: наверняка гугенотов преследует армия короля. Нам бы их как-нибудь задержать…

Обернувшись, Франсуа долго смотрел на лес, который они недавно миновали, а потом решительно сказал:

– Слушайте, де Бризаль. Мы возвращаемся в лес и занимаем позиции там. Гугенотам его не миновать, через него проходит единственная широкая дорога. Пошлите двух конников в Жуаньи, пусть купят шляпы, рубахи, дублеты[24], камзолы – все, что найдут.

– Сколько, сударь? – спросил удивленный Бризаль.

– Сколько смогут. Пусть тащат любую одежду. И прикупят немного синей ткани. А мы пока займемся подготовкой.

Через полчаса воины Франсуа уже достигли кромки леса. Барон приказал всем конникам спешиться и приступать к работе: каждый должен был из ветвей и сучьев изготовить как можно больше крестов с короткой поперечиной размером с человеческий рост. Солдаты рубили жерди и недоуменно переговаривались:

– Барон решил биться и заранее позаботился о крестах над нашими могилами?

Когда посланные в Жуаньи всадники тремя часами позже вернулись с ворохом одежды, Франсуа велел натягивать ее на готовые кресты. Получилось что-то типа пугал, которые он приказал расставлять вдоль дороги в ряды, по десять штук в каждом. Эта «армия» растянулась на несколько десятков туазов. Из ткани Романьяк велел сделать подобие королевских штандартов и, прикрепив их к жердям, расставить тут и там между пугалами. Впереди всего этого великолепия должны были размещаться конники, а по бокам – пешие воины.

Выстроив всех, Франсуа и Бризаль отъехали на сотню шагов вперед, чтобы оценить результаты своих трудов, и были потрясены: казалось, по лесной дороге, насколько хватало глаз, идет огромное войско короля. Де Бризаль расхохотался:

– Недурно, господин барон, очень впечатляет. Но что мы будем делать, если гугеноты не испугаются?

– Вряд ли они решатся напасть, – пожал плечами Франсуа. – Соваться в лес при таких обстоятельствах – чистое безумие.

День подходил к концу, на заснеженные поля спустились сумерки. Армия гугенотов шла быстро, надеясь к вечеру достичь Жуаньи. Суровая зима вынуждала их грабить города и фермы, мимо которых они проходили, продовольствия не хватало, но пока случаи дезертирства были редки.

Принц Конде и Гаспар де Колиньи ехали рядом, вполголоса обсуждая насущные дела. Неожиданно в первых рядах воинов наметилось какое-то волнение, к командующим подскочил граф де Шатоне и прокричал:

– Господа, впереди армия католиков.

Конде и Колиньи переглянулись.

– Это невозможно, – принц решительно покачал головой, – Генрих в двадцати лье позади нас.

– Извольте взглянуть сами, ваше высочество, – развел руками граф.

Еще раз недоуменно переглянувшись с Колиньи, Конде поскакал к первым рядам. И в изумлении застыл. Впереди, на широкой лесной дороге, уже с трудом различимые в вечерних сумерках, стояли войска Генриха. Королевские штандарты, развевающиеся тут и там, не оставляли ни малейших сомнений. Принц тут же приказал гугенотам остановиться, с грустью наблюдая, как в изумлении вытягивается лицо подъехавшего к нему Колиньи.

– Господи Боже, как они там оказались? – пробормотал адмирал.

– Кто ж знает… Что будем делать?

Граф де Шатоне настороженно сказал:

– Должно быть, они заметили нас раньше, чем мы их. Остановились и ждут.

Колиньи все еще не верил своим глазам:

– Нет, этого просто не может быть…

– Довольно, сударь, – раздраженно прервал принц. – Вы сами все видите не хуже меня. Некогда раздумывать, как они сумели нас обогнать, нужно срочно принимать решение. Считаю, что нам было бы выгодно напасть на них, пока они растянуты в длиннющую колонну, но… лес, темнота.

Колиньи озабоченно кивнул:

– Верно, ваше высочество. Но к утру они перегруппируются. Плюс их раз в пять больше.

– Да. К тому же наш обоз почти пуст… Заночуем в Сези, оттуда есть дорога на запад, пойдем на Орлеан и Шартр. Разворачиваемся!

Принц отдал команду, затрубили рожки, и огромное войско, неуклюже развернувшись, тронулось в обратную сторону. Небольшой конный отряд прикрывал отступающих сзади.

Анри де Бризаль, с радостным удивлением проводив взглядом удалявшихся гугенотов, повернулся к Франсуа и поклонился:

– Поздравляю, господин барон, вы в одиночку заставили бежать целую армию!

На следующий день, продолжая движение на север, отряд Франсуа встретился с войсками герцога Анжуйского. Радостно обняв «дорогого дядюшку», Генрих выслушал его рассказ о вчерашнем происшествии.

– Но где же армия Конде теперь? Ведь вы шли с юга, а я с севера. Гугеноты должны были оказаться между нами.

– Единственная лазейка для них – дорога на Монтаржи и Орлеан из Сези, – ответил Франсуа, – думаю, по ней они и направились.

– Что ж, тогда в путь, на запад, – провозгласил герцог.

Из всех детей Екатерины Генрих менее других нравился Франсуа. Он был взбалмошным и капризным, но сейчас Романьяк был рад его видеть. Барон соскучился по своей «сестре» и «племянникам», по Парижу, по дворцу и интригам.

Но пока о возвращении к старой жизни нечего было и мечтать. Отряд Франсуа влился в королевскую армию и вместе с ней направился вслед за войском гугенотов.

Несколько недель преследовал Генрих Анжуйский протестантов, но генерального сражения избегал. К концу зимы обе армии были измучены морозами и голодом, и принц Конде отправил к королю посланником кардинала Шатильонского, брата Колиньи, с предложением мира. Карл, крайне стесненный к тому моменту в средствах, согласился, и в марте 1568 года вторая религиозная война завершилась подписанием мира в Лонжюмо. Король издал «Эдикт об усмирении волнений», а гугеноты направили к нему делегацию, которая принесла торжественную «клятву повиновения».

* * *

И снова Франсуа вернулся ко двору. Король и Екатерина встретили его с распростертыми объятиями. Барон был назначен помощником канцлера Мишеля де л’Опиталя и с удовольствием погрузился в разработку законов и указов.

Королева хохотала до слез, услышав историю о войске из пугал. Она заставила Франсуа несколько раз пересказывать ее, в том числе и в присутствии фрейлин, которых этот случай тоже очень позабавил. С их легкой руки байка гуляла по дворцу, и весь католический двор от души потешался над доверчивостью Конде и Колиньи.

В начале лета двор переехал в Мадридский замок, что в Булонском лесу. Барон с удивлением увидел, что вокруг замка появился ров и охраняют его теперь тысячи солдат. Было ясно: Екатерина боялась. Франсуа заметил, что ее отношение к гугенотам изменилось. Однажды он задал ей этот вопрос напрямую и услышал такой ответ:

– Да, дражайший брат, теперь я смотрю на реформаторов по-иному. После того сюрприза – помните, когда они попытались захватить нас с Карлом? – я чувствую, что они не столько борцы за религиозные идеи, сколько самые обыкновенные бунтовщики. Они нелояльны короне. И все чаще и чаще я задумываюсь, правильна ли моя политика веротерпимости? Может быть, наоборот, стоило обходиться с ними строго, как и делал всегда мой дорогой супруг? Задушить кальвинизм на корню и не позволить ему распространиться по всему королевству? Понимая, что от моих решений зависит судьба Франции, я мучаюсь неуверенностью. Цель моя – сохранить процветающее государство, не дать разгореться большой войне, но верным ли путем я иду к этой цели? Ныне я нередко сомневаюсь в этом…

– Сударыня, я несколько лет прожил при дворе короля Филиппа, поверьте, уж лучше стычки между католиками и гугенотами, чем то, что творится в Испании, – возразил Франсуа.

– Да, я понимаю, – кивнула королева. – Кстати, я получила письмо от Елизаветы. Большая радость – она беременна. Теперь, после рождения двух дочек, она очень желает сына. Полагаю, его величество тоже хочет иметь наследника престола.

– Не понимаю, сударыня. Ведь дон Карлос…

– Дон Карлос умер. Этот взбалмошный сеньор вздумал бунтовать против отца, и тот просто запер его в комнате, приказав заколотить окна. Это было зимой, как раз во времена войска пугал. – Екатерина невольно улыбнулась. – Дон Карлос провел в своей темнице полгода и недавно умер. Ходят слухи, что Филипп сам приказал его отравить… Хотя верить в это нельзя, про меня тоже много глупостей болтают.

Весть о смерти дона Карлоса огорчила Франсуа. Этот надменный и деспотичный юноша ему никогда не нравился, но донья Изабелла его жалела и была к нему привязана. «Представляю, как ей сейчас тяжело!»

* * *

Гугеноты по-прежнему выказывали неподчинение королю и настаивали на своих требованиях. Когда Карл послал Гаспара де Таванна к Конде, чтобы привести того ко двору, принц сбежал в Ла-Рошель, бывшую оплотом протестантов. За ним последовали Колиньи, юный Генрих Наваррский и другие видные персоны. По дороге к ним присоединялись гугеноты из окрестных деревень и городов, и вскоре поток направляющихся в Ла-Рошель стал так велик, что, по меткому выражению адмирала, это стало походить на исход евреев из Египта.

В это время Карл и Екатерина добились финансовой помощи от папы Пия V: его святейшество издал буллу, в которой поручил церквям и монастырям выплатить королю полтора миллиона ливров «на наказание гугенотов». Эта булла приветствовалась большинством членов Королевского совета, но канцлер де л’Опиталь назвал ее провокацией и отказался подтвердить королевской печатью. Екатерина тут же удалила его от двора, и в политической жизни участия он больше не принимал. Теперь его обязанности легли на Франсуа, и он вынужден был исполнять их совсем не так, как ему хотелось: барон по-прежнему был сторонником веротерпимости, но Екатерина все чаще требовала от него более жесткого отношения к гугенотам. И когда правительство начало разрабатывать эдикт о запрете любых богослужений, кроме католических, Франсуа открыто высказал свое недовольство. Королева попыталась убедить его в своей правоте:

– Помилуйте, дорогой брат, кого вы защищаете? Это мятежники и еретики. Вы хотите, чтобы Господь покарал Францию за потворство ереси?

– Ваше величество, – поклонился Романьяк, – такой эдикт приведет лишь к новой войне. Вспомните, сударыня, ведь раньше вы говорили, что они не бунтовщики.

– Это только на первый взгляд. Помните Монтгомери? Того, что нанес роковой удар моему дражайшему супругу? Графа тогда не стали преследовать, как просил на смертном одре мой добрый Генрих, и он уехал в Англию. А где он теперь? Воюет на стороне гугенотов. Человек, убивший короля Франции и прощенный им, теперь поднял оружие на его сына! Может, его действия были не так уж и случайны? Так что не говорите мне, что они просто хотят молиться по-другому.

Франсуа смешался, не зная, что ответить. Ведь на самом-то деле Монтгомери вовсе не убивал Генриха. «Надо же, и он стал протестантом. Что ж, я перед ним в долгу».

– И все-таки, мадам, я не стану участвовать в создании такого документа.

– Как вам угодно, барон, – ледяным тоном ответила королева, слегка побледнев. – Я найду людей, способных это сделать не хуже вас.

И действительно нашла. Уже на следующий день обязанности канцлера перешли от Франсуа к Шарлю де Гизу, кардиналу Лотарингскому. Как и все члены этой семьи, он был фанатичным католиком и с радостью принял участие в создании декларации, название которой говорило само за себя: «Запрет на проведение любых проповедей, ассамблей, богослужений, кроме католических, апостольских и римских». Декларация запрещала отправление любых культов, помимо католического, «под страхом лишения жизни и имущества». Гугеноты ответили на это захватом небольших городов вокруг Ла-Рошели, и война закрутилась заново.

* * *

После отказа участвовать в создании декларации Франсуа попал в немилость, хотя королева и не прогоняла его. Как-то, выходя из Лувра, он увидел подъезжающую карету. Из нее появился кардинал Лотарингский и, увидев Франсуа, направился к нему:

– Господин барон!

По лицу де Гиза было заметно, что случилось нечто важное. Он попросил Франсуа вернуться с ним во дворец для разговора.

Они вошли в кабинет Романьяка, и, усевшись в кресла, кардинал начал:

– Прибыл гонец из Мадрида, ваша милость. Ее величество преставилась.

В первое мгновение Франсуа ничего не понял, и у него остановилось сердце.

– Екатерина умерла?!

– Господь с вами, барон. Елизавета, королева Испании.

Франсуа одновременно почувствовал и облегчение, и боль. Слава богу, не Екатерина. Но… о Пресвятая Дева… бедная донья Изабелла! Он поник головой, перед глазами замелькали картинки: вот Елизавета, еще девочка, тянет к нему руки, пытаясь отнять игрушку, вот она падает в обморок, когда ее отец получает смертельный удар копьем, вот она, бледная и испуганная, впервые встречается с доном Фелипе…

– Кто-то должен сообщить королеве, – донесся до него голос кардинала. – Может быть, вы, барон?

«Значит, она не сказала никому о нашей размолвке, – мысленно усмехнулся Франсуа. – Но если я стану вестником смерти, она возненавидит меня окончательно».

Он покачал головой:

– Не думаю, что это будет правильно, ваше преосвященство. Будет лучше, если король сам уведомит матушку. Он уже знает?

Кардинал понуро вздохнул:

– Пока нет. Как раз направляюсь ему сказать об этом, с Божьей помощью.

Франсуа сидел в библиотеке королевы и ждал, не позовет ли она. Мимо него, бледный и осунувшийся, прошел Карл. Остановившись на мгновение, спросил:

– Вы уже знаете, дядюшка?

– Да, сир.

Король кивнул и направился в покои матери. Франсуа через приоткрытые двери слышал тихие голоса, затем раздался отчаянный крик Екатерины. Он вскочил и заметался по комнате. Войти туда? Невозможно. Но как же ей помочь? Взяв себя в руки, он снова сел в кресла с намерением ждать, сколько понадобится.

Прошло несколько часов, прежде чем Екатерина, сильно напудренная, но с красными запавшими глазами, вошла в библиотеку. Увидев Франсуа, она протянула к нему руки:

– Брат мой! Да за что же?!

Романьяк бросился к ней и как мог пытался утешить. Екатерина горько усмехнулась:

– А знаете, я ведь только вчера написала им письмо. Давала советы, просила короля повнимательнее за ней приглядывать, она ведь такая слабенькая… была. Кто ж знал, Великий Боже, что ее уже нет в живых!

– Ваше величество, умоляю…

Королева встала и, гордо выпрямившись, сказала:

– Если гугеноты радуются смерти моей дочери, надеясь, что теперь наша дружба с Испанией прервется, то они ошибаются. Я направляюсь в Совет, а вы, дорогой кузен, будьте у меня вечером. Полагаю, мне понадобится ваша поддержка.

Она развернулась и твердой поступью вышла. Франсуа смотрел ей вслед со смешанным чувством ужаса и восхищения.

* * *

Общее горе еще более сблизило Екатерину и Франсуа, от их недавней размолвки не осталось и воспоминания. Но королева всегда помнила, что «дорогой кузен» был сторонником терпимости, а теперь эта политика шла вразрез с ее идеями. Опасаясь дальнейших размолвок и не желая, чтобы Франсуа мешал ее планам, она предложила ему присоединиться к армии Генриха Анжуйского, направляющейся в Пуату.

– Увы, мой милый кузен, хоть я милостью Божьей и потратила столько усилий, чтобы сберечь наше королевство, но бунты и несчастья возвращаются, – горестно вздохнула она.

Вскоре барон вместе с войском покинул Париж. Под его началом был отряд рыцарей, вместе с ним он участвовал в битвах при Жарнаке и Монкутуре. Хотя и считалось, что армией командует Генрих Анжуйский, в действительности все решения принимал Гаспар де Таванн, бывший наместник короля в Бургундии, а теперь один из лучших воинов его величества.

Но одно решение юный герцог все же принял, и Франсуа, к своему несчастью, стал свидетелем этому. Когда в битве при Жарнаке принц Конде со своими рыцарями пошел в атаку, лошадь под ним застрелили и глава гугенотов на полном ходу свалился на землю. Получив перелом ноги, он был не в силах подняться. Заметив это, Генрих крикнул Романьяку:

– Дядюшка, стреляйте! Убейте его!

Франсуа отшатнулся:

– Ваша светлость!

– А! – герцог Анжуйский махнул рукой и обернулся к скачущему рядом барону де Монтескью.

– Добейте его, сударь!

Барон подскочил к лежащему на земле принцу и без малейшего колебания в упор расстрелял его. Генрих рассмеялся, а потом обернулся к Франсуа.

– Я это запомню, дорогой дядюшка, – злобно прошипел он и пришпорил коня.

Да, времена рыцарских битв, когда противники уступали друг другу право первого удара, щадили соперника, когда в самых серьезных битвах погибало лишь несколько человек, прошли. Теперь, казалось, каждый воюющий дворянин желал лишь одного – крови врага. Никакого снисхождения, никакой пощады!

По приказу Генриха Анжуйского тело принца Конде на два дня было выставлено на поругание перед королевской армией.

* * *

И снова победа в войне не досталась ни одной из сторон. В битвах побеждали католики, но у них не хватало ресурсов довести дело до конца. Обе стороны были истощены и физически, и финансово. Половина Франции пылала огнем войны. В августе 1570 года был заключен очередной мир, третья гугенотская война закончилась Сен-Жерменским договором, по которому король предоставил гугенотам свободу вероисповедания по всей территории Франции, исключая Париж.

Франсуа, которого со времени убийства принца Конде Генрих словно бы не замечал, сразу после заключения мира уехал в Романьяк. Ему было уже пятьдесят три, волосы его поседели, но в седле он держался твердо и силы не покинули его. И потому сотню лье, разделяющую Сен-Жермен и Монферран, он проскакал за несколько дней.

Он был счастлив вернуться в свой замок, где все было по-прежнему. Те же слуги, тот же управляющий, собравший, к слову, немало податей за время отсутствия хозяина. Барону эти деньги были весьма кстати, поскольку все, что у него оставалось, было выплачено нанятому отряду.

Вскоре пришло письмо от королевы-матери, в котором она пеняла «дорогому кузену», что тот не приехал во дворец, рассказывала о помолвке короля с дочерью Максимилиана, императора Священной Римской империи, о роскошной свадьбе юного Генриха Меченого, сына покойного де Гиза, с Екатериной Клевской, и, главное, сообщала, что отныне снова придерживается политики веротерпимости. Не желает ли «любезный братец» снова вернуться на службу? – в заключение спрашивала королева.

Франсуа тут же сел за ответ, в котором выразил большую радость по поводу помолвки короля и перемен в политике, но вернуться в Париж отказался, сославшись на множество дел в баронстве.

И снова потекли тихие, спокойные дни. Франсуа радовался им, с удивлением осознавая, что прелести войны и дворцовой жизни больше его не влекут. «Старость, – думал он, – совсем скоро придет старость, первая за две жизни».

Однако провести ее спокойно Романьяку было не суждено. Через год королева вновь пригласила его в Париж «для дела чрезвычайной важности», на этот раз столь настойчиво, что отказаться было невозможно. Франсуа, который только-только начал вводить некоторые хозяйственные преобразования, неохотно от них оторвался, повздыхал и, дав распоряжения управляющему, тронулся в путь.

* * *

Ехал Франсуа не спеша и добрался до Блуа, где в то время находился двор, лишь к весне. Екатерина и король встретили его очень приветливо, а вот Генрих явно не забыл «дядюшкин» отказ стрелять в принца Конде. Карл с гордостью представил свою супругу, очаровательную семнадцатилетнюю Елизавету Австрийскую, кроткую золотоволосую красавицу.

При дворе были и другие новости. Вновь провозглашенная политика веротерпимости позволила вернуться Гастону де Колиньи, ставшему теперь одним из первых советников короля. Да и помимо адмирала во дворце было немало гугенотов. Все только и говорили, что о двух предстоящих бракосочетаниях: Марии Клевской с Генрихом де Бурбоном, сыном убитого принца Конде, и сестры короля Маргариты с Генрихом Наваррским. Карл дал согласие на брак младшей сестры, а вот мать Генриха, Жанна д’Альбре, пока раздумывала. Она не верила королеве-матери и подозревала, что та затевает этот брак неспроста.

Но больше всего Франсуа поразил вид Генриха Анжуйского. Стройный и изящный, он всегда видом и манерами немного походил на даму, но теперь к тому же носил длинные, до плеч, серьги, пальцы его были унизаны перстнями и кольцами, а запах его духов чувствовался уже за несколько шагов. Больше того, на карнавалах и маскарадах, проходивших в то время в замке Блуа один за другим, Генрих наряжался в дамское платье и сам приходил от этого в восторг. Франсуа шокировали эти перемены, хотя он не раз замечал, что сын Екатерины несколько женоподобен.

* * *

Франсуа устроился в своих комнатах, прилежно посещал балы и карнавалы, но Екатерина не торопилась рассказывать о срочном деле, по которому она его позвала. Потеряв терпение, Романьяк задал вопрос сам.

– Кузен мой, дело это действительно было важным и касалось свадьбы Маргариты, – несколько смущенно ответила Екатерина, – но сейчас оно как будто улажено. Со дня на день мы ждем, что королева Наваррская подпишет согласие на брак своего сына.

– Правильно ли я понял ваше величество, что нужды во мне больше нет и я могу возвращаться домой?

Екатерина внимательно посмотрела на него:

– Что с вами, дражайший брат? Вы все время норовите улизнуть. В Оверни вас кто-то ждет? Или вам тяжело находиться здесь, с нами?

– Да что вы, сударыня, – ужаснулся Франсуа, – разве мне может быть плохо рядом с вами? Немного лишь наскучили балы и праздники, видно, старею.

– Стареете? Не рано ли вы об этом заговорили? Сколько вам лет?

– Пятьдесят четыре, мадам, – быстро ответил Романьяк и тут же понял, какой промах допустил.

Екатерина тоже это заметила.

– Странно, – нахмурилась она, – мне казалось, что мы ровесники.

Франсуа чувствовал себя так, словно она поймала его на воровстве. Потеряв осторожность, он назвал свой истинный возраст, тогда как королева считала, что он на несколько лет моложе.

– Д-да, – запинаясь, пробормотал он, – я ошибся, пятьдесят один.

– Просто гадко с вашей стороны называть меня старой, – попыталась пошутить королева, но взгляд ее выдавал внутреннее напряжение. – В любом случае прошу вас пока не уезжать, я чувствую, вы мне скоро понадобитесь.

Барон, поклонившись, вышел, а Екатерина еще долго смотрела ему вслед. «Пятьдесят четыре? Что-то здесь не так».

* * *

В конце апреля Жанна д’Альбре дала согласие на свадьбу своего сына, Генриха Наваррского, с сестрой короля Маргаритой. При дворе началась активная подготовка к венчанию, Екатерина назначила Франсуа одним из главных распорядителей праздника.

Генрих в свои восемнадцать уже был, наравне с Колиньи, вождем протестантов, и король желал этим браком подтвердить свою приверженность религиозной терпимости. А вот чего желала королева-мать – для Франсуа было загадкой. Он никак не мог объяснить ее неожиданную лояльность к гугенотам, дошедшую до того, что она решилась выдать свою дочь замуж за одного из их вождей. Конечно, Екатерина выторговала условие, что Маргариту не будут принуждать перейти в протестантство, но ведь их дети-то наверняка станут гугенотами! Сам Франсуа хорошо знал Генриха, который воспитывался при дворе вместе с королевскими детьми. Тот был умным, спокойным юношей, но когда это личные качества имели значение, если речь идет об интересах короны? Нет, что-то здесь не так. Одно дело быть терпимой к протестантам, которые живут где-то там, за стенами дворца, и совсем другое отдать им собственную дочь. Франсуа не покидало ощущение, что Екатерина что-то задумала.

Между тем двор вернулся в Париж, и с начала лета во дворец постепенно начали съезжаться гости. Одной из первых приехала мать жениха, королева Наваррская. Она арендовала особняк в Париже, но часто заезжала и в Лувр. Четвертого июня она неожиданно слегла в горячке, жалуясь на боль в груди, а пятью днями позже отдала богу душу.

Немедленно появились слухи о том, что по приказу Екатерины ее личный парфюмер пропитал ядом перчатки, подаренные затем королеве Наваррской. Франсуа не верил в это, но не мог не признать, что вдохновительница гугенотов умерла очень кстати.

Свадьбу, однако, отменять не стали, и после похорон приготовления к ней продолжились. К началу августа в Париже собрались сотни гостей, из них как минимум четверть были протестантами. Приехали юный принц Конде, принц де Марсияк, шевалье де Миоссан, герцог де Ледигьер, виконт де Брюникель, барон де Пиль, граф де Граммон и многие, многие другие. Франсуа стал опасаться, как бы они снова не попытались захватить короля. Он поделился своими сомнениями с Екатериной, но та лишь отмахнулась:

– Да что вы, любезный брат, они просто приехали на праздник. Мы же сами их и пригласили.

Такая беспечность показалась Романьяку странной. Он все сильнее утверждался в мысли, что королева что-то готовит. Дурные предчувствия обуревали его.

* * *

В конце июля пришло известие о смерти Сигизмунда Августа, короля польского. У него не было наследников, могущих претендовать на трон, и Польша объявила, что сейм готов рассмотреть кандидатуру любого европейского монарха или принца в качестве претендента на престол. А поскольку тремя годами раньше в результате Люблинской унии Польша объединилась с Великим княжеством Литовским в новое государство, Речь Посполиту, то вновь избранный король польский становился также и Великим князем Литовским.

Екатерина, мечтавшая о троне для своего любимого сына Генриха, тут же отправила в Польшу посольство во главе с епископом Жаном де Монлюком.

– Убедите поляков, ваше преосвященство, что лучшего короля, чем Генрих, им не найти, – напутствовала его Екатерина. – Давайте любые разумные посулы и обещания, но привлеките сейм на нашу сторону.

* * *

Между тем приближался день свадьбы. Лувр, как и весь Париж, был заполнен гостями, все постоялые дворы и таверны заняли их слуги и солдаты.

Горожане, обнищавшие после трех религиозных войн, выплат налогов и сборов на войско, с затаенной злобой смотрели на роскошно одетых дам и кавалеров, важно прохаживающихся по улицам и набережным. Более других вызывали раздражение протестанты, ведь парижане слыли ярыми католиками. Простолюдины искренне не понимали – ради чего они столько лет отдавали последние гроши на борьбу с гугенотами? Чтобы эти разряженные аристократы теперь спокойно ходили по их улицам, а сестру короля отдали в жены главному еретику? Народное недовольство росло час от часу.

Свадьба состоялась 18 августа 1572 года. Утром кардинал Лотарингский обручил красавицу Маргариту с Генрихом Наваррским в Лувре. В голубом шелковом платье, шлейф которого несли три принцессы, в горностаевой пелерине и бриллиантовой короне невеста была ослепительна. Однако в глазах Генриха не было восхищения: он воспринимал свою женитьбу лишь как способ примирить враждующие стороны и установить религиозный мир в стране. Из Лувра процессия отправилась к собору Нотр-Дам. Поскольку жених был протестантом и не мог присутствовать на мессе, молодых обвенчали прямо перед собором, на паперти.

Празднования по случаю свадьбы продолжались несколько дней. Среди ярких одежд придворных черным пятном выделялся вдовий наряд Екатерины.

Спектакли, пиры, балеты, приемы, турниры шли нескончаемой чередой. Но за всем этим великолепием Франсуа чувствовал какую-то напряженность, даже угрозу. Королева-мать была чересчур весела и излишне любезна с протестантами, Карл ходил хмурый, его явно что-то тяготило. Не раз Романьяк ловил обрывки разговоров придворных, смысл которых сводился к одному: что-то назревает. И всем было ясно, что это «что-то» направлено против гугенотов. Наиболее осторожные из них уехали из Парижа сразу после свадьбы, призывая Генриха Наваррского, юного принца Конде и Колиньи последовать их примеру.

Адмирал, однако, был уверен в силе своего влияния на короля и очень рассчитывал, что ему удастся уговорить Карла объявить войну Испании. Колиньи уверял, что королевство Филиппа и есть злейший враг Франции, а боевые действия против него сплотят католиков и протестантов. Екатерина, прекрасно знавшая мощь испанской армии, выступала против этой авантюры, но было похоже, что на этот раз Карл склонен прислушаться к мнению Колиньи и впервые пойти против воли матери.

* * *

События начали развиваться через четыре дня после свадьбы. Утром 22 августа на Колиньи было совершено покушение. Лишь по счастливой случайности адмирал остался жив, но нападавший ранил его в руку и отстрелил палец. Возмущенные протестанты принялись вооружаться, взяли под охрану дом Колиньи и прилегающие улицы. Отовсюду слышались угрозы отомстить. Горожане, наоборот, радовались нападению на главу гугенотов и сожалели о том, что тот выжил. Париж жужжал, как растревоженный улей.

Вечером следующего дня Франсуа прогуливался в саду Тюильри, рядом с которым достраивался новый дворец Екатерины. Накануне, на приеме в Ратуше, было подано необычное блюдо – тертые замороженные фрукты с молоком, так понравившиеся гостям, что многие из них съели по несколько порций. Среди них был и Франсуа, но эти излишества сыграли с ним злую шутку: он застудил горло, потерял голос и теперь не мог говорить даже шепотом.

В этот день никаких празднеств не было, и Франсуа воспользовался случаем, чтобы пройтись по саду в одиночестве.

С улиц доносились крики гугенотов и призывы к мести за покушение на Колиньи. Барон медленно шел по аллее, пытаясь успокоить внутреннее волнение, вызванное дурными предчувствиями и тем, что происходило в городе. Еще более, чем раньше, его терзала мысль, что гугеноты попытаются захватить короля или королеву-мать, чтобы диктовать условия с позиции силы.

В юго-западном углу сада, где растительность была гуще всего, находилась беседка, где любили бывать и Франсуа, и королева. Туда он и направился, чтобы в тишине разобраться со своими мыслями. Но, подойдя ближе, он услышал голоса и понял, что в беседке находятся несколько человек. Журчащий неподалеку фонтан приглушал звуки разговора. Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Франсуа осторожно подошел ближе и притаился в тени раскидистого вяза.

– Медлить никак нельзя, – Романьяк узнал голос Генриха де Гиза, – неудачное покушение на Колиньи стало предупреждением для всех еретиков, еще день-два, и они нападут на нас первыми. Как только вы дадите приказ, я тут же извещу своих людей…

– Согласен, – перебил его Гаспар де Таванн, тот самый, который командовал войсками католиков в третьей религиозной войне, – мы должны действовать прямо сегодня. Гугеноты ожесточены покушением на Колиньи, до меня доходят слухи, что у них уже образовался заговор.

– Решайтесь же, матушка, – это был голос герцога Анжуйского, – протестанты вооружаются, и позже их будет уже не сломить.

– Вы еще молоды, сын мой, – возразила Екатерина, – и не понимаете, как непросто пойти на такой шаг. Перерезать всех гугенотов, начиная с короля Наваррского и кончая капитанами, – дело очень серьезное. К тому же наваррец – муж Маргариты, не забывайте об этом.

– Тем лучше, – сквозь зубы процедил принц.

Франсуа почувствовал, как шевелятся волосы на голове. Они хотят перебить весь цвет протестантского дворянства, начиная с Генриха Наваррского?! Господи, да это немыслимо! Он с детства воспитывался при дворе французского короля, Карл называл его братом! К тому же он и в самом деле муж Маргариты. А вот слова герцога Анжуйского Франсуа не удивили: придворные давно шептались, что он влюблен в собственную сестру и, видимо, просто ревнует ее к мужу.

Королева, женщина необычайно решительная, пребывала в жестоких сомнениях, и это ясно показывало, насколько не хочется ей прибегать к столь страшному средству.

– В самом деле, сеньора, – произнес чей-то голос с едва уловимым итальянским акцентом, – ведь недаром же мы все это затеяли. Эта свадьба, такое количество гостей-гугенотов… Сейчас уже поздно отступать.

То был любимец Карла – Альбер, сын покойного Антонио де Гонди, доверенного лица королевы. «И этот здесь… Выходит, ему королева доверяет больше, чем мне». Впрочем, барон не удивился: с тех пор как он когда-то отказался участвовать в составлении декларации о запрете протестантских богослужений, между ним и королевой пробежала черная кошка. И тот факт, что она не посвятила его в такой масштабный замысел, красноречиво говорил о ее недоверии к «кузену».

– Умом я понимаю, что вы правы, господа, – ответила королева, – но все мое естество протестует против этого. Два года мы ждали этого дня, готовились, изображали терпимость и даже приязнь к гугенотам, пригрели Колиньи… И вот теперь, когда этот день настал, я не могу решиться. Да, господа, я колеблюсь и не боюсь признаться в этом, потому что нам предстоит не просто лишить жизни многих дворян, но и совершить куда более страшное преступление – убить короля. Пускай Наварра совсем невелика, но Генрих все-таки король, и покушаться на него – страшный грех, за который Господь нас неминуемо покарает.

– Убийство еретика не грех, а богоугодное дело, – отрезал де Гиз.

– Сударыня, – вкрадчиво начал де Таванн, – ведь Генрих Наваррский участвовал во многих сражениях, и там его могли убить, как любого другого. И религиозная война продолжается. Так что это не убийство, король Наваррский просто погибнет на этой войне.

«Хитрый лис!» – подумал Франсуа. А тот между тем продолжал:

– Кроме того, сударыня, если Колиньи и его сторонников не убить, они и в самом деле могут уговорить короля напасть на Испанию. А для Франции сейчас хуже ничего быть не может.

Доводы де Таванна окончательно сломили сопротивление Екатерины.

– Хорошо, – сдавленно произнесла она, – чтобы спасти наше королевство, я согласна взять грех на душу. Давайте же быстрее покончим с этим.

– Благодарю вас от имени всех католиков, – торжественно сказал де Гиз. – Завтра День святого Варфоломея, вот мы и устроим еретикам праздник. Я немедленно отправляюсь дать поручения своим людям.

Лишь только королева приняла решение, она вновь стала той волевой дамой, какой ее привыкли видеть окружающие. Ее обычная энергичность вернулась, и Екатерина твердым голосом сказала:

– Подождите, де Гиз, давайте повторим еще раз наш план. Вы, сеньор де Гонди, сейчас идете к Карлу и заручаетесь его согласием. Вы, де Гиз, берете сторонников и идете в город. Начните с Колиньи. Сын мой, вам, как мы и договаривались, необходимо вызвать представителей магистрата и городских старшин, вы сообщите им, что раскрыт заговор гугенотов. Скажете, что мы готовимся к упреждающему удару, пусть закроют все городские ворота, перегородят лодками Сену, вооружат ополченцев и расставят их по мостам и улицам. Не забудьте, что у всех должна быть белая повязка на руке как отличительный знак. А вы, Таванн, связываетесь с капитаном королевской гвардии и велите ему именем короля выполнять ваши распоряжения. Вы ответственны за гугенотов, живущих в Лувре, а де Гиз – за тех, кто остановился в городе.

Зашуршали одежды, задвигались расставленные в беседке кресла: совещание было окончено. Франсуа опрометью бросился во дворец, на ходу пытаясь решить, что следует предпринять, дабы помешать кровавой резне. На колокольне церкви Святого Тома пробило десять. Расправа с гугенотами произойдет ночью. «Сколько у меня времени? Час? Два?»

Едва достигнув Лувра, Франсуа кинулся в покои Маргариты. Однако ее там не оказалось. «Что же делать?» Он заметался в коридоре, а затем, взяв себя в руки, бросился к Генриху Наваррскому. Но и его Романьяк не застал. Господи боже, да что ж происходит-то?

Пока он метался по Лувру, прошел час. На колокольне пробило одиннадцать. Во дворце меж тем явно начиналось оживление: с озабоченными лицами ходили чиновники магистратуры и парижского парламента, бегали гвардейцы короля, туда-сюда с поручениями сновали лакеи.

И тут Франсуа вспомнил еще об одном человеке, которого он обязан был предупредить, – Габриэле де Монтгомери. Тот остановился в особняке на улице Августинцев, и барон помчался туда. Через полчаса он уже входил в спальню графа вслед за перепуганным его настойчивостью лакеем.

Монтгомери, жмурясь от света свечи, откинул одеяло и сел на кровати. С удивлением глядя на нежданного гостя, он спросил:

– Романьяк, вы? Что-то стряслось?

Делая отчаянные знаки, Франсуа показывал на свое больное горло и пытался дать понять, что ему нужно кое-что написать. Наконец он получил бумагу и перо, сел к столу и быстро набросал несколько фраз. Граф взял из его рук записку, прочел и нахмурился:

– Заговор с целью убийства гугенотов? Вы уверены?

Франсуа энергично кивнул, взял из рук Монтгомери бумагу и приписал: «Немедленно бегите! Спасайтесь!» Бывший капитан шотландской гвардии шагнул к нему, порывисто обнял и сказал:

– Спасибо, барон, я ваш должник. Если мне удастся выжить, я буду молиться за вас до конца своих дней.

Романьяк усмехнулся: «Еще неизвестно, кто чей должник. Но теперь мы наконец квиты».

* * *

В городе было неспокойно. Тут и там встречались патрули де Гиза, по улицам ходили вооруженные ополченцы с факелами и с белыми повязками на руках. Франсуа с ужасом понял, что в спешке забыл об условном знаке. Он судорожно пришпорил лошадь: если он не успеет во дворец до начала расправы над гугенотами, кто поручится за его жизнь?

В Лувр Франсуа вернулся около полночи. Там царило напряженное волнение. Коридоры и лестницы заняли отряды королевских гвардейцев. Бледные придворные то и дело выглядывали из своих комнат, пытаясь понять, что происходит. Люди де Таванна, вполголоса переговариваясь, маячили неподалеку от комнат, занятых протестантами. Напряжение ощущалось почти физически.

Взбежав по лестнице, Франсуа остановился. Куда теперь? Он вспомнил, как колебалась и мучилась королева, принимая страшное решение. Может, есть шанс ее переубедить? Почти бегом он направился к Екатерине.

У дверей ее покоев стояли два гвардейца. К счастью, они узнали «кузена» королевы и беспрепятственно пропустили его. В ее кабинете было оживленно: тут находились король, герцог Анжуйский, сеньор Гонди, де Таванн и еще несколько человек. Екатерина, бледная, но решительная, отдавала последние распоряжения. Увидев Франсуа, она поморщилась, но прогонять его не стала.

Где-то вдалеке пробило полночь. Повернувшись к Карлу, королева что-то тихо сказала, и тот воскликнул:

– Да, матушка, убьем их! Но убьем всех, чтоб не осталось из них никого, кто мог бы потом упрекнуть меня!

Франсуа содрогнулся. И он хотел убедить их не устраивать расправы?! Вряд ли это возможно. Но попробовать все же стоило. Воспользовавшись паузой, он подошел к Екатерине и Карлу и умоляюще сложил руки, силясь что-нибудь произнести.

– Не надрывайтесь, дядюшка, – улыбнулся король, – мы помним, что вы потеряли голос.

Романьяк старался изо всех сил. Жестами, мимикой, артикуляцией он пытался хоть как-то повлиять на них, но все было тщетно. Он кинулся к бюро и поспешно нацарапал: «Пощадите гугенотов, пощадите Генриха Наваррского». И увидел, как королева, прочтя эти слова, заколебалась, в глазах ее мелькнуло сомнение. Карл, взглянув на бумагу, резко бросил:

– Перестаньте, дядюшка!

Воодушевленный тем секундным колебанием, которое он заметил в глазах Екатерины, Франсуа снова принялся отчаянно жестикулировать. А вдруг удастся убедить «кузину» и «племянника» остановить надвигающуюся расправу? Но в этот момент в кабинет вошел де Гиз и, подойдя к королеве, тихо произнес:

– Началось, мадам.

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Викарий видел, как сжались губы Голда, как покраснело его лицо. Глаза старого доктора горели. Переведя дыхание, он продолжил:

– Де Гиз сказал: «Началось», и я понял, что все потеряно, бойню уже не остановить. Теперь моей задачей было спасти хоть кого-нибудь. Среди гугенотов было немало моих друзей, Генрих Наваррский был мне очень симпатичен, а перед принцем Конде я чувствовал вину, ведь его отца застрелили прямо на моих глазах. Слова де Гиза заставили меня активизироваться, я метался между присутствующими, жестикулируя и силясь хоть что-то сказать. Угораздило же меня потерять голос именно в этот день!

Не обращая на меня внимания, Екатерина сказала сыну:

– Думаю, дорогой Карл, нам будет удобнее в вашем кабинете.

Тот согласился, и все направились к дверям. Было понятно: сейчас они уйдут и я уже никак не смогу повлиять на их решение. Я все еще на что-то надеялся! Обогнав их, я встал, загородив собой выход. Ах, друг мой, если б вы видели ту отчаянную пантомиму! Я умоляюще складывал руки, падал на одно колено, лицо мое было красноречивее всяких слов. Но, увы, ничто не могло поколебать упрямого короля. Екатерина ледяным тоном заявила:

– Вам необходимо отдохнуть, брат мой. Вы нездоровы.

А Карл шагнул ко мне и резко оттолкнул. Повернувшись к стоявшим у двери гвардейцам, он приказал:

– Заприте его здесь, барон не в себе.

От отчаяния, не понимая, что делаю, и не думая о последствиях, я схватил его за плечо и про себя произнес свою волшебную фразу. Тут же появилось знакомое головокружение, туман в глазах… и вот я уже в теле короля. Я быстро вышел, не оглядываясь, Екатерина, де Гиз и прочие последовали за мной, а исполнительный гвардеец запер Карла, оставшегося в моем теле, в кабинете королевы. Идя по коридору, я слышал, как он бешено барабанит в дверь, и страшился даже представить, что будет, когда я вновь поменяюсь с ним телами.

Впрочем, эти мысли меня оставили, едва я увидел, что творится в Лувре. Из многих комнат гвардейцы вытаскивали полусонных гугенотов и волокли их на улицу. Те пытались сопротивляться, но что невооруженный человек в одном белье может противопоставить гвардейцам?

Де Гиз обратился ко мне:

– Позвольте мне вернуться к моим обязанностям, ваше величество. Я должен схватить Наваррского и Конде.

– Приведите их ко мне в кабинет, – потребовал я.

– Сир?

– Полноте, герцог, вы же не думаете, что я позволю вам зарезать короля и принца крови? – Я как мог пытался изображать интонации Карла.

Гиз растерянно посмотрел на королеву, но та, к счастью, меня поддержала:

– Делайте, как велит его величество.

Герцог, нахмурившись, отправился исполнять приказ, а мы двинулись к кабинету Карла. По дороге трижды мимо нас тащили растерзанных гугенотов, один из них был совсем юным, лет четырнадцати. Двух других я знал, но ничего не мог сделать. Если бы я попробовал их спасти, бог знает, чем бы все это закончилось для короля и для Франции. Поэтому я стиснул зубы и проходил мимо них, стараясь не обращать внимания на крики и проклятия, обращенные ко мне. А мимо все бежали и бежали какие-то люди с белыми повязками на рукавах… Теперь уже не только гвардейцы, но и множество добровольцев-католиков сновало по залам Лувра в поисках еретиков.

Мы разместились в кабинете короля, туда то и дело прибегали с докладом участники этой дикой расправы. Вскоре привели Генриха Наваррского и принца Конде. Они встали передо мной, оба такие юные (одному из них было восемнадцать, другому девятнадцать), но смелые и мужественные. Они приходились друг другу двоюродными братьями и даже внешне были похожи: оба среднего роста, очень изящные, с тонкими чертами лица. Короля Наварры немного портил нос, длинный и острый, а принц Конде отличался красотой и каким-то лукавым выражением светло-серых глаз.

Чтобы не возбудить подозрений, мне пришлось обращаться с ними весьма сурово.

– Господа, – строго провозгласил я, – нам стало известно о заговоре протестантов против моей персоны. Королевский совет решил принять упреждающие меры и покарать гугенотов до того, как они успеют воплотить свой гнусный замысел.

– Вас ввели в заблуждение, сир, – спокойно покачал головой Генрих Наваррский.

– Никакого заговора нет, – подтвердил Конде.

– Я рад это слышать и от души надеюсь, что вы, мои братья, не только не стали бы в нем участвовать, но даже и не знали о нем. Но чтобы доказать свою непричастность к заговору, вам придется отречься не только от еретиков-преступников, но и от самой ереси. Поверьте, господа, я не шучу. В эту самую минуту королевские гвардейцы уничтожают всех участников злостного замысла. Если вам дорога жизнь, то отречься придется.

Король Наваррский упрямо вздернул подбородок. Похоже, он до сих пор не верил, что ему действительно угрожает опасность.

В этот момент в дверях кабинета появился капитан королевской гвардии. Он поклонился и отрапортовал:

– Лувр от гугенотов очищен, сир.

Генрих и Конде переглянулись, в их взглядах впервые появилась растерянность. Спустя мгновение дверь снова открылась и гонец де Гиза сообщил:

– Ваше величество, адмирал Колиньи убит.

Вот тут-то мои пленники и поняли, что дело плохо. Они еще раз переглянулись, Конде словно взглядом спрашивал согласия Генриха. Тот прикрыл глаза, и принц, склонив голову, произнес:

– Если вам угодно, сир, мы готовы отречься от кальвинизма.

Я вопросительно взглянул на короля Наваррского. Он кивнул и коротко ответил:

– Подтверждаю.

С облегчением вздохнув, я поблагодарил их и велел гвардейцам запереть обоих в покоях Генриха.

– И чтоб ни один волос не упал с головы кого-либо из них!

Я повернулся к королеве и с удивлением увидел на ее глазах слезы. Она присела в реверансе и воскликнула:

– Благодарю, мой мудрый сын!

Моя миссия была выполнена. Теперь никто не посмеет тронуть принцев крови. Даже если Карл, вернувшись в свое тело, прикажет убить Генриха и Конде, Екатерина сумеет их защитить. В этом я был абсолютно уверен. Поэтому, поцеловав ее руку, я сказал:

– Матушка, мне неловко, что дядюшка остался заперт в вашем кабинете. Я должен его освободить и объясниться с ним.

Не дожидаясь ответа, я выскользнул из комнаты и направился к покоям Екатерины. Хотя в Лувре гугенотов старались не убивать и вытаскивали их на улицу, все же кое-где на полу виднелись капли и даже пятна засыхающей крови.

Я со страхом подходил к кабинету, гадая, как отреагирует король на то, что больше часа пребывал в моем теле. Предвкушая бурю, я уже жалел о том, что сделал. Но деваться было некуда, и, приказав гвардейцу отомкнуть дверь, я шагнул в комнату.

К моему изумлению, Карл спал, свернувшись на широкой скамье. Глаза его припухли, на ресницах дрожала слеза. Видимо, он зарыдал от страха и неизвестности, когда оказался в моем теле. Бедный мальчик, ведь он был весьма слабого характера, к тому же молод – он просто перепугался. Я тихонько подсел к нему, взял за руку и в мыслях прочел заклинание. Головокружение, пелена – и я уже лежу на лавке, а рядом со мной сидит король. Я вскочил, таращась на Карла, потом кинулся к столу и написал: «Мне приснилось, что я был в теле вашей матушки, сир». Король, прочитав это, удивленно поднял брови:

– А в моем сне я был вами, дядюшка.

Я развел руками, мол, чего только не приснится. «Племянник» мой сразу повеселел и поспешил в свои покои.

Доктор Голд замолчал, и викарий воспользовался этим, чтобы задать вопрос:

– Это была Варфоломеевская ночь?

– Да, друг мой, это была Варфоломеевская ночь. Когда король ушел, я долго стоял у окна, с ужасом и отчаянием глядя на улицу. Перед воротами Лувра в свете факелов я увидел не менее двадцати полураздетых трупов. Гвардейцы перетаскивали их на набережную и бросали в Сену. А сколько они уже скинули до этого, бог знает.

– И вы все это видели, Майкл?

– Увы, да. Не могу описать, как это было ужасно. Масштабы этой бойни потрясли всех уже тогда, а ведь в те времена человеческая жизнь стоила гораздо меньше, чем сейчас. Власть, спланировав и осуществив убийство нескольких десятков гугенотов, вскоре потеряла контроль над ситуацией. Приближенные де Гиза, покончив с Колиньи, отправились на южный берег Сены, в Сен-Жермен, где остановилось множество кальвинистов. Парижане, разбуженные шумом событий, решили, что гугеноты атаковали Лувр, и принялись избивать их. В три часа ночи на колокольне церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа ударили в набат, и началось что-то невообразимое. Вооруженные ополченцы и горожане набрасывались на всех, на чьей руке не было белой повязки, ломились к соседям-гугенотам, убивая всех без разбора, даже малых детей. Особо циничные мерзавцы натравливали толпу на своих недругов, объявляя их кальвинистами. Убитых раздевали, их одежду, кошельки, шпаги присваивали. Улицы Парижа были завалены обнаженными трупами. Люди вели себя подобно диким животным, возбужденным запахом крови. Совершенно обезумевшие, горожане вламывались в жилища и убивали жертв прямо в постели, перерезая горло. Тех, кто пытался убежать, расстреливали из аркебуз, а дома грабили или поджигали.

– Ужасно!

– Потом по Парижу ходило множество историй, которые горожане шепотом пересказывали друг другу. Мне запомнилась одна из них, о неком мэтре Женуве, молодом адвокате. Он жил с женой и тремя детьми на маленькой улочке Сен-Мари, недалеко от Гревской площади. Глубокой ночью, когда вся семья спала, в его дом ворвались обезумевшие горожане. Рассказывали, что Женуве, обливаясь кровью, до последнего вздоха закрывал собою супругу и детей, старшему из которых было всего семь. Мэтр выдержал с полдюжины ударов саблями и вилами, потом силы покинули его, он упал бездыханный, а толпа принялась за домочадцев. Мадам Женуве на коленях молила пощадить детей, но ее зарубили, не слушая. Затем проткнули и двух сыновей. А самой младшей была девочка-калека с больными ногами, она не могла стоять. Опьяненные кровью мерзавцы, желая поиздеваться над нею, пытались силой поставить ее на ноги. От невыносимой боли малышка кричала так, что на другом конце улицы проснулся католический священник. Он тотчас прибежал и, подняв крест над головой, силой отбил ее у нападавших. Но было поздно – через день девочка умерла в страшных мучениях. Позже выяснилось, что мэтр Женуве был убежденным католиком и, как человек богобоязненный и щедрый, часто ссужал знакомых деньгами. Один из должников и натравил толпу на его дом, чтобы избавиться от кредитора.

– О боже! – прошептал потрясенный священник.

Голд задумчиво кивнул и, отдышавшись, продолжил:

– Лишь под утро улеглась эта кровавая вакханалия. Король, пришедший в ужас, когда ему доложили о сотнях убитых, попытался остановить резню и направил отряд де Гиза охранять оставшихся в живых гугенотов. Благодаря этому удалось спастись тем из них, кто прятался в резиденции английского посланника и в особняке, который занимала кальвинистка Рене Французская, тетка покойного короля Генриха Второго. Екатерина, свято чтившая память мужа, потребовала от де Гиза обеспечить полную безопасность пожилой родственницы. Десятки других гугенотов укрылись в Лувре и даже в особняке Генриха де Гиза. Еще два дня назад такое было бы немыслимо, но Варфоломеевская резня напугала всех, в том числе и ее зачинщиков.

– Немудрено.

– Люди герцога и других аристократов взяли под охрану весь центр Парижа, и казалось, волнения пошли на спад, но тут произошел удивительный случай. На кладбище Невинных утром расцвел боярышник, представляете? В конце августа, а ведь обычно он цветет весной! Это было чудо, и, конечно, горожане восприняли его как знак Божий: Господь доволен расправой над еретиками. Воодушевленная чернь с новыми силами бросилась убивать гугенотов и громить их дома. Ни в тот день, ни на следующий войскам короля так и не удалось остановить резню. Карл заперся в Лувре и оттуда давал приказы прево и городским старшинам прекратить беспорядки, но все было тщетно. Лишь к середине следующей недели с помощью жестких мер удалось пресечь убийства и грабежи. Но едва они закончились в Париже, как волна расправ прокатилась по всей Франции. Гугенотов резали в Орлеане, Труа, Лионе, Тулузе, да и во многих других городах. Общее количество жертв исчислялось десятками тысяч. Вот так.

– Майкл, дорогой мой, это же просто невероятно!

– Да, Джон, – кивнул Голд. – Невозможно представить, что могут сотворить люди, когда ненависть застилает им глаза и лишает разума.

– Человек несовершенен… Ну а как кончилась ваша история с перерождением в короля?

– К счастью, без последствий. Карл очень удивился, узнав, что он якобы приказал не трогать Генриха Наваррского и принца Конде, но отменять этого распоряжения не стал, тем более что те согласились отречься от кальвинизма. Что касается его пребывания в моем теле, то он списал это на удивительный сон. Конечно, какие-то сомнения у него были, и он даже рассказывал об этих странностях матери. Некоторое время спустя она намекнула мне на некоторые необычные ощущения, которые испытывал король в ту ночь, но я прикинулся непонимающим. В общем, моя необдуманная выходка осталась безнаказанной.

– И каково это – быть королем? – улыбнулся священник.

Голд рассмеялся:

– Очень неплохо. Но вот конкретно в теле Карла мне было неуютно, дышалось тяжело, я чувствовал боль в груди и все время ощущал странную слабость. Позже стало ясно, что уже в то время король был нездоров. Он не прожил и двух лет после той ночи. Оказалось, что он болен туберкулезом, или, как тогда говорили, чахоткой.

– Тем не менее вы сумели спасти двух человек.

– Да, и один из них позже стал королем. Видите, как судьба повернулась – я отнял у Франции одного монарха, но сохранил для нее жизнь другого.

– А что вы думаете по поводу королевы-матери? Как она могла согласиться на эту резню?

– Ох, друг мой, все это очень сложно, – вздохнул Голд. – С момента гибели мужа на Екатерину легло тяжелейшее бремя управления государством. Формально у власти были ее сыновья, но и Франциск, и Карл были юны и слабохарактерны. Да, королева изменилась с того времени, как я был ее секретарем, но все ее решения были продиктованы единственной целью – сохранением мира во Франции. Она хотела, чтобы ее сыновьям досталось сильное, процветающее государство, а не обнищавшая страна, раздираемая гражданской войной. Не забудьте, что к моменту Варфоломеевской ночи прошли уже три религиозные войны, и каждая из них легла тяжким бременем на казну. Люди беднели, экономика разрушалась, и конца этому видно не было. А тут еще эта злосчастная попытка похищения короля, которую предприняли гугеноты… В общем, Екатерина разочаровалась в своей политике веротерпимости и со свойственной ей активностью стала искать другой выход из положения. Таким выходом оказалось убийство лидеров протестантской партии. К этому примешалось и то, что король действительно попал под влияние вернувшегося ко двору Колиньи и мог дать согласие на объявление войны Испании. А это было бы гибелью для Франции. Добавьте давление, которое испытывала королева со стороны Гизов и своего беспокойного сыночка, герцога Анжуйского, и тогда вы поймете, в каких условиях она находилась. Тем не менее она до последнего не решалась отдать приказ о начале расправы. Поверьте, она была хорошим человеком, но могла быть жесткой, когда интересы Франции того требовали.

– Такую бойню нельзя оправдать ничем, даже интересами государства, – покачал головой священник.

– Конечно, но ведь никто не ожидал, что горожане начнут резать простых гугенотов. Речь на совещании в беседке шла об одном-двух десятках самых видных кальвинистов, не более.

– И все же у меня сложилось впечатление, что королева весьма легко переступала через принципы морали ради достижения своих целей.

– Человек несовершенен, – ответил Голд словами викария.

Франция, XVI век

С Варфоломеевской ночи прошел почти год. Екатерина, по-прежнему питая слабость к «кузену», держала его при себе, хотя и не так доверяла ему, как раньше. Его отказ участвовать в составлении антипротестантской декларации, мольбы пощадить гугенотов той роковой ночью и ошибка, которую он допустил когда-то, назвав неправильный возраст, посеяли зерно недоверия в ее душе. Конечно, об истинной причине этой ошибки она не подозревала, но чувствовала какое-то смутное беспокойство.

Да и сам Франсуа теперь относился к Екатерине более сдержанно. Варфоломеевская ночь многих заставила взглянуть на своих близких по-иному.

Памятуя о склонности «брата» к религиозной терпимости, королева больше не допускала его к государственным делам, но и покинуть двор не позволяла. Как-то раз Франсуа попросил разрешения съездить в Романьяк, но получил загадочный ответ:

– Подождите, дражайший брат, возможно, скоро мне понадобится ваша помощь.

Барон думал, что это лишь отговорки, чтобы оставить его при дворе, но в мае 1573 года, в День Сошествия Святого Духа, произошло то, чего ожидала Екатерина: сейм избрал Генриха королем польским и Великим князем Литовским. Обрадованная королева тут же вызвала Франсуа и настоятельно попросила сопровождать сына в Краков.

– Вы вроде бы говорите по-польски, любезный брат? Помнится, вы рассказывали, что ваша супруга была родом из Кракова и обучила вас языку?

– Не совсем так, мадам. В Польше родилась ее матушка. Я действительно немного понимаю польский, но разве это может быть причиной…

– Никто, кроме вас, не сумеет так хорошо приглядеть за ним, мой дорогой кузен, – перебила Екатерина. – Генрих еще молод, так позаботьтесь, чтобы он не совершал ошибок и был хорошим королем.

Как когда-то Франсуа не хотелось ехать в Испанию, так теперь он не испытывал восторга при мысли о поездке в Польшу. Но он был согласен с королевой: пригляд герцогу Анжуйскому был необходим. Другое дело, что барон вряд ли мог быть лучшим советчиком для Генриха, который недолюбливал его еще со времен гибели старшего принца Конде. Однако просьба Екатерины была равносильна приказу, и Франсуа, не споря, согласился.

* * *

Летом в Париж прибыло торжественное посольство из Польши. Две с половиной сотни дворян во главе с гетманом литовским Кшиштофом Радзивиллом и епископом Познани Адамом Конарским были приняты со всевозможными почестями. Целью посольства было официально уведомить герцога Анжуйского об избрании его королем польским и Великим князем Литовским, получить его подпись на выработанных сеймом документах, заручиться согласием жениться на сестре покойного короля Анне Ягеллон и сопроводить нового монарха в Краков.

После многочисленных пышных церемоний пришла пора подписывать артикулы и Pacta conventa – документы, содержащие обязательства короля перед польской шляхтой. Высокий худой вельможа с длинной бородой, Анджей Ваповский, с поклоном протянул избранному королю бумаги.

Генрих, который раньше не потрудился изучить их, сейчас с ужасом обнаружил, что власть монарха в Польше ограничена насколько возможно: он не мог передать власть по наследству, во всех важных делах должен был советоваться с сеймом, не имел права по своей воле начинать войну, заключать мир. Кроме того, с согласия Карла, новоизбранный король принял на себя множество обязательств: погасить долги предыдущего монарха, жениться на его сестре Анне Ягеллон, обеспечить обучение молодых польских шляхтичей в Париже, построить флот на Балтийском море и выставить войска против Московии, где властвовал деспотичный царь Иоанн и с которой Речь Посполита давно вела войну.

Все эти условия шокировали герцога Анжуйского, воспитанного во Франции, которая уверенно шла к абсолютизму. Поначалу он даже пытался возражать, но после долгих проволочек все же подписал оба документа. Когда все формальности были согласованы, во Дворце Правосудия в присутствии тысяч гостей Генриху торжественно вручили указ о его избрании. Новый монарх принес присягу и был провозглашен королем польским и Великим князем Литовским.

Франсуа видел, что герцог Анжуйский уже жалеет о решении стать монархом Речи Посполитой и старается оттянуть свой отъезд. Тому было несколько причин. На юного принца произвел тяжелое впечатление вид членов посольства, столь непохожих на французов. Поляки одевались в длинные сюртуки, перепоясанные кушаками и называемые жупанами, поверх которых носили кунтуш – кафтан с прорезными рукавами. Послы имели необычные для Парижа стрижки, многие были бриты наголо, а у некоторых на лысой голове впереди красовался длинный чуб. Рядом с утонченными местными вельможами они смотрелись словно варвары среди древних римлян. Генрих понимал, что сколь непохожи гости на его придворное окружение, столь же отличен уклад жизни в Польше от французского, и это пугало его.

Еще одной причиной, по которой Генрих стремился возможно дольше остаться в Париже, было все ухудшающееся здоровье его старшего брата, короля Карла. У того не было сыновей, и в случае его смерти – а она явно была не за горами – власть во Франции переходила к герцогу Анжуйскому. И, конечно, в глазах Генриха корона польская не стоила короны французской.

На одном из приемов к Франсуа подошел тот самый длиннобородый вельможа, который вручал Генриху артикулы, и, поклонившись, поинтересовался на чистейшем французском:

– Вы ведь барон де Романьяк, не так ли?

– Совершенно верно, сударь.

– Сдается мне, мы родственники, – улыбнулся бородач. – Ваша супруга, Анна де Вре, приходилась мне племянницей.

Франсуа с удивлением воззрился на поляка. Ну конечно, как он сам не догадался! Ведь ему говорили, что фамилия этого вельможи – Ваповский! Барон шагнул к новоявленному родичу и обнял его.

– Я очень рад, – искренне сказал он.

Время шло, все формальности были улажены, и шляхтичи все настойчивее призывали короля отправиться в Польшу. Наконец в ноябре огромный кортеж двинулся в Краков. Екатерина сопровождала любимого сына до границ Франции.

Франсуа ехал верхом, и мысли его были полны уныния: «Сколько времени придется мне провести в Польше? Вероятно, долго. Я, может быть, навсегда покидаю Францию, всю жизнь проведя при дворе, – и чего я добился? У меня была власть, было положение, была земля, но все это осталось там… Имей я семью и наследников, я мог бы хорошо пристроить их, как это делают многие, тот же сеньор Гонди, к примеру. Его сын благодаря выгодной женитьбе теперь герцог де Рец, вон он скачет чуть позади Генриха. Да разве мое положение было хуже, чем Антонио Гонди? Нет, гораздо лучше, я просто не сумел его сохранить. Теперь я еду в бессрочную ссылку и, очень возможно, в Романьяк уже не вернусь».

Первая большая остановка была в Меце, где Генрих Анжуйский завел роман с Луизой Лотарингской. Поляки торопили его с отъездом, Франсуа и Альберт де Гонди соглашались с ними, но Генрих, увлеченный новой пассией, все медлил. Прошло несколько недель, прежде чем они покинули Лотарингию. Екатерина, вытирая слезы, в последний раз обняла и перекрестила любимого сына. Когда Франсуа подошел, чтобы попрощаться с ней, она наклонилась к «кузену» и прошептала:

– Молю вас, дорогой брат, берегите его! Я потеряла уже половину своих детей, Карл тяжело болен, и я не переживу, если что-то случится и с Генрихом.

– Будьте покойны, сударыня, я присмотрю за королем. – Франсуа поклонился Екатерине и отвернулся, чтобы она не увидела слез на его глазах.

* * *

Проехав через земли Священной Римской империи, кортеж к концу января наконец прибыл в Краков.

По дороге Франсуа свел знакомство почти со всеми членами польского посольства. Он увидел, что они – люди умные и образованные, все знали латынь, каждый второй говорил по-французски. Поляки, в свою очередь, сочли его мудрым и дипломатичным, и «дядюшка» короля пользовался среди них большим уважением.

Конечно, больше других Франсуа сблизился со своим новым родственником, Анджеем Ваповским. Потомок знатной фамилии, Анджей был членом сейма и каштеляном города Пшемысля. В Польше, разделенной на воеводства, каштелян был вторым по значимости человеком после местного воеводы. Лет сорока пяти, высокий и сухопарый, пан Ваповский держался с большим достоинством. Глаза его светились умом, проницательностью и добротой. Франсуа еще в Париже проникся к нему симпатией, а пока они добирались до Кракова, между ними возникла настоящая дружба.

День за днем они ехали друг подле друга, и Анджей рассказывал Франсуа об истории Польши, о нравах, обычаях и привычках поляков.

– Вашему королю, пан барон, следует быть готовым к тому, что у нас все не так, как во Франции. Шляхтичи у нас имеют множество вольностей. Король для нас скорее партнер, чем правитель. Он является одной из трех ветвей власти, две другие – это сенат и Посольская изба, все вместе они составляют сейм. Обширные привилегии шляхты сложились исторически. Мы сами избираем короля, имеем право на рокош – законное восстание против правителя, который не исполняет своих обязательств, каждому члену сейма гарантировано право на liberum veto.

Франсуа смущенно кашлянул:

– К сожалению, я не владею латынью.

– Ничего, у нас изучите, – улыбнулся пан Ваповский, – а что касается liberum veto, так это право участника отменить любое решение сейма и даже вовсе прекратить его работу.

– Как это? – изумился Франсуа. – Один человек может отменить решение всех остальных?

– Конечно. Ведь нас выбирают местные сеймики, и мы несем ответственность перед всей своей землей. Если решением кто-то не доволен, значит, нужно искать другое, устраивающее всех. Хотя, говоря откровенно, на моей памяти никто liberum veto пока не пользовался.

– Да уж, удивили, пан Ваповский. Во Франции такое, думаю, невозможно.

– Мы, шляхтичи, считаем себя потомками древнего племени сарматов. Мы вольные люди, и главные наши занятия – это война, охота и полонез.

– Полонез? – переспросил Франсуа. Слово было ему незнакомо.

– Это танец. Увидите, вам понравится.

– Не сомневаюсь. Чем еще удивите?

– Вольности шляхты и наша любовь к войне вкупе дают необычный для остальных европейцев результат: любой пан может набрать собственное войско и отправиться воевать куда пожелает. Чаще всего атакуют приграничные земли соседних стран и, в случае успеха, потом через сейм обеспечивают себе право собственности на завоеванные угодья.

– Но это же может привести к конфликтам между государствами?

– Бывает, – усмехнулся Анджей, – но шляхтичей это не останавливает.

– Такое же было и во Франции при феодальной раздробленности. А что еще есть в Польше необычного?

– Ну, например, по всей Европе бушуют религиозные войны. А мы год назад подписали так называемую Варшавскую конфедерацию, которая гарантировала веротерпимость.

– Как же вам это удалось? Поделитесь секретом, может, во Франции можно было бы сделать что-то подобное.

– У нас не было иного выхода, пан барон, – просто ответил Анджей. – Ведь религия в Речи Посполитой везде разная. Центр и юг католические, восток у нас православный, а на севере и западе множество протестантов.

Франсуа не уставал дивиться этим чудесам. Он бывал во многих европейский странах, и везде законы, вера и политическое устройство были одинаковы, а тут…

Польша, XVI век

Гостей встретила огромная делегация сенаторов, министров, епископов, шляхтичей, чиновников, многие из них приехали со своими войсками, и перед въездом в город растянулась целая армия под разноцветными знаменами. Французы в удивлении замерли, когда навстречу им выдвинулась рота крылатых гусар. То была элитная польская кавалерия, имевшая крайне необычный вид: за спиной каждого всадника крепились крылья из орлиных перьев, а поверх доспехов были накинуты пятнистые меховые мантии. Гусары скакали, сомкнув ряды, плащи их развевались, крылья колыхались на ветру, и на гостей это зрелище произвело ошеломительное впечатление.

После торжественной встречи Генриха и его свиту сопроводили в Краков. Город поразил французов. Широкие улицы, прекрасные готические костелы, старинный университет и, конечно, огромный, в несколько раз больше Лувра, Вавельский замок на холме – королевская резиденция. К нему примыкал величественный собор Святых Станислава и Вацлава, бывший одновременно придворным храмом, с высокими готическими башнями, увенчанными зеленоватыми колокольнями и шпилями.

Но настоящим шоком для гостей стала увиденная ими в Вавельском замке канализация. Система ее была самой совершенной в Европе и выводила нечистоты за пределы города. И это при том, что в Лувре до сих пор пользовались ночными вазами! А ванны? В то время как во Франции во время мытья поливали себя из кувшина, здесь была налажена подача холодной и горячей воды в ванны. «Вот тебе и варвары!»

Еще одной неожиданностью стали вилки, коих французы до той поры не видели. При первой же трапезе Генрих и его свита смогли оценить удобство этих простых столовых приборов.

Но в целом королю и придворным в Польше не понравилось. Они нашли, что климат здесь весьма суров, а жители грубы, бедны и слишком много пьют. Поляки, в свою очередь, с недоумением смотрели на французов, увешанных драгоценностями и щедро политых духами. «И это мужчины? – презрительно спрашивали они друг друга. – И такого короля мы должны почитать?» Тем не менее многие шляхтичи, особенно дамы, тотчас принялись шить наряды по парижской моде.

На следующий день после приезда Генриху представили Анну Ягеллон. Поклонившись, он равнодушно произнес:

– Большое счастье познакомиться с вами, сударыня.

Анна приходилась сестрой покойному королю Сигизмунду Августу и к своим пятидесяти годам ни разу не была замужем: брат этому препятствовал, боясь, что ее муж сможет претендовать на престол. Женитьба на ней была обязательным условием при выборе нового короля польского, и все кандидаты – трансильванский князь Стефан Баторий, король Швеции Юхан, царь Московии Иоанн, эрцгерцог Прусский Альбрехт Фридрих – с этим условием согласились. Подписал свое согласие и Генрих, но теперь, будучи избранным, совсем не хотел выполнять обещание и жениться на женщине, которая была его старше почти на тридцать лет. Самой Анне больше приглянулся эрцгерцог Прусский, но и на свадьбу с Генрихом она была согласна; впрочем, ее мнением никто не интересовался.

На приветствие жениха она сердечно ответила по-французски:

– Добро пожаловать в Польшу, сир. Мы вас очень ждали.

– Прошу прощения, если прибыл позже, чем предполагал, сударыня. Поверьте, я очень торопился.

– Такая дальняя дорога вас, должно быть, немало утомила?

– Если что и утомило меня, так это ожидание встречи с подданными, которые оказали мне честь, выбрав меня своим королем.

Сказав это, Генрих снова поклонился и поспешно вышел. Анна не успела ответить да так и застыла, удивленно глядя вслед недавнему собеседнику. Франсуа, стоявший рядом, сконфуженно пробормотал:

– Его величество утомлен после долгой дороги, мадам.

Анна медленно перевела на него взгляд и кивнула. Стоявший рядом с ней Самуил Зборовский, представитель одной из знатнейших семей, повернулся к Романьяку и рявкнул:

– Если король слишком устал, чтобы поговорить с панной Ягеллонкой, пусть убирается обратно в Париж!

Анна сделала предостерегающий жест, пытаясь успокоить заступника, а Франсуа удивленно посмотрел на Зборовского. «Никакого уважения к королю!» – с отчаянием подумал он.

Среди женщин, окружавших Анну, Франсуа заметил невысокую стройную даму лет тридцати пяти. В отличие от остальных, она была одета во все черное, и в первое мгновение барон даже растерялся: ему показалось, что это Екатерина. Дама была необычайно красива, но ее бледное лицо было не просто печально, на нем лежала скорбь. «Она, должно быть, в трауре», – мелькнуло у него в голове. Красавица понравилась барону, и он дал себе слово непременно с ней познакомиться.

– Вам следует быть более внимательным к Анне, сир, – в сердцах сказал Франсуа тем же вечером, – ведь она ваша будущая жена.

– Ах, дядюшка, оставьте, – раздраженно ответил Генрих, – не хочу я на ней жениться. Вы же сами видели – она стара и совсем некрасива.

– Но вы подписали артикулы, – настаивал Франсуа. – И свадьба с нею – одно из условий вашего избрания.

Своевольный Генрих взорвался:

– Вот и женитесь на ней сами! А все эти бумаги – ерунда, после коронации я аннулирую их. А вас прошу не вмешиваться более в мои дела!

Он резко развернулся и пошел прочь. Франсуа с беспокойством смотрел ему вслед.

* * *

Днем позже Анджей Ваповский знакомил Франсуа с Краковом. Они спустились с Вавельского холма, на котором возвышался королевский замок, и до вечера гуляли по городу. Пан Ваповский показывал то на одно здание, то на другое и о каждом, казалось, мог рассказывать часами. Без сомнения, он был влюблен в этот город. У подножия холма он указал на большую пещеру:

– Здесь когда-то жил Вавельский дракон.

Франсуа удивленно воззрился на Анджея.

– Это самая старая легенда Кракова, – улыбнулся тот. – Когда-то в этой пещере жил ужасный дракон-живоглот, и раз в неделю ему требовалось приносить корову, чтобы он не трогал людей. Это длилось годами, пока один хитрый сапожник по имени Скуба не решил избавить город от напасти. Он набил коровью шкуру серой и смолой, дракон съел все это и задохнулся. А Скуба стал делать из его кожи прекрасную обувь. Горожане с удовольствием раскупали ее, сапожник разбогател и таким образом был вознагражден за свой подвиг. Говорят, и сейчас еще можно встретить сапоги из кожи этого дракона.

– Красивая легенда, – кивнул Франсуа.

Между тем они подошли к центру города.

– Взгляните, барон, вот рыночная площадь. От нее в каждую сторону расходится по три улицы, образующие городские кварталы. А под ней – огромная система ходов, можно сказать, подземный город. Скажу вам по секрету: из королевских покоев в Вавельском замке сюда ведет тайный проход. Вот эта постройка посреди площади – Сукеница, здесь располагаются ряды торговцев сукном. Башня рядом – городская ратуша. А эти навесы – соляные, хлебные, рыбные ряды. Сюда же фасадом выходит архиепископский дворец, вот он, справа.

– А это что за красота? – спросил Франсуа, показывая на кирпичный собор с двумя башнями разной высоты.

– О, это наша гордость, Мариацкий костел. Вы обязательно должны зайти туда и полюбоваться невероятным алтарем.

– А почему же башни разные?

Пан Ваповский рассмеялся:

– На эту тему ходит множество легенд. Мне больше всего нравится история о том, что башни строили две враждующие семьи, которые, чтобы примириться, поженили своих детей и отдали постройку башен в их распоряжение. И так молодая пани утомляла ночами своего супруга, что у него не было сил построить высокую башню, и она оказалась ниже. Скажу вам откровенно, это пошло на пользу костелу.

– Да, выглядит очень красиво. Кстати, пан Анджей, что это за печальная дама в траурных одеждах, которую я видел вчера в свите панны Ягеллонки?

– А, черная княгиня, – кивнул Ваповский.

Франсуа усмехнулся: во Франции Екатерину прозвали почти так же, черной королевой.

– Это пани Эльжбета Острожская, – пояснил Анджей, – одна из самых богатых наших дам. Ее супруг и в самом деле не так давно умер, только сомневаюсь, что она сильно горюет по нему.

– Отчего же?

– Ревнивец был страшный, а она, как вы видели, редкая красавица. Превратил ее жизнь в ад, да и другие постарались. Как-нибудь расскажу. – Пан Анджей повернулся и указал на широкую улицу: – А вот эта дорога ведет к воротам, названным в честь святого Флориана. Дальше, за крепостной стеной, находится предместье. Угадайте, как оно называется?

– Не представляю, – пожал плечами Франсуа.

– Флоренция.

– В самом деле? Забавно!

Весь день гуляли они по городу, а на ужин отправились в краковский дом Ваповских, где их ждала супруга Анджея, Катаржина. Втроем они провели прекрасный вечер, и у Франсуа появилась надежда, что пребывание в Польше не будет столь неприятным, как он опасался.

* * *

21 февраля 1574 года в соборе Святых Станислава и Вацлава состоялась торжественная коронация Генриха на польский престол. В присутствии огромного количества шляхтичей примас Польши Якуб Уханский возложил на его голову золотую корону, усыпанную рубинами и сапфирами, и французский принц Генрих Валуа официально стал королем польским Хенриком Валезы.

За коронацией последовала неделя пиров, карнавалов и приемов. Генрих сидел на обитом бархатом золотом троне, благосклонно взирая на придворных. Речам и тостам не было конца. Франсуа заметил, что пьют поляки гораздо больше французов и предпочитают не вина, а более крепкие напитки. Особенной любовью шляхтичей пользовалась горькая настойка на траве, называемой здесь душистой зубровкой. От нескольких глотков этой жгучей жидкости француз мог потерять сознание, поляки же, казалось, могли пить ее бесконечно. Зачастую пиры продолжались до тех пор, пока последний из гостей не падал со скамьи, сваленный количеством выпитого.

А вот польская пища Франсуа понравилась. Он на долгие годы полюбил бигос – смесь различных видов мяса и квашеной капусты, с удовольствием ел вареники и пришел в неописуемый восторг, попробовав мясо неизвестных остальной Европе раков.

– Приятно познакомиться, пан Францишек. Вы приехали из Парижа?

На балу в честь коронации Генриха Анджей Ваповский представил Франсуа пани Острожской, и теперь она с любопытством смотрела на иноземца, изящной формы брови изогнулись, а лицо осветилось теплой, грустной улыбкой.

– Да, пани Эльжбета. Я двоюродный брат королевы-матери.

– Екатерины Медичи? Это великая женщина, я ею восхищаюсь. Не могли бы вы рассказать про нее?

Франсуа обрадовался: у него появился повод подольше побыть с пани Острожской и, может быть, произвести на нее впечатление. Уж он своего не упустит! Он предложил княгине руку и не спеша повел ее вдоль бальной залы.

– Совершенно согласен с вами, пани Эльжбета: королева необыкновенный человек.

И барон принялся рассказывать, кое-что приукрашивая, превознося Екатерину, но не забывая попутно упоминать и о своих заслугах. Он поведал о ее молодости, о том, что ей пришлось претерпеть по вине Дианы де Пуатье, об интригах, в которых они участвовали, о смерти Генриха и регентстве королевы-матери. Он припоминал и грустные, и смешные, и нелепые случаи, заставляя слушательницу то сочувственно качать головой, то улыбаться, то удивленно вскидывать брови. Ему доставляло удовольствие чувствовать тепло ее ладони на своей руке, а запах ее духов кружил голову. Княгиня слушала внимательно, и казалось, ей тоже приятно находиться рядом с Франсуа.

К тому времени, когда рассказчик выдохся, они стали почти друзьями. Но ночью, вспоминая свой монолог, барон с удивлением понял, что пани Эльжбета ни разу не рассмеялась. Что же омрачает ее душу? «Завтра же расспрошу Ваповского», – решил он.

На третий день коронационных торжеств проходил турнир между знатнейшими магнатами Речи Посполитой. Король и придворные спустились в подземные комнаты замка, где был оборудован просторный фехтовальный зал. На стенах были развешаны королевские штандарты, под ними стояли резные скамьи для зрителей, а в торце на помосте располагался трон, вокруг которого сгрудились кресла для ближайших придворных.

Войдя в зал, шляхтичи, желавшие принять участие в поединке, воткнули свои копья в стену. По обычаю, тот, кто хотел сразиться с каким-то вельможей, должен был вытащить из стены его копье. Франсуа устроился в одном из кресел подле трона, рядом с ним расположился Анджей Ваповский. Шляхтичи, болтая и смеясь, расселись по скамьям, а в дальнем конце зала остались стоять солдаты и слуги из их свит.

Когда все смолкли, вперед выступил распорядитель турнира. Поприветствовав гостей и участников, он объявил, что право первого поединка принадлежит ротмистру королевскому Самуилу Зборовскому. Подойдя к его копью, распорядитель снял прикрепленную к древку записку и громко провозгласил:

– Вот что изволил написать пан Зборовский: «Я вызываю на бой во славу короля любого желающего, лишь бы он равен был мне по происхождению и деяниям».

Шляхтичи молча выслушали, но вызов принять никто не рискнул: всем был известен горячий нрав ротмистра.

– Прошу, панове! – воскликнул распорядитель. – Кто вытащит копье пана Зборовского из стены?

Присутствующие дружно молчали. Анджей наклонился к Франсуа и тихо сказал:

– Бьюсь об заклад, никто не пожелает драться с ним. Самуил человек необузданный, в запале может и пришибить.

Франсуа не удивился: он прекрасно помнил сцену, разыгравшуюся после представления Генриха Анне Ягеллон.

– Так что же, панове? – повторил распорядитель.

И снова тишина. Шляхтичи косились друг на друга, но никто так и не вышел.

Зборовский вскочил и, гневно сверкая глазами, крикнул:

– Неужто ни один из вас не окажет мне чести? Уж не сговорились ли вы меж собою, панове? Или все боятся меня?

– Нет, не все, – раздался голос с того края зала, где стояли слуги вельмож.

От толпы отделился высокий широкоплечий дружинник лет двадцати.

– Я готов драться с вами, пан, – поклонившись, сказал он.

– Что?! – взвился Зборовский. – Мне драться с простым солдатом?! Да кто ты такой?

– Я дружинник графа Яна Тенчинского.

В бешенстве ротмистр повернулся к графу, сидевшему в кресле рядом с королем:

– Что я слышу?! Твой жалкий слуга предлагает поединок мне, радному пану и сыну каштеляна краковского?!

Тенчинский, уязвленный таким обращением, вскочил:

– Как смеешь ты повышать голос на равного?

Глаза Зборовского угрожающе блеснули:

– Ах так!

Выхватив из-за пояса чекан[25], он бросился на графа, но между ними мгновенно встал Анджей Ваповский:

– Прошу вас, панове, успокойтесь! Ведь рядом с вами король!

– Прочь! – завопил разъяренный ротмистр.

Он взмахнул чеканом и с размаху опустил его острие на голову Анджея. Тот упал, кровь залила его лицо. Шляхтичи с криками бросились на Зборовского. Самуил сопротивлялся, как бешеный зверь, но им все же удалось скрутить его.

Франсуа оттащил окровавленного друга в сторону, чтобы его не затоптали борющиеся вельможи. Схватив платок, он приложил его к ужасной ране на голове, но тонкая тряпица моментально пропиталась кровью.

Раненый, приоткрыв глаза и мутным взором посмотрев на Франсуа, силился что-то сказать, но не смог. Со слезами на глазах барон в отчаянии смотрел на бледное лицо друга.

Анджей Ваповский умер через несколько дней. Рыдающая Катаржина передала Франсуа последнюю просьбу мужа – отомстить за него, добившись казни Зборовского.

В том, что ему отсекут голову, никто не сомневался: по закону убийство, совершенное в присутствии короля, каралось смертью. Однако Генрих не решился с первых же дней своего царствования ссориться с одним из знатнейших семейств Польши. Как ни настаивал Франсуа на справедливом возмездии, король не стал доводить дело до суда и издал указ, который гласил: «Да будет Самуил Зборовский из Королевства Польского и Великого Княжества Литовского навсегда изгнан, имение же его да будет забрано в казну, но без потери чести и славы. Посему Самуила Зборовского этим приговором объявляю изгнанником и приказываю всем старостам в местах публичных это провозгласить».

Убийца покинул Речь Посполиту и направился в Трансильванию, ко двору князя Стефана Батория, а у Франсуа появилась цель – выполнить последнее желание Анджея и отомстить за него.

* * *

После окончившихся столь трагично коронационных торжеств прошло несколько дней, а потом пиры и балы возобновились. Теперь они уже не были посвящены восшествию Генриха на престол, а стали обычным явлением его царствования. Государственным делам король внимания почти не уделял, его гораздо больше интересовали праздники и приемы. Вечер и ночь он посвящал балам, а днем обычно отсыпался. Когда шляхта стала роптать, что Генрих не выполняет принятых обещаний, Франсуа решился поговорить с «племянником», но получил резкий отпор.

– Напомните, дядюшка, кто король, я или вы? – желчно спросил Генрих.

– Конечно, вы, сир, – спокойно ответил Франсуа, – именно поэтому вам и следует уделять больше времени делам государства.

– Так вот, раз король – я, мне и решать, что нужно делать.

– Сир, шляхтичи недовольны…

– Ну что вы от меня хотите? – капризно воскликнул Генрих. – Я и так почти каждый день сижу на этих ужасных заседаниях. Вы не представляете, какая это скука, ведь я не знаю польского.

– Так изучите его, сир.

– Еще не хватало! И довольно об этом, дядя. Займитесь лучше своими делами.

Пани Эльжбета понимала, что Франсуа потерял близкого друга, и как могла поддерживала его. Они еще более сблизились, барон этому радовался, но не мог не видеть, что в ее отношении не было ничего, кроме дружеского участия. Сам же он испытывал к княгине куда более нежные чувства и однажды решился на объяснение. Пригласив ее прогуляться после ужина, он неожиданно для самого себя признался ей в любви. Пани Острожская посмотрела на него долгим, внимательным взглядом и, помолчав, спросила:

– Что вы знаете обо мне, пан Францишек?

Тот развел руками и простодушно ответил:

– Боюсь, что ничего, сударыня. Я расспрашивал о вас пана Анджея, он обещал мне что-то рассказать, но, увы, не успел.

– Что ж, тогда я сама поведаю свою историю. И она будет вам ответом.

Пани Эльжбета помолчала, собираясь с духом, и не спеша начала:

– Моя мать – незаконная дочь короля Сигизмунда. Отец, один из богатейших людей Великого княжества Литовского, умер незадолго до моего рождения. Едва появившись на свет, я уже была завидной невестой. Я жила с матерью в родовом замке и воспитывалась в строгости и послушании. Из-за огромного богатства, оставленного отцом, литовский сейм принял указ, лишив мою мать права выдать меня замуж без согласия короля и опекунов.

Франсуа удивленно вскинул брови: каково ж должно быть состояние, чтобы сейм вмешался?!

– Когда мне минуло четырнадцать, – продолжала Эльжбета, – Константин Острожский, мой дядя и опекун, вознамерился выдать меня замуж за князя Димитрия Сангушко, знатного литовского вельможу. Мать дала было согласие на этот брак, но король его не одобрил, она подчинилась и отказала жениху. Однако молодой князь Димитрий был влюблен и не желал от меня отступаться. Со своей дружиной он прибыл в Острог и взял наш замок приступом. С согласия моего дяди нас обвенчали. Я сопротивлялась как могла, и даже в церкви вместо меня на вопросы священника отвечал опекун. Но делать было нечего, я стала женой князя и постепенно привязалась к нему. Однако моя мать не сдалась, она подала жалобу королю, и тот приказал Димитрию немедленно явиться ко двору для аннулирования нашего брака. Мой муж отказался, и Сигизмунд Август лишил его должностей, чести и имущества. Нам ничего не оставалось, как бежать. Переодевшись крестьянами, мы направились в Чехию. Король отправил за нами погоню, возглавить которую вызвался Мартин Зборовский.

– Кто?

– Да-да, отец того пана, что убил вашего друга. Похоже, дурные качества у них в семье передаются по наследству. Пан Мартин был редкостным негодяем. Он расставил ловушку: договорился с одним из знакомых, что тот примет нас в своем замке, притворившись другом. Димитрий поверил ему, и в один несчастливый день моего супруга схватили. Зборовский приказал избить его и заковать в кандалы. Он повез его в Польшу, но по дороге до него дошли слухи, что король чешский хочет освободить Димитрия, и пан Мартин… он просто приказал убить моего мужа.

Она судорожно вздохнула, и Франсуа мучительно захотелось успокоить ее, погладить по волосам, прижать к груди.

– Меня вернули в замок матери. В Остроге я познакомилась со своим дальним родственником, князем Семеном Слуцким, и влюбилась в него без памяти. Это чувство не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала к своему мужу. Там была скорее привязанность женщины к своему первому мужчине, а здесь… Я грезила о нем днем и ночью и не могла представить своей жизни без него.

Эльжбета замолчала, задумчиво глядя куда-то вдаль. Франсуа мягко спросил:

– Что же случилось дальше?

Княгиня с недоумением посмотрела на него, словно пытаясь понять, что он тут делает. Было видно, что в своих мыслях она унеслась далеко отсюда.

– Ах да, – наконец опомнилась она. – Пан Зборовский настаивал, чтобы я вышла замуж за одного из его сыновей, но король решительно воспротивился этому. Он приказал мне обвенчаться с другим вельможей, графом Лукашем Гуркой, преданным его сторонником. Это был некрасивый, ревнивый и жестокий мужчина, не вызывавший у меня ничего, кроме неприязни. Мама поддержала меня и категорически отказалась благословлять этот брак. Мы с ней отправились в Краков, чтобы попытаться как-то повлиять на короля. Нас приняли в Вавельском замке, но разместили в разных покоях. И вот однажды Сигизмунд Август самолично пришел ко мне и сообщил, что моя мать вынуждена была срочно вернуться в Острог, а мне приказала выйти замуж за пана Гурку. Я не хотела в это верить, но его величество показал мне мамин перстень в знак того, что она благословляет этот брак. Так что, как бы ни был неприятен мне жених, пришлось согласиться, ибо, как вам уже известно, я не считала возможным противиться воле матери. Нас обвенчали в Вавельском замке в присутствии короля, и я стала женой ненавистного пана Лукаша.

Эльжбета говорила спокойно и даже вроде бы равнодушно, но чувствовалось, что воспоминания причиняют ей боль.

– Вскоре мой супруг отправился на войну с Московией, а я… я вдруг встретилась в замке со своей матерью. Она рассказала мне, что ее схватили, силой отобрали перстень, все это время держали взаперти, а теперь выпустили, очевидно, полагая, что дело сделано. Узнав об этом подлом обмане, я отказалась признавать пана Лукаша мужем, мы с матерью бежали во Львов и укрылись в доминиканском монастыре. Оттуда я смогла снестись с возлюбленным, и князь Слуцкий прислал известие, что скоро будет у нас. Я с нетерпением ожидала его, но все-таки он опоздал…

Она помолчала, видимо, вновь переживая те далекие дни.

– Король, взбешенный нашим непослушанием, отозвал пана Гурку из похода, и вскоре тот уже осаждал стены укрывшего нас монастыря. В это время во Львов приехал князь Слуцкий… мой дорогой Семен… и в одежде нищего сумел-таки пробраться в осажденный монастырь. Не могу передать вам, дон Францишек, как я была этому рада. Нас обвенчали и…

– Как? – удивился Франсуа. – Вы же были замужем.

– По нашим законам брак считается действительным, если, кроме венчания, сыграна свадьба и подписан брачный договор. Поскольку пан Лукаш торопился в поход, никаких бумаг подписать мы не успели, так что, можно сказать, к моменту венчания с князем Слуцким я была свободна.

– Чудеса…

– Да, наверное. Впрочем, и с ним свадьбу сыграть мы не успели. Счастье наше длилось недолго: король прислал грамоту львовскому старосте, и тот убедил монахов сдаться. Пан Лукаш с отрядом головорезов ворвался в монастырь, схватил меня и увез далеко на север, в свой родовой замок в Шамолутах. Не желая изменять своему возлюбленному, которого считала законным мужем, я отказала в близости графу Гурке, чем необычайно прогневала его. Он запер меня в замковой башне, из которой мне разрешалось выходить лишь в костел, да и то по вырытому давным-давно подземному ходу. Сходя с ума от ревности, пан Лукаш приказал надеть на меня маску, чтобы никто не мог видеть моей красоты. В этой холодной, продуваемой всеми ветрами башне, с маской на лице я просидела больше тринадцати лет в полном одиночестве. Иногда этот деспот наведывался ко мне с одним и тем же вопросом: не передумала ли я. И каждый раз получал отрицательный ответ…

– Господь милосердный, да это хуже, чем заключение в крепости!

Эльжбета печально улыбнулась и кивнула:

– Вы совершенно правы, пан Францишек. Поначалу я ждала, что меня освободят, но через год умер князь Слуцкий, и надеяться мне стало не на что. Я надела траур. Моя мать долгие годы пыталась привлечь к суду пана Лукаша или хотя бы заручиться поддержкой короля, но тщетно. В конце концов она вышла замуж за человека, который обещал помочь ей освободить меня. Но он обманул маму. Вытребовав все права на ее имущество, он точно так же заточил ее в своем замке, где она провела несколько лет, а потом умерла[26].

– А как же вам удалось освободиться?

– Мой мучитель скончался в прошлом году, и я наконец получила свободу. Провела несколько месяцев здесь, в Вавельском замке, и скоро возвращаюсь в Острог. Мой дядя обещал прислать сопровождающих.

– Невозможно представить, сколько вам пришлось пережить, – прошептал потрясенный Франсуа. – Теперь мне понятны и ваша бледность, и ваша меланхолия.

– Надеюсь, мой ответ вам тоже понятен, – опустив голову, тихо спросила Эльжбета.

– Конечно, княгиня. Я не имел права говорить вам о любви и прекрасно понимаю, что сама мысль о браке внушает вам ужас. Я лишь прошу вас помнить: кем бы вам ни было угодно видеть меня – другом ли, мужем ли, сегодня или через двадцать лет, – я весь в вашей власти.

Пани Острожская благодарно улыбнулась:

– Спасибо, сударь. Вы совершенно правы, сейчас я не могу думать о замужестве без содрогания. Может быть, позже, когда я отойду от этого кошмара… Но, боюсь, на это потребуется не один год.

– Благодарю вас за подаренную мне надежду, пани Эльжбета, – поклонился Франсуа.

Через неделю княгиня Острожская покинула Краков. Франсуа, потрясенный ее рассказом, о своих чувствах больше не заговаривал. Когда Эльжбета будет готова принять его любовь, она даст знать, а он… он согласен ждать сколько нужно.

Генрих же продолжал развлекаться, не выполняя своих обязательств и не торопясь жениться на Анне. Когда пиры и балы надоедали ему, он на несколько дней запирался в своих покоях под предлогом болезни, общаясь лишь с узким кругом фаворитов. Видя это, Франсуа предпринял еще несколько попыток образумить его, но добился лишь одного: король потерял терпение. Крича, что не нуждается в менторах, Генрих выгнал «дядюшку» и несколько дней не желал его видеть. Однако через неделю все же позвал Франсуа в свой кабинет и ледяным тоном сообщил:

– Мне кажется, я недостаточно ценил вас, дядя, но сейчас хочу исправить свою ошибку. Я слышал, что вы собирались приобрести землю. Так вот, я дарю вам во владение Оршу со всеми предместьями. Приказ уже подписан.

– Благодарю вас, сир, – поклонился Франсуа. – А Орша – это где?

Генрих небрежно махнул рукой в сторону стола, на котором была разложена карта Речи Посполитой.

– Взгляните сами, это Витебское воеводство, по соседству с Полоцком.

Франсуа внимательно изучал карту. Какое же огромное государство – от Балтики почти до Черного моря! Найдя севернее Кракова Плоцк, он с удовольствием заметил:

– О, да это совсем недалеко!

Король посмотрел на него с удивлением и, подойдя к столу, взглянул, куда указывал палец Франсуа. Потом рассмеялся и покачал головой:

– Нет, дорогой дядюшка, вы неверно меня поняли. Не Плоцк, а Полоцк.

И Генрих ткнул в нужную точку на карте. Романьяк в растерянности прошептал:

– Но ведь Полоцк принадлежит Московии, сир.

– Да, но Орша-то наша.

Наконец Франсуа понял – «племянник» дал ему во владение один из самых удаленных и опасных городов, находящийся на самой границе с Московией.

– Это в Литве… и там сейчас война, – огорченно прошептал барон.

– Напротив, у нас трехлетнее перемирие. А если оно прервется, то мы быстро повалим московитов, не сомневайтесь. Так что поезжайте спокойно в свой феод, поживите там, осмотритесь и ни о чем не беспокойтесь.

* * *

Это была ссылка: Генрих отправил раздражавшего его «дядю» подальше от Кракова. Франсуа это прекрасно понимал, но ослушаться не мог и отправился на восток. Проехав через всю Речь Посполиту, в мае он прибыл в Оршу.

Город лежал в том месте, где в Днепр впадал приток под названием Рша. Реки сходились под острым углом, защищая город с севера, запада и юга, а на образовавшемся мысе была возведена деревянная крепость. Вокруг нее располагались дома горожан и посады, окруженные частоколом. Напротив, на другом берегу Днепра, сверкала куполами Свято-Ильинская церковь. Восточную сторону города прикрывал глубокий ров, за которым возвышался каменный замок, перегораживающий единственный сухопутный подход к Орше.

Местный староста, тучный усатый пан Филон Кмита, принял его неприветливо:

– Значит, светлейший пан теперь хозяин этих мест? Что ж, и то, без пана-то не прожить нам.

Тем не менее, изучив королевскую грамоту, он исправно очертил на карте владения Франсуа, записал что-то в толстый фолиант и сказал:

– Жить вы, пан Романьяк, можете здесь, в Орше, вон в том замке, что через ров. Вроде как он теперь принадлежит вам. Или еще верстах в двадцати восточнее есть городишко Дубровно, там тоже есть хорошо укрепленный замок, правда деревянный. А хотите, так живите в обоих, никто вам слова поперек не скажет. Я сейчас дам вам мальчишку, он вас проводит и все покажет, а как будет у вас время, пан Романьяк, приходите, обскажу, какие вы тут оброки да доходы будете иметь. Край у нас богатый, так что внакладе не останетесь.

Сопровождаемый прытким мальчуганом, Франсуа проехал по городу, осмотрел крепость на мысе, а потом переправился по подъемному мосту через ров. У ворот их с поклоном встретил сторож, ему Романьяк тоже продемонстрировал королевскую дарственную.

Сам замок ему понравился, но удивило огромное количество двухэтажных домов внутри крепостной стены, окружающей его.

– Кто здесь живет? – с недоумением спросил Франсуа.

– Сейчас никто, ваша милость, – ответил сторож, – но во время осады горожане, которым не хватает места внутри городской крепости, приходят сюда с семьями, скотом и скарбом. Вы, светлейший пан, теперича их защитник.

«Н-да, если бы я сам покупал владение, то ни за что не выбрал бы Оршу», – уныло подумал Франсуа. Его пугало столь близкое соседство с Московией, ведь Ливонская война могла возобновиться в любой момент.

Барон не поленился в тот же день съездить и в Дубровно, где нашел деревянный замок, окруженный частоколом, насыпным валом и рвом. Замок был красив и уютен, но Франсуа усомнился в его неприступности, каменные строения казались ему более надежными. Поэтому он, наняв прислугу, расположился в Оршанском замке, который к тому же был похож на французский и напоминал ему о далекой родине.

Вспомнив, как он развивал хозяйство в Романьяке, Франсуа собрался было повторить это и здесь, но вскоре пришло приглашение вернуться в Вавельский замок. Под давлением шляхтичей Генрих дал-таки согласие на брак с Анной Ягеллон, и на пятнадцатое июня был назначен бал, на котором он собирался объявить о помолвке. Ругаясь сквозь зубы, Франсуа отправился назад в Краков.

* * *

В Вавельский замок барон прибыл утром четырнадцатого июня и, не успев передохнуть, был вызван к королю. Даже не поприветствовав Франсуа, с которым не виделся два месяца, Генрих протянул ему письмо:

– Вот, дядюшка.

Романьяк взял в руки бумагу и прочел:

«Государь, сын мой. Король, брат ваш, скончался. Уже столько моих детей умерли, и вот пришло новое несчастье. Я молю Господа ниспослать мне смерть, чтобы больше не пришлось мне это пережить. Большей боли я никогда не испытывала, и утешить меня может только ваш скорый приезд. Франция и я ждем вас. Мне необходимо видеть вас в здравии, ведь если случится мне и вас потерять, я прикажу похоронить меня заживо вместе с вами.

Не откладывайте отъезд из Польши и не дайте им себя задержать, потому что вы нужны здесь. Я умираю от тоски по вам, только ваше присутствие сможет меня утешить и заставить забыть о моей потере. Любящая вас, как никто на свете, ваша мать Екатерина».

Франсуа сжал губы: «Бедная, бедная!»

– Мир его праху. Теперь вы, сир, король Франции…

– Конечно, – кивнул Генрих. – Что посоветуете делать? Ехать в Париж?

– Поляки избрали вас своим правителем, сир, – осторожно начал Франсуа, – и, по моему мнению, вы прежде всего король Польши. Вы могли бы передать регентство вашей матушке или назначить вице-короля во Франции.

Генрих задумчиво кивнул:

– Да, пожалуй, вы правы.

Франсуа с поклоном удалился, а Генрих, глядя в спину уходящему «дядюшке», с усмешкой подумал: «Чтобы я променял родную Францию на Польшу? Да вы просто глупец, Романьяк!»

Бал отменять не стали, но провели его скромно: все знали, какое горе постигло короля. О помолвке решили пока не объявлять, это было бы неприлично. Многие магнаты выражали свое беспокойство по поводу освободившегося французского престола, но Генрих неизменно отвечал:

– Не волнуйтесь, господа, я прежде всего король Польши. Я подумываю о вручении матери регентства или о назначении во Франции вице-королем брата моего, Франсуа Алансонского. Поверьте моему слову, вам не о чем беспокоиться.

Успокоенные шляхтичи удовлетворенно благодарили.

– Пожалуй, Хенрик более серьезный человек, чем показался нам вначале, – говорили они друг другу.

На вечер 18 июня 1574 года Генрих назначил большой королевский ужин. Приглашены были все видные шляхтичи Кракова. Зубровка лилась рекой. Миньоны короля по очереди вставали, провозглашая тосты. Поляки не оставались в долгу и без конца пили за здоровье Ген- риха.

К десяти вечера Франсуа уже мало что соображал. Обведя осоловевшим взглядом пиршественную залу, он увидел, что некоторые гости отключились, упав грудью на стол или вовсе свалившись на пол. «Пора заканчивать», – вяло подумал он. Но тут же очередной фаворит Генриха, бодрый и свежий, встал и, подняв кубок, объявил:

– Во славу короля, панове!

Романьяк бездумно покачал головой. Генрих заметил это и крикнул:

– Пейте, дядюшка, пейте!

Франсуа с трудом взял свою чашу из рук виночерпия и сделал несколько глотков. Встать, чтобы выпить за короля стоя, сил уже не было.

К полуночи в пиршественной зале не спали только король и четверо его фаворитов. Оглядев валяющихся по лавкам придворных, Генрих встал и коротко бросил:

– Пора, господа. Едемте.

Через несколько часов Франсуа, мирно прикорнувшего на блюде с дичью, разбудила чья-то бестактная рука. Кто-то немилосердно тряс его за плечо. С трудом разлепив глаза, Романьяк увидел двух кружащихся перед ним графов Янов Тенчинских.

– Где он? Где он? – орали графы.

Франсуа с усилием сфокусировал взгляд, два Тенчинских слились в одного, но этот один продолжал чего-то требовать. Приподняв голову с блюда, барон заметил странное оживление вокруг: шляхтичи, охая, пытались встать, кто-то уже был на ногах, на всех лицах были написаны тревога и беспокойство.

– Вы знаете, где он? – в который раз повторил граф, и Франсуа наконец ответил:

– Кто?

– Король! Его нигде нет!

– А где ж он? – тупо спросил Франсуа.

– Тьфу! – не выдержал Тенчинский и куда-то исчез.

Романьяк ласково погладил большой кусок дичи и лег на него щекой. В конце концов, какое ему дело, где Генрих? Но его вновь растолкали. На этот раз до него наконец дошло: король сбежал.

Паны сидела на лавках с озабоченными лицами, многие не в силах были в это поверить. Но приведенные слуги клялись: три часа назад король в сопровождении четырех французов покинул замок, переодевшись в простую одежду.

Тенчинский, заткнув саблю за пояс, прогремел:

– Я в погоню, панове. Кто со мной?

Единственным шляхтичем, который смог сопровождать графа, оказался королевский секретарь Ян Замойский, приятель Франсуа. Остальные просто не в силах были сидеть верхом. Только сейчас поляки стали понимать, что Генрих специально напоил их, дабы никто не помешал ему бежать.

Граф Тенчинский и Ян Замойский вернулись через пять дней. Они рассказали, что нагнали короля уже на земле Священной Римской империи, но не смогли уговорить его возвратиться в Краков. Генрих просил передать, что едет во Францию, дабы уладить все дела, и потом непременно вернется. Но многие понимали – он уехал навсегда. Срочно созванный сейм постановил лишить Генриха трона, если он не прибудет в Краков до мая следующего года.

Поляки были потрясены вероломным бегством короля. Франсуа не раз ловил на себе их возмущенные взгляды: они осуждали его, словно он был в чем-то виноват. А ведь он и сам стал жертвой этой ситуации. Генрих уехал, бросив его здесь. И что теперь делать? Ехать в Париж? Нет, это невозможно, здесь его Эльжбета, сюда рано или поздно вернется Зборовский, которому он обязан отомстить. А что ждет его дома? Ненависть короля? И Франсуа решил остаться в Польше.

В Кракове ему было нечего делать, и он уехал в Оршанский замок. Здесь Романьяк, как когда-то в своем баронстве, развернул бурную деятельность. Он строил скотные дворы, сыроварни, мельницы, открывал рынки, организовывал ярмарки, давал крестьянам и ремесленникам финансовые льготы, сокращал повинности, выплачивал за них церковную десятину. Оршанский староста Филон Кмита, поначалу принявший Франсуа весьма неласково, вскоре переменил свое мнение и от души радовался, что король отдал «дядюшке» в удел именно Оршу.

Ведя дела, Франсуа понемногу изучал польский. К его удивлению, многие в этом пограничном районе говорили по-русски, поэтому ему пришлось познакомиться и с языком московитов.

Отчаянно тоскуя по Эльжбете, он писал ей длинные письма, избегая, однако, упоминать о своих чувствах, и она иногда удостаивала его ответом. Часто, расстелив на столе карту, Франсуа разглядывал маленькую точку под названием Острог. Где-то там, на юге, за сотни лье отсюда, жила она, та, которая сказала: «Может быть, позже…»

* * *

По прошествии года Генрих так и не вернулся, и шляхта задумалась о выборе нового короля. В декабре 1975 года сейм провозгласил Анну Ягеллон королевой, и ей стали срочно подыскивать мужа, который смог бы стать монархом. Таковой нашелся быстро, и менее чем через полгода Анна обвенчалась с трансильванским князем Стефаном Баторием, ставшим, таким образом, королем польским и Великим князем Литовским.

Франсуа решил не ехать в Краков. Опытный царедворец, он понимал, что вряд ли новый король обрадуется родичу своего предшественника, сбежавшего из страны. Конечно, Романьяку хотелось вернуться ко двору, но повода для возвращения не было, и он решил подождать удобного момента.

Тем временем Стефан Баторий показал себя монархом активным и энергичным. Проведя реформы внутри государства, он направил свой взор на восток, где вяло текла Ливонская война. За последние годы московиты захватили немало приграничных городов, и главной потерей был Полоцк. Этот древний город когда-то принадлежал русским князьям, но последние два столетия находился в составе Великого княжества Литовского. В начале Ливонской войны царь Иоанн покорил город, и вот уже пятнадцать лет ни одному польскому королю не удавалось вернуть его.

Стефан Баторий вознамерился отбить все завоеванные московитами города и с этой целью стал собирать войско. Он частично отказался от принятого в Польше посполитого рушения – созыва шляхетского ополчения – и пригласил на службу множество венгерских и германских наемников.

Поразмыслив, Франсуа решил присоединиться к войску: делать в Орше ему было, в общем-то, нечего, а сидеть дома и дряхлеть он не хотел. Ему было уже за шестьдесят, но чувствовал он себя бодрым и сильным. К тому же до него дошли слухи, что вместе с Баторием в Краков приехал Самуил Зборовский, и Франсуа здраво рассудил, что, находясь подле короля, он быстрее сможет добиться казни нечестивца.

* * *

Весной 1579 года Франсуа прибыл в Краков. Здесь ничего не изменилось, все те же хорошо ему знакомые придворные шляхтичи, все тот же Вавельский замок. Впрочем, теперь он стал не только местом пиров и балов, но и цитаделью могущественного короля. Все здесь было пропитано энергией Батория, повсюду угадывались приготовления к военному походу.

Ян Замойский, с которым Франсуа приятельствовал еще со времен польского посольства в Париже, встретил его с распростертыми объятиями. Уже ставший подканцлером коронным[27], Ян был в большом фаворе у нового короля и вскоре представил ему Романьяка. Франсуа увидел среднего роста широкоплечего человека со спокойным, решительным взглядом. Баторий принял француза приветливо, а узнав, что тот хочет послужить королевству в походе и имеет военный опыт, отдал под его начало роту из пятидесяти крылатых гусар, называемую здесь хоругвью.

– Ваши знания и опыт очень пригодятся нам, господин барон, – сказал при этом король. – Мы уже провели одну успешную битву под Венденом, но победа далась нам нелегко. Московиты тверды как камень. Представьте, их пушкари, оставшиеся в живых к концу сражения, не пожелали сдаться и повесились на своих пушках.

– Жуткое зрелище, должно быть, – ошеломленно прошептал Франсуа.

– Именно так. Мне бы несколько сот таких воинов, и мы были б непобедимы. Впрочем, и без них справимся. Я как раз заканчиваю набирать войско, скоро выступаем. Иоанн ждет, что мы ударим там же, возле Ревеля или Вендена, но я собираюсь сделать ему сюрприз. Пойдем на Полоцк.

Глаза Батория сверкнули недобрым огнем.

* * *

Перед началом выступления король издал манифест, адресованный московитам, в котором уведомлял, что идет воевать против царя Иоанна, мирных же жителей будет щадить, что хочет он победы, а не бессмысленного кровопролития.

В разгар лета сорокатысячная армия Речи Посполитой подошла к стенам Полоцка. Город располагался на месте впадения в Двину реки Полоты, на одном берегу которой располагался посад, а на другой – две мощные деревянные крепости. Они соединялись подъемным мостом, спрятанным внутри въездной башни и защищенным укреплениями с бойницами наверху. Все это было окружено деревянным частоколом и глубоким рвом. Древний красавец-город лежал на холме, за стенами возвышались деревянные купола церквей, дозорные башни и крыши теремов.

Заняв все окрестные села и монастыри, поляки разбили лагерь в нескольких верстах от Полоцка и принялись рыть траншеи к городу. Одиннадцатого августа началась бомбардировка калеными ядрами из нескольких десятков пушек. Одновременно Стефан Баторий расставил сильные хоругви на всех дорогах к Полоцку, чтобы не дать русским прийти на помощь осажденным. Другие конные отряды рыскали по округе, отбирая у жителей продовольствие и фураж.

Погода, как назло, не благоприятствовала осаде. Целыми днями шли дожди, препятствуя эффективной бомбардировке; дороги размыло, лошади и обозы вязли в грязи.

Деревянные стены города страдали от пушечных ядер, но обороняющиеся быстро и умело тушили загоравшиеся колья. Франсуа видел, что трехнедельная осада не дала заметных результатов. Понимал это и король, поэтому вечером двадцать восьмого августа созвал военный совет.

Шляхтичи, командиры венгерских и германских полков собрались в королевском шатре, чтобы обсудить дальнейшие планы. Франсуа сидел за спинами военачальников и внимательно слушал.

– Господа, мы в трудном положении, – начал Стефан. – Мы сидим тут уже двадцать дней, а ничего не добились. Продовольствие заканчивается, скоро нам нечего будет есть. Плюс в любой момент может подоспеть московское войско. Поэтому я созвал совет, дабы услышать ваши мнения.

– Мы действительно не можем ждать долее, – сказал Ян Замойский. – Считаю, что необходимо идти на штурм.

– Согласен, – кивнул гетман литовский Кшиштоф Радзивилл, тот самый, что когда-то возглавлял польское посольство, приехавшее в Париж за Генрихом.

Вслед за ними за штурм высказались и другие сановники. Но Стефан Баторий неожиданно воспротивился этому предложению:

– Слишком рискованно, город прекрасно укреплен. Если штурм не удастся, солдаты придут в уныние. Они и так ропщут из-за этих постоянных дождей. Просто Великий потоп какой-то! Я согласен, мы должны закончить осаду как можно быстрее, но в лоб штурмовать мы не можем. Нужно что-то придумать.

Франсуа, откинув полог шатра, задумчиво посмотрел на звезды. Потом неторопливо встал и сказал:

– Сейчас небо чистое, сир. Думаю, завтра будет ясный день.

Баторий непонимающе воззрился на него:

– Что вы хотите сказать, барон?

Романьяк хитро улыбнулся и продолжил:

– Если не будет дождя, мы сможем по траншеям подобраться к стенам и поджечь их факелами. Деревянный частокол запылает мгновенно.

Воцарилась тишина. Присутствующие обдумывали предложение.

– Прекрасная идея, господин барон, – раздалось откуда-то сбоку.

Франсуа повернулся, и взгляд его уперся в довольное лицо Самуила Зборовского.

Задумчиво поглаживая бороду, король усмехнулся:

– А что, по-моему, мысль неплоха. По крайней мере, попробовать стоит.

Следующим утром передовой отряд венгров с зажженными факелами бросился к стенам Полоцка. На них посыпались ядра, пули, стрелы, камни, и большая часть из них полегла на склонах холма. Но некоторым все же удалось добраться до частокола и поджечь его. На сухом, жарком воздухе крепость запылала за несколько минут.

Воодушевленный Стефан Баторий вскочил на коня и с криком «На приступ!» помчался к городу. Франсуа и другие военачальники тут же скомандовали наступление и кинулись за ним. Несколько хоругвей выстроились в ряды и с размаху прошибали копьями горящую стену. Сквозь огонь и дым, под градом пушечных ядер ворвались воины Батория в проломы, где их встретили отчаянно обороняющиеся защитники крепости. И те и другие рубились, задыхаясь от дыма, оглушенные грохотом пожара, свистом пуль и криками раненых. Отбросив копье, Франсуа схватил саблю и махал ею направо и налево, стараясь в этом людском месиве не попадать по своим. В какой-то момент справа мелькнуло лицо Зборовского, но сейчас Романьяку было не до него. Дышать было трудно, глаза слезились, по лицу и спине тек пот, но он, как и тысячи других воинов, упрямо продолжал рубить неприятеля.

Шесть раз отбрасывали защитники города поляков, и шесть раз те снова шли на приступ. Измученные, едва стоящие на ногах от усталости, осажденные в отчаянии ожидали подкрепления, но авангард царской армии, засев в соседнем городе Сокол, не спешил им на помощь.

30 августа 1579 года Полоцк сдался. Позже Франсуа узнал, что архиепископ Полоцкий Киприан с большинством защитников предполагали в случае поражения взорвать себя вместе с крепостью, страшась гнева Иоанна, известного своей жестокостью. Но один из отрядов стрельцов воспрепятствовал этому и после шестого штурма, когда стало понятно, что ждать помощи неоткуда, а сил обороняться больше нет, послал к Баторию переговорщиков с требованием почетной сдачи. Король, восхищенный мужеством осажденных, тотчас согласился и предложил желающим примкнуть к его войску. Большинство московитов отказались, и Стефан еще долго держал их в плену, чтобы не отдавать Иоанну: он прекрасно понимал, что всех их ждет зверская казнь.

После взятия города Баторий подошел к Франсуа и дружески его обнял.

– Спасибо, барон, – искренне сказал он, – ваша помощь просто неоценима. Теперь мы в выигрышном положении. Два месяца назад царь Иоанн прислал грамоту, где, вопреки этикету, не назвал меня братом. Дескать, он правитель Божьей волей, а я избран «по многомятежному человеческому хотению», значит, ему не ровня. Авось теперь повежливее будет.

Франсуа молча поклонился. Стефан вдруг перестал смеяться и задумчиво добавил:

– А вообще жалко их. Хороший народ. Вот только с царем-извергом не повезло московитам. Зачем они его терпят?

* * *

В течение последующих двух лет Стефан Баторий взял города Сокол, Великие Луки, Торопец и в августе 1581 года осадил Псков. Король планировал начать осаду раньше, но беспрерывные рейды небольших русских отрядов в глубь литовских земель задержали его. Он не слишком беспокоился по этому поводу: Псков не считался хорошо укрепленным городом, поэтому Баторий рассчитывал взять его до холодов.

Однако он ошибся: за последние месяцы русские обнесли Псков насыпным валом, рвом и четырьмя каменными стенами с десятками башен и тайных подземных ходов.

Король польский начал с того, что приказал пустить к осажденным стрелы, к которым крепились записки. В них он предлагал защитникам сдаться, обещая проявить к ним уважение и осыпать милостями. Вскоре в стан поляков летела ответная стрела. Нетерпеливо развернув письмо, Баторий прочел: «За все богатства мира не изменим мы своему крестному целованию. Умрем, но не предадим Пскова. Если Бог за нас, никто нас не одолеет!» Выругавшись сквозь зубы, Стефан приказал рыть траншеи и строить передвижные башни – туры.

Подготовительные работы заняли несколько недель, и в начале сентября пушки, установленные на турах, начали обстреливать Покровскую и Свиную башни. За два дня бомбардировок обе были повреждены, а в стене образовалось несколько больших проломов, через которые вполне могли проникнуть атакующие.

Баторий со своими приближенными сидел за обедом, когда ему доложили о результатах обстрела. Ян Замойский, ставший к тому времени Великим гетманом коронным, поднял свой кубок и провозгласил:

– Пью за то, чтобы ужинать в Пскове.

– Для этого немало придется еще потрудиться, – возразил король. – А впрочем, время начинать. Царь Иоанн прислал послов с предложением мира, но нет… Возьмем Псков, потом Новгород, встанем под Москвой, тогда будем и о кондициях говорить. Хочу я, господа, объединить весь славянский мир в одно великое государство и после выступить против турок.

Франсуа слушал и дивился. Какие, оказывается, планы у этого короля! А впрочем, почему бы и нет? Он великий полководец, лучший фехтовальщик Европы (злые языки болтали, что Баторий продал душу дьяволу в обмен на свое мастерство), прекрасный организатор. Да, план хорош, но исполним ли?

Баторий дал сигнал к штурму, и его войска с развевающимися знаменами устремились к проломам. Но оказалось, что русские успели соорудить позади них деревянную стену и насыпь. Завязалась битва. В грозную музыку боя слились звуки рожков, свист пуль и ядер, звон мечей, крики нападавших и оборонявшихся.

С изумлением Франсуа увидел среди воинов детей и даже женщин. Они оттаскивали раненых, подавали снаряды, со стен кидали на головы атакующих камни и лили расплавленную смолу. «Господи, что ж это за люди?! Не могу даже представить такого во Франции».

После ожесточенной схватки полякам удалось захватить Покровскую и Свиную башни и развернуть их орудия в сторону города. Король уже готов был праздновать победу, но тут раздался страшный грохот, и Свиная башня рухнула, похоронив под обломками сотни венгерских и польских воинов: то осажденные по подземному проходу добрались до башни и взорвали ее.

Защитники бросились на атакующих, но те смяли их и оттеснили в глубь города. Казалось, псковичи дрогнули. Франсуа видел, как они пятятся. Но тут в ряды поляков на полном ходу ворвался богатырского сложения витязь – воевода Иван Шуйский, увлекая солдат за собой. И вслед за ним на поле брани появились монахи, несшие чудотворный образ Богоматери Псковской и мощи святых. Никогда раньше Франсуа не видел, чтобы иконы так воодушевляли людей. Глаза защитников загорелись, лица просветлели, и дрогнувшая было рать с утроенной силой ударила по войскам Батория.

Франсуа, отчаянно махавший мечом, услышал сигнал отступления. Весь в крови и в поту, он обернулся к своей хоругви и бешено прокричал:

– Уходим!

Вслед за ним и другие командующие дали приказ об отходе. Войска короля отступили, а защитники Пскова преследовали их несколько верст.

Несколько недель стоял Баторий под Псковом. Чего только его солдаты не предпринимали, чтобы взять город: рыли траншеи и подкопы, вели постоянные обстрелы калеными ядрами, пытались штурмовать стены – все было напрасно. Потеряв несколько тысяч воинов, в конце октября он, как последнюю надежду, вызвал к себе Франсуа.

– Возможно, вы что-то сможете придумать, барон?

– Увы, сир, – развел руками тот, – кажется, мы исчерпали все возможности.

Король удрученно кивнул:

– Что ж, видимо, пришла пора высылать Иоанну наши кондиции.

Двумя месяцами позже Стефан Баторий заключил мирный договор с Московией, и его войско вернулось домой.

* * *

Франсуа остался при дворе.

Война закончилась, и неуемная энергия короля обратилась на дела мирные. Он делал все возможное, чтобы сохранить религиозный мир в стране, строил храмы, открывал школы и университеты, упорядочил денежную систему. Франсуа в меру сил помогал ему, давал советы, рассказывал, как подобные дела решаются на его родине. Ему, как и большинству шляхтичей, нравился энергичный и активный Баторий. Не раз он слышал от Яна Замойского и других вельмож:

– Не обижайтесь, дорогой барон, но то, что ваш племянник сбежал, обернулось счастьем для Речи Посполитой. Именно такой король, как пан Стефан, и нужен нашей стране.

«Дорогой друг,

я планирую вскоре быть по делам в Кракове; надеюсь, вы в добром здравии, и мы сможем увидеться.

Ваша Эльжбета Острожская».

Эта коротенькая записка, полученная летом 1582 года, заставила сердце Франсуа подпрыгнуть от радости. Наконец-то! Он был уверен, что это – согласие, иначе зачем бы княгине его извещать?

Неужели он дождался?! Несмотря на то что со времени их последней встречи прошло восемь лет, Франсуа по-прежнему не терял надежды. «И теперь я буду вознагражден за свое терпение. Мы обвенчаемся, и, возможно, у нас будут дети!»

Окрыленный Романьяк считал дни до приезда княгини.

– Пани Эльжбета, не могу высказать, как я счастлив вас видеть!

– Пан Францишек, мой добрый друг, поверьте, я тоже очень рада.

Они встретились на следующий день после приезда пани Острожской в Краков, на балу, который проходил в городской ратуше. Снова, как и восемь лет назад, Франсуа с нежностью смотрел на прекрасную княгиню. Она совсем не изменилась за эти годы, лишь выражение скорби исчезло с ее лица, чему он от души порадовался. Траур она теперь тоже не носила и сейчас была одета в бархатное платье глубокого синего цвета.

Весь вечер они танцевали, и в какой-то момент Франсуа показалось, будто Эльжбета чего-то от него ждет. Он наклонился к самому ее уху и тихо сказал:

– Мадам, я не хотел бы докучать вам напоминанием о своих чувствах, просто знайте, что за это время они лишь усилились.

– Докучать? – Княгиня рассмеялась, и Франсуа поймал себя на мысли, что впервые слышит ее смех. – Вы молчали о них много лет.

– Лишь из нежелания тревожить вас, пани Эльжбета.

– Знаю, дорогой барон, и, поверьте, очень это ценю. Но сейчас… – Она замялась и с усилием продолжила: – Сейчас я приехала, чтобы встретиться с вами…

Франсуа замер, боясь даже вздохнуть. Ему казалось, что малейшее движение может спугнуть его призрачное счастье.

– Так вы… вы согласны?

Княгиня, которой тоже пришлось остановиться, кротко кивнула:

– Да.

Они стояли, глядя в глаза друг другу, и им казалось, что весь мир замер. Но это было не так. Кружащаяся в танце пара наткнулась на них и полетела дальше. Франсуа с Эльжбетой рассмеялись и вновь заскользили по зале под мелодичную музыку Галилея[28].

Король без промедления дал разрешение на брак. Свадьбу назначили на январь. А пока счастливые влюбленные все время проводили вместе, то сидя в покоях замка, то гуляя по Кракову, то совершая поездки на природу. Франсуа, казалось, с каждым днем влюблялся все сильнее и уже не мог представить жизни без красавицы-невесты.

Поскольку было решено, что супруги поселятся в Орше, осенью Эльжбета засобиралась домой.

– Мне нужно завершить кое-какие дела в Остроге, дорогой. К декабрю я вернусь, обещаю.

Дождливым сентябрьским утром Франсуа проводил кортеж княгини до городских ворот и еще долго смотрел, как ее карета петляет по извилистой грунтовой дороге.

Тем же вечером Франсуа написал каштеляну, управляющему Оршанским замком, и дал ему подробные распоряжения по подготовке замка к приезду княгини. Он тщательно продумал каждую деталь в заботе о том, чтобы будущей супруге жилось там как можно удобнее.

Занятый подготовкой к предстоящей пышной свадьбе, барон не забывал и о последней просьбе Анджея. Романьяк мучительно искал способ покарать убийцу друга, но придумать ничего не мог: Баторий не стал отменять указ Генриха о высылке Зборовского, и тот по-прежнему жил за пределами Польши. Нужно было добиться, чтобы Самуил не только вернулся, но еще и прогневил короля, а как это сделать?

В конце ноября, когда барон со дня на день ожидал возвращения Эльжбеты, от нее пришло письмо. Княгиня сообщала, что из-за болезни вынуждена задержаться, но к свадьбе обещала непременно вернуться. Франсуа тут же отправился в Мариацкий костел и долго молился там за здоровье любимой.

Несколькими днями позже, когда он работал над каким-то документом, в кабинет заглянул Ян Замойский. Лицо его было мрачнее тучи.

– Что-то случилось? – тревожно спросил барон, подняв голову.

– Вас просит к себе король, пан Францишек.

Замойский лично проводил его к Баторию. Тот сидел в библиотеке, равнодушно листая книгу. Увидев вошедшего Романьяка, он встал и подошел к нему:

– Мне больно сообщать вам это, барон, но… только что прибыл гонец из Острога… Пани Эльжбета умерла.

Франсуа показалось, что стены замка качнулись, и он с трудом удержался на ногах. Схватившись за сердце, он рухнул в ближайшее кресло и отключился.

Королевскому лекарю понадобился целый месяц, чтобы поставить Франсуа на ноги. Первые дни врач всерьез опасался за жизнь пациента, настолько тот был плох. Но все обошлось: к январю барон уже мог вставать, а двумя неделями позже – прогуливаться в парке Вавельского замка.

Здоровье его быстро восстанавливалось, чего нельзя было сказать о душевном состоянии. Франсуа чувствовал себя одиноким и потерянным, он тосковал по Эльжбете, и снова на его лице стала появляться печальная усмешка.

Но время шло, боль потери понемногу отступала. И все чаще барон стал задумываться о том, как поквитаться с Самуилом Зборовским. Пока у него не было идей, как это сделать, но он верил в свою удачу. И она его не подвела.

Как-то Ян Замойский пригласил Романьяка на обед. Поговорив о всякой всячине, барон словно невзначай упомянул имя Зборовского.

– О, это мой злейший враг, – махнул рукой гетман.

– Неужели? – искренне удивился Франсуа.

– Именно так. Вся их семья – а у Самуила четыре брата – поддерживала кандидатуру Батория на выборном сейме. И, естественно, они рассчитывали возвыситься после его восшествия на трон. Но оказалось, что у короля гораздо больше общего со мной, чем со Зборовскими, – он, как и я, является противником власти магнатов. Поэтому он отдал многие посты моим сторонникам, а Зборовские остались не у дел. Самуил хоть и взбесился, но все ж пошел воевать с Московией, а после войны подался в Запорожскую Сечь. Ну а братья его разъезжают по Польше и, чувствую, плетут заговоры.

Эта беседа навела Франсуа на интересные мысли. Он понял, что, с умом взявшись за дело, сможет рассчитаться с убийцей Анджея. И решил прибегнуть к многократно испытанному средству – слухам.

Общаясь при дворе с магнатами, он исподволь заводил такой разговор:

– Слыхали вы, пан Язловецкий, что говорили давеча на ужине у каштеляна? Будто бы составляется какой-то заговор против короля. И вроде их вожак сохраняет инкогнито.

– Скажу вам по секрету, граф: ходят упорные слухи о каком-то то ли заговоре, то ли тайном обществе, имеющем целью свержение Батория. Но даже члены этого общества не знают, кто у них главный.

– Представьте, дорогой пан Янек, я тоже слышал, что магнаты готовят мятеж. Вот только кто этим руководит, держится в строжайшей тайне.

Двум-трем вельможам, особенно недовольным королем, Франсуа высказал свои «предположения»:

– Уверен, во главе заговора стоит известная личность, сударь. Вроде кого-нибудь из братьев Зборовских. Они ненавидят короля и гетмана Замойского.

– Это, конечно, только догадка, пан Милош, но мне думается, что мятеж возглавит Самуил Зборовский. Не зря же он подался в Запорожскую Сечь, видно, хочет привлечь казаков.

Вельможи передавали эту «новость» друг другу, каждый раз добавляя что-то от себя, и через несколько недель вся шляхта знала, что Самуил Зборовский собирает недовольных королем магнатов, чтобы отобрать у него власть.

А Франсуа меж тем не унимался:

– На днях один мой приятель рассказывал, что его друг написал пану Самуилу о своем желании участвовать в мятеже. И представьте, пан Станислав, тот его с радостью включил в число заговорщиков.

– Говорят, пан Радзивилл, что уже несколько человек списались со Зборовским об этом деле.

И полетели письма. Самуил, до которого дошло известие, что он якобы возглавляет какой-то заговор, за несколько месяцев получил два десятка предложений от потенциальных участников. «А почему бы и нет?» – подумалось ему. В тот момент он готовился выступить в поход на Молдавское княжество, чтобы захватить престол господаря. «Если не получится – пойду на Польшу. В конце концов, приверженцы у меня уже есть!»

В марте 1584 года в Краков пришла весть о смерти царя Московии Иоанна. У него осталось два сына, Федор, ставший новым царем, и двухлетний Димитрий. Стефан Баторий радостно потирал руки: с Федором, известным своей кротостью и благочестием, договориться будет намного проще.

Все шло, как предполагал Франсуа. После провала Молдавского похода Зборовский озаботился организацией заговора против Стефана Батория. Он велел своим братьям Анджею и Кшиштофу снестись с царем Московии и императором Священной Римской империи, а сам с частью войска отправился в Польшу. Романьяк его разгадал: темпераментный и надменный Зборовский даже не скрывал, что идет на Краков, и похвалялся сместить Батория и Замойского.

Франсуа решил, что настало время разоблачить недруга перед королем, но тут вмешался непредвиденный случай. Один из лучших лютнистов Польши, Войцех Длугорай, служил в то время у Анджея Зборовского. Однажды магнат оскорбил музыканта, и Войцех, решив отомстить, выкрал несколько писем, в которых Самуил описывал братьям детали заговора, и переслал их Великому гетману коронному. Ну а тот, конечно, показал их Баторию.

Разгневанный Стефан, до которого слухи о заговоре доходили уже давно, приказал Замойскому арестовать бунтовщика. Но, поскольку король польский не имел полномочий казнить подданного за еще не случившийся мятеж, он велел как повод использовать давнее дело об убийстве Анджея Ваповского.

Как только Самуил со своим войском вступил в Малопольское воеводство, его тут же арестовали посланники Великого гетмана. Они тайно схватили смутьяна и доставили в Вавельский замок. Здесь его заперли до вынесения королем приговора. Баторий объявил, что бунтовщик будет казнен, и добавил с усмешкой:

– Мертвая собака не укусит.

Франсуа торжествовал. Наконец-то свершилось! Два года он распускал дурацкие слухи, и его план сработал! Причем обезглавлен магнат будет не за какой-то мятеж, а пусть формально, но все же за убийство Анджея. Горячий нрав, из-за которого когда-то погиб его друг, теперь погубил и самого Зборовского.

На 26 мая 1584 года была назначена казнь. Франсуа присутствовал при ней, стоя в первом ряду и незаметно улыбаясь в пышные, по польской моде, усы. Злодея раздели до жупана и вывели на специально построенный высокий помост. Ксендз наскоро отчитал молитву и исчез, а вместо него появился палач – огромный детина в ярко-красном плаще с капюшоном и в маске – и указал приговоренному на плаху.

Франсуа в последний раз вгляделся в лицо ненавистного шляхтича, рассчитывая увидеть в его глазах страх. Но страха не было; Зборовский оглядел собравшуюся толпу надменным взглядом и шагнул к плахе. Презрительно усмехнувшись, он встал на колени и положил на нее голову. Романьяк не отрываясь смотрел на него, чтобы собственными глазами увидеть, как убийца его друга расстанется с жизнью.

Палач, потоптавшись рядом с Самуилом, по знаку распорядителя взмахнул огромным топором. Толпа дружно вскрикнула. В ту же секунду отрубленная голова свалилась с плахи и, кувыркаясь и подпрыгивая, покатилась по помосту. Кровь из нее хлестала во все стороны, и Франсуа, стоявший на полшага впереди других, почувствовал, как тысячи брызг упали на его лицо и одежду. Пару секунд спустя голова замерла напротив барона, и выпученные мертвые глаза уставились на него, словно обличая виновного.

Романьяк почувствовал приступ дурноты. Содрогаясь от омерзения, он зажал рот рукой и стал протискиваться сквозь толпу.

* * *

Франсуа остался при дворе. Теперь уже ничто не мешало ему со спокойной совестью служить королю. Он был стар и мудр, часто давал толковые советы и вскоре стал для Батория почти другом.

Поскольку король и многие его соотечественники-придворные плохо говорили по-польски, Франсуа захотелось выучить венгерский. Это было несложно, ему доводилось регулярно общаться со множеством венгров.

Все чаще Франсуа задумывался о том, что будет делать, когда придет его время умирать. Ему было уже под семьдесят, что в то время считалось почти долгожительством. «Смогу ли я хладнокровно забрать чью-то жизнь, чтобы продлить свою?» – спрашивал себя барон. Но в глубине души он уже знал ответ.

Однако первым смерть подстерегла Стефана Батория. В начале декабря 1586 года, находясь в своем замке в Гродно, король неожиданно занемог и через неделю умер. Для Франсуа, Яна Замойского, да и многих других придворных кончина правителя стала большим ударом. Медики сделали вскрытие, но ничего конкретного, кроме того, что у Батория были увеличены почки, сказать не смогли.

Пошли слухи об отравлении. Романьяк вспомнил, что незадолго до болезни короля в Гродно гостил Станислав Стадницкий, приходившийся казненному Самуилу Зборовскому племянником. Барон не сомневался: пан Станислав причастен к смерти Батория. Он поделился своими подозрениями с гетманом, тот дал приказ арестовать Стадницкого для дознания, но его уже и след простыл.

* * *

Оставаться в Кракове не было смысла. Простившись с Замойским и другими близкими знакомыми, Франсуа той же зимой уехал в Оршу. Там он первым делом отправился в нотариат, где составил завещание на всю местную собственность в пользу Яна-Станислава, сына Анджея Ваповского. А баронство во Франции он завещал Екатерине Медичи, с которой по сей день изредка переписывался.

По весне он переехал в замок возле Дубровно – в деревянной постройке он чувствовал себя намного уютнее. Здесь зимой следующего года он узнал об избрании шведского королевича Сигизмунда на польский трон. Но его это уже не волновало: придворная жизнь для него закончилась со смертью Стефана Батория.

В Дубровно Франсуа прожил несколько лет. Иногда к нему приезжали краковские гости, однажды его навестил Замойский, но сам барон уже никуда не выезжал. Годы брали свое, ему минуло семьдесят, когда-то стройный стан согнулся, твердости в ногах поубавилось, все чаще его мучили приступы кашля, лихорадка и грудная жаба.

Размышляя о прожитых годах, Франсуа удивлялся, как мало он успел сделать: «На что я потратил свою жизнь? На жалкие интриги? И чего ради? Я занимал высокое положение, имел такие большие возможности и что в результате сделал? Ни семьи, ни детей, наследство, и то некому оставить».

Время летело незаметно. Весной 1589 года Франсуа узнал о кончине Екатерины. А еще через полгода пришла весть о смерти Генриха. Королем Франции стал Генрих Наваррский, именно его Франсуа спас той страшной августовской ночью. Династия Валуа, о сохранении которой так пеклась Екатерина, как и предсказывал Нострадамус, оборвалась.

Все это окончательно подкосило Франсуа. Он часами сидел в кресле и, глядя в окно, вспоминал годы, проведенные в Париже. А потом подолгу всматривался в зеркало, пытаясь разглядеть в своем отражении черты маленького Франсуа, каким он помнил его со стороны, когда звался еще Рене Леграном. «Как странно сложилась жизнь, – думал он, – я забрал себе тело сына и родословную дочери. Так есть ли что-то от меня самого?»

Часть III

Димитрий

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Майкл Голд замолчал, горестно глядя в потолок. Воцарилась тишина. Викарию совсем не хотелось прерывать его размышления. Наконец доктор заговорил:

– Пять лет прожил я в Дубровно, и это было время, когда я вдоволь смог поразмышлять. Я думал о детях, о своей вине перед ними, о том, что к старости рядом со мной не осталось ни одного близкого человека. Я считал, что это и есть возмездие за мои грехи… Но не знал тогда, что я лишь в начале пути.

– В начале пути? – эхом повторил викарий.

– Да, дорогой друг. Я много думал, колебался, сомневался… Что делать, когда придет мой час? Умирать совсем не хотелось… И наконец решил: да, я заберу чью-нибудь жизнь, но постараюсь найти человека дурного, может быть, преступника, вора. Воспользуюсь его телом, чтобы творить добро. Позже я понял, что это был самообман, попытки оправдать подлость в собственных глазах. Но тогда воспринял эту идею всерьез и даже начал наводить справки, чтобы найти какого-нибудь негодяя. Но судьба решила иначе.

– Вы не смогли отыскать преступника?

– О, найти недостойного человека во все времена легко, – усмехнулся Голд. – Я просто не успел, мне помешал случай. Произошло это в июне 1591 года, стояла сильная жара, было сухо и душно. Надо вам сказать, что, несмотря на возраст, я по-прежнему любил ездить верхом и в тот день после завтрака поехал прогуляться. В поисках местечка попрохладнее я отправился в лес, начинавшийся чуть восточнее Дубровно. Спокойным шагом ехал я по тропе, как вдруг за деревьями раздался рык и мелькнуло что-то темное. Я до сих пор не знаю, медведь это был или волк, но лошадь моя шарахнулась в сторону, взбрыкнула, взвилась и понесла. Ломая ветви, она мчалась среди деревьев, а я, вопреки всем правилам, вынужден был наклониться и припасть к самой холке, чтобы мне не выколол глаза первый же сук.

Я пытался ее остановить, натягивал поводья, поворачивал ее голову набок, но ничего не помогало. Приподняться я не мог – в любой момент ветви могли меня ранить или опрокинуть наземь. А если не сесть прямо, откинувшись назад – остановить несущуюся лошадь почти невозможно. Представьте мое положение: семидесятичетырехлетний старик несется через лес на одуревшей от страха кобыле в жаркий, душный день.

Случись это в поле, на открытой местности, я бы справился с лошадью. А тут… Скажу честно, я испугался. Чем дольше мы мчались, тем тяжелее мне приходилось. Бешеная скачка была мне уже не по силам, а духота и страх лишь ухудшали ситуацию. В груди разлилось сильное жжение, в глазах потемнело, стало трудно дышать, и с каждой минутой положение мое было все безнадежнее. И вот настал момент, когда я понял, что сейчас потеряю сознание и свалюсь с лошади или, того хуже, запутаюсь в стременах, и она потащит меня за собой. В это мгновение мне показалось, что справа лес поредел и мелькнул просвет. Задыхаясь и хрипя, я отчаянным усилием постарался повернуть животное в том направлении. Это, очевидно, отняло у меня остатки сил, мысли мои помутились, члены ослабли, я соскользнул с лошади, и последнее, что помню, – жуткий удар копытом куда-то в бок. Я упал на землю и потерял сознание.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулся я… впрочем, нет, нельзя сказать, что я очнулся. Просто в какой-то момент начал слабо соображать и почувствовал, что кто-то меня тормошит. И еще – сильнейшую боль в боку. Звонкий девичий голос что-то говорил, но слов я не разбирал.

От ступней вверх по ногам пополз какой-то странный, словно могильный, холод. Я понял, что умираю, и последним усилием постарался сосредоточиться. Все мое существо, все мои мысли были нацелены только на одно – успеть! Сил открыть глаза не было, но каким-то чудом мне удалось поднять руку и коснуться тормошившего меня человека. Уже впадая в беспамятство, я мысленно произнес: «Твоя душа во мне, моя душа в тебе» – и тут же ощутил знакомое головокружение. Боль мгновенно ушла. Я был спасен и почувствовал такое облегчение, что из глаз моих сами собой полились слезы.

Когда головокружение прошло и пелена спала, я понял, что стою на коленях, а рядом лежит тело, минуту назад бывшее моим. Глаза Франсуа закатились, язык вывалился изо рта, камзол был залит кровью. И в это мгновение я услышал крик:

– Димитрий! Димитри-ий!

С трудом оторвав взгляд от распростертого передо мной тела, я обернулся на голос. Деревья здесь были значительно реже, а шагах в двадцати начиналось открытое поле. У кромки леса стоял очень высокий дородный господин в длинном, до пят, кафтане и пристально вглядывался в чащу. Было ясно, что зовет он меня.

– Ja tutaj![29] – привычно крикнул я по-польски и обомлел: голос у меня был женский. В ужасе я вскочил, опустил глаза, стараясь рассмотреть свое новое тело, и с облегчением увидел, что одет в полотняную рубаху и мужской камзол. Взглянул на руки и наконец понял – я снова оказался в теле ребенка!

Скажу откровенно, я даже не огорчился. Перспектива оказаться девицей пугала меня гораздо больше. А стать мальчиком, снова начать свою жизнь с нуля – пожалуй, ничего лучшего в моей ситуации и ожидать было нельзя.

Между тем великан в длинном кафтане приблизился и спросил по-русски:

– Что случилось?

О господи! Так это не Польша! Проклятая кобыла унесла меня в Московию! Я перепугался: всей Европе было известно, как притесняют цари своих подданных. И мне предстоит здесь жить?!

– Что случилось, Димитрий?

Опасаясь говорить по-русски, я пожал плечами и кивнул на распростертое тело. Дородный господин наклонился к нему и приложил палец к шее Франсуа.

– Мертв, – коротко сказал он. – Ты нашел его здесь?

Я снова кивнул. Он тяжело вздохнул, выпрямился и обнял меня:

– Ну-ну, будет, батюшка. Не плачь.

И направился к полю, на ходу махнув мне рукой:

– Пошли. Пора ехать.

На мгновение я замешкался, глядя на тело Франсуа. Слезы текли ручьем.

– Adieu, mon fils![30] – прошептал я и побрел за незнакомцем.

Русское царство, XVI век

Вдоль кромки леса вилась дорога, чуть в стороне стояла подвода, запряженная гнедой лошадью, на козлах сидел мужичок в белой рубахе и коричневых штанах. Господин уверенно залез на подводу и уселся на деревянной лавке, покрытой толстой шкурой; Димитрий последовал за ним.

– Ты до ветру-то успел? – улыбнулся незнакомец.

Мальчик непонимающе поднял брови.

– Ну в лес-то ты зачем пошел? Аль забыл?

Димитрий засмеялся и кивнул. Теперь ясно, как ребенок его нашел: зашел в лес по нужде. Удивительное везение!

Подвода тронулась, и поначалу Димитрию показалось, что они следуют в сторону литовской границы, но вскоре дорога повернула на юг. «Куда ж мы едем? Спросить? Ох, боязно».

С русским языком он познакомился еще в Орше и худо-бедно его понимал. Но сейчас говорить опасался: а ну как проявится акцент? Поэтому он сидел молча, благо и спутник его не был особо разговорчив.

Димитрий исподтишка разглядывал незнакомца, с которым теперь, видимо, будет связана его жизнь. Тот был высок, красив, богатырского сложения, лет тридцати. Явно не беден, тонкого плетения тафтяной кафтан говорил скорее о купеческом происхождении. Лицо открытое, взгляд прямой и решительный, усы, борода. «Кто это? Отец?» Димитрий украдкой оглядел свою одежду. Грубая рубаха, простенький зипун… «Хм… я крестьянин? А что ж я делаю рядом с этим господином?» Вопросам не было конца.

Кучер повернулся и крикнул через плечо:

– Скоро поворот на Смоленск, Михайло Никитич.

– Нам в Красен, Прохор, – ответил богатырь и повернулся к Димитрию: – Так помни же, ты Ивашка, кучеров сын. Уж не прогневайся, батюшка, сам знаешь, что за нужда нам с тобой таиться.

Димитрий кивнул, стараясь скрыть удивление, и призадумался. Этот знатный господин везет его куда-то, веля называться чужим именем. Чего ради? Да, похоже, жизнь у него начинается весьма интересно.

Постепенно тревога оставила его, и он мысленно вернулся к событиям этого дня. Надо же, еще утром он был стариком-французом, живущим в Литве, а теперь – русский мальчик лет семи-восьми, если судить по росту. Он ощущал необыкновенную легкость во всем теле, так непохожую на старческую немощь, которую он чувствовал последние годы. Ему хотелось вскочить, закричать, замахать руками, хотелось прыгать, бегать, резвиться. Безумная радость охватила его – он бессмертен! Впервые он сознательно воспользовался своим даром, чтобы избежать кончины. Он мог бы сейчас лежать в лесу, испустив дух, а вместо этого в юном, здоровом теле едет на подводе, и впереди у него целая жизнь! Невероятно! Он забыл угрызения совести, забыл недавние планы воспользоваться телом преступника… Сейчас он даже не вспоминал, что лишил жизни маленького мальчика по имени Димитрий. Он был счастлив и горд своим даром.

* * *

Между тем солнце уже клонилось к закату. Подвода въехала в небольшое село с деревянной церквушкой и остановилась у постоялого двора. Михаил Никитич потребовал две отдельных комнаты на втором этаже и ужин. И затем, наклонившись к хозяину, тихо добавил:

– Я жду брата. Когда он придет, пошлите его ко мне.

Хозяин поклонился и проводил гостей в их комнаты. Поужинали они вместе. Димитрию показалось, что его спутник относится к нему с непонятным почтением. Пока он гадал о причинах, Михаил Никитич закончил трапезничать, помолился перед иконой в красном углу и сказал:

– Собирайся ко сну, батюшка, а я пойду к себе. Прохор скоро появится, не тревожься.

Димитрий сел и задумался. Почему его должно беспокоить, придет ли кучер? Московиты и поляки жили рядом и довольно хорошо знали друг друга, обычаи и уклад жизни у них были схожи. Казалось, много лет прожив в Польше, он должен был бы понимать, что сейчас происходит. Но нет, почти каждая фраза ставила его в тупик.

В это время за стеной послышался голос Михаила Никитича. Ему отвечал какой-то господин, но слов Димитрий понять не мог. Он приник ухом к дощатой перегородке, однако все равно слышал лишь обрывки фраз. «Я должен знать, о чем они говорят, иначе мне вовек не разобраться», – решил он и осторожно вылез в окно. Комнаты их находились на втором этаже, на улице уже стемнело, и Димитрию пришлось нелегко. Здание постоялого двора было сложено из толстых бревен, и, держась за раму, он осторожно переступал по бревну, пока не приблизился к соседнему окну. Здесь он замер и весь обратился в слух.

– …и опасность еще не минула, – говорил незнакомый голос.

– Если Василий Иваныч был там… Как думаешь, Федор, он уже знает, что ошибся? – спросил Михаил Никитич.

– Скорее нет, он его с младенчества не видел. Но всяко, мы должны стеречься, братец.

– Понимаю. Но все в ум не возьму, зачем это Василию?

– Если Димитрия не будет, то после смерти старшего брата кто наследует? – вопросом на вопрос ответил Федор.

– Борис?

– А ежели Борис опорочен? Ведь все уверены, что это его рук дело.

– Ясно, – вздохнул Михаил, – Василий сам метит…

– Вот именно. И Марья Федоровна в этом невольно помогла ему, обвиняла Битяговского, а ведь всем известно, что он Борисов человек.

– Да ни при чем она, этот нехристь так все обстряпал, что вина по-всякому на Бориса падает.

– И то верно. Да к тому ж сам дознание и ведет.

– Что же нам делать? – помолчав, спросил Михаил.

– Спрятать его, вестимо. Андрей Щелкалов вестника послал в Ильинский монастырь, так что вас там ждут и лишних вопросов задавать не будут. Настоятелем там игумен Афанасий, надежный человек. В общем, поезжай в Ростиславль, сдашь его с рук на руки, и пусть наш честной отрок побудет покамест послушником.

– Далеко это?

– И сотни верст не будет, дня за два доберетесь.

– Ты уверен, братец, что мальчишка в безопасности? Не ищут ли его уже?

– Не тревожься, Михаил, ничто на это не указывает. А даже если б искали, то зря, что ли, ты через Тверь такой крюк давал? Подумают, что Димитрия вывезли в Валаам аль в Ладогу, чтоб укрыть в одном из тамошних монастырей.

– Добро, с Божьей помощью все сделаю как надо. Будешь в Москве, кланяйся нашим.

Они еще немного поговорили о каких-то домашних делах и начали прощаться. Димитрий, переступая по бревну, вернулся к своей комнате, залез в окно и юркнул в постель. Кучер еще не появился, и это его обрадовало: нужно было многое обдумать в тишине.

«Кое-что проясняется, – размышлял он, – похоже, мне в будущем причитается какое-то наследство, а некий Василий сам на него метит и потому за мной охотится. Гость этот, Федор, явно брат моего Михаила Никитича. И оба они в сговоре против таинственного Василия, хотят мне помочь и спрятать меня от него. Есть еще какой-то Щелкалов, он тоже на их стороне. Договорился, чтобы меня укрыли в монастыре. Но кто же они и почему хотят меня спасти? Надеются себе что-то урвать? А может, друзья моего отца? Видимо, уже покойного, раз наследством сейчас владеет мой старший брат. А Василий и этот, как его… Борис… они, похоже, наши родственники. Да, вроде бы все складывается… А наследство-то явно не маленькое, раз из-за него поднялась такая кутерьма».

Скрипнула дверь, и вошел Прохор. Внимательно посмотрев на Димитрия, он закрыл окно, потушил свечу и лег на широкой лавке у двери.

* * *

Наутро чуть свет они двинулись в путь. Димитрий угрюмо смотрел на проплывающие мимо леса и поля. От его вчерашней эйфории не осталось и следа. Да, он спасся, но при этом потерял свою жизнь, и теперь его ждет монашеская келья в чужой, пугающей стране.

– Что это ты, батюшка мой, все молчишь? Как того поляка нашел, так с тех пор слова не сказал.

На глаза Димитрия навернулись слезы.

– Почем ты знаешь, что он поляк? – прошептал он, стараясь подражать русскому произношению.

– Так по одежде видать. Не о чем, право, убиваться. Уж не захворал ли ты?

– Нет, просто грустно.

– Ну-ну, – Михаил погладил его по голове, – не плачь. Вестимо, без матушки остаться тяжко, да и дядьев своих, сказывают, ты любишь. Ничего, Бог даст, еще свидитесь.

Решив, что это хорошая возможность что-то разузнать, Димитрий всхлипнул и спросил:

– Когда?

– Да кто ж его знает, – вздохнул Михаил Никитич, – то одному Господу ведомо. Но ведь ты уже не маленький, скоро девять годков тебе минет. Так что не плачь, молись и жди. А за того поляка не тревожься, я в приказную избу весть о нем послал, заберут его да похоронят по-христиански. А ежели какой посол аль гость из Речи Посполитой сейчас в Смоленске есть, так ему отдадут, чтоб туда отвез. В родной землице небось лежать-то покойнее.

Димитрий был разочарован: узнать удалось немного. Значит, ему сейчас восемь лет, у него есть мать, с которой он вынужден был расстаться, и дядья, видимо, те самые Василий и Борис, о которых вчера говорили братья Никитичи. «Надо попробовать еще что-нибудь выяснить».

– А сейчас куда мы едем?

– В Ростиславль, к отцу Афанасию. Поживешь покамест в монастыре, а там видно будет.

– А ты со мной останешься?

– Нет, батюшка мой, не серчай. В Москву мне надо. Прохор с тобой останется.

Заночевали в Ямполье, а к вечеру следующего дня прибыли в Ростиславль. Ильинский монастырь находился внутри крепостной стены, почти в центре города. За частоколом стояло несколько деревянных храмов, часовня, длинное бревенчатое здание, в котором размещались кельи, трапезная и домик настоятеля. При обители был довольно большой сад, а в дальнем конце двора возвышались кресты монастырского кладбища.

Оставив Димитрия ожидать в подводе, Михаил прошел через резные ворота и скрылся в доме отца Афанасия. Через полчаса он вернулся в сопровождении юноши лет шестнадцати в длинной серой рясе.

– Обо всем договорено. Иди, батюшка мой, служка тебя проводит. А ты, Прохор, отнеси вещи, а сам будешь жить во-он в том доме вместе с другими трудниками.

Михаил наклонился к самому уху мальчика и прошептал:

– Не забудь же, ты Ивашка, сын Прохоров. Обо всем остальном ни-ни. Я или кто-то из моих братьев дадим знать, когда тебе можно будет объявиться.

Он ласково погладил ребенка по голове и на прощание перекрестил его.

– Ну храни тебя Господь, чадо.

Вслед за служкой Димитрий поплелся к резным воротам.

* * *

И началась монастырская жизнь. Сам настоятель Афанасий поговорил с мальчиком, рассказал ему о правилах обители и об обязанностях Димитрия. В них прежде всего входило присутствие на службах, обучение чтению и письму на старославянском языке, а также помощь в хозяйственных делах.

Прохор, представлявшийся его отцом, работал при монастыре, а на деле, как понимал Димитрий, охранял его. Но пока ничто ему не угрожало. Дни, заполненные однообразным трудом, наводили на мальчика скуку, он ждал каких-то событий, которые пролили бы свет на заговор, сложившийся вокруг него.

Однажды Димитрий осторожно попытался выяснить у «отца» подробности своего происхождения, но вскоре понял, что мужичок и сам немного знает. Прохор рассказал, что жил в селе Измайлово Московского уезда и был крепостным Федора Никитича. В начале мая 1591 года барин велел везти его в Ярославль, где он и его младшие братья несколько дней жили на подворье какого-то боярина.

– А вскоре и тебя, батюшка, привез туда Михайло Никитич.

– Что же дальше? – нетерпеливо спросил Димитрий.

– Так дальше ты знаешь, – удивился Прохор. – Барин своего мальчика-поваренка Богдашку, тебя и двух братьев своих, Михайло и Александра Никитичей, в Тверь отправил. А там мы и разделились, Александр Никитич с Богдашкой на север вроде подались, а мы втроем сюда вот.

Димитрий задумался: «Непонятно».

– А сколько всего братьев у твоего барина, Прохор?

– Да, почитай, с десяток их в семье. Две или три девицы, остальные все братья.

– А фамилия их как?

– Христос с тобой, неужто забыл? Романовы они.

Ночью, лежа в своей крошечной келье, Димитрий размышлял об услышанном. «Получается, дело было в Ярославле. Романовы… где-то я слышал эту фамилию. Значит, они люди известные. Нет, не купцы, как я раньше думал, а знатные господа, крепостных имеют. И они узнали, что мой дядя по имени Василий собирается оттяпать мое наследство. А как именно? Убить меня хочет? Что ж, это вполне вероятно, нравы тут дикие, а за хороший куш и во Франции угробить могут… При этом вину он хочет свалить на другого моего дядю, Бориса. И тогда братья Романовы похищают меня и прячут в этом монастыре. Зачем? Не проще ли было рассказать все старшему брату? И почему такая возня за наследство, если он жив? Может, он при смерти? Да, вероятно, иначе все это не имело бы смысла. Итак, мой старший брат умирает, а я единственный наследник. Судя по тому, сколько вовлечено народу, отец наш богат, а то, что моим спасением занимаются Романовы, показывает, что он еще и знатен. Что ж, неплохо. Но при чем здесь поваренок Богдашка?»

Димитрий долго ворочался, пытаясь найти разгадку, и вдруг его осенило: «Двойник! Ну конечно! Романовы заметали следы. Один из братьев повез Богдашку в противоположном направлении, чтобы в случае погони сбить преследователей со следа. Ничего себе! Что ж там за наследство такое?!» Димитрий заснул с приятным ощущением собственной значимости.

* * *

Дни шли за днями, Димитрий постепенно привык к тому, что все видят в нем ребенка, к своему новому телу. Был он для своего возраста невысок, но широкоплеч и крепок, одна рука казалась немного короче другой. Как-то раз, сбежав купаться на реку, он увидел свое отражение: круглое лицо, упрямый взгляд, чуть капризная линия губ и большая, шариком, бородавка под правым глазом. В целом своей внешностью он остался доволен, хотя и подумал, что Франсуа в детстве был симпатичнее.

В первые же недели своего пребывания в монастыре Димитрий сблизился с тем самым служкой, который когда-то встретил его у ворот. Звали его Тихон, ему было уже пятнадцать, и он сразу же начал опекать маленького товарища: будил его на рассвете, помогал разбираться в сложностях старославянского, вместе с ним прибирался в церкви и часовне. Вскоре, несмотря на разницу в возрасте, они подружились.

Жизнь в обители текла неспешно, монотонно, постепенно Димитрий к ней привык и даже стал находить что-то приятное в этом однообразном течении времени. Но происхождение маленького мальчика, телом которого он завладел, так и оставалось для него тайной, пока не произошло событие, открывшее ему невероятную правду.

Он жил в монастыре уже полгода. Холодным ноябрьским утром шла служба в честь Димитриевской субботы. В этот день традиционно поминали всех усопших православных, а имена самых видных из них назывались в течение молитвы. Димитрий, который еще не очень хорошо понимал старославянский, слушал вполуха бормотание пономаря. Тот читал молитву памяти благоверного князя Димитрия Донского. Вдруг мальчику послышалось, что пономарь назвал князя отроком.

– Почему отрок? – шепотом спросил Димитрий стоявшего рядом Тихона. – Он же взрослый был, я читал про него.

– Нет, Ивашка, совсем маленький, ну вот как ты.

Стоявший рядом послушник грозно посмотрел на них, и ребята примолкли. Но позже, вместе с другими монахами чинно семеня в трапезную, Димитрий снова задал тот же вопрос:

– Тишка, ты мне объясни, а то я не понял. Почему Димитрий Донской был отроком? Разве не он Куликову битву выиграл?

– Он. Но ты ж не о нем спрашивал?

– А о ком же? Ведь там читали про Донского?

– А, понял, – засмеялся Тихон. – Сначала, да, про него, а потом перешли на князя Димитрия Угличского, вот он и есть отрок.

– А кто это?

– Да как же, Ивашка, неужто не знаешь? Это невинно убиенный царевич Димитрий, младший сын Иоанна Мучителя.

– Нет, не слыхал. Кто ж его убил?

– Да бог знает, – вздохнул Тихон. – Жил он в Угличе, в своем удельном княжестве, с матушкой и дядьями. Подошел к нему кто-то на улице да ножом по горлу и резанул. Из Москвы бояре приезжали, чтоб разобраться, решили, что вроде как сам он себя поранил в припадке немочи падучей. Ножик у него в ту пору в ручке был, а тут болезнь с ним и приключилась.

– Странно, – задумчиво сказал Димитрий, – никогда не слышал, что самому себе можно горло случайно перерезать.

Тихон, понизив голос, добавил:

– Сказывают, Борис, царицын родич, приказал его извести, потому как сам на престол московский метит.

Тут они вошли в трапезную, и разговор пришлось прекратить.

История эта произвела гнетущее впечатление на Димитрия. Это ж надо, ребенка зарезать! Он лег спать, с брезгливостью думая о царицыном родиче Борисе. Но и во сне, казалось, продолжал он обдумывать подробности Тишкиного рассказа, что-то неуловимо тяготило его, смутная догадка уже появилась в голове, но еще не вылилась в конкретную мысль.

Забывшись тяжелым сном, Димитрий видел Тишку, который смотрел на него и повторял: «Царевич совсем маленький был, ну вот как ты». И то ли во сне, то ли уже наяву пришла наконец разгадка. Он рывком сел в постели, ошалело оглядываясь и лихорадочно сопоставляя то, что знал от Михаила Никитича и Прохора, с тем, что рассказывал Тихон.

«Сейчас правит царь Федор, сын Ивана Мучителя, стало быть, Димитрию он приходится старшим братом. Царицын родич – это, конечно, Борис Годунов, я еще в Польше слышал, будто он вместо царя правит. Романов говорил про мать и дядьев, с ними жил и царевич. Непонятно только, кто этот Василий, который приказал отрока убить, а вину свалил на Годунова. Как же это выяснить? Ах да, Федор Никитич упоминал, что этот Василий сам дознание ведет… Нужно выяснить, кто вел следствие после смерти царевича, и если окажется, что имя этого боярина – Василий, он знатного рода и может претендовать на престол, то сомнений больше не останется».

Но тут ему пришла в голову другая мысль:

«Так, стоп. То, что я подслушал в беседе братьев Романовых, в самом деле очень похоже на историю царевича. Если б подосланные Василием убийцы не успели сделать свое черное дело, если бы отрок сбежал, то можно было б предположить, что я и есть царевич Димитрий. Но ведь он убит. Ему перерезали горло, это видели люди, было дознание, по нему читают поминальные молитвы. Сомнений быть не может, он мертв. Тогда это просто совпадение, и я не имею никакого отношения к царевичу. Если только… если только Романовы не подменили Димитрия на другого отрока, а самого царевича не увезли. Верно! Самое правильное в этом случае – переодеть ребенка в крестьянское тряпье, назвать чужим именем и спрятать. Например, в монастыре. Вот оно, вот оно! Похоже, я нашел разгадку!»

Едва дождавшись утра, Димитрий снова приступил с вопросами к другу:

– Тиш, помнишь, ты мне вчера про царевича убиенного сказывал?

– Ну?

– А когда он помер?

– Да уж, почитай, с полгода будет. На преподобную Ефросинью весть пришла, значит, в мае.

У Димитрия екнуло сердце: «Сходится!»

– А что за бояре приезжали в Углич на дознание, не знаешь?

– Откуда ж? – удивился Тихон. – Кто-нибудь из самых знатных небось. Сам Годунов Борис Федорович, а может, Шуйский Василь Иваныч. А больше я никого и не слыхал из бояр-то. Да и зачем тебе?

Чем дольше Димитрий об этом размышлял, тем более уверялся, что его догадка верна. Ему вспомнились злоключения мадемуазель де Шаль, тетка которой хотела получить деньги сестры и поэтому убила ее мужа-наследника, а вину свалила на следующую претендентку, саму Изабель.

И в самом деле, все сходится. После смерти царя Иоанна у него осталось два сына, Федор и младенец Димитрий. Новым царем, естественно, становится старший сын. Борис Годунов, приходящийся родичем жене Федора, забирает власть в свои руки. А знатный боярин Василий Шуйский, сам желающий в будущем занять трон, нанимает убийц, избавляясь тем самым от двух соперников, Димитрия и Бориса: один мертв, а на другого падает страшное подозрение. И хотя дознание сделало вывод, что царевич погиб случайно, наверняка Шуйский шепнул кому-то о вине Бориса, и очень вероятно, что эти слухи помешают Годунову стать царем. Но убийца ошибся: Романовы заменили Димитрия другим мальчиком, а подлинного царевича увезли и спрятали. «Такое нельзя проделать без участия родичей. Наверняка мать и дядья все знали». В результате умертвили кого-то другого, может быть, того самого поваренка Богдашку… Хотя нет, Прохор утверждал, что они все вместе доехали до Твери, а потом Богдашку повезли на север… «Да, все верно, я царевич Димитрий! И я стану царем! Наконец-то я смогу обрести власть, о которой так долго мечтал!»

Внезапно он вспомнил, что Федор Романов говорил про Василия: тот не видел царевича с младенчества и, значит, не подозревает о подмене. А дознание закончилось подтверждением несчастного случая. То есть, кем бы ни был убитый ребенок, для всего мира Димитрий теперь мертв. «Смогу ли я доказать свое происхождение? Конечно, ведь моя мать и другие родичи живы. Да и Романовы в случае надобности подтвердят, что я царевич. Ведь для того они меня и спасли, чтобы отблагодарил их, когда сяду на престол».

Мысль о том, что он сможет претендовать на трон самой огромной в мире страны, буквально сводила с ума. «Да и какой страны! Армия сильнейшая, народ богобоязненный, верный, женщины красивы как на подбор! И все это будет под моей властью, все подчинится моей воле!»

Немало времени понадобилось Димитрию, чтобы свыкнуться с мыслью о своем царском происхождении и будущем могуществе. Конечно, он жил при дворе французских королей, считался кузеном Екатерины и дядей ее детей, но всегда помнил, что это лишь удачная выдумка, позволившая ему занять высокое положение. По сути, он оставался сыном перчаточника. Но теперь все было по-другому. Волею случая он присвоил тело настоящего царевича и сейчас все больше ощущал себя сыном русского государя. Все чаще грезил он о будущей безграничной власти.

* * *

Между тем время шло, дни складывались в месяцы, а месяцы – в года. Димитрий рос, внешне все более превращаясь в послушника, но в душе призвания к служению не имел. Он все время ждал, когда появятся Романовы и призовут его на царство. Хотя, конечно, было понятно, что, пока царь Федор жив, ожидать этого не приходится.

Со временем Димитрий стал подмечать изменения в своем характере. Ему не сиделось на месте, все время куда-то тянуло, он то и дело нарушал устав монастырской братии, его часто наказывали, но это не помогало. В нем бушевала страсть к авантюрам и какая-то бесшабашная, граничащая с безумием удаль. Чем дольше он учился, чем глубже постигал православие, тем сильнее верил, что ему, царевичу, ничто не страшно, что он Богоизбранный и Господь охранит его от любых опасностей. Ему даже стало казаться, что он не вполне человек. Нет, он выше, раз уж он бессмертен, волен отнять жизнь у любого, да еще по совершенной случайности вселился именно в царевича. «Это не может быть совпадением, – размышлял он в восторженном исступлении, – определенно, я больше, чем человек. Я высшее существо!»

* * *

Вечером 7 января 1598 года Михаил Никитич Романов приехал к старшему брату Федору в знаменитые на всю Москву белокаменные палаты в Зарядье. Выскочив из саней и поеживаясь от трескучего мороза, он почти бегом направился к дверям.

Внутри стены и потолок палат были щедро украшены росписью, узкие окна с полукруглым верхом забраны резными решетками, лавки вдоль стен обиты красным бархатом. Хозяин восседал за длинным дубовым столом, заставленным кувшинами, блюдами, жбанами и кубками. Федор, увидев брата, улыбнулся и указал на обитый тисненной кожей стул, приглашая присоединиться к трапезе. Но тот, жестом велев слугам выйти, с ходу выпалил:

– Царь умер!

Федор Никитич ахнул, перекрестился на красный угол, пробормотав поспешно: «Покой, Господи», и нетерпеливо спросил:

– Кого наследником оставил?

Михаил развел руками:

– Никого. Сказал – на все воля Божия, с тем и преставился.

Глаза старшего брата блеснули. Опустив голову на грудь, он задумался. Михаил налил себе медовухи, выпил и сказал:

– Федор, надо срочно за Димитрием ехать.

– Погодь.

– Да чего годить? Объявим, что он жив, да надежных людей в Ростиславль пошлем. Наше время начинается, царь всю жизнь будет нам благодарен за спасение.

– Не торопись, Михаил, с этим всегда успеется.

– Что ты задумал?

Федор молчал. Казалось, в уме он просчитывает возможные варианты.

– Допустим, – наконец начал он, – что Димитрия нет. Кого тогда могут выбрать?

– Ну-у… Годунова могут. Тебя могут. Князя Мстиславского, Богдашку Бельского аль Шуйского.

– Нет, Бельский с почившей династией сродства не имеет, так что вряд ли осмелится… Федька Мстиславский, конечно, фигура видная, первый боярин в думе, но до меня ему далеко.

– Не пойму, куда ты ведешь?

– А вот куда, братец. Из всех бояр только три человека всерьез будут на трон претендовать – я, Василий Шуйский да Бориска. И шанс у меня неплохой. Так зачем же от нашего счастья отказываться да Димитрия звать?

Михаил в изумлении отпрянул:

– Да что ты, Федор? Да как же? Димитрий – царь наш законный, не можем мы его предать.

Федор Никитич нетерпеливо тряхнул головой:

– Ты вот что, Михаил. Сейчас отправляйся к братьям нашим и скажи им, чтобы про Димитрия ни слова. Наоборот, пусть бояр подговаривают за меня высказываться. Повалим Бориску и заживем! Династию Романовых приведем на престол!

– Да в уме ли ты, братец?

– Ты мне всегда доверял и сейчас доверься. Все будет как нужно. Езжай к Алексашке, Ваньке, Василию, в общем, ко всем нашим. И строго-настрого вели, чтоб рот на замке держали. А я к Щелкаловым поеду, авось договорюсь с ними.

– В Кремль тебе надо, там все бояре ныне.

– Что ж, добро, туда и поеду. Лишь бы с патриархом не встретиться. Уж этот точно Бориску поддержит. А потом к Щелкалову.

Михаил сокрушенно покачал головой. Конечно, стать членом новой царской династии ох как соблазнительно… Но как же Димитрий? «Нехорошо, совсем нехорошо».

Видя его колебания, Федор подошел к брату и похлопал его по плечу:

– Не думай плохого, мы царевича не обидим. Коли будем видеть, что Годунов нас осиливает, тут же про него и скажем. В конце концов, все одно, что мы, что Димитрий на троне, лишь бы не Бориска, ханское отродье.

– Не лежит у меня душа к такому лживому делу, Федор.

– Сам подумай, что для Руси лучше. Я человек опытный, в летах, а Димитрий что? Юнец-послушник, сколько ему сейчас годков-то, пятнадцать? Он небось уже и помнить не помнит, от чьего семени рожден. Ну что он хорошего может сделать? Где ему понять чаяния людей? Да к тому ж, сам знаешь, он сын от шестого брака Иоанна, невенчанного. Половина бояр его и за наследника-то не признает. Объявится он, а тот же Годунов повелит его схватить. И либо смерть ему будет, либо смута на Руси, ежели кто из бояр за него встанет.

Тяжело вздохнув, Михаил кивнул:

– Это да. Ладно, давай попробуем. Но помни, Федор, отрока я в обиду не дам. Пусть живет безмятежно.

Федор Никитич кивнул, серьезно посмотрел на Михаила и положил руку ему на плечо:

– Клятву, брат, даю тебе нерушимую. Ежели стану царем, Димитрия не трону.

* * *

Ранним утром следующего дня князь Василий Иванович Шуйский садился в сани, чтобы ехать в церковь. Лет сорока пяти, среднего роста и телосложения, с длинной окладистой бородой и суровым взглядом, он был одним из знатнейших бояр Руси. Род Шуйских состоял в родстве с Рюриковичами, чем князь Василий очень гордился.

Кутаясь в богатую, усыпанную драгоценностями соболью шубу, он уселся в сани и уже готов был крикнуть вознице «Трогай», как вдруг услышал за спиной:

– Здрав будь, боярин.

Князь обернулся и в сумрачном предутреннем свете разглядел стоящего сбоку мужичка в тулупе и валенках. Василий узнал Яшку Кулака, стольника из дома Андрея Щелкалова. Тот когда-то был думным дьяком и главой Посольского приказа, человеком огромной власти. Но год назад впал в немилость, и царь Федор, по наущению Годунова, от всех должностей его отстранил. Тем не менее Шуйский по-прежнему его побаивался и на всякий случай пристроил среди челяди Щелкалова соглядатая, который доносил ему обо всех событиях, случавшихся в доме дьяка. Это и был Яшка Кулак.

– А, это ты, – пробормотал Василий, – с чем пожаловал? Сказывай скорее, на заутреню опаздываю.

– Я, боярин, с вестью великой, – притоптывая на морозе, вполголоса начал Яшка. – Насилу до утра дотерпел, хотел к тебе сразу бежать.

– Ежели ты о том, что царь Федор давеча преставился, так был я при этом.

– Вечор приезжал старший Романов к хозяину…

Шуйский перегнулся через бортик саней, чтобы лучше слышать Яшку, и знаком приказал ему говорить шепотом.

– Ну? Да сказывай же, лихоимец!

– Руга-алися они – страсть. Федор Никитич все баял, что, мол, царем стать хочет, и уговаривал хозяина помочь ему супротив Бориса Федорыча, Годунова то есть. А Щелкалов кричал, что не бывать этому и пока, мол, царевич Димитрий жив, никому, окромя него, не царствовать. И что, дескать, не для того они его от убийц спасали, чтоб ныне, когда время его пришло, о нем позабыть.

Даже в сумерках было видно, как побледнел Шуйский. «Господи! А ведь тогда еще болтали, что, мол, царевич во гробе сам на себя не похож! Неужели проклятые Романовы одурачили меня?!» Кое-как справившись с волнением, он спросил Яшку:

– Всё? Больше ни о чем не говорили?

– Хозяин сказывал, что сам за царевичем поедет. Мол, после такого коленца веры нет никому. Так прямо и заявил: сам поеду, и никто меня не остановит.

– А куда, куда поедет-то, не сказал? – нетерпеливо спросил Шуйский.

– Вот этого не ведаю, – развел руками Яшка.

Над Москвой раздался колокольный звон: звали к заутрене. Кинув Яшке две серебряные копейки и строго приказав обо всем услышанном не болтать, Василий крикнул вознице «Гони», и сани исчезли в предутренней дымке.

* * *

Двумя неделями позже в палатах Федора Никитича на Варварской[31] улице собрались пятеро братьев Романовых: сам хозяин, Михаил, Александр, Иван и Василий. Плотно закрыв дверь, Федор сказал:

– Братья мои, вечор получил я худую весть: убит Андрей Щелкалов.

Никитичи дружно ахнули, перекрестились и затихли, ожидая продолжения.

– В день, когда почил государь наш, поехал я к Щелкалову и предложил наш план. Но он словно белены объелся, решительно все отверг и сказывал, что, мол, только Димитрию на Руси править, иному никому. И посулил на следующий же день самому за ним в Ильинский монастырь отправиться. А давеча мне донесли, что найден он мертвым у Можайска.

Михаил тревожно вскинул голову:

– Федор?!

– Да нет же, нет, Миша, – успокоил старший брат, – не я это. Потому и позвал вас. Андрей Яковлевич в запале так громко кричал, что весь дом слышал про Димитрия. Вот и подумалось мне: кто-то из челяди донес либо Борису, либо Шуйскому, тот и приказал Щелкалова сгубить.

Александр, высокий широкоплечий красавец, осторожно спросил:

– А ты уверен? Мертвый – это еще не убиенный.

– Пытали его, Алексашка. И нашли привязанным к дереву. Видать, хотели вызнать, где Димитрий сокрыт, да не рассчитали, что Андрею Яковлевичу годков-то уж сколько. Он и помер, не выдержав, и, думаю, про Ильинский монастырь ничего не сказал.

– Чего ж тогда нам беспокоиться? – недоуменно спросил самый младший из братьев, Василий.

– А того, – вздохнул Федор, – что кто-то о Димитрии разузнал. Борис ли, Шуйский ли, пока неведомо, но чую, ждать нам теперь беды. Наверняка к нам уже и соглядатаев приставили, так что за царевичем ехать нельзя никому. И всем вам велю стеречься, чтоб ничем более себя не опорочить.

Уставившись неподвижным взглядом в расписную стену, Иван угрюмо пробормотал:

– Да теперь уж стерегись, не стерегись, все одно. Изловят да силой про Димитрия все и выпытают.

– Нет, братья, – возразил Михаил, – должны мы насмерть стоять, что ничего про него не знаем. Неможно нам выдать царевича. А что изловят – так это мы еще посмотрим. Бог даст, Федор наш станет царем, и страшиться нам будет нечего. А вот коли выберут, паче чаяния, Бориску, тогда да… тогда держись.

– Ежели выберут того, кто послал Щелкалова убить, то сразу же нам опала будет, – кивнул Федор. – А вот коль царем станет, скажем, Борис, а про Димитрия прознал Шуйский, тогда мы еще поборемся.

– По всему видать, Годунов стелет мягко, – вздохнул Василий. – Бояр уговаривает сестрицу свою, вдову цареву, на престол поставить. Ловко ему будет от ее имени-то править.

– В любом случае, братья, – подытожил Александр, – быть нам готовыми ко всему. И к величию, и к опале, и к смерти лютой.

Никитичи повздыхали и стали расходиться. А Федор остался сидеть в кресле тисненой кожи, задумчиво глядя в пол.

* * *

Утром семнадцатого февраля колокольный звон над Кремлем возвестил о начале выборного Земского собора. Более полутысячи представителей боярства, духовенства, купечества, стрельцов, горожан собрались под золотыми куполами Соборной церкви Успения[32].

Руководил этим собранием патриарх Иов, открытый сторонник Годунова. Сам Борис предпочел не появляться, он заперся в Девичьем монастыре[33] и передал, что трон принимать не желает. Однако все понимали, что это был лишь хитрый ход.

Бояре по большей части были за Федора Романова, но дворяне, стрельцы и посадский люд высказывались за Бориса. Когда патриарх Иов понял, что большинство голосует за Годунова, он выступил с пламенной речью, в которой призвал «романовцев» подписать грамоту об избрании Бориса Федоровича. И добился-таки своего: Годунов был избран на царство, а в Девичий монастырь отправился крестный ход с мольбой к «отцу-Борису» принять престол московский.

Проигравшие Романовы с тревогой ждали развития событий. Они не знали, что бывший думский дьяк Щелкалов был убит по приказу Шуйского, и в любой момент ожидали, что их вздернут на дыбу, чтобы выпытать, где прячется Димитрий. Однако Годунов, напротив, осыпа́л Никитичей милостями, и жили они в достатке и почете. О Шуйском же, наоборот, царь словно забыл, обращался к нему редко и никакого расположения не выказывал. Коварный Василий Иванович терпел больше двух лет и наконец не выдержал: выдал государю тайну, когда-то поведанную ему Яшкой Кулаком. Борис, которого и без того беспокоило положение выбранного, «неприродного» царя, пришел в ужас, узнав, что где-то прячется законный наследник Иоанна Мучителя. Для Романовых начались страшные времена.

* * *

Ничего о событиях, происходящих в Москве, Димитрий не знал. И потому, когда в конце января 1598 года в Ильинскую обитель дошла весть о смерти царя Федора, с нетерпением ждал прибытия кого-нибудь из Романовых. Но дни шли за днями, а никто из Никитичей не объявлялся. В конце зимы стало известно об избрании на царство Бориса Годунова. Димитрий терялся в догадках, пытаясь понять, почему за ним никто не приехал. Спросить было не у кого: Прохор к тому времени уже умер. Самостоятельно действовать пятнадцатилетний Димитрий пока был не готов и потому остался в обители до лучших времен.

Настоятель монастыря, отец Афанасий, составлял подробную летопись о последнем столетии истории Руси. Грамотный и расторопный Димитрий приглянулся ему, и игумен, уже плохо видевший, поручил ему записывать летопись. Юноша этой работе обрадовался, ведь он получил возможность подробно ознакомиться с историей страны, которой собирался править. Но через некоторое время он заскучал, дело это было монотонным и медленным, а ему хотелось приключений и авантюр. Молодая кровь бурлила, в теле чувствовалась мощь и удаль. Тем не менее он старательно делал записи, и через три года летопись была готова. В день окончания работы он пришел к настоятелю Афанасию, поклонился ему в пояс и сказал:

– Отец, мы закончили летопись. Позволь же теперича мне уехать.

– Что ж, – вздохнул игумен, – я знал, что рано или поздно это случится. По природе своей ты не монах, я давно это узрел. Тебе уже осьмнадцать годков, верно? Самое время совершать подвиги во славу отечества.

– Благодарствую, батюшка, – снова поклонился Димитрий.

– Когда боярин Михаил Никитич привез тебя, он оставил мне кое-что. И велел отдать тебе, когда ты, Иван, вырастешь. Чую, время пришло.

Настоятель ушел в свою келью, а через несколько минут вернулся, неся в руках кованый ларец. Было заметно, что ему тяжело держать сундучок, и Димитрий поспешил освободить старца от его ноши.

– Что это?

– Сие мне неведомо, сын мой, я его не открывал. Ларец заперт, вот ключ, вернись к себе, отомкни и увидишь.

– Отец, а о Михаиле Никитиче не слыхал ли ты чего?

– Ох-ох-ох, – лицо старца стало печальным, – горькая судьбинушка постигла и его, и его братьев. В опале они, обвинили их в ворожбе, и приказал царь наш государь сослать их всех. Старшего, Феодора, в монахи постригли, остальных в кандалах держат.

Димитрий остолбенел, широко раскрытыми глазами глядя на игумена.

– Да за что же?!

– Так за ворожбу, вроде как венценосца нашего извести они хотели. Но люди сказывают, что будто ведают братья тайну какую-то, и пытались царевы слуги ее выпытать, да только Романовы держались крепко, вот и сослали их на верную смерть.

– Вор[34]! – вскипев, неосторожно выкрикнул Димитрий. – Ничего, скоро он узнает, что есть на Руси настоящий царь!

Настоятель в ужасе перекрестился:

– Господь с тобой, сын мой, грех и думать-то такое.

Несколько успокоившись, юноша сказал:

– Прости, отец мой. Прошу тебя, напиши мне грамоту, что иду я в Киев, в Печерскую лавру, поклониться святыням. И молись за меня. Дело мне предстоит нелегкое и опасное.

* * *

Неделей позже Димитрий уже был на пути к границе Речи Посполитой. Он решил, что самое правильное – поискать поддержку в Великом княжестве Литовском и в Польше. Среди панов уйма авантюристов, и наверняка кое-кто из них захочет поддержать русского царевича, незаконно лишенного трона. А в том, что он действительно сын Иоаннна Мучителя, не было теперь никаких сомнений: в кованом ларце Димитрий нашел золотой наперсный крест, усыпанный драгоценными камнями, довольно большой и полый, внутри него лежали частички мощей. Абсолютно ясно, что такая вещь могла принадлежать только очень знатной персоне.

Кроме того, в сундучке находились бумаги, подтверждающие личность Димитрия. Там было письмо от матери, Марии Нагой, в котором она объясняла, почему дала согласие подменить сына другим мальчишкой, документ, подписанный его дядей, Афанасием Нагим, с изложением того, как был найден некий Ивашка Истомин, отрок, «схожий обликом с царевичем», и бумага за подписью Федора Романова – в ней подробно был изложен план замены Димитрия и маршрут побега. Последняя строка была дописана Михаилом: «И оставил я сего спасенного отрока в Ильинском монастыре Ростиславля на попечении игумена Афанасия, хотя тот и не ведал об его особе, лета Господня 7099 июня в двадцатый день». Дата Димитрия не удивила, он давно привык, что летоисчисление на Руси велось от сотворения мира, а не от Рождества Христова, как в остальной Европе.

Польша, XVII век

Благополучно миновав приграничную заставу, летом 1601 года Димитрий оказался в Литве. Он направился в глубь Речи Посполитой, рассчитывая примкнуть к свите или войску какого-нибудь знатного шляхтича, которого могла бы заинтересовать история царевича.

Но это оказалось сложнее, чем он предполагал. Раньше в Польше он считался вельможей, дядюшкой короля, и все двери для него были открыты. А как свести дружбу с панами, если ты бедный безвестный юнец? Очень скоро Димитрий понял, что не только сблизиться, но даже познакомиться с каким-нибудь шляхтичем будет трудной задачей. Сообразив, что о присоединении к чьему-либо войску мечтать не приходится, он решил поступить в услужение к богатому пану.

Поначалу он направился в Оршу, надеясь найти работу у владельца своего прежнего замка. Но оказалось, что Ян-Станислав Ваповский, которому он, еще будучи Франсуа, завещал все земли, продал их короне, и в Оршанском замке никто теперь не жил. Еще несколько недель Димитрий потратил, чтобы найти работу где-то в округе, но безуспешно. Приближались холода, и он отправился на юг.

Останавливаясь в тавернах и на постоялых дворах, он заводил бесчисленные знакомства, но все они были бесполезны, пока наконец в начале зимы не встретил пухлого, болтливого человека по имени Демид Голун. Тот служил подчашим у воеводы киевского, которым, по иронии судьбы, оказался князь Константин, дядя и опекун Эльжбеты Острожской. Узнав, что Димитрий ищет место, Демид пригласил его помощником. Тот, не раздумывая, согласился: кроме корыстного интереса, ему было любопытно посмотреть на дядюшку своей несостоявшейся жены. Вместе с новым знакомым он отправился в Острог, где в родовом замке жил князь.

Острожский замок оказался небольшим, но крепким. Возведенный на холме, он был окружен толстой зубчатой стеной с четырьмя башнями и донжоном. По всему периметру в стенах виднелись бойницы, из которых торчали пушечные стволы. Сам замок был трехуровневый, на нижнем, подземном, хранились боеприпасы, лошадиные сбруи, продовольствие, запасы вина, в одной из комнаток из земли бил родник. Средний уровень был отдан под хозяйскую трапезную и гостевой зал, а на верхнем находились жилые комнаты. Рядом с замком возвышалась кирпичная Богоявленская церковь – князь Острожский был православным. Среди прочих построек была и типография, в которой двадцать лет назад приглашенный князем дукарь[35] Иван Федоров напечатал первую русскую Библию.

Князь Константин оказался дородным стариком лет семидесяти пяти. Вид его разбередил в душе Димитрия давно зажившую рану. Он ходил по коридорам замка и думал, что когда-то здесь жила княгиня. Впрочем, он ни о чем не сожалел: не умри тогда Эльжбета, вряд ли он мог бы сейчас претендовать на московский престол.

Да и тосковать по ней Димитрий не мог: вся жизнь в теле Франсуа, словно подернутая легкой дымкой, казалась ему теперь далекой и ненастоящей. Господи, как давно это было, да и было ли?

В обязанности Демида входил выбор вин и медовухи, он пробовал каждый напиток и после этого подносил его князю. В ведение Димитрия он отдал винные погреба. С утра до вечера царевич принимал пузатые деревянные бочонки с вином, маркировал их, раскладывал по полкам, а когда Демид присылал список напитков к обеду, тащил их в трапезную и переливал из бочонков в большие золоченые емкости. Хозяина он видел лишь издалека и никогда с ним не общался, но это его не смущало: Димитрий верил в свою счастливую звезду и в то, что рано или поздно ему представится случай открыть свою тайну князю.

Через полгода так и случилось: Демид занемог и попросил Димитрия подменить его на время болезни. Царевич, одетый в богатую ливрею, торжественно встал рядом с золоченой купелью, держа в руке чашу и внимательно глядя на распорядителя трапезы.

В этот вечер князь ужинал один. По знаку дворецкого Димитрий поднес к столу чашу с вином и осторожно перелил его в кубок. Пан Острожский пригубил вина, даже не взглянув на подчашего. Димитрий вернулся на свое место.

Через несколько минут дворецкий-распорядитель снова подал знак, и юноша направился к князю. Но, не дойдя до него пары шагов, споткнулся, и хотя и удержался на ногах, но пролил наполненную чашу на нарядный камзол пана Константина.

Князь, с ног до головы облитый вином, вскочил и в ярости залепил Димитрию пощечину.

– Да что ж ты делаешь, неуклюжая бестолочь! – заорал Острожский. – Вон отсюда!

Кровь бросилась юноше в лицо, но он сдержал свой гнев и лишь горько заметил:

– Если б его светлость ведал, на кого поднял руку, то жалел бы об этом до конца своих дней.

Константин удивленно отпрянул и с усмешкой спросил:

– И кто же ты, подчаший?

Димитрий расправил плечи, вскинул голову и торжественно ответил:

– Так знай же, князь, что за столом тебе прислуживал сам царевич московский Димитрий, сын Иоаннов!

С этими словами он расстегнул пуговицы ливреи и продемонстрировал висящий на груди крест. Константин, изумленно хлопая глазами, долго смотрел на него. Было заметно, что богатый крест и гордый вид подчашего произвели впечатление. Но пан был человеком осторожным, потому, поколебавшись, сказал:

– Мне неведомо, царевич ты или нет, и узнать правду я не способен. А потому прошу тебя – покинь мои владения, кем бы ты ни был. Как пришел, так и уходи.

* * *

Пришлось Димитрию искать другого покровителя. Невозможно описать, как он был разочарован реакцией князя Острожского. Царевичу казалось, что стоит лишь открыться какому-нибудь знатному пану, как он, Димитрий, тут же получит и почет, и помощь. Но он ошибся. «Что ж, придется начинать сызнова. Только не отчаиваться! Я непременно найду того, кто даст мне войско и поможет отобрать у Бориса московский престол!»

И Димитрий снова отправился в путь. Помотавшись несколько месяцев, он оказался в литовском городке Брагин, и тут ему улыбнулась удача: он смог устроиться сокольничим к князю Адаму Вишневецкому, владельцу этих мест. Поскольку юноша прекрасно ездил верхом и в своей прошлой жизни не раз принимал участие в королевской охоте, выполнять эту работу для него не составляло труда. В его ведении находился Соколиный двор, где разводились кречеты, соколы и ястребы. Наравне с девятью другими сокольничими Димитрий кормил птиц, ухаживал за ними, обучал их. На княжескую охоту брались чаще всего соколы, с красотой полета которых другие птицы соперничать не могли.

Охоту князь Вишневецкий любил, и царевичу часто доводилось его видеть. Он был высок, широкоплеч, лет тридцати пяти, с коротко стриженными волосами и лихо закрученными усами.

Пан Адам, в свою очередь, приметил молодого сокольничего: тот держал себя почтительно, но с достоинством, без подобострастия и угодничества. «Ему бы самому князем быть», – не раз думал Вишневецкий, глядя на гордую осанку юноши.

Несмотря на частые встречи с паном Адамом, возможности открыться ему все не представлялось. Время шло, со дня отъезда Димитрия из монастыря минуло два года, а он ни на шаг не приблизился к своей цели. Устав ждать счастливого случая, царевич решил действовать сам.

В августе 1603 года княжеского духовника позвали к умирающему слуге. Войдя в прохладную комнату, которая располагалась в подвале Брагинского замка, он увидел лежащего на кровати бледного юношу. Священник осторожно подошел и сел на стоящий рядом с постелью стул.

Наблюдая за ним из-под ресниц, Димитрий мысленно улыбнулся: «Какое горестное выражение лица… Он меня жалеет. Не зря я двое суток не ел и не спал, выгляжу хуже некуда».

Он открыл глаза и тихо заговорил:

– Похоже, отец, пришел мой смертный час. Я хотел бы покаяться в своих грехах.

– Говори, сын мой.

– Я называл себя ложным именем и всю жизнь вынужден был скрываться. Меня зовут не Иван Прохоров. Я – Димитрий, сын царя московского Иоанна. Дядья мои и братья Романовы обманом заменили меня похожим мальчиком, который и был убит. И грех этот, батюшка, мучает меня всю жизнь.

Димитрий говорил долго, и хотя голос его был слаб и часто прерывался, история казалась весьма убедительной. Закончив свой рассказ, он добавил:

– Прошу тебя, отец, исполни мою просьбу: в изголовье моей постели спрятаны бумаги, передай их князю, когда я умру. Пусть убедится, что слова мои правдивы, и похоронит меня с почестями, достойными особы царской крови. Коли не дал мне Господь жить в соответствии с моим положением, так пусть хоть после смерти получу я то, чего достоин.

Ошарашенный духовник пробормотал приличествующие случаю слова, покинул «умирающего» и тут же направился к князю Вишневецкому.

Пан Адам был человеком умным и проницательным, а потому не спешил верить в рассказ сокольничего. Но не мог не вспомнить: он сам, глядя на юношу, не раз думал, что держится тот достойнее многих знатных особ. Живя на границе Московии, Вишневецкий знал о слухах про выжившего царевича, слышал и о том, что Романовы по надуманной причине были сосланы. Сложив все воедино, он решил, что по меньшей мере история эта заслуживает внимания, и отправил к Димитрию лакея с заданием незаметно вытащить бумаги. Другого слугу он послал за лекарем.

Царевич лежал, повернувшись к стене, когда дверь тихонько приоткрылась. Он замер, притворившись спящим. Через несколько мгновений он почувствовал, как чья-то рука осторожно обыскивает изголовье кровати. «Сработало!»

Внимательно изучив бумаги, составленные и подписанные Нагими и Романовыми, пан Адам тотчас велел привести лекаря, который к тому времени уже успел осмотреть «больного». Едва тот зашел в комнату, князь поднялся ему навстречу:

– Вы уже побывали у него, пан доктор? Что с ним?

– Лихорадка, немочь и сильная усталость, ваша светлость, – с поклоном ответил эскулап.

– Прошу вас, заклинаю, не дайте ему умереть! – воскликнул пан Адам. – Просите любую награду, лишь бы он остался жив.

– Непременно, ваша светлость. Конечно, все в руках Господа, но я сделаю все, что смогу.

Лекарь покинул пана Адама в приподнятом настроении. Он прекрасно понимал, что Димитрий отнюдь не при смерти и поставить его на ноги будет несложно. «Я теперь богатый человек!»

* * *

Едва Димитрий увидел эскулапа, то сразу понял, что вслед за ним появится и князь. Так и случилось: вечером пан Адам уже сидел рядом с его кроватью, пытливо глядя на «больного».

– Я должен покаяться перед вами, – начал князь, – я приказал похитить ваши бумаги, пока вы спали. Простите мою дерзость, но важность известия, дошедшего до меня, перевесила доводы совести.

Царевич слегка улыбнулся:

– Я понимаю вас, пан Вишневецкий. Не каждый день мертвецы встают из гроба.

– Вот именно. Полагаю, вам понятна и моя растерянность. Ныне я даже не знаю, как к вам обращаться.

– Зовите меня Димитрием Иоанновичем или просто паном Димитрием. Я скоро предстану пред Господом, поэтому смысла скрываться больше нет.

– Что вы, пан, что вы, – замахал руками князь, – поверьте, вы поправитесь, обещаю. Я понимаю, сейчас вы устали, и мучить вас не буду, позвольте лишь один вопрос: в бумагах вашей… эм-м… Марии Нагой упоминается некий крест как порука вашего высокого положения…

Димитрий развязал ворот рубахи:

– Вот он, пан Вишневецкий, прошу взглянуть.

Князь помог юноше снять с шеи тяжелый наперсный крест, подошел к стоящей на столе свече и замер, любуясь мерцающими драгоценностями. Вещица явно произвела на него впечатление.

– Да-а, такой крест достоин царевича московского. Как же случилось, что вы… пан Димитрий, сумели спастись?

Снова пересказав уже ставшую привычной историю, Димитрий устало откинулся на подушку. Заметив это, князь виновато сказал:

– Ох, вы утомились, простите великодушно. Я тотчас ухожу, отдыхайте, но сегодня же прикажу перевести вас в мои покои.

И на цыпочках вышел из комнаты.

Димитрию понадобилось несколько дней, чтобы «выздороветь». Он отоспался, наелся и теперь чувствовал себя превосходно. Счастливый лекарь доложил князю, что опасность миновала, получил щедрое вознаграждение и благополучно отбыл. А пан Адам связался со своими родичами, кузеном Михаилом и троюродным братом Константином, и вскоре царевич, сидя за накрытым столом, беседовал со всеми троими.

– Пан Димитрий, – осторожно начал хозяин, – теперь, когда вы здоровы, не могли бы мы поговорить о наших планах?

Недоуменно посмотрев на него, Димитрий старательно делал вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Видите ли, пан, – вмешался Михаил, худощавый шляхтич с усами и казацким чубом на лысой голове, – мы полагаем, что вам нет нужды таиться. Напротив, вам следует занять престол московский, а мы вам в этом поможем.

«Вот оно, начинается», – с ликованием подумал Димитрий, а вслух сказал:

– Трон отца принадлежит мне по праву, да, но откуда взять силу, чтобы вырвать его из рук Годунова?

– Мы поможем вам, Димитрий Иоаннович, – произнес Константин, гордого вида пан лет сорока.

– Позвольте мне спросить, панове: что сейчас происходит на Руси? Уже больше двух лет минуло, как я оттуда уехал. Будут ли мне люди рады?

Пан Михаил нахмурился:

– В государстве твоем, царевич, дела идут худо. Голод в Московии невиданный. Прошлым и позапрошлым летом беспрерывно лили дожди, урожаи погибли на корню, и вот уже третий год происходят голодные бунты. Едят кошек, собак, по улицам московским ползают и щиплют траву, ровно скот. Народ шепчет, что это наказание Господне за то, что выбрали в цари убийцу Димитрия.

– Что ж, это нам на руку, – кивнул Адам. – Они будут рады, что «природный» царь вернулся, и поддержат вас.

На глазах Димитрия выступили слезы.

– Значит, народ умирает от голода? Господь карает их, потому что на троне не я? Тогда я приложу все усилия, чтоб вернуть престол отца моего!

Димитрий не лукавил: за последние десять лет он успел привыкнуть к мысли, что все жители Московии – его подданные, и это породило в нем любовь к русским и ответственность за них. Он не просто хотел власти, он желал стать добрым правителем, который покончит с деспотизмом прежних царей, введет на Руси европейские законы и в конце концов сделает свой народ счастливым.

Братья Вишневецкие одобрительно закивали.

– А не знает ли кто из вас, что стало с Романовыми?

– Ой, их судьба всем известна, – махнул рукой князь Константин. – Старшего из них с супружницей насильно в монастырь постригли, а остальных по ссылкам раскидали. Двоих или троих уже сгубили, но кто-то из них еще жив.

Кулаки у Димитрия сжались, он оглядел всех троих и решительно сказал:

– Что ж, панове, ежели вы дадите мне войско, я отплачу сторицей, когда на Москве сяду.

– Давайте разработаем план, братья, – обернулся Адам к родичам. – Во-первых, начнем с того, что представим пана Димитрия королю. Если Сигизмунд не даст армию для похода, то начнем собирать ее сами.

– В Запорожскую Сечь гонцов пошлем, казаки до драки охочи, многие придут, – добавил Константин.

Димитрий откашлялся.

– Еще надобно послать в Русское царство людей, чтоб разнесли по стране слух обо мне. Не сомневаюсь, это нам очень поможет.

– Хорошо, – кивнул пан Адам, – сделаем.

– Вам надобно перейти в католицизм, – обратился Константин к царевичу, – это позволит вам получить поддержку нашего духовенства, иезуитов и, возможно, самого папы римского.

Димитрий задумался: «А кто я на самом деле? По убеждениям католик, но тело мое крещено в православие». Он согласно кивнул.

– Что еще, панове? – спросил Адам.

– Я готов выделить в своих владениях город, скажем, Лубны, – сказал Михаил, – для вербовки и сбора войска.

– А я, – подхватил Константин, – постараюсь привлечь к нашему делу пана Мнишека, моего тестя. Он, как вы знаете, великий кравчий коронный, воевода сандомирский и прочее, в общем, человек весьма влиятельный. Если нам удастся заинтересовать его, то, возможно, он сумеет привлечь на нашу сторону Сигизмунда.

Они еще долго оговаривали детали своего плана, и в конце концов решено было отправляться к королю немедля. Для начала договорились ехать в Вишневец, в замок князя Константина, а оттуда – через владения пана Мнишека в Краков.

* * *

Жители Вишневца встретили Димитрия с почестями: благодаря усилиям трех братьев не только город, но вся Волынь уже знала о появлении чудесно спасшегося царевича.

В течение двух недель в просторном замке князя Константина ежевечерне проходили приемы и балы, на которые съезжалась знать со всей округи. Димитрий выступал на всех обедах, темпераментно произнося речи, призывая панов поверить в серьезность его дела и помочь ему. Здесь он завел множество знакомств и впервые воочию увидел, что собрать войско для похода на Москву вполне реально: многие шляхтичи проявили к нему интерес и обещали поддержку. В числе гостей князя были и русские, они относились к царевичу с восторгом и благоговением. Он был для них полубогом: три голодных года убедили московитов, что Господь против правления Бориса Годунова; все мечтали, чтобы на трон вновь сел «природный» царь.

Князь Константин надарил Димитрию одежды, лошадей, драгоценностей, и вскоре вместе с паном Адамом огромным кортежем они выехали в Краков. А Михаил Вишневецкий вернулся в свои земли, чтобы набирать войско для будущего похода на Русь.

Через десять дней кортеж прибыл в Самбор: здесь на холме возвышался замок Ежи Мнишека, тестя пана Константина. Слуги разместили гостей в просторных комнатах замка, выделив Димитрию самую удобную.

Кроме обычной мебели – кровати, резных стульев и лавок, стола и многочисленных подсвечников – в комнате стояло обитое бархатом кресло под балдахином, подозрительно напоминающее трон. «Похоже, пан Мнишек уже наслышан обо мне», – с удовлетворением подумал юноша.

Часом позже раздался стук в дверь, вошел пан Адам.

– Нас ждут с ужином, царевич, – поклонился он. – Мы с Константином готовы вас сопроводить.

Посреди огромного зала для приемов стоял заставленный яствами и канделябрами стол и множество стульев, а во главе стола Димитрий увидел такое же кресло, как в его комнате. Гости склонились в почтительном поклоне. Вперед вышел высокий полный господин лет пятидесяти с зачесанными назад волосами и длинной черной бородой, одетый в темно-синий жупан и бордовый кунтуш. Это был хозяин Самбора, сандомирский воевода Ежи Мнишек. Он тепло и почтительно приветствовал Димитрия и даже попросил разрешения его обнять. Поговорив пару минут с царевичем и князьями Вишневецкими, он сделал широкий жест рукой, указав на стоящих среди гостей юношу и девушку лет пятнадцати.

– Позвольте представить вам, пан Димитрий, моего сына Николая и дочь Марианну, или по-русски – Марину.

Те приблизились и поклонились. Царевич наклонил голову, а подняв ее, встретился глазами с Мариной и… Ему показалось, что весь мир вокруг исчез, он не видел ничего, кроме ее темных глаз, которые изучающе смотрели на него. Высокий лоб, тонкий прямой нос, небольшие коралловые губки… Димитрий почувствовал, что ему не хватает воздуха, внутри все горело, сердце бешено колотилось, а пальцы начали странно дрожать. И в то же мгновение понял: ему не нужен поход на Русь, не нужна корона московская, если этой невысокой стройной девушки не будет рядом с ним.

Еще никогда он не влюблялся столь внезапно и сильно. Сидя во главе стола на кресле-троне, он вспоминал женщин, которые украсили его жизнь, – Женевьеву, Анну де ла Тур, Луизу дю Руэ, Эльжбету Острожскую – и понимал, что ни к одной из них не испытывал ничего подобного. То, что он чувствовал сейчас, не походило ни на что: это была любовь-жажда, любовь-молния, ему казалось, что он просто умрет, если какое-то время не будет видеть этого лица… Живя на свете больше века, он научился рациональности и сейчас пытался анализировать, что же с ним происходит. Он внимательно разглядывал Марину: розовое, расшитое золотыми нитями платье, украшенное высоким гофрированным воротником-фрезой, на черных, гладко зачесанных волосах покоится усыпанная жемчугом тиара, изящные руки, холодный взгляд и горделивое, даже надменное выражение лица. Конечно, она красавица, но мало ли привлекательных женщин встречал он? «Да, с ней будет нелегко, глаза ее горят умом и силой».

Весь ужин как завороженный наблюдал Димитрий за Мариной, рассеянно отвечая на тосты в его честь. Он понимал, что вряд ли такая панна увлечется им: он был невысок, широк в плечах, кряжист и, конечно, внешне явно проигрывал многим здешним щеголям. Но он был царевичем и на это решил сделать ставку.

После ужина гости перешли в соседний зал, еще большего размера, и начались танцы. Димитрий не раздумывая подошел к Марине и поклонился. Она слегка присела в реверансе, и они отдались во власть полонеза.

Царевич вел партнершу, замирая от восторга. Она же, по-прежнему сохраняя надменное выражение лица, иногда бросала на него любопытные взгляды. Димитрий наклонился к ней и восхищенно прошептал:

– Как вы прекрасны, панна Марина! В жизни своей не встречал подобной красоты!

– Подозреваю, пан Димитрий, что, живя в монастыре, вы вообще немногое видели, – лукаво улыбнулась она.

– О, вам знакома история моей жизни?

– О ней все говорят. Особенно о том, как вы чудом избежали гибели в Угличе.

– Ну, то было вовсе не чудо, – засмеялся Димитрий, – а преданность моих подданных.

– И что же вы теперь собираетесь делать? Соберете войско, чтобы отнять у Бориса трон? Боюсь, чтобы победить царя московского, вам не хватит и всей армии Речи Посполитой.

– Я готов рискнуть и пойти с несколькими тысячами, – запальчиво ответил царевич. – Я верю в свою счастливую звезду. Не сомневайтесь, вельможная панна, я буду править в Москве.

Девушка посмотрела на него долгим, изучающим взглядом и кивнула:

– Странно, но я верю вам, пан Димитрий.

От этих слов душу царевича захлестнула теплая волна, словно Марина ответила на его чувство.

Музыка кончилась, и Димитрий проводил партнершу к ее креслу. Пан Мнишек, стоявший рядом, взял его под руку и, отведя в сторону, спросил:

– Как вам понравилась моя Марина, пан Димитрий?

– О, она прекрасна, – восторженно ответил тот, – я и представить себе не мог, что на свете бывает подобная красота!

Довольный воевода рассмеялся:

– Большая честь слышать это от вас.

Снова зазвучала музыка, Димитрий обернулся и увидел, что Марина танцует в паре с молодым франтом. Девушка улыбалась ему, а он что-то нашептывал, склонившись к ее ушку. У царевича свело скулы от ревности. Рассеянно отвечая пану Мнишеку, он с трудом дождался окончания танца и решительно двинулся к Марине. Взяв ее под руку, Димитрий с улыбкой произнес:

– Дорогая панна, от вас невозможно отойти. Чуть отвернешься, и вас похищают какие-то щеголи.

– Уж не ревнуете ли вы, пан Димитрий? – кокетливо спросила девушка.

– Конечно.

– С чего бы?

Зазвучала музыка, и они снова отдались плавным волнам полонеза.

– Я люблю вас, прекрасная панна, – горячо зашептал Димитрий, – едва увидев вас, я почувствовал в душе огонь, который не сможет погасить ни время, ни расстояние.

– Не рано ли вы заговорили о любви?

– Смейтесь, панна Марина, смейтесь. Я сам готов смеяться над собою, потому что отныне я себе не принадлежу. Все мои мысли – лишь о вас, все мои желания – это ваши желания. Приказывайте, а я буду исполнять!

Марина в который раз посмотрела на него долгим взглядом. Казалось, она прикидывает шансы. Если она ответит на его любовь, то ее ждет непростая, мятежная судьба, может быть, даже гибель. Зато и выигрыш будет огромен: она может стать царицей! И она решилась.

– Думаю, пан Димитрий, я могла бы полюбить вас, лишь дайте мне шанс узнать вас поближе. Вы же пробудете в Самборе некоторое время? Очень возможно, что его хватит, чтобы решить наши судьбы.

Обомлевший от счастья царевич восторженно стиснул ее руку.

* * *

В Самборе Адам Вишневецкий получил послание из Москвы: до Бориса Годунова дошла весть о Димитрии, и царь предложил пану Адаму выдать «вора», взамен обещая уступить земли Западной Руси, на которые Вишневецкий давно претендовал.

Пан Адам со смехом прочитал письмо Димитрию. Тот равнодушно улыбнулся:

– Вольно ж Борису.

Вишневецкий внимательно посмотрел на царевича:

– Скажите, пан Димитрий, вы в самом деле не боитесь, что кто-то может вас предать и отправить в Москву?

– Чего ж мне бояться? – усмехнулся царевич. – Ведь там все те, кто меня в детстве видел. Да, пусть прошло много лет, но узнать меня можно, это точно.

– Но Борис теперь рассылает грамоты, что вы, дескать, самозванец.

– Вот это, – Димитрий указал на бородавку под правым глазом, – да еще то, что одна рука у меня короче другой, определенно докажут, что я настоящий царевич. Это Борису надо бояться меня в Москву привозить. Лишь только меня там увидят, как тут же от него отрекутся.

Пан Адам только головой покачал: «Господи, какой же он отчаянный!»

Димитрий пробыл в замке пана Мнишека несколько недель, и в течение этого времени он каждый день встречался с Мариной. Любовь его разгоралась, он едва помнил о цели своего пребывания здесь и все время грезил лишь ею.

Накануне отъезда царевича в Краков Марина сидела за вышиванием в комнате для рукоделия, а Димитрий примостился рядом, наблюдая за ней. Он смотрел на локон, выбившийся из ее прически и небрежно падающий на шею, и его вдруг охватила какая-то пронзительная нежность, отдававшаяся в сердце щемящей, почти физической болью. Он решительно опустился на одно колено.

– Я не мыслю своей жизни без вас, панна Марина, – горячо заговорил он. – Ни Русь, ни трон отцовский не нужны мне, если вас не будет рядом! Умоляю вас стать моей женой и царицей московскою. Коли вы мне откажете, клянусь, я останусь тут, в Самборе, чтобы хоть изредка видеть вас!

Гордая полячка опустила глаза. Казалось, она потупила взор под напором страстных речей царевича, но на самом деле Марина лихорадочно обдумывала ответ. «Ох, как некстати, зачем он так торопится?! – мелькнуло у нее в голове. – Ведь мы даже не знаем, как примет его наш король, поддержит ли… Если нет, то мало будет у Димитрия шансов стать царем московским. Что же делать?»

– Панна Марина! – упорствовал решительный царевич.

– Да, пан Димитрий, я слышу вас. Но что вам ответить – не знаю, ведь мы еще так недавно знакомы.

– Если вас смущает моя вера, то прошу вас, не тревожьтесь. Ради вас я не задумываясь перейду в католичество. Но завтра мне ехать в Краков, яснейшая панна. Дайте мне сил для встречи с королем, скажите «да», и я тотчас же отправлюсь к вашему батюшке.

– Ах нет, прошу, не торопите меня. Поезжайте к королю, поговорите с ним, решите свои дела, а на обратном пути остановитесь снова в нашем замке. И я дам вам ответ. «Когда ты вернешься, будет ясно, поддержали ль тебя король и шляхта. Тогда и посмотрим, выходить ли за тебя».

Димитрий поднялся и печально вздохнул. Он прекрасно понимал, что Марину останавливает неопределенность его положения. «Я ей не нужен, она просто мечтает стать царицей. Если я получу помощь Сигизмунда, то у меня будет войско для похода на Бориса. И тогда она не замедлит согласиться. Что ж, буду пока доволен и этим». Но просто уйти он не мог, горечь вырвалась наружу, и он сказал:

– Мне жаль, светлейшая панна, что ваше решение столь зависимо от результатов моей поездки.

Димитрий слегка поклонился и вышел, а гордая полячка осталась сидеть с пунцовыми от стыда щеками.

* * *

На следующее утро кортеж отправился в Краков. На этот раз Димитрия сопровождали пан Мнишек, Адам и Константин Вишневецкие и дюжина других шляхтичей со своими воинами и слугами. Оставив позади более трехсот верст, в марте 1604 года они прибыли в столицу и разместились в Вавельском замке.

К удивлению Димитрия, при дворе теперь было принято одеваться на французский манер, по образцу костюмов, которые привез тридцать лет назад в Польшу Генрих Валуа и его свита. Из-за этого порой царевичу казалось, что он снова находится в Париже, при дворе французского короля.

Димитрия разместили в покоях, расположенных по соседству с комнатами, где он когда-то жил. Он шел по анфиладам и коридорам, и сердце его сжималось. Все здесь было до боли знакомо. Ему вдруг стало бесконечно жаль потерянной жизни Франсуа. Конечно, он обладает великой тайной, позволяющей ему продлевать свое существование, но что взамен? Он потерял родину и всех тех, кто был ему дорог, вместо этого он ищет способ, как стать правителем незнакомой и такой чуждой ему страны! Зачем?

Димитрий тряхнул головой, отгоняя воспоминания и неприятные мысли. «Зачем? Да чтобы иметь власть, бесконечную власть над людьми! Кто ж в здравом уме от этого откажется?!»

* * *

В Вавельском замке он встретил немало знакомых, в том числе и своего старинного друга, великого гетмана коронного Яна Замойского. Тому уже перевалило за шестьдесят, но он был все тем же влиятельным магнатом с решительным и прямолинейным характером. К большому огорчению Димитрия, пан Замойский не только не поддержал его, но открыто сказал, что считает самозванцем, и всячески демонстрировал царевичу свое пренебрежение. Откуда ж гетману было знать, что этот юноша с задумчивым взглядом и печальной усмешкой – тот самый барон де Романьяк, с которым он дружил двадцать лет назад?

Пятнадцатого марта король польский дал Димитрию приватную аудиенцию. Сигизмунд принял его в том же самом кабинете, в котором когда-то работал Генрих, а позже – Стефан Баторий.

Димитрий, одетый в парадный жупан, перехваченный дорогим поясом из золотых нитей, и бледно-зеленый кунтуш, украдкой осматривался: все здесь было хорошо знакомо. При его появлении из-за стола поднялся высокий плотный господин лет сорока в темном костюме европейского типа с отложным кружевным воротником. Вытянутое лицо, залысины, большие круглые глаза под высоко поднятыми бровями, усы вразлет и остроконечная бородка – таким увидел Димитрий Сигизмунда.

Царевич сдержанно поклонился, король в ответ наклонил голову.

– Сударь, мне радостно и горестно видеть вас, – начал Сигизмунд по-польски.

– Отчего же горестно, сир?

– Если бы судьба не обошлась с вами столь несправедливо, вы сейчас сидели бы в кремлевских палатах, князь Димитрий.

Сердце царевича радостно подпрыгнуло. «Похоже, король не сомневается, что я законный наследник престола!» – подумал он, а вслух сказал:

– Ваша правда, сир. Но в этом случае мы не могли бы встретиться с вами здесь, в вашем замке, как друзья. Так что я благословляю жестокую судьбу, приведшую меня к великому государю польскому.

Король был приятно удивлен. «Где он успел научиться таким изысканным речам?» – мелькнуло у него в голове.

Некоторое время они говорили ни о чем, а потом перешли к делам насущным:

– Нимало не сомневаясь в вашем происхождении, князь Димитрий, я все же не могу во всеуслышание признать вас царевичем. Это было бы равносильно объявлению войны Московии, с которой три года назад мы заключили двадцатилетний мир.

– Я понимаю, сир, – кивнул Димитрий, – для вас прежде всего важны интересы Польши, как для меня – интересы Руси. Но мы могли бы договориться на условиях, выгодных не только для меня и моей страны, но и для вашей.

И начался торг. Король и царевич проговорили более двух часов и в результате пришли к соглашению: Сигизмунд в частном порядке признал царевича, выделил ему содержание в сорок тысяч злотых ежегодно и позволил польским шляхтичам снабжать Димитрия войсками. Взамен царевич обещал по вступлении на престол московский отдать Польше Смоленскую и Северскую земли, ввести на Руси католичество, а также содействовать Сигизмунду в получении короны шведской, на которую тот давно претендовал.

Они расстались, довольные друг другом и заключенным договором. Сигизмунд радовался, что может получить почти даром огромные территории, а Димитрий в глазах поляков теперь становился не самозванцем, а признанным сыном царя Иоанна.

Ежи Мнишек и братья Вишневецкие ликовали: договор с королем давал им возможность пускаться в любые предприятия против Московии. И после того как несколькими неделями позже Димитрий тайно принял католичество, они все вместе с торжеством вернулись в Самбор.

* * *

– Теперь вы считаете меня достойным вашей руки, панна Марина? Ныне я католик, меня признал Сигизмунд. Хотите стать царицей? Хотите быть ровней вашему королю?

Глаза гордой полячки блеснули торжеством. После холодного расставания она опасалась, что Димитрий не повторит своего предложения, ведь он раскусил ее. Но нет, любовь царевича оказалась сильнее всех доводов рассудка. Она станет царицей!

– Если мой отец изволит принять ваше предложение, пан Димитрий, то я с радостью покорюсь его воле.

– Благодарю, светлейшая панна. Я знаю, как много в Польше претендентов на вашу руку, и клянусь, вы не пожалеете, что предпочли меня.

Пан Мнишек знал жизнь и понимал, как ненадежно положение царевича. И потому, не возражая против женитьбы Димитрия на его дочери, он поставил условием отложить свадьбу до того времени, когда тот взойдет на московский трон. К тому же, желая упрочить положение Марины, пан Ежи уговорил Димитрия обещать ей в полное владение Псков и Великий Новгород «со всеми уездами и пригородами».

– Господь свидетель, пан Димитрий, я всем сердцем желаю, чтобы Марина родила вам наследников, но настаиваю на том, чтобы эти города остались за нею даже в случае ее неплодия. Это будет ваше вено – плата, которую жених дает за невесту ей самой и ее семье.

– Хорошо, пан Мнишек, обещаю: панна Марина получит эти города, сможет строить там костелы и раздавать эти земли кому сочтет нужным. Я не буду стеснять ее в вере.

– Пан Димитрий, я собрал для вас войско в полторы тысячи человек, и всем им заплачено из моих средств. Долги мои перед казной возросли и достигли почти миллиона злотых. Я был бы несказанно благодарен, если б вы, взойдя на престол, смогли возместить мои затраты. Для Русского царства эта сумма ничтожна, а для меня – почти кабала.

Ослепленный любовью, царевич согласился. Тут же был подписан договор с длинным списком его обязательств, и Димитрий стал женихом Марины.

У Димитрия образовался собственный двор. Пан Мнишек выделил в его распоряжение целое крыло Самборского замка, и теперь у царевича были свои дворецкий, кравчий, постельничий, стольник, подчаший, казначей и даже ловчий. Димитрию оказывались царские почести, а многие беглые русские, жившие теперь в Литве и Польше, уже называли его государем.

Царевич сидел в кабинете и писал грамоты для отправки в русские города. В них Димитрий объявлял, что он сын царя Иоанна, сообщал о своем скором приходе и призывал встретить его с покорностью, без сопротивления открыть ворота городов и признать своим государем.

Закончив очередную грамоту, Димитрий встал и подошел к окну. Сквозь разноцветные ромбики витража он задумчиво смотрел, как под руководством одного из рыцарей пана Мнишека во внутреннем дворе замка полсотни солдат маршируют строем. Любой другой на его месте задумался бы, как сможет он с несколькими ротами победить могущественного русского царя, но Димитрий ни на секунду не сомневался в своем предназначении. Он – царевич, Господь охранит его от всех врагов, и ничто не помешает ему занять престол предков!

У окна Димитрий заметил томик стихов Ронсара. Открыв его, юноша словно вернулся в свою прежнюю жизнь, ко двору Екатерины. Он помнил Пьера де Ронсара – этот тщедушный, полуглухой человечек был придворным поэтом Генриха II. Король, Диана де Пуатье, Гизы… Как это было давно!

Зачитавшись, Димитрий не услышал, как скрипнула дверь, и в кабинет вошла Марина. Он поднял голову и, увидев перед собой невесту, неосторожно воскликнул:

– Oh mon amour![36]

– Простите, пан Димитрий, я искала батюшку… – начала Марина и вдруг, осознав, что сказал жених, удивленно спросила: – Вы говорите по-французски?

– Видите ли, – смешался царевич, переходя на польский, – в Угличе у меня был учитель…

Марина посмотрела на Димитрия долгим, проницательным взглядом и растерянно пробормотала:

– Как мало я о вас знаю. Наверное, вы навсегда для меня останетесь загадкой…

«Как и для всего мира», – мысленно усмехнулся царевич.

* * *

В середине лета пришло известие от князя Михаила Вишневецкого – в Лубны прибыли две тысячи запорожских казаков. Вкупе с польскими наемниками, собранными паном Мнишеком, рать Димитрия составила четыре тысячи человек. И хотя и сам Мнишек, и Адам Вишневецкий советовали подождать до весны и навербовать еще людей, Димитрий решил выступать. Ему не терпелось сесть на московский трон, не терпелось получить наконец ту власть, о которой он мечтал целое столетие! И потому, презрев все опасности, он приказал полкам выступать в сторону Киева, куда на соединения с его ратью должно было подойти казачье войско из Лубен.

Последний день своего пребывания в Самборе Димитрий провел с Мариной. Он не мог наглядеться на нее, бесконечно любовался ее темными глазами, горделиво изогнутыми бровями и маленьким, красиво очерченным ртом. Сердце его рвалось на части, ему было страшно подумать, что завтра он расстанется с ней по меньшей мере на несколько месяцев. Но что делать – он прекрасно понимал, что, не став царем, не добьется руки этой надменной красавицы. Ему оставался один путь – в Москву, на престол Иоаннов.

15 августа 1604 года Димитрий во главе двухтысячного польского войска выступил к Киеву. Его сопровождали Ежи Мнишек, его сын Станислав и многие другие шляхтичи. Братья Вишневецкие отправились в свои владения, чтобы продолжить там вербовать войска.

Въезд в Киев был торжественным и праздничным. Местные паны устроили царевичу грандиозную встречу со звоном колоколов, пушечными залпами и фейерверком. Это смешение словно отражало состав Димитриева войска: хоругви летучих гусар, польские пехотные полки и откровенные разбойники, приставшие к рати в поисках возможности поживиться.

Здесь же, в Киеве, к войску царевича присоединились казачьи сотни атамана Андрея Корелы. Они привезли с собой пленного – дворянина Ивана Хрущова, посланника царя Бориса к казакам. Тот должен был объявить им, что Димитрий – жалкий самозванец, и уговорить его не поддерживать. Но Корела приказал заковать его и в кандалах привезти к царевичу.

Два дюжих запорожца вывели Хрущова и поставили перед Димитрием. Увидев царевича, пленный задрожал и упал на колени:

– Прости, государь родимый! – возопил он. – Вижу, теперь вижу я, что ты и впрямь сын Иоаннов, законный владелец трона Мономахова! Молю, прими к себе, верой и правдой служить буду, пока я жив!

Димитрий засмеялся и поднял дворянина с колен.

– Полно, полно, в чем твоя вина? Что верно служишь тому, кого считаешь государем? Так напротив, это заслуга. Другое дело, что ты заблуждался, считая Бориса законным царем. Но теперь ты прозрел, и я рад этому.

«А вот и первый служилый человек перешел на мою сторону», – с удовлетворением подумал Димитрий и, обернувшись, крикнул:

– Накормите его получше да оденьте потеплее!

Вечером царевич почтил своим присутствием торжественный обед в его честь, а уже наутро двинулся со своей ратью к границам Русского царства.

Семнадцатого октября, подойдя к последнему литовскому городку, Димитрий разделил свою армию на две части: с одной, состоящей из казаков Андрея Корелы и поляков, он двинулся на Чернигов, а вторую, возглавляемую атаманом Белешко, отправил через Путивль и Рыльск к Белгороду.

Вперед обеих армий Димитрий послал лазутчиков, которые раскидывали в городах, селах и на дорогах грамоты о том, что Божественной рукою спасшийся царевич спешит в Москву, дабы принять трон отца, просит «отложиться от хищника Бориса» и верно служить законному государю. Эти грамоты сделали больше, чем могло бы сделать любое войско: жители, давно наслышанные о появлении Димитрия, заволновались, и вскоре то там, то здесь начались восстания против местных властей.

Русское царство, XVII век

Восемнадцатого октября прибыли гонцы из Монастыревского острога с известием о том, что город готов открыть ворота Димитрию. На следующий день царевич со своим войском торжественно вступил в него, и жители встретили его хлебом и солью.

Через неделю те же вести пришли из Чернигова, а еще через две – из Путивля. Везде жители вязали воевод, городских старейшин и в оковах приводили к царевичу.

Димитрий принимал всех радушно, пленников сразу освобождал, не выказывая какого-либо недовольства, напротив – хваля их за преданность государю. И бояр, и людей служилых он одаривал деньгами и подарками, сдавшиеся города запрещал грабить, и слава о добром царевиче распространялась в глубь русских земель.

* * *

Первое большое сражение произошло у Новгород-Северского, который Димитрий осадил и несколько раз безуспешно пытался штурмовать. В городе с полуторатысячной московской дружиной заперся воевода Петр Басманов, и за три попытки штурма царевич потерял более сотни человек. Хотя к его рати присоединялись все новые и новые отряды, теперь уже из русских городов, но все же потери были ощутимы. Вскоре положение стало еще тяжелее, лазутчики Димитрия донесли, что на помощь Басманову идет сорокатысячное войско князя Федора Мстиславского и оно уже близко.

Димитрий не хотел ввязываться в бой, он понимал – по обе стороны теперь воюют преимущественно его подданные, но выбора у него не было. Царское войско подоспело к середине декабря, и через два дня неподалеку от Новгород-Северского состоялось сражение.

Под звуки труб, с развевающимися знаменами устремилось войско Димитрия на противника. Царевич лично возглавил атаку польской кавалерии. Размахивая саблей, он скакал впереди роты гусар и выкрикивал то ли команды, то ли воодушевляющие призывы:

– Вперед!

– Сомкнуть ряды!

– Пики к бою!

По рядам войска Мстиславского пронесся шепот:

– Царевич!

– Это сам Димитрий!

– Какой отчаянный!

Кавалерия с налета ударила в правый фланг царских войск, стремясь прорваться в тыл противника. Русские, многие из которых не желали воевать с царевичем, дрогнули. Удар подоспевших казаков и польской пехоты заставил войско Мстиславского отступить, а затем и побежать. Гусары бросились было в погоню, но Димитрий скомандовал:

– Стоять!

Станислав Мнишек, скакавший рядом, прокричал:

– Почему, пан Димитрий? Мы сейчас их всех перережем.

– Не сметь! – воскликнул царевич, взмахнув саблей и едва не задев Мнишека. – Это мои подданные! Вели трубить отбой!

* * *

Петр Федорович Басманов, окольничий лет тридцати пяти, сидел за ужином в своих палатах, в самом сердце Новгород-Северского. В дверь постучали, и вошел Жак Маржерет, французский капитан, пятый год командовавший отрядом иностранных наемников царя Бориса.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Басманов.

– Весь вечер наблюдаем со стен за полем боя, сударь.

– Так ведь бой давно кончился? – удивился окольничий. – Эх, жаль, не успели как следует в тыл самозванцу ударить. Только вышли – а тут Мстиславский и побежал.

– Не хотят они, сударь, против природного государя выступать, – наставительно сказал Маржерет.

– Эва, сказанул… природного. Да самозванец он, и не говори мне иного, не поверю. Так что там на поле боя?

– Димитрий там. Ходит меж тел поверженных, плачет. Привел с собой попов из Чернигова и Путивля, отпевают.

– Вольно ж ему плакать, у него небось половина войска полегла.

Маржерет покачал головой:

– О наших плачет, о наших… то есть о ваших. О русских, в общем.

Брови Басманова поползли вверх.

– Не пойму я тебя что-то. Да ты толком говори.

– А чего ж неясного? – пожал плечами француз. – Природный государь оплакивает своих почивших подданных.

Окольничий задумчиво уставился в окно. «А может, лжет про него Борис? Может, он и вправду сын Иоаннов?» Он встал и самолично отправился на стену.

* * *

Несмотря на победу в битве, взять Новгород-Северский Димитрию не удалось. Когда было закончено погребение убитых, он вызвал князя Шаховского, захваченного в Чернигове, и спросил:

– Кто обороняет город?

– Окольничий Петр Басманов, государь.

– Прекрасный воин, как я погляжу, умелый и преданный. Сделайте все, князь, чтобы переманить его на нашу сторону.

– Слушаюсь, государь.

Шаховской поклонился и вышел.

Провиант кончался, стоять лагерем под стенами Новгород-Северского больше не было возможности, и царевич двинулся дальше, оставив непокорный город позади.

В начале января войско покинули пан Мнишек с сыном, торопившиеся в Краков на сейм. Будущий тесть клятвенно обещал Димитрию защищать на сейме его интересы и собрать для него дополнительные войска. В ответ царевич выбрал самые дорогие трофеи и передал в подарок Марине.

Между тем все новые города сдавались Димитрию без боя: один за другим ему присягнули Рыльск, Оскол, Царев-Борисов, Белгород, Елец, Кромы, Воронеж. «Моя власть растет, – с восторгом думал он, – мне уже подчинилась территория размером с Францию!»

Дав войску передохнуть, царевич двинулся к Москве.

* * *

Видя, что Димитрий направился дальше, Петр Басманов счел возможным вернуться в столицу, куда давно звал его Годунов.

Царь прислал за Басмановым собственные сани, а на въезде в Москву его встретили самые знатные бояре и, непрестанно восхищаясь героической защитой Новгород-Северского, проводили к Борису. Тот осыпал своего любимца милостями, наградил деньгами и возвел в чин думного боярина.

– Надеюсь на тебя, Петр Федорович, – говорил Годунов. – Уж ты-то, знаю, душу изменой не опоганишь.

Басманову приходилось нелегко. Конечно, он защитил Новгород-Северский и сохранил верность царю, но сомнение поселилось в его душе с того самого вечера, когда он увидел скорбящего о погибших воинах Димитрия. В руке он держал факел, и со стены Басманов его хорошо видел. Горе его было неподдельно, он ходил между трупами, наклоняясь к ним, подолгу вглядываясь в лица, и не стеснялся своих слез. А когда заметил, что один из лежащих ратников шевельнулся, радость его была безгранична. «Нет, так притворяться нельзя, – думал окольничий, – да и зачем? Самозванцу это просто в голову не придет». Душа Басманова разрывалась надвое.

* * *

В конце января неподалеку от Брянска дорогу Димитрию преградило войско Бориса. Это были те самые воины Мстиславского, которым он позволил бежать под Новгород-Северским, усиленные тридцатью тысячами ратников, собранных в Москве и прибывших сюда под началом Василия Шуйского, того самого, который когда-то задумал убийство восьмилетнего царевича.

В этом сражении у Димитрия не было шансов. Против его пятнадцати тысяч Борис Годунов выставил семидесятитысячную рать, благословленную на битву самим патриархом. Но царевич, гонимый вперед отчаянной жаждой власти и уверенностью в своей неуязвимости, все-таки принял бой.

Поначалу казалось, что удача сопутствует Димитрию. С бесконечной храбростью, граничащей с безумием, он повел в атаку три тысячи всадников, за которыми следовали конные казаки и пехота. Кавалерия ударила по конникам царя, и те дрогнули, смешались и бросились врассыпную. Воодушевленный успехом, Димитрий поскакал навстречу московским пехотным полкам. Но когда всадники приблизились, войска Шуйского ударили по ним из сорока пушек и нескольких тысяч ружей. Половина нападавших пала после первого же залпа, остальные запаниковали и кинулись назад. Напрасно Димитрий метался среди гусар, призывая их атаковать, его кавалерия в страхе отступила, на полном ходу смяв шедших позади них казаков. Вслед за ними неслась царская конница, на скаку рубя головы пытавшимся спастись воинам Димитрия.

Это был разгром. Пушки, знамена, трубы армии царевича – все было захвачено. Сам же он с горсткой сторонников успел отступить в Путивль.

Казалось, все кончено. Димитрий, едва сумевший покинуть поле боя на раненой лошади, заперся в единственной в Северской земле каменной крепости и не смел высунуться из нее. Он был ошеломлен и угнетен столь стремительным – после первого залпа! – бегством его войска. Потери убитыми и пленными были огромны. В голове мелькала предательская мысль о возвращении в Польшу.

Но нет! Он так просто не сдастся! Он хотел стать царем, и он станет им! Да, пусть от его войска осталась всего пара тысяч человек, но он начнет заново, он привлечет новых сторонников, он не уйдет из Московии! Царевичу придавала силы не только жажда власти, но и любовь к Марине: он прекрасно понимал, что не сможет жениться на ней, если не сядет на престол.

Верный своему слову, Димитрий начал действовать. Он надиктовал новые грамоты и разослал их по всем окрестным городам, и присягнувшим ему, и остававшимся верными Борису. Он устроил в Путивле вторую столицу, где принимал послов, духовенство, бояр и воевод. Он создал даже свою думу, в состав которой вошли переметнувшиеся к нему бояре.

С Дона прибыло четырехтысячное подкрепление. Димитрий отдал их под начало атамана Корелы и послал защищать Кромы, чтобы отвлечь от Путивля войско Годунова.

Со всех ближайших сел и городов к царевичу стекались подданные, просящие лишь одного – чести умереть за истинного государя. И Димитрий понял: ничего не потеряно, все только начинается.

Из Курска пришла группа «сомневающихся» жителей, решивших взглянуть на царевича своими глазами. Их провели к Димитрию, один из них, старик с длинной белой бородой, выступил вперед и с поклоном заговорил:

– Прости нас, князь, коли слепы покамест. Открой же нам очи, скажи, кто ты есть.

– Я державный изгнанник Мономаховой крови, – решительно ответил царевич, – Иоаннов сын, не пускаемый к венцу предков.

– А вот Борис ныне рассылает грамоты, что ты, дескать, самозванец, бывший монах по имени Григорий Отрепьев, из Чудова монастыря, который в Москве. Что был-де ты писцом при патриархе Иове, а потом сбежал в Польшу.

– Что за глупость? Я в сознательном возрасте в Москве не бывал. Сами рассудите, как это можно: быть слугой патриарха, а потом представиться царевичем? Ведь сам Иов первым разоблачит такого «государя».

– И то… – зашептали пришедшие, – верно… прав он…

– А как же ты выжить-то сумел? – не отставал старик.

– Бояре Романовы подменили меня на другого, я же был увезен ими в Ростиславль. Любой из братьев это подтвердит.

– Да ведь некому подтверждать-то почти. Михайло, сказывают, в Ныробе удавили, Василия тоже, да и с другими что-то приключилось. А вот ты скажи, князь, коли матушку твою позовут – не испужаешься?

– Не только не испугаюсь, но и сам за ней поеду, как только на Москве сяду, – улыбнулся Димитрий.

Белобородый старик нерешительно обернулся к товарищам. Те недружно кивнули. И, словно по указанию невидимой руки, гости разом упали на колени и заголосили:

– Прости нас, государь, слепы были, теперь видим, что ты истинный венценосец. Отложимся от злодея Бориса сами и других позовем.

* * *

В отличие от Димитрия, который своими мудрыми действиями привлекал все больше сторонников, царские воеводы, да и сам Годунов совершали ошибку за ошибкой. После победы под Брянском Шуйский, взбешенный тем, что все окрестные города и села поддерживают «самозванца», приказал убивать местное население без разбора. Сотни семей были зарезаны и повешены, и жители Северской земли, видя такое беззаконие, присягнули Димитрию и поклялись стоять насмерть. Все понимали, что сдавшихся не минует жестокая расправа.

Между тем Борис, получивший подробные донесения о победе, отправил к войску окольничего Петра Шереметева, который высказал Шуйскому и всей рати царскую немилость за то, что не смогли пленить Димитрия «своим нерадением и неслужбой». Воеводы, среди которых было много «колеблющихся», не на шутку обиделись, и хотя открыто еще не выступали против Годунова, но уже подумывали о переходе в стан царевича. И то ли по недомыслию, то ли злонамеренно, но на Путивль они не пошли, а принялись осаждать Кромы.

Атаман Корела, засевший там с несколькими тысячами запорожцев, оборонялся не только умело, но и находчиво. Он приказал прорыть в насыпном валу ходы и норы, и в них казаки прятались во время обстрелов крепости. Несколько раз Шуйский бросал свои войска на штурм, но удачное расположение города и умелые действия обороняющихся не позволили ему взять город. Царская армия надолго застряла под Кромами.

* * *

В укрепленном царском лагере под Кромами в теплом шатре сидел князь Василий Шуйский. Лицо его было задумчиво, лоб нахмурен, глаза прикрыты. Не менее получаса он размышлял, потом, словно бы очнувшись, крикнул:

– Эй, кто там есть?

В шатер заглянул стрелец-стражник.

– Голицына ко мне, быстро, – приказал Шуйский, и стрелец тотчас исчез.

Вскоре вошел усатый боярин с маленькой бородкой, прямым тонким носом и темными глазами. Было ему слегка за тридцать, выше среднего роста, вьющиеся волосы свободно падали на плечи. Это был князь Василий Васильевич Голицын, воевода и судья Московского судного приказа.

– Звал, Василий Иваныч?

– Проходи, князь, присаживайся. Сказывают, ты хворал?

– Немудрено, – ответил Голицын, – то солнце, то стужа. Март не лучший месяц на Руси.

– И то, – кивнул Шуйский и, понизив голос, добавил: – Поговорить надо.

– Слушаю тебя, Василий Иваныч.

– Худо дела складываются, а?

– Да уж куда хуже. Царь недоволен, что самозванца не поймали, сказывают, на Москве лютует. От кого разговор о Димитрии услышит, сразу в каторгу аль язык резать.

– Слыхал, слыхал, – снова кивнул Шуйский. – Что делать-то будем?

– А чего ж? Наше дело подневольное.

– Э, князь, не скажи. Могем тут посидеть, под Кромами, а могем на Путивль двинуть, самозванец-то там сидит.

– Ну двинем, а нам в спину казаки ударят, да? Полно, Василий Иваныч, нешто у тебя нет, с кем посоветоваться? Вон тот же Мстиславский.

– Нет, князь, Мстиславский мне в этом деле не помощник. Но я вот все думаю, ну, словим мы вора-самозванца, и что?

– Да ничего, будем жить, как жили.

Шуйский погладил бороду и осторожно спросил:

– И Борис по-прежнему на царстве будет?

– А то как же? – удивился Голицын.

– А опосля него сынок его, Федька?

– Конечно. – Голицын внимательно посмотрел на собеседника и добавил: – Не пойму, Василий Иваныч, к чему ты клонишь?

– А к тому, что куда ни кинь, всюду клин. Победит вор – головы наши с плеч, победит Борис – опять радости мало. А я вот тут подумал…

Шуйский замолчал, хитро поглядывая на князя Голицына.

– Ну? Что подумал-то? – не выдержал тот.

– Да вот представилось мне, что могли бы мы с тобой Димитрия-то поддержать. Он бы Годуновых и скинул, помог бы нам от Борисова семени избавиться.

Глаза князя Голицына забегали. Шуйский замолчал, выжидательно глядя на него. «Знать ему мои дальнейшие планы без надобности, а вот поперву он сможет пособить. Конечно, рискованную игру я затеял, но нешто я Ваську не знаю? Согласится, никуда не денется», – подумал Шуйский. И оказался прав. Поколебавшись, Голицын сказал:

– Дело, конечно, опасное, но толковое. Только сейчас переметнуться к нему опасно, Борис еще слишком силен.

– Верно говоришь, – согласился Шуйский. – А потому, думается мне, надо его поторопить. С Федькой-отроком нам потом справиться будет просто.

Голицын непонимающе нахмурился:

– Неужто ты хочешь?..

– Да, князь, хочу. Сыщи мне надежного человека при царе, кто смог бы ему тихонько подсыпать нужных травок аль подлить какого зелья.

– Даже не знаю… – заколебался Голицын.

– Полно, Василь Васильич, не дури. А то мне не ведомо, что при царе половина твоих людей. Все уж договорено, поздно отступать.

Тяжело вздохнув, князь Голицын кивнул:

– Ладно. Найду я человека надежного, который в случае беды не выдаст. Попробуем извести Бориса.

Шуйский вскочил и радостно хлопнул его по плечу:

– Добро, князь. Вот увидишь, будет нам счастье.

* * *

Странное «стояние» продолжалось в течение двух месяцев. Все это время Димитрий «царствовал» в Путивле, армия Годунова осаждала Кромы, а брожение в умах царских ратников продолжалось. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но в апреле 1605 года пришла весть о неожиданной кончине Бориса. Из уст в уста передавался рассказ о том, как вскоре после трапезы царь почувствовал себя худо, из ушей и рта его потекла кровь, которой он захлебывался, как самодержец потерял речь и вскоре умер, не успев взять с бояр клятву верности сыну, шестнадцатилетнему Федору Годунову. Народ, пораженный внезапностью смерти Бориса, еще более уверился, что Димитрий – законный государь и сам Господь, убрав с трона «повинного в младенческой крови» Годунова, расчищает царевичу дорогу к венцу.

* * *

Отец и дед Петра Басманова были опричниками, любимцами царя Иоанна. Оба были преданы ему, как верные псы, и ходили слухи, что дед, Алексей Басманов, для упрочения своего положения отдал в любовники царю своего сына Федора. Немало крови пролили они в годы опричнины, немало вина выпили на царских пирах, но настал день, когда оба были заподозрены в измене. Федор, пылая верноподданническими чувствами и желая выслужиться перед своим страшным повелителем, проткнул мечом своего отца. Но отцеубийство не убедило Иоанна в преданности Басманова, и царь велел казнить нечестивца.

Мать Петра, оставшись вдовой, снова вышла замуж, ее новым супругом стал Василий Юрьевич Голицын. Петра князь воспитал как родного, и со своими братьями, Василием и Иваном, Басманов был очень близок.

Все последние годы Петр преданно служил Борису Годунову и слыл его любимцем. Смелый, решительный, верный, он был одним из ближайших сподвижников царя и получил от него за службу множество чинов и наград.

Теперь же, уезжая из Москвы в войска через три дня после смерти Бориса, Петр пребывал в смятении: он не мог забыть Димитрия, плакавшего над телами русских ратников. И если раньше мысль о том, что на троне сидит опытный и рассудительный царь, перевешивала душевные сомнения, то теперь Басманов вконец растерялся. Ныне царем стал шестнадцатилетний отрок, не имеющий ни жизненной мудрости, ни опыта управления державой. Что-то будет с Русью? Петр был рад, что вскоре окажется в войсках, сможет встретиться со сводными братьями Голицыными и посоветоваться с ними.

– Звал, Петруша?

В шатер Басманова вошел Василий Голицын, а за ним – поразительно похожий на него Иван. Петр с улыбкой встал и по очереди обнял обоих братьев.

– Садитесь, ребята, разговор есть.

Он приехал уже неделю назад, успел привести войско к присяге Федору Годунову и провести кое-какие изменения в ходе осады, но только сейчас решился поговорить с братьями о сомнениях, терзавших его душу.

– Что говорят в войсках о Димитрии?

Василий притворно вздохнул и сказал:

– Верят ему, Петруша. А потому за Федора стоят неохотно.

– А что за история про то, что он под Новгород-Северским не позволил полякам преследовать наших?

– Ну, ты сам знаешь, нас там не было, – вступил в разговор младший брат, Иван, – но ребята Мстиславского сказывали, что так и было. Вроде одного поляка царевич даже чуть не изрубил.

– Царевич? – быстро переспросил Басманов.

– Прости, Петруша, – прошептал Василий, – это мы так его промеж собой кличем.

Басманов надолго замолчал, напряженно глядя перед собой. Наконец, вздохнув, он спросил:

– Что делать нам, братья?

Голицыны переглянулись.

– Мы тут с Шуйским поговорили, – осторожно начал Иван, – всё за то, что Димитрий не самозванец и надобно нам от Годунова отложиться.

– Хм, неужто и Василий Иваныч так считает?

– Да, Петя, он сам разговор и начал.

– Но как изменить царю? Понимаете вы, что, коли мы переметнемся с войском, путь Димитрию на Москву будет открыт?

– Само собой. И он нас отблагодарит, считай, мы его на трон и посадим. Представь, какая власть у нас при Димитрии будет!

– Дело-то не в этом. Я две недели назад в Москве юному Федору присягнул. И ладно б его трона лишили, а то ведь как Бог свят убьют.

– И что же? – презрительно спросил Василий. – Да, он дитя невинное, но все то же проклятое семя, добившееся венца обманом и детоубийством.

– Я от Годунова ничего, окромя хорошего, не видал, – возразил Басманов.

– Ну, то ты. А Романовы где? А Черкасские, Репнины, Сицкие? Вот то-то.

– Дык на то и царь, чтоб казнить да миловать. Как хотите, братья, а я Федора на погибель отдать не могу.

– Да что в нем хорошего? Дитя неразумное, в несовершенных летах, что он может державе благого сделать? А царевич в европейских землях воспитан, полегчит нас да воли прибавит. Слыхал небось, как польский-то король у них в желаниях скован? Уж про то не говоря, что царь он по крови и наш долг святой перед ним склониться.

Басманов встал:

– Ах, если б быть уверенным, что он не самозванец… Ладно, спасибо вам за разговор, братья, буду думать. А вы без меня ничего не затевайте.

– Хорошо, Петруша, – согласился Василий, – ты думай, а мы подождем. Только помни, дело-то весьма спешное.

* * *

В Путивле, в стане Димитрия, настроение было приподнятое. Неожиданную смерть Годунова сочли знаком Божиим, то тут, то там слышалось:

– Сам перст Господень, покарав царя, указал нам на Димитрия.

– Длань Божия хранит царевича и устраняет его врагов.

– Нечего теперича и сомневаться, сам Бог ведет его к трону.

Сам же Димитрий хоть и радовался нежданному подарку судьбы, но понимал, что до трона еще далеко. И главным препятствием было царское войско. Когда царевич узнал, что во главе его теперь стоит Басманов, он вызвал князя Шаховского и требовательно спросил:

– Я, князь, просил тебя позаботиться, чтоб Петр Басманов мне служил. Сделал ты что-нибудь?

– Трижды, государь, в Новгород-Северский посылал я переговорщиков, и всех этот нечестивец повесил. А потом уехал он в Москву, и с тех пор мы добраться до него не можем.

Подойдя к кованому ларцу, стоящему в углу комнаты, Димитрий открыл его, достал бумаги и протянул их Шаховскому:

– Возьми. Это самое дорогое, что есть у меня. Пошли к Кромам переговорщика надежного и знатного, да вот хоть Гаврилу Пушкина, пусть тайно покажет эти бумаги Басманову. А там уж Петр Федорович пусть сам решает. Передай – свою судьбу я без колебаний ему вручаю, знаю, что не сподличает.

* * *

Шестого мая, когда Басманов осматривал пушки, к нему подбежали стрельцы:

– Петр Федорович, лазутчика схватили!

Они указали на нескольких ратников, державших за руки знатного вида вельможу в парчовой ферязи. Басманов, подойдя, встал напротив пленника и спросил:

– Кто таков?

– Пушкин я, Гаврила Григорьич. Мне с тобой, Петр Федорович, поговорить надобно.

– Он от самозванца прибыл, – наклонившись к уху Басманова, прошептал один из стрельцов.

– Что ж, давай поговорим, коли надобно. Только, ежели мне твой разговор не понравится, не обессудь.

Они прошли к шатру Басманова, и он, откинув полог, кивнул:

– Заходи, Гаврила Григорьевич.

Пушкин вошел и уселся на одном из обитых бархатом стульев, привезенных в лагерь по распоряжению Петра. Хозяин сел напротив и неторопливо предложил:

– Ну, сказывай.

Гость вынул из-за пазухи бумаги и протянул Басманову:

– Царь Димитрий Иоаннович велел тебе показать.

Глаза Петра сверкнули гневом.

– Не знаю такого царя и знать не хочу! – прогремел он. – Царем только Федора Борисовича почитаю!

Пушкин, нисколько не испугавшись, спокойно кивнул на бумаги:

– Прочти, батюшка Петр Федорович, а потом и ответствуй.

Басманов усмехнулся и погрузился в чтение. Со все возрастающим изумлением он внимательно прочел письма Марии Нагой, ее брата Афанасия и Федора Романова. И если подлинность бумаг, подписанных Нагими, еще могла вызвать у него сомнения, то руку старшего из братьев Романовых он знал и ясно понимал, что в данном случае о подделке речи и быть не может. «И мать Димитрия, и Романов – оба живы. Самозванец не стал бы писать от их имени, это просто глупо». Петр протянул бумаги Пушкину и мрачно произнес:

– Передай своему царю, что я буду думать.

– Думай, батюшка, думай, – кивнул тот.

Он поднялся и не спеша пошел к выходу. Басманов выглянул и повелительно крикнул:

– Проводить до границ лагеря и преград к отъезду ему не чинить!

Гаврила Пушкин благополучно уехал, а Петр все сидел, уронив голову, в глубокой задумчивости. «Господь великий, что мне делать? Теперича нет сомнений, что тот, кого я считал самозванцем, в самом деле подлинный сын Иоаннов. Ему, ему должно править на Руси! Как дерзнуть поднять на него оружие? Но как предать Федора? Отрока, доверившего мне судьбу свою и отечества? Помоги мне, Боже всемилостивый! Не омрачи изменой счастье видеть на престоле законного государя!»

Послышался осторожный кашель, Басманов поднял голову – перед ним стоял Василий Голицын.

– Что, братец?

– Петруша, тут такое дело… Роспись воевод пришла от боярина Семена Годунова. Там по старшинству все, как обычно, перечислены и ты назван вторым воеводою.

– Что-о? – вскочил Басманов. – Как вторым? А первый кто?

– Зять Семена Годунова, князь Телятевский.

– Кто, Андрюшка?! Да его дед был у моего отца на посылках!

– Да уж, проклятый боярин вопреки местническим обычаям зятя продвинул.

– А что же царь?

– Да что он… Сам знаешь, государь Разрядный приказ[37] в полное ведение Семена отдал и в его дела не вмешивается.

– Не бывать этому! – взревел Петр Федорович. – Стыдоба-то какая! Да я скорее умру, чем предамся такому позору!

Он в гневе принялся расхаживать по шатру, потом остановился и решительно сказал:

– Решено! Вот что, Вася, зови Ивана, будем бумагу писать. Переходим к Димитрию!

На следующий день осаждающие известили защитников Кром о переходе царской армии на сторону Димитрия. Басманов выстроил войска и, гарцуя перед ними на гнедом коне, во всеуслышание объявил его царем. Ратники опустились на колени и поклялись в верности сыну Иоанна. Немногие несогласные, видя, что все войско с восторгом перешло к «самозванцу», немедленно бежали в Москву.

* * *

А Иван Голицын со свитой уже скакал к Димитрию с покаянным письмом. Прибыв в Путивль, он пал к ногам юноши и произнес:

– Прости нас, неразумных твоих подданных. Лишь теперь нам открылось, что ты сын Иоаннов, и все войско тотчас же отложилось от мнимого царя. Тебе вручаем мы Русь, государь, иди же с нами в столицу, сядь на престол отца и правь нами множество лет!

Димитрий, сидевший на высоком кресле, похожем на трон, слушал его строго и величественно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в душе он торжествовал. Он все поставил на кон, отослав Басманову свои бумаги, единственное доказательство его царского происхождения, и все эти дни не находил себе места от волнения. Пушкин вернулся лишь накануне, но ничего утешительного сказать не мог. Петр Федорович обещал подумать – вот и весь ответ. И вдруг… «Получилось! Господь милосердный, благодарю тебя!»

Димитрий царственно кивнул:

– Я рад, что дети наконец признали отца своего. Долгонько же вы заблуждались.

– Прости, государь, раскаиваемся мы и лишь на твою милость царскую уповаем.

– Что ж, – улыбнулся Димитрий, – тронут я речью твоей, князь Голицын, и прощаю тебя, прибывших с тобою и все войско.

Царевич повернулся к стоявшим рядом стражникам и повелительно крикнул:

– Карту!

Ему тут же принесли большой свиток. Димитрий развернул его и, подумав несколько минут, сказал:

– Встань, князь, подойди. Вот что: передай Басманову, что я велю ему идти с войсками в Орел. Пусть займет город и ждет там меня, я не замешкаюсь.

Спать в эту ночь Димитрий не мог. Он понимал, что теперь ничто не сможет помешать ему сесть на трон московский. «Я царь! Невозможно поверить! Боже милостивый, благодарю тебя за все: за бессмертие, за то, что из всех людей русских на моем пути попался именно Димитрий, и, конечно, за то, что я выиграл эту борьбу. Дай мне знак, позволь понять, кто я: ведь не может обычному человеку так везти. Неужто те мысли, что витали в моей голове, верны? Неужто я и впрямь нечто большее, чем просто человек?»

Димитрия распирало от гордости. Он смог, он сумел! С жалким войском в четыре тысячи копий он смог одолеть грозного русского царя, который при желании мог бы выставить сотню тысяч воинов. И теперь все они – в его, Димитрия, руках! Он будет ими распоряжаться, он одолеет турок, заключит союз с европейскими государями и станет среди них самым сильным, самым великим!

Единственное, что угнетало его, – это отсутствие Марины. Он по-прежнему горячо любил оставленную в Самборе невесту, но утешал себя тем, что, приближаясь к трону московскому, он тем самым приближает и долгожданный миг свидания.

* * *

Через два дня, девятнадцатого мая, Димитрий в сопровождении нескольких тысяч самых верных сторонников двинулся через Орел к Туле. По дороге его приветствовали тысячи жителей окрестных городов и сел, кланялись ему до земли, с восторгом выкрикивали его имя, и постепенно в душу Димитрия начало закрадываться самодовольство. Ему все более казалось, что он и в самом деле имеет право на этот восторг, на это поклонение и бесконечное почитание.

На въезде в Орел его встретили Басманов, князья Голицыны и другие знатнейшие люди страны. Они преклонили колени и поклялись в вечной преданности. Димитрий милостиво выслушал их, осчастливил подарками, а Басманова включил в состав своей думы. С этих пор Петр Федорович не отходил от царевича и сделался его ближайшим помощником и советником.

Войску во главе с князем Василием Голицыным Димитрий повелел идти на Москву, туда же он отправил Гаврилу Пушкина с грамотой, которую следовало прочесть на Лобном месте, а сам с ближайшим окружением не спеша двинулся в Тулу. Здесь ему устроили временный дворец, где будущий царь диктовал грамоты, принимал иностранных послов и даже самолично составил текст присяги на верность. Здесь же, в Туле, он узнал о бунте против Федора Годунова, произошедшем в Москве. Восставший люд низложил юного царя и запер его вместе с матерью и сестрой Ксенией в старых палатах Годуновых.

В начале июня из столицы прибыли бояре во главе с вездесущим Василием Шуйским. Они поклонились Димитрию, и князь сказал:

– Государь, третьего дня заседали мы в думе и порешили промеж собой бить челом тебе как царю законному. Отуманены мы были Годуновыми, но просветлился ныне наш разум, прозрели очи, видим мы, что ты потомок крови Мономаховой, и крест тебе целовать готовы.

Димитрий, сидевший на троне в тульских палатах, смотрел на боярина с интересом и неприязнью. Он впервые видел Шуйского, но прекрасно помнил, что именно он четырнадцать лет назад пытался убить маленького царевича, а вину за это свалить на Бориса. «Негодяй, интриган! С ним, однако, надо держать ухо востро», – подумал Димитрий и сухо ответил:

– Вольно ж вам думать так долго. Уж и люд простой, и казаки, и дворяне признали во мне сына Иоаннова, и лишь вы все заседаете, все размышляете. Прикидываете, как для вас будет удобнее да выгоднее, а, бояре?

Шуйский, хорошо помнивший нрав Иоанна, побледнел. Он был одним из немногих, кто точно знал, что человек, ныне называвший себя Димитрием, в самом деле мог быть им, поскольку еще при расследовании смерти царевича в Угличе многие жители говорили ему, что ребенок, лежавший в гробу, был лишь отдаленно похож на истинного царевича, и намекали на подмену. Еще тогда в коварном уме Шуйского зародились сомнения: а того ли мальчика убили? Он, однако, никак своих подозрений не выдал, а свидетелей, говоривших о подмене, приказал сослать якобы за бесчинства, устроенные ими в Угличе. Опале подверглись и братья царицы Марии Нагой, сама же она была насильно пострижена в монахини. И все это ради того, чтобы тень Димитрия не витала над Русью. И вот теперь он стоял перед ожившим царевичем и видел в его глазах грозный блеск, так хорошо знакомый ему по тем временам, когда на троне сидел Иоанн.

– Прости, государь, нашу нерасторопность. Грешны, каемся и на милость твою царскую уповаем. Вот, царскую печать привезли да ключи от казны.

Димитрий величаво ответил:

– Не желаю омрачать начало своего царствия казнями да опалами. Потому прощаю вас и жду, что в другой раз не будете вы столь неспешны в исполнении моей воли. А теперь рассказывайте, что там на Москве?

Облегченно вздохнув, Шуйский поклонился и затараторил:

– Не усомнись, государь, всю жизнь будем тебе служить верно и петь славу твоей милости царской. А на Москве все для тебя складывается благополучно: Гаврила Пушкин с Лобного места прочитал грамоту твою, жители взбунтовались, Федора низложили да с семейством заперли в палатах годуновских. Ожидают слова государева, как поступить с ними. Люд столичный в нетерпении великом ждет прибытия твоего и венчания на царство. И дума боярская, и духовенство, и посадские – все жаждут прихода сына Иоаннова.

«Ожидают слова государева»… Это была одна из самых трудных проблем, которую предстояло решить Димитрию. Он давно думал, что же делать с юным Федором. Сослать? Опасно – живой, хоть и бывший царь, может стать знаменем для противников Димитрия. Убить? Страшно и подумать об этом: убить невинного шестнадцатилетнего мальчишку! Да и как посмотрят на это русские?

Димитрий обернулся к стоявшему рядом с троном Басманову. Тот, правильно поняв вопрос в его взгляде, выступил вперед и провозгласил:

– Царь не пойдет в Москву, доколе будут там люди, для него опасные. Слишком дорог для Руси единственный потомок царского рода, чтобы так рисковать.

Расчет Басманова был прост: он, как и Димитрий, пребывал в сомнениях по поводу участи Федора и потому решил отдать этот вопрос на волю провидения. Выразился он так, чтобы его можно было понять двояко, и потому решение судьбы бывшего царя останется на совести думы. Он велел лишь позаботиться, чтобы Федора не было в Москве, а там уж пусть бояре сами думают, и коли порешат его убить, так грех этот на них будет.

Димитрий понял и оценил замысел своего советника: «Ай да Басманов, ай да молодец! Теперь, даже если Федора убьют, никто не сможет обвинить меня в смерти предшественника, я всегда могу сказать, что требовал лишь его высылки из Москвы».

Между тем Шуйский, в очередной раз поклонившись, ответил:

– Все поняли, государь, исполним волю твою.

* * *

Что же делать? Этот вопрос бесконечно задавал себе тот, кто еще несколько дней назад назывался царем московским – Федор Борисович Годунов. По ночам он подолгу не мог уснуть, а заснув, метался в постели, мучимый дурными снами. За себя он почти не боялся – несмотря на юный возраст, он был человеком мужественным и готов был со смирением принять смерть, коли на то будет Божья воля. Но мать? Сестра? Им-то за что это? Нельзя ли как-нибудь повлиять на это дело, что-то изменить, чтобы их миновала страшная участь? Как? Попытаться умилостивить палачей? Попробовать сбежать? Надо, что-то надо делать, невыносимо просто сидеть и ждать смерти!

Подперев вихрастую голову кулаком, он расположился у стола, светлое беззлобное лицо его было задумчиво, взгляд скользил по комнате. Горница была просторной и светлой. Стены украшали расписные узоры, у небольшого оконца стоял стол с четырьмя обитыми бархатом стульями, в углах комоды и сундуки, рядом – резная деревянная кадушка, из которой виднелась ручка ковша. Ах, если бы им, Годуновым, позволили остаться здесь навсегда!

Раздался стук, дверь приоткрылась, и в проеме появилось миловидное девичье личико.

– Можно мне войти, братец?

– Конечно.

В горницу вошла девушка лет двадцати двух в распашном платье с длинными, почти до пола, разрезными рукавами. Ее прелестное лицо сияло кротостью и сейчас было печально. Она подошла к сидевшему у стола брату и положила руки ему на плечи:

– Пока тихо, Феденька?

– Да, сестрица. Как там маменька?

– Плачет все время, очень боится.

Федор сжал губы, словно ему больно было слышать эти слова.

– Полно, все будет хорошо. Ее тронуть не посмеют.

На кротком лице девушки появилось выражение легкой укоризны.

– Да нешто она за себя боится? За нас ей страшно, Феденька.

Снова раздался легкий стук в дверь, и в горницу вошла боярыня лет пятидесяти в светлом платье-летнике. Лицо ее не отличалось кротостью, как у дочери, напротив, было что-то жесткое в ее плотно сжатых губах и колючем взгляде. Но едва она увидела детей, как глаза ее ласково засияли.

– Милые мои, вы тут, – слабо улыбнулась она.

– Матушка, – Федор поднялся навстречу боярыне. Он был на голову выше нее, и ему пришлось наклониться, чтобы она смогла поцеловать его в лоб.

– Феденька, – пробормотала Мария Годунова и заплакала.

Юноша смотрел на нее с болью в душе. Господи, помоги ей!

– Полно, маменька, полно, – забормотала Ксения.

– Все из-за меня, все из-за меня, – всхлипывала женщина. – Батюшку моего, Малюту Скуратова, уж больно на Москве не любили, потому и меня не привечали, а теперь вот и вас. Да еще Марфа эта…

– Какая Марфа, матушка?

– Да мать царевича… Как слух о Димитрии пошел, так батюшка ваш повелел Марию Нагую, инокиню Марфу, из монастыря привезти. Расспрашивал ее вместе с патриархом, а тут я, как на грех, вошла…

– И что же?

– Она так нахально отвечает, мол, знать не знаю, жив мой Димитрий аль нет. Злость меня взяла… Схватила я свечку да в лицо ей… Стрелец на страже стоял, он, поди, и разболтал, а может, и не он… Только в народе теперь говорят, дескать, царица старице Марфе глаза выжечь пыталась.

Ксения тихонько заплакала:

– Феденька, родненький, что ж делать-то нам?

– Молись, сестрица, Господь поможет.

Ему было всего шестнадцать, но он, оставшись единственным мужчиной в семье, ощущал себя ответственным за мать и сестру.

– И то правда, – сказала Мария и встала, утирая слезы, – пора к обедне. Счастье еще, что в доме молельная комната есть, а то ведь и в церковь не пускают.

– Я сейчас, – Ксения метнулась к двери. – Четки в светелке забыла.

Из горницы было слышно, как она поднимается на второй этаж в свою комнату. И через минуту – как бежит обратно, крича на ходу:

– Идут, идут! Матушка, братец, идут!

Она вбежала в комнату и почти без сознания повалилась на руки Федору.

– Что ты? Кто там? – испуганно залепетала мать.

– Князь Василий Голицын, с ним Мосальский и еще двое, и стрельцы, – в ужасе пробормотала девушка. – Я из светелки в оконце увидела, как они на двор зашли.

И правда, в сенях раздались тяжелые шаги, вскоре в дверях горницы появились рослые мужчины во главе с князем Голицыным. Вошли и остановились в нерешительности. Потом сняли шапки и поклонились.

– Мир дому сему, – проговорил Василий и снова замялся.

Федор подвел сестру к стулу, осторожно посадил ее и ответил:

– И вам не хворать, бояре. С чем пожаловали?

Пришедшие молчали. Федор подошел к кадке, зачерпнул ковшом холодной воды и жадно сделал несколько глотков, выжидательно глядя на Голицына.

Тот вздохнул и повернулся к Марии:

– Разговор есть к тебе, царица…

– Что ж, говори, – кивнула Годунова, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Пойдем к тебе в светлицу, там удобнее.

Мария встала, перекрестилась на иконы в красном углу и обреченно направилась к двери. Ей было боязно оставлять детей, но возражать она не смела. «Неизвестно, зачем они пришли, быть может, ничего плохого и не случится», – успокаивала она себя.

Двое из пришедших пошли вслед за Марией Григорьевной. Голицын, немного освоившись, обратился к Ксении:

– И ты, царевна, иди к себе, тебя проводят. А мы пока с Федором Борисовичем поболтаем.

Но девушка вдруг заупрямилась. Она вцепилась в рукав брата и отчаянно затрясла головой:

– Нет-нет, я с ним останусь. Я не пойду.

Верным женским сердцем она почуяла беду и теперь в отчаянии цеплялась за руку брата. Голицын нахмурился и настойчиво повторил:

– Иди, царевна, нечего тебе тут…

Вперед вышел дюжий боярин с бородой до пояса. Это был князь Василий Рубец-Мосальский, воевода Путивля, сдавший крепость Димитрию. Теперь он ходил в любимцах у царевича и выполнял все его поручения.

– Не упрямься, Ксения Борисовна, – произнес Мосальский и, взяв ее за локоть, потянул к двери.

Глаза бывшего царя сверкнули:

– Оставьте ее!

– Ну что ж, воля твоя, – зловеще прошипел князь.

Он подошел к кадушке, зачерпнул ковшом воды, высыпал в него какой-то порошок и, поболтав ковш в воздухе, протянул его юноше.

– Выпей, Федор Борисович.

Ксения смотрела на ковш глазами, полными ужаса. Она вцепилась в руку брата и крикнула:

– Нет-нет, не пей!

– Выпей по-хорошему, – настаивал Мосальский.

Годунов, сжав зубы, решительно покачал головой. В этот момент раздались шаги, и в горнице появились те двое, что недавно ушли с Марией Григорьевной. В ответ на вопросительный взгляд Голицына один из них прикрыл глаза и чуть заметно кивнул.

У Федора перехватило дыхание: он видел этот немой диалог и понял, что это означает – его мать мертва. Глаза его загорелись яростью, он попытался закрыть собой сестру, но Мосальский, на долю секунды опередив его, схватил Ксению за руку и толкнул к стрельцам:

– Держите ее покамест!

– Братец! – заголосила девушка.

Федор рванулся было к ней, но три человека бросились ему наперерез и схватили за руки. Он попытался вырваться, стряхнуть их с себя, и на какое-то мгновение ему это удалось. Однако те снова набросились на него, на помощь им кинулись все, даже князья Голицын и Мосальский, лишь один стрелец крепко держал Ксению.

Федор был молод, высок, широкоплеч и очень силен. Отбиваясь, он изловчился и пнул Мосальского так, что тот отлетел к противоположной стене и затих. Голицын благоразумно отошел и больше в драке не участвовал.

Ксения завизжала, и остановить ее было невозможно. Она кричала и кричала, а Федор, извиваясь и напрягая все силы, пытался освободиться. Ему казалось, что эта борьба продолжалась долго, бесконечно долго… Нападавшим наконец удалось повалить его на пол, и пока трое держали его руки и ноги, четвертый схватил за шею и принялся душить. Последним отчаянным усилием Федор попытался сбросить их, но воздуха уже не хватало, дышать стало нечем, в голове зашумело, лицо налилось кровью. Глаза низложенного царя затуманились, и последним, что различил его помутившийся взор, было мертвенно-бледное лицо Ксении, без чувств оседающей на пол.

* * *

Двумя днями позже князь Рубец-Мосальский уже был в Туле и сообщил Димитрию, что Федор и Мария Годуновы отравились. Перекрестившись, царевич велел собираться и на следующий день направился к Москве. По дороге он заезжал в села и деревни, везде его встречали хлебом-солью, радостными криками и заверениями в покорности. Царевич со всеми разговаривал ласково, обещая быть не судьей, а родным отцом.

Наконец 20 июня 1605 года через Серпуховские ворота Димитрий въехал в столицу. Впереди него шествовала польская охрана, конная дружина с трубами и развевающимися знаменами, следом маршировали барабанщики, за ними степенно шли священники с крестами, позади – казаки, стрельцы в алых кафтанах и остальные войска. Замыкало шествие огромное количество карет и повозок, в которых ехали бояре и видные горожане со всего Русского царства. Посреди всего этого великолепия на богато украшенном коне ехал царевич в парадном наряде, расшитом золотом. Во всех московских церквях звонили колокола, улицы были запружены народом, люди влезали на балконы, крыши и колокольни, чтобы хоть одним глазком увидеть «солнце земли русской».

Димитрий, спокойный и величественный, беспрестанно улыбался, кивал направо и налево, а в душе его царил сумбур. Господи, неужели это все происходит наяву? Неужели он и вправду добился бесконечной, неограниченной власти? Ему вспомнился приезд Генриха на коронацию в Реймс. Да тот joyeuse entrе2e ничто по сравнению с тем, какой въезд в Москву устроили ему, Димитрию! На каждом лице читалось ликование, то и дело к нему подходили группы кланяющихся вельмож с подарками от разных земель русских, со всех сторон неслись восторженные крики встречающих его горожан.

По Ленивской мостовой кортеж Димитрия проехал через Стрелецкую слободу, по Живому мосту перебрался через реку и, миновав Москворецкие ворота, достиг Троицкого собора[38] и Пожара[39]. Здесь, на Лобном месте, царевича с молебном встретило московское духовенство. Димитрий спешился, приложился к образам, и процессия направилась к Фроловскому мосту, перекинутому через охранный ров в Кремль.

Отстояв службу в Соборной церкви Успения, Димитрий велел отвести его на могилу отца. Священники и бояре повели его в собор Святого Архистратига Михаила, где в усыпальнице был похоронен старый царь. Сам саркофаг находился под полом, и видеть можно было только белокаменную плиту, украшенную бязью многочисленных букв. Фрески на стенах вокруг изображали этапы перехода царя в иной мир: прощание с семьей, последнее причастие, оплакивание умершего. Вся окружающая обстановка настраивала на скорбный и торжественный лад.

Димитрий смотрел на саркофаг Иоанна, а видел могилу своего настоящего отца – Клода Леграна. Ему вспомнилось, как тот во время болезни сына поседел за одну ночь, как спасал маленького Марселя, как ждал их с Филиппом из военной школы по выходным, как радовался, когда его выбрали в Городской совет… Почему он, Рене, не смог спасти отца в той ужасной давке? «Мне до сих пор чудится, что я слышу его крик… Прости меня, папа».

Слезы текли из глаз Димитрия, но он их не замечал. Мыслями он находился в Париже, в далеком 1511 году.

Стоявшие рядом с умилением смотрели, как молодой царь, восходящий на трон, оплакивает своего отца, сошедшего с этого трона двадцать лет назад. «Слава тебе, Господи, не прервалась династия», «Истинный Димитрий», «Свершилось правосудие Божие», – шептали они.

* * *

Для Димитрия началась жизнь, о которой он мечтал целое столетие. У него появилась абсолютная власть, подданные его не просто почитали, а боготворили, и не из-за его заслуг – так традиционно относились на Руси к царям. Для любого русского царь был чем-то средним между человеком и Богом, а Димитрий к тому же олицетворял возвращение династии Рюриковичей, за что народ любил его еще сильнее. И хотя он еще не был помазан на царство, с самого прибытия в Москву власть его ограничивалась лишь собственными желаниями и фантазией.

Его многолетнее стремление к богатству приняло теперь причудливые формы: Димитрий велел сделать себе трон из чистого золота с жемчужными и алмазными кистями, золотые стремена и седла для своих коней, сам он носил множество украшений и окружал себя дорогими вещами.

В первые же дни Димитрий выбрал из царской казны самые красивые драгоценности, кубки, чаши и отправил их с посольством к Мнишекам. Для пана Ежи он присовокупил обещанные деньги и все это сопроводил письмом, торопя Марину с приездом. Его влюбленная душа тосковала по невесте, и даже блеск царского величия не мог заглушить потаенной грусти.

Приближенные торопили его с венчанием на царство, но Димитрий пожелал сначала получить благословение от матери. «Удивительно, – думал он, – за сто лет, за три моих жизни это первая женщина, которую я могу по праву так назвать. Ведь не могу же я всерьез считать матерью Женевьеву». По его повелению князья Рубец-Мосальский и Скопин-Шуйский поехали к далекой реке Выксунь, где в монастыре жила Мария Нагая, в иночестве старица Марфа, чтоб привезти ее в Москву.

Димитрий поспешил вернуть и других опальных, сосланных Борисом: Нагих, тех из Романовых, кто еще остался жив, Василия Щелкалова, брата того самого Андрея, который участвовал в спасении царевича, и многих других. И хотя первые дни его пребывания в Москве превратились в один нескончаемый пир, он успел сделать кое-какие распоряжения: удвоил жалованье войску и чиновникам, приказал раздать царские долги, специальным указом запретил мздоимство и казнокрадство.

* * *

– Государь, в народе шушукаются, – сказал Басманов.

Они с Димитрием сидели в рабочем кабинете царевича и просматривали донесения Посольского приказа[40].

– Что такое?

– Да ведешь ты себя не по-нашему, государь. Ходишь сам, да так стремительно…

Димитрий удивленно уставился на Басманова:

– О чем ты?

– Да разве ж царю пристало так бегать? Тебя, государь, под руки водить должны, чтоб передвигался степенно и важно. А ты ходишь сам, да как шустро… Вон давеча тебя даже польская охрана потеряла.

– Брось, Басманов, все это глупости, – раздраженно махнул рукой царевич.

– Нет, государь, это важно. И еще – после обеда спать положено. Вековой обычай, традиция. А ты не спишь, все бегаешь. И со всеми так запросто общаешься, словно равный.

– Пока вы все в Кремле дрыхнете, я по Москве гуляю, в Зарядье, Чертолье, Заречье. К людям захожу, в лавки, кузни, мастерские всякие, расспрашиваю, как народу живется да что надобно.

– Да ты только прикажи, тебе бояре все доложат.

– Знаю я, как они доложат, – махнул рукой Димитрий.

– Негоже тебе, как приказчику худому, по городу бегать.

– Оставь, ради Христа, ерунда все это.

– Ну смотри, государь, я тебя предупредил.

* * *

Москва понравилась Димитрию. Она не была похожа ни на один из городов, которые он видел раньше. Центр ее занимал Кремль, обнесенный стеной из красного кирпича. В нем размещались царские палаты, несколько великолепных белокаменных соборов и монастырей, резиденция патриарха и здания приказов. Рядом, через ров, находился Китай-город, который некоторые по старинке называли Большим Посадом; тут располагались дома высшей знати и торговые ряды. Он тоже был окружен кирпичной стеной. Вокруг Кремля и Китая раскинулся Белый город с белокаменной стеной, где жили бояре и дворяне, а еще дальше – Земляной город, обнесенный частоколом, который жители называли Скородомом. В Земляном городе селились ремесленники, торговцы и землепашцы.

Широкие улицы Москвы на ночь перекрывались специальными рогатками и, что особо удивляло Димитрия, были вымощены досками. Над многочисленными речушками и ручьями нависали перекинутые мостки. Дома, по большей части деревянные, имели по несколько маленьких слюдяных окошек и традиционно для русских городов были небольшими по площади – по одной комнате на каждом этаже. Знать жила в двух-трехэтажных строениях, беднота – в одноэтажных избах, которые топились по-черному. Вокруг каждого дома имелся большой двор с хозяйственными пристройками, плодовым садом и огородом. Расстояния между дворами старались сохранять побольше – на случай пожара. Димитрия, как и всех иноземцев, поражало огромное количество церквей.

В целом город выглядел как нарядная деревянная игрушка. «Конечно, он не такой современный, как Париж, – думал царевич, – но выглядит гораздо уютнее. Посмотришь на эти бревенчатые терема – и на душе становится теплее».

* * *

За дверью кабинета Димитрия послышалась какая-то возня, голоса стражников, потом дверь отворилась и вошел Басманов:

– Беда, государь!

Димитрий оторвался от бумаг и выжидательно посмотрел на него.

– Измена, – чуть отдышавшись, заговорил Петр, – сказывают, боярин Шуйский всем ближним да знакомым своим бает, что не царевич ты, а беглый монах, а маленького Димитрия он, мол, своими очами во гробе видел.

– Это который из них? Василий?

– Он, государь.

– Да, может, слухи это?

– Донос получен от верных людей.

Димитрий сжал кулаки:

– Ах, негодяй, двуличный предатель! Сам убить меня хотел, сам потом в Тулу приезжал и мне царскую печать вручал, а теперь сам же напраслину на меня возводит. Так будет же ему. Прикажи, Басманов, схватить его с братьями, устрою им суд, погляжу, как он при всем честном народе докажет, что я беглый монах и самозванец!

По приказу Димитрия десятого июля был созван Земский собор. Обычно он собирался для решения вопросов государственной важности, но этот стал особенным – на нем решалась судьба Василия Шуйского.

Впервые собор был столь представительным: духовенство, бояре, дворяне, посадские – все были здесь. Проводить его решили в огромной, расписанной фигурами святых Соборной церкви Успения.

Патриарх и высшая знать в легких атласных шубах и высоченных горлатных шапках полукругом сидели рядом с возвышением, на котором стоял трон Димитрия. За ними плотной толпой стояли участники собора. Теснота была такая, что, казалось, и кошке негде было прошмыгнуть. Немного ниже Димитрия на специально возведенном помосте сидел, кусая губы, Василий Шуйский.

Никто из присутствующих не понимал, зачем Димитрий созвал собор. Казнил бы предателя по-тихому, да и дело с концом.

Петр Басманов кратко рассказал о доносе и о том, как князь Шуйский признался, что действительно не раз называл царя самозванцем и призывал к его свержению. Присутствующие ахали и вполголоса возмущались.

Димитрий смотрел на Шуйского, и в душе его бушевала буря, но внешне он оставался совершенно спокойным. Выслушав Басманова, он сказал:

– Что ж, князь Василий Иванович, здесь собрались люди от всей земли русской, расскажи им, каков я самозванец. Сказывай, какие у тебя доказательства.

Шуйский молчал, уткнувшись взглядом в пол.

– Не бойся, князь, говори смело. Умел шептать за моей спиной, сумей и при всех повторить.

Василий сидел, закусив губу, и упорно разглядывал пол у своих ног.

– Говори! – топнул ногой Димитрий. – Сказывай тотчас же, почему считаешь меня самозванцем! Какую поруку за то готов дать?

– Я сам царевича во гробе мертвым видел, – пробубнил Шуйский, не поднимая головы.

– А почем ты знаешь, что то был царевич? – удивился Димитрий. – Ты бывал до этого в Угличе? Приезжал к Нагим?

– Нет, но я видел его в Москве.

– Но нас с матушкой и дядьями отослали в восемьдесят четвертом, мне лишь два года было. Как же ты мог во гробе узнать ребятенка, которого с младенчества не видывал?

– Ну-у, – замялся Шуйский, – все кричали – Димитрия убили, все на мальца этого во гробе показывали, я и не сумлевался.

– Ага, то бишь ты сам мертвеца не узнал?

Василий наконец поднял глаза и развел руками:

– Нет. Все сказывали, что это Димитрий.

– Ты лжешь, князь. Я знаю, многие посадские говорили тебе, что царевич во гробе на себя не похож.

– Не припомню такого.

– А почто ж вы с Годуновым сослали две сотни угличан? Не для того ли, чтоб закрыть рты тем, кто считал, что мальчика подменили?

– Они Битяговского убили, царева слугу.

– Что, все двести человек его убивали? – ехидно поинтересовался Димитрий, и Шуйский вновь потупился.

Собравшиеся снова зашумели: аргументы царя произвели впечатление. Сейчас уже все понимали, зачем Димитрий созвал собор – он хотел прилюдно развеять все подозрения в самозванстве, лично опровергая аргументы Шуйского.

– А за что убили Битяговского, князь?

– Ну-у… он царевича зарезал…

– А почто ж ты тогда написал, что я… то есть он… сам умер в припадке падучей немочи?

– Это те, кто не видел, сказывали, что он зарезал, – заволновался Шуйский, – а кто там был, те про припадок поведали.

– А сказывали ли они тебе, что и раньше падучая немочь у царевича была?

– Да вроде нет.

– А ее и вправду не было. Ни до этого, и ни в тот день, потому что ты припадок сам придумал, чтоб детоубийство скрыть! – Димитрий привстал, торжественно указав на Шуйского, и собравшиеся снова заволновались.

– Нет, – испуганно затряс головой Василий.

– И ведомо мне, князь, кто дитя невинное убить приказал! Ты верно смекнул – царевич будет мертв, а молва в том Годунова обвинит. Вот и получится, что тебя на трон выберут. Удивлен, что я про то ведаю? Так Романовы сказывали, когда мы из Углича бежали, я и запомнил.

Бояре вскочили, все зашумели, послышались крики: «Обезглавить нечестивца!», «Казнить, казнить!». Димитрий поднял руку и крикнул:

– Тихо! Пусть князь ответит!

Шум стих, но Шуйский молчал.

– Ладно, ведаю я, что ты не сознаешься, князь. Пойдем дальше. Ты баял, что на самом деле я чернец Чудова монастыря, какой-то там Отрепьев, верно?

– Так царь Борис сказывал, – угрюмо ответил Василий.

– А служил ли тот чернец у патриарха Иова?

– Да.

– А бывал ли писцом в государевой думе?

– Да.

– А ты нешто не был в то время думным боярином?

– Был.

– Значит, и ты, и другие должны Отрепьева в лицо знать? И что же? Вы его во мне признаете?

Бояре, переглядываясь, дружно качали головами, а Шуйский неуверенно ответил:

– Я того чернеца не помню.

– Ладно, пусть так, – улыбнулся Димитрий и указал на бородавку под правым глазом: – А вот это ты не узнаешь? Если ты в младости меня видел, то помнишь, должно быть? А что руки у меня разной длины – разве это не порука?

Шуйский не ответил. Помолчав, Димитрий встал и продолжил:

– А скажи мне, князь, не слыхал ли ты, что на поле брани я не стерегся?

– Да, все сказывают, что ты смел до безрассудности.

– А знаешь почему? Потому что Господь мне защитник, и я завсегда ведаю, что Он со мной плохому случиться не даст, поелику я есть семя Иоанново. И эта вера, эта моя смелость – лучшая порука!

В церкви снова зашумели, закричали, поддерживая Димитрия. Он и в самом деле в этот момент выглядел истинным царем – глаза горели уверенностью в своей правоте, лицо и поза были преисполнены величия. Когда все стихли, он торжественно провозгласил:

– Русские люди, оставляю вам князя Василия Шуйского на усмотрение. Я достаточно сказал всего, что может быть порукой моего рождения царского. Судите да рядите по совести своей, меня же ждут иные дела, а о вашем решении мне доложат.

Он неспешно сошел со своего возвышения и скрылся за алтарем, а оставшиеся в Соборной церкви Успения принялись обсуждать судьбу князя. Не прошло и получаса, как они единодушно решили его казнить. Услышав приговор из уст вчерашних друзей, Шуйский усмехнулся:

– Нам, боярам, хлеба не надобно, – с горечью сказал он. – Мы друг друга едим и этим сыты бываем[41].

* * *

За два дня до приезда матери Димитрий отправился ей навстречу. Он сам удивлялся, насколько не терпелось ему увидеть эту женщину. За те четырнадцать лет, которые он пребывал в новом теле, он свыкся и с ним, и с мыслью, что Мария Нагая приходится ему матерью. И теперь, обделенный ранее материнской любовью, он торопился навстречу той, которая подарит ему искреннюю, бескорыстную заботу.

Димитрий ожидал Марию в селе Тайнинское, где были поставлены богатые шатры. Ранним утром восемнадцатого июля прибыл гонец с сообщением – царица-мать едет следом и «вскорости изволит быть». В нетерпении царь вскочил на коня и поскакал ей навстречу.

Вскоре показался кортеж Марии Нагой. Димитрий пустил коня галопом, а приблизившись, спешился и кинулся к карете матери. Та отдернула занавеску, посмотрела на сына долгим взглядом… и слезы брызнули из ее глаз. Она распахнула дверцу и приняла Димитрия в объятия, а он приник к ее груди и, счастливый, затих.

– Благодарствую, Господи, – прошептала инокиня и наклонилась к сыну. – А я ведь боялась, что бояре и народ обманулись да приняли за тебя какого-нибудь лихого человека. А сейчас сама вижу, что ты плод чрева моего, милый мой сын.

Слуги, толпившиеся вокруг, без стеснения плакали, настолько умилила их встреча царя с матушкой.

Часом позже царский поезд двинулся к Москве. Димитрий, успевший коротко поговорить с Марией в одном из шатров, теперь шел возле ее кареты и нежно смотрел на эту пятидесятилетнюю инокиню. «Теперь у меня есть мать!» – с восторгом думал он.

Царицу разместили в Вознесенском женском монастыре на территории Кремля, и Димитрий ежедневно навещал ее, прося благословения на все решения. Сам же он жил в царских палатах, которые ему не нравились, и потому приказал построить на возвышении возле Кремлевской стены два новых дворца, примыкающие один к другому, – для себя и Марины.

Смиренная монашка, Нагая умоляла сына отменить казнь Шуйского.

– Грех это, сынок, он ведь родич нам, от Рюрикова колена происходит. Прости его, государь мой, ну хоть ради меня.

– Странно мне слышать эти слова, матушка. Ведь он задумывал убить меня маленького, он стал причиной моих скитаний и нашей разлуки, по его вине Годуновы на Москве семь лет царствовали.

– Все так, сынок, но чую, не будет тебе счастия, коль казнишь человека из племени царского. Господь учит прощать даже самых коварных врагов, молю тебя, не храни злобы в сердце, пощади князя.

– Ладно, маменька, – вздохнул Димитрий, – я подумаю. Но никаких обетов пока не даю.

В день казни Шуйского Димитрий с самого утра не находил себе места. Казалось бы, он все сделал правильно, через несколько часов расстанется с жизнью тот, кто когда-то дерзнул покуситься на царевича и еще недавно распространял о нем грязные слухи. Но что-то Димитрия тяготило, ему все время казалось, что он что-то должен сделать…

Запершись в палатах и запретив себя беспокоить, Димитрий нервно ходил из угла в угол горницы. Он пытался понять свои ощущения и не мог. Остановившись, он смотрел через слюдяное оконце во двор. Ивановская площадь, Чудов монастырь, за ним виднеются Спасская и Набатная башни… «Жители Углича поднялись по набату, – почему-то подумал он, – когда убили царевича… убили меня». И тут его осенило! Ну конечно! Он, Франсуа, никогда не смог бы переселиться в тело Димитрия, если б Шуйский не приказал того убить! Царевич так и жил бы спокойно в Угличе, а Франсуа, упавший с лошади, умер бы в том лесу на границе Литвы и Московии. «Выходит, я обязан Шуйскому жизнью?! И тем, что стал царем? И за это его казню?!»

Димитрий опрометью бросился к дверям, схватил за грудки стрельца, стоявшего на охране его покоев, и вытолкнул его, воскликнув:

– Беги немедля на Лобное место, кричи, чтоб остановили казнь Шуйского. Скажи, царь его милует. Грамоту сей же час напишу. Скорее, скорее!

Царский посланец успел в последний момент. Василий Иванович уже попрощался с народом и положил голову на плаху, когда из Кремля во весь дух прискакал нарочный. Народ, благоволивший к Шуйскому как члену династии Рюриковичей, возликовал и принялся славить доброго и милостивого царя.

Димитрий приказал заменить казнь на ссылку, а несколькими месяцами позже и вовсе простил его, вернул в Москву и возвратил отнятый сан и владения. Басманов, знавший Шуйского лучше, умолял царя оставить боярина в ссылке, но не преуспел. Петр покорился монаршей воле, сказав со вздохом:

– Чую, государь, не только свою, но и мою судьбу решил ты этим указом.

* * *

30 июля 1605 года наконец состоялось венчание на царство. С раннего утра Димитрий, облаченный в парадную царскую ризу и сафьяновые сапожки, сидел на чертожном месте – специальном возвышении для венчания царя посреди Соборной церкви Успения – и внимал торжественной службе, которую проводил новый патриарх, грек Игнатий. Через два часа он начал томиться, его горячий темперамент не позволял долго оставаться на одном месте. Наконец литургия закончилась, на Димитрия надели барму – полукруглый царский воротник, покрывающий плечи и грудь и расшитый жемчугами, и увенчанную крестом шапку Мономаха.

Началось таинство миропомазания, патриарху поднесли Августову крабицу – небольшой сосуд, принадлежавший, по легенде, древнеримскому императору Октавиану Августу, и Игнатий помазал царю лоб и руки. Под колокольный перезвон патриарх вручил Димитрию скипетр и державу, которую здесь называли яблоком державным. Грянул церковный хор, и Димитрий глубоко вздохнул – все, свершилось! Сто лет шел он к этому дню, и вот наконец он настал!

Медленным шагом, сопровождаемый патриархом, духовенством и боярами, Димитрий вышел на Соборную площадь, где его восторженно приветствовал народ. Но церемония на этом не закончилась: царя повели в церковь Святого Михаила и там Игнатий возложил на его голову шапку Казанскую, что означало принятие Димитрием титула царя казанского.

Как когда-то сбылась его мечта о бессмертии, так теперь исполнилась и мечта о власти. Димитрию покорилась огромная страна, и сейчас ему казалось, что больше не о чем и мечтать.

Началась будничная жизнь. Каждый день Димитрий присутствовал в думе и раз от раза все сильнее возражал против медлительности бояр, лености и привычки затягивать решение любого вопроса. Он обладал острым умом и неиссякаемой энергией, а кроме того, не был связан вековыми русскими традициями, и это позволяло ему подходить к любым проблемам по-новому и решать их быстро и успешно.

Бояре дивились уму и решительности царя, а он часто стыдил их за медлительность, советовал поучиться у Европы и нередко неосторожным словом или острой насмешкой задевал их.

По средам и субботам Димитрий самолично принимал челобитные, сидя на Лобном месте. В эти дни Пожар, и без того всегда людный благодаря расположенным здесь торговым рядам, набивался народом аж до самого Гостиного двора. Царь тут же и без колебаний решал все споры и приказывал своему секретарю, поляку Яну Бучинскому, делать записи для будущих указов. Просители подходили один за другим, и очередь шла быстро.

– Государь ясно солнышко, не откажи, прими мою челобитную. Хозяин мой, боярин Сотников, в голодные лета отказал мне в прокорме, я и побег, дабы с голодухи не помереть. Прибился к другому барину, а давеча меня к старому за волосья притащили, да он меня лаял и хулил. Прикажи, государь, мне к нему не вертаться, дабы совсем не пропасть.

– Что ж, оставайся у нового хозяина. Бучинский, запиши памятку для указа, чтоб тем, кто в голодные лета прокорма своим холопам не давал, их не возвращать.

А перед Димитрием уже стоял другой проситель:

– Надежа-царь, и мне пособи, меня мой барин в голодные лета тоже прокорма лишил, я все, что было, собрал да в бега подался. А теперича меня снова к нему же тащат.

– Э нет, ты с имуществом сбежал, значит, не ради спасения от голода. Так что вертайся, друг любезный, к хозяину, так будет по справедливости. Бучинский, запиши.

И следующий:

– А я, государь, запродался дворянину Ладушеву, а теперича сынок его требует, чтобы я и его хозяином признал, и служил им обоим. Сам-то я умишком не востер, уж и не ведаю, как быть, но я ж не двужильный, и так силушки едва хватает одному-то хозяину отрабатывать.

– Кому запродался, тому и служи. Бучинский, запиши: двойное холопство запрещаю.

Следующей подошла целая группа посадских:

– Царь-батюшка, смилуйся, ни на кого надежи не осталось, только на тебя уповаем. Замучил нас воевода поборами, и добро бы в казну твою отправлял, а то все присваивает, палаты себе отгрохал в самой середке нашего Белоомута, а с нас три шкуры дерет, уж и не продохнуть.

– Бучинский, пиши: велю землям отправлять подати на Москву с выборными людьми, кого они промеж себя сами назовут. А лихоимца-воеводу таскать силой по Белоомуту и бить палками, и так со всеми же мздоимцами впредь поступать, дабы неповадно было.

За день Димитрий успевал принять несколько сотен челобитных и к вечеру падал от усталости, а народ все шел и шел, и поток людских проблем не оскудевал ни на час.

* * *

– А скажи мне, друг Басманов, сын Бориса помер, а что с дочерью его стало?

– Князь Рубец-Мосальский ее в тереме своем покамест держит, ждет твоих повелений, государь.

– Она, сказывают, писаная красавица? – подмигнул Димитрий.

– Да уж, зело хороша.

– Вели привести ее ко мне в палаты, скажем, завтра. Поглядим, какова красна девица.

– Государь, – насторожился Басманов, – ты же не… ужель ты ее…

Димитрий пожал плечами:

– Поглядим.

– Да бог с тобой, царь-батюшка, что люди-то скажут? Братца и мамку ее извели, а с ней теперича срамно поступают?!

– Пустое, Басманов.

– Государь…

Но власть уже окончательно вскружила голову Димитрию. Хороши ли его поступки в глазах других, плохи ли – не важно. Он властитель этой земли, и его воля священна.

– Оставь, я сказал! – топнул ногой Димитрий. – Моя воля царская: привести Ксению Годунову ко мне завтра же!

Басманов поклонился, вздохнул и вышел.

На следующий день Петр Федорович доложил Димитрию:

– Государь, прибыл князь Мосальский с девицей Годуновою.

Царь повелительно махнул рукой – пусть войдут.

Дубовая дверь с полукруглым верхом отворилась, и появился князь Василий, ведя за руку молодую красавицу. Девушка отворачивалась и в ужасе закрывала лицо. Мосальский поклонился в пол и сказал:

– Вот, государь, это Ксения Борисовна, привел, как ты велел.

Димитрий, развалившись в кресле, с интересом разглядывал девицу.

– А ну-ка, – поманил он Годунову, – подойди, покажись.

Но та стояла, закрыв лицо руками, и не двигалась.

– А ты, князь, ступай себе. Благодарствую за службу.

Мосальский снова поклонился и исчез за дверью. Ксения, прятавшаяся за его спиной, осталась одиноко стоять перед царем. А тот, раздраженный ее упрямством, начал терять терпение:

– Руки с лица отыми, княжна. Слышишь?!

Сгорая от стыда, Ксения опустила дрожащие руки. Димитрий подошел к ней, с удовольствием ее разглядывая. Она и в самом деле была редкой красавицей: блестящие волосы цвета воронова крыла заплетены в две толстые косы, большие темные глаза, кроткое, миловидное личико, яркие, изящного рисунка губки…

– Хороша-а, – протянул Димитрий, – любо поглядеть.

Басманов кашлянул:

– Дозволь слово молвить, великий государь.

– Ну? – обернулся к нему Димитрий.

Басманов подошел к нему вплотную и жарко зашептал:

– Не позорь девицу, государь, разве ж это дело? Вот если б ты женился на ней, было бы славно. Она царского семени, ты тоже, ох как было бы любо. Ведь та-то – католичка, и крови хоть и знатной, но не державной.

Димитрий, с трудом сдерживая гнев, вполголоса сказал:

– Не тебе судить о ней, Петр Федорович. Думку твою я понял, и с тем ступай. Прошу тебя, не мешайся в дела мои личные.

– Неможно тебе, великий государь православный, царицей католичку на Москве ставить. Народ такого не простит.

– Ступай! – закричал Димитрий, и Басманов вышел.

«Совсем распоясались, – раздраженно подумал царь, – что ни слово, все поперек. Взяли волю!»

Он вновь воззрился на Ксению, любуясь ее скромностью и красотой. Она стояла перед ним, зардевшись, опустив руки и голову, в ее глазах блестели слезы. Властолюбивое сердце Димитрия дрогнуло: «Надо быть с ней помягче, вон какая перепуганная».

Он улыбнулся и ласково сказал:

– Тебе нечего бояться, княжна. Подними свои дивные глазки, посмотри на меня.

Ксения, дрожа, робко взглянула на царя, а тот рассмеялся:

– Вот видишь, я не сильно и страшный.

Но девушку не обманул ласковый тон Димитрия. Она хорошо помнила, кому обязана смертью матери и брата, задушенного на ее глазах. Поэтому она молча опустила глаза.

– А теперь слушай, княжна. Жить будешь здесь, во дворце. Теперича мне недосуг, а когда будет время, приду к тебе, поговорим. И не бойся, ничего с тобой худого не случится.

Царь обернулся к двери и крикнул:

– Эй, Басманов!

Петр тут же появился на пороге. Димитрий указал на Ксению:

– Отведешь княжну в бывшие палаты Софьи Фоминичны[42], пусть там пока поживет. Кликнешь мамку ее, чтоб с ней пребывала. Палаты замкнешь, стрельцов на стражу поставишь, ключи мне. Вели ни в чем княжне не отказывать, что попросит – лакомства всякие, одежду аль там жемчуга, – все ей нести, но из палат не выпускать.

– Сделаем, государь. – Басманов поклонился сначала царю, потом Ксении и мягко указал рукой на дверь, приглашая ее следовать за ним.

* * *

Пришло известие от пана Мнишека: сандомирский воевода не спешил в Москву, жаловался на нехватку средств для долгой поездки с дочерью, благодарил за подарки и просил прислать еще денег. Димитрий, и так уже изрядно потрепавший царскую казну, отправил новое посольство во главе с дьяком Афанасием Власьевым. Царь всерьез опасался, что невеста может выйти замуж за другого, поэтому поручил дьяку организовать в Польше обручение с Мариной, где Власьев представлял бы его, Димитрия.

Ближние бояре качали головами, когда он заговаривал о женитьбе на полячке. Все, как и Басманов, считали ее происхождение слишком низким и, главное, не хотели и думать, что царицей московской станет католичка.

В ожидании Марины жизнь шла своим чередом. Днем Димитрий присутствовал в думе, писал указы, гулял по городу, общаясь с торговцами, ремесленниками, землепашцами, слободскими и посадскими.

Вечером же, питая слабость к роскоши, наряжался в пышные польские или русские одежды и устраивал празднества, причем не стеснялся пировать даже в пост, когда православным положено было мало есть и молиться. Димитрий искренне считал, что его царская воля выше набожности и любых традиций.

* * *

В один из сентябрьских дней Димитрий пришел в палаты Ксении. Он застал ее за рукоделием: она вышивала жемчугом и тихонько напевала. Завидев царя, испуганно вскочила и отбежала в угол, закрыв лицо руками.

– Ну вот, – притворно вздохнул Димитрий, – опять напужалась. Сказывал же, тебе нечего сторожиться. Ну чего ты, княжна? Иди, сядь вот здесь, подле меня.

Девушка покорно подошла и села на лавку рядом с царем.

– Ну как тебе здесь?

Молчание.

– Княжна?

Она едва заметно кивнула, что должно было означать «хорошо».

– Вот и ладно, – улыбнулся Димитрий. – А меня ты не бойся, разве ж я зверь какой?

Ксения сидела не двигаясь, словно каменная. Царь принялся рассказывать забавный казус, случившийся на заседании думы, и она, казалось, заслушалась, слегка повела плечами и даже пару раз взглянула на него. Обрадованный Димитрий, не переставая говорить, словно случайно взял ее за руку, и в ту же секунду девушка вскочила и снова забилась в угол. Он в сердцах плюнул и вышел вон.

Еще трижды приходил Димитрий к Ксении, стараясь ее разговорить. Всякий раз при ней была мамка, которую он тотчас отсылал, но рассеять ужас, сковывавший девушку при виде него, ему не удавалось. Постепенно царь начал терять терпение и злиться. «Да что же это? – в ярости думал он. – Я, человек, которому покорилась огромная страна, не могу подчинить своевольную девицу?!» Он снова и снова пытался найти слова, пытаясь пробиться к ее сердцу, но ничего не помогало. Девушка смертельно боялась его и при малейшей попытке Димитрия до нее дотронуться испуганно жалась к стене. Ее сопротивление заводило и раздражало его. Наконец, не выдержав, он рявкнул:

– Ты меня злить не смей! Моя воля царская, захочу – силком возьму!

Ксения съежилась, сжалась в комочек, но промолчала. Димитрий перевел дух и строго сказал:

– Видит бог, я хотел по-доброму. В следующий раз, надеюсь, ты будешь со мной поласковее. А нет – так не обессудь. Ты мне по сердцу, и боле я ждать не намерен.

* * *

Папа римский прислал в Москву посла – графа Александра Рангони, которому дано было задание тайно встретиться с царем наедине и убедить его ввести в Московии католичество. Димитрий с посланником встретился, но вопрос об объединении церквей ловко обошел, а вместо этого передал папе грамоту, в которой описывал свой план по совместному походу христианских государей на Османскую империю и просил содействия в этом вопросе.

Начать поход на турок Димитрий планировал с захвата Азова, крепости в устье Дона, закрывавшей Руси выход к Азовскому морю. Готовясь к войне, царь приказал отливать на Пушечном дворе ружья и мортиры, а для тренировки велел возвести недалеко от Москвы небольшие крепости с земляными валами. Он поставил поляков обучать стрельцов искусству осады и штурма и сам не раз помогал им, воодушевляя своим примером.

* * *

Басманов, который полюбил Димитрия как сына, с беспокойством видел растущее среди бояр недовольство. Он помнил, как равнодушно царь относился к его предостережениям, но все же решил еще раз попробовать его вразумить. Когда Димитрий закончил диктовать очередные указы и Бучинский вышел, Петр осторожно сказал:

– Не гневайся, государь, но скажу тебе как на духу – бояре тобой недовольны.

– Что такое? – поднял брови Димитрий.

– Телятину к ужину требуешь, а ведь мы ее не едим, ибо яство это грешное. За стол с музыкой, а не с молитвой садишься. Сам ходишь во всем европейском, русскую охрану прогнал и веришь лишь полякам, да и они же в твоих тайных министрах ходят, а наших ты туда не берешь.

– И что же? – надменно спросил царь.

– А то, государь, – бесстрашно ответил Басманов, хотя видел, что приближается гроза, – что все это не по-нашему, бояр раздражает и лишь множит слухи о твоей незаконности. Почто тебе это? Ну делай, как все другие цари, и не будет ни у кого причины хулить тебя.

Димитрий глубоко вздохнул, призывая себя к терпению, сел рядом с Петром и заговорил спокойно и поучительно, как с ребенком:

– Пойми ты, милый мой Басманов, что я именно так и делаю. Ведь, по сути, чем другие цари занимались? Творили, что бог на душу положит, и как считали нужным, так Русью и правили. И в этом я ни от отца, ни от других государей не отличаюсь. Просто время сейчас уже другое, понимаешь? Хватит сидеть на печи да за дедовы традиции держаться. Вон, в Кракове уж лет тридцать как канализация существует, а мы все во двор до ветру ходим. Я ж хочу, чтоб у русских все самое лучшее было, самое современное или, по крайней мере, не плоше, чем во всей Европе.

– И потому бояр да духовенство поносишь да срамишь?

– Ну бояре наши только спать горазды: и ходят, и говорят – медленно, точно во сне. И дела толком не решают, все спорят друг с другом. Презирают Польшу – а ведь сами рядом с панами точно медведи неотесанные. А про монахов мне и не сказывай, не люблю их, дармоедов. Одни слова: там молись, здесь святой водой кропи, а сами под монастыри полстраны забрали да деньги с земель и слобод хапают.

– Ох, государь, да видано ль, чтоб царь про церковников такие слова сказывал? Они ж за православие радеют. Ты вот иезуитов привечаешь, позволяешь им на нашей земле служить латинскую обедню. А твои поляки… Вон, хоть Бучинского возьми – лютеранин.

– Да какое различие, Басманов?! Ну что ты на меня так смотришь? Все одному Богу поклоняются, все христиане, а православный ли, католик ли, протестант – только обряды разнятся. Слыхал ты про ночь Варфоломееву в Париже? Сколь там народу перерезали только потому, что к этим вот различиям маленьким внимания было много. И только теперича там мир установился, когда пришел на трон Генрих Наваррский и разрешил всем верить и молиться, кому как кажется правильным. Вот и я так хочу.

– И потому ты мечтаешь католичку царицей русской сделать?

– Люблю я ее, Петр Федорович, пойми. Жизни своей без нее не мыслю. И обещался еще в Польше в вере ее не стеснять.

– Ну гляди, государь, дело твое. А все ж поостерегись…

– Брось, Басманов, мне в слободе ведунья напророчила тридцать четыре года на Московском престоле, так что бояться нам нечего. Вот погоди, возьмем Крым, победим турок, и будет нам с тобой всемирная слава и почет. И вот еще титул новый хочу себе взять, дабы зваться не просто царем, а императором. Вы еще узнаете, кто такой Димитрий!

Петр улыбнулся, смотря на царя, как отец смотрит на неразумного ребенка.

– Вот, кстати, государь, про войну… Уж больно бояре серчают, когда ты эти крепости свои учебные приступом берешь. Сам пушки испытываешь, сам на валы со стрельцами лезешь, они тебя там толкают, а бывает, и опрокидывают, нешто это дело? А лошади? Ведь сам садиться изволишь, никто тебя не подсаживает и стремена не придерживает. И ты все время верхом, ни саней, ни кареты не пользуешь, как положено.

Димитрий вдруг рассмеялся, задорно и весело:

– Эх, Басманов, ты безнадежно пропитан старой Русью. В Европу тебе надо, вот хоть во Францию. Побудешь там годик – другим человеком вертаешься.

Боярин лишь усмехнулся – ничем этого молодца не проймешь, хоть кол на голове теши.

Разгоряченный разговором с Басмановым, Димитрий отправился к Ксении. «Это еще что? – со злостью думал он, идя по коридору. – Бояре да церковники пустоголовые будут мне указывать, что делать? Совсем страх потеряли, гнева царского не боятся. Да еще девица эта строптивая… Ну ничего, вы еще увидите, каков он, сын Иоаннов!»

В комнате Ксении он снова застал мамку и велел ей немедленно удалиться. Девушка, вжавшись в стенку у окна, испуганно смотрела на него. Он подошел и ласково сказал:

– Аксиньюшка…

Ксения вздрогнула, словно от удара: так ее называли только отец с матерью да брат – все те, кого убили по приказу стоявшего сейчас перед ней царя. Она широко раскрытыми глазами посмотрела на него, и в этом взгляде был весь ее ужас, вся ненависть к убийце брата и матери. Димитрий на мгновение оторопел, а потом его охватила злость к этой девке, которая так яростно сопротивляется ему, царю! Он кинулся к дверям, крикнул мамку и, когда та прибежала, отрывисто приказал:

– Помоги ей раздеться. Пусть ложится в постель и ждет меня.

И, не глядя на перекосившееся лицо старухи, почти бегом вышел из палат Ксении, встал у окна, чтобы отдышаться. На мгновение мелькнула мысль: «Господи, что я делаю?!» Но ярость его была слишком сильна, и он уже плохо соображал, что творит. Пройдя туда-сюда по коридору, он кинулся назад в палаты, рванул на себя ручку двери…

Ксения была в кровати, с головой укрытая одеялом. Раздеваясь на ходу, Димитрий подскочил к постели, сдернул одеяло… Она лежала на спине в длинной рубахе, глаза закрыты, косы раскинуты по подушке. Уже ничего не соображая, он набросился на нее, рванул ворот сорочки… Из уголков ее глаз побежали слезы, но она не произнесла ни слова. И лишь когда он резким движением вошел в нее, она издала тихое, жалобное поскуливание, словно маленький щенок, брошенный на растерзание своре бульдогов.

Первые день-два после изнасилования Ксении Димитрий чувствовал себя неловко, но потом самоуверенность вернулась, и его снова потянуло к своей жертве. «Что ж, разве я не имею на это права? Разве я не самодержец? Разве не должна она быть счастлива, что стала избранницей царя?» И он снова отправился к ней в палаты, а потом опять и опять.

Вскоре ее молчаливая неподвижность стала его раздражать, и он заставил Ксению отвечать на его ласки. Она покорно делала все, что он требовал, но при этом Димитрий чувствовал – она его ненавидит. И ему доставляло какое-то болезненное наслаждение издеваться над нею, пытаться сломить ее безмолвную покорность. Пусть она закричит, зарыдает, даже ударит его – все, что угодно, только не эта безропотная податливость, в которой он чувствовал огромную силу.

Со временем, однако, он почувствовал, что напряжение между ними стало спадать. То ли Ксения примирилась со своей участью, то ли достигла того предела страданий, за который не может шагнуть человек, но из взгляда ее исчезла ненависть, зато появилось равнодушие и даже апатия. Димитрий пытался ее развлекать, рассказывал смешные истории, дарил драгоценности, а она отстраненно благодарила, но никогда не смеялась и не надевала его подарков.

* * *

Двенадцатого ноября в Польше дьяк Афанасий Власьев обручился от имени царя с Мариной Мнишек. Димитрий хоть и привязался к Ксении, но помнил невесту и по-прежнему хотел на ней жениться, поэтому с удвоенной энергией стал торопить Мнишеков с приездом. Однако пан Ежи не спешил, а вместо себя прислал письмо с вернувшимся посольством, в котором, между прочим, писал: «Поелику известная панна, с Борисом Годуновом связанная, как нам ведомо, находится подле вас, заклинаю вас всем святым отослать ее от персоны вашей царственной прочь, дабы не причинить расстройства будущей жене вашей, а моей дочери». Речь, конечно, шла о Ксении. Димитрий признавал справедливость этой просьбы, но отсылать девушку не спешил. «Подождем покамест».

Незадолго до Рождества ко двору прибыл Василий Шуйский, прощенный Димитрием и вернувшийся из ссылки. Басманов насторожился и начал внимательно приглядывать за князем, но тот никакого повода к подозрениям больше не давал, выказывал к царю почтение и вел себя безукоризненно.

* * *

Ужин только начался. Димитрий, как того требовала традиция, сидел за отдельным столом на специальном возвышении, бояре же трапезничали чуть ниже. Одно за другим подавали богатые блюда, в том числе и столь нелюбимую русскими телятину.

– Да куда ж, – удивился Шуйский, он недавно вернулся из ссылки и понятия не имел, что царь наплевал на вековую традицию, – дурная ведь пища.

Димитрий, услышав эти слова, возразил:

– Ты, Василий Иваныч, глупости говоришь, вся Европа ест телятину, и никого пока Господь не покарал.

– Князь прав, – вступил в разговор Михаил Татищев, думный дворянин и дипломат, прибывший недавно из Грузии, – отродясь мы эту гадость не ели!

Царь нахмурился и угрожающе произнес:

– Это ты так мое вам угощение величаешь?

– А коли ты православный царь, – запальчиво воскликнул дипломат, – так и не ставь на свой стол грешные блюда и нас их вкушать не принуждай! Потому как грязные яства лишь такие же грязные люди и едят!

Димитрий вскочил и, гневно топнув ногой, приказал охране:

– Схватить этого лиходея и сослать на Вятку!

Стрельцы бросились к Михаилу Игнатьевичу, выдернули его из-за стола и, толкая бердышами, вывели через боковую дверь из трапезной.

Двумя неделями позже Басманов умолил государя простить Татищева, который находился в темнице в ожидании ссылки.

– Ладно уж, – милостиво махнул рукой Димитрий, – пусть его. Земле русской он еще пригодится. Вели, чтоб отпустили.

– Благодарствую, государь.

* * *

Димитрий диктовал Яну Бучинскому указ, когда в его кабинет ворвался Басманов.

– Что ты, Петр Федорович, чина не ведаешь? – удивился царь.

– Беда, государь, – тяжело дыша, ответил тот, – Ксения отравилась.

Царь вскочил да так и замер, прижав руку к груди. Спустя полминуты, несколько придя в себя, он нерешительно спросил:

– Она жива?

– Да, государь, но ей совсем худо. Мамка ее прибежала, криком кричит, что царевна помирает.

Димитрий сорвался с места и метнулся к двери. Потом, опомнившись, кинулся к Басманову:

– Лекарей к ней, быстро! И чтоб спасли ее! Скажи, все на плаху пойдут, коли она умрет!

Весь день Димитрий в волнении метался по комнатам и успокоился лишь к вечеру, когда пришел Басманов и объявил, что опасность миновала. Перекрестившись, царь со вздохом облегчения опустился на стул.

Чувство вины беспощадно терзало Димитрия. Ксения пыталась покончить с собой из-за него. Терпела сколько могла, а когда сил уже не осталось, взяла да отравилась. Господи, это как же она его ненавидела! Насколько же он был ей противен, если православная душа на такое решилась!

Димитрий мучился, но не мог найти в себе мужества, чтобы пойти к ней. «Нет, не ради того, чтоб опять взять ее, боже упаси; просто проведать. Может, ей нужно чего…» Но когда он представлял, что придется взглянуть в глаза мамке и Ксении, его пробирал холодный пот.

«Нет уж, пусть поправляется, а потом я ее сплавлю куда-нибудь, чтоб глаза не мозолила. Не вечно же мне из-за нее терзаться», – малодушно решил он.

Месяцем позже, когда Ксения окончательно выздоровела, Димитрий распорядился постричь ее в монахини.

На следующий же день девушку посадили в сани и повезли в отдаленный монастырь на Белоозере. Царь в оконце видел, как ее кибитка проехала мимо Пыточной башни через Пожар и направилась в сторону Стенного рынка и Сретенских ворот, откуда начиналась дорога на северо-восток, к Ярославлю и дальше. У Димитрия вдруг сжалось сердце, словно из его жизни навсегда уходило что-то очень дорогое и очень важное.

Ранней весной пришло известие, что Марина с отцом наконец выехала из Польши. Их сопровождал кортеж из нескольких тысяч человек: родичи Мнишеков и прочие знатные шляхтичи, в том числе Адам и Константин Вишневецкие, католические священники, прислуга, парикмахеры, портные, музыканты и многочисленная охрана.

Бояре горестно качали головами, видя, какие огромные средства уходят из казны на проезд этой огромной свиты по русским городам и землям.

– Видите, бояре, как наши богатства спускаются ради девки-еретички, – осторожно говорил Шуйский, – а что будет, когда она царицею нашей станет?

* * *

– Опять беда, государь, – сказал Басманов. – Казаки на Москву идут с самозванцем.

– Ох, до чего ж ты осторожничать мастер. Еще ничего не случилось, а ты – «беда».

– Так поздно будет стеречься, когда случится.

– С каким самозванцем? Говори толком.

– Несколько тысяч казаков вверх по Волге движутся, и с ними какой-то Петр, вроде как сын брата твоего, Федора Иоанновича.

– Что за новости? Никогда не слыхал ни о каком сыне.

– Дык его никогда и не было. А они слух пустили, что-де родила царица Ирина, а Борис дитятю отнял да и спрятал у казаков. И ныне ребетенок этот подрос да на Москву-то и идет.

– И по какой надобности?

– Да вроде без злого умысла, тебя поддержать, а там кто его знает…

Димитрий нахмурился, раздумывая.

– Бучинский, слышь, напиши ему, что, дескать, коли и вправду он племянник мой, то велю ему спешить в Москву и тут мне поруку дать. А ежели нет – так пусть сидит у себя на Дону и боле людей не баламутит. А ты, Басманов, бумагу эту возьми и отправь кого-нибудь с ней к этому Петру, да вон хоть Юрлова-Плещеева.

– Сделаю, государь.

– И еще велю тебе, Петр Федорович: впредь меня этими глупостями не тревожь. А то как вбежишь, как закричишь «беда», так вот прям сердце каменеет.

– Ты, государь, горазд все трудные дела с ходу решать, а мне они все бедами кажутся, – засмеялся Басманов, поклонился царю и вышел.

* * *

Наконец прибыли гонцы Мнишеков: Марина с отцом и свитой подъезжает к Москве. Димитрий распорядился послать навстречу невесте покрытую серебром карету и дюжину белых лошадей. В селе Красном Мнишеков с богатыми дарами встречали дядя Димитрия Михаил Нагой и князь Рубец-Мосальский.

Такое огромное количество гостей требовалось где-то размещать, и Димитрий приказал слободским и посадским людям временно передать полякам свои дома в Китае и Белом городе, но этого не хватило, и царь повелел освободить Арбатский и Чертольский монастыри, чтобы и там поместить иноземных гостей. Москва зароптала. Но Димитрий, возбужденный предстоящей встречей, не обратил на это внимания. Переодевшись в простые одежды, он в сопровождении Бучинского и Шуйского инкогнито отправился смотреть церемонию прибытия Марины.

Третьего мая кортеж Мнишеков въехал в Москву и по старой смоленской дороге, называвшейся Орбат, направился к Кремлю. Воеводу и его дочь сопровождали бояре, дворяне и три дружины царских телохранителей. Впереди ехали несколько сот гайдуков с музыкантами, которые трубили и били в барабаны. При подъезде первых карет послышались пушечные залпы, а следом всю Москву огласил приветственный колокольный звон. По обеим сторонам Орбата толпились тысячи любопытных жителей, удерживаемых казаками и стрельцами.

Кортеж миновал Боровицкие ворота Кремля и, проехав мимо достраивавшихся дворцов Димитрия и Марины, достиг Вознесенского монастыря, где невесте предстояло жить до свадьбы.

* * *

– Чую, пришло наше время, – сказал Шуйский.

– Не пойму, о чем ты, князь? – удивился Василий Голицын.

– Да как же… Царь казну базарит, поляков на Москве без счета, аж монахов из келий повыгоняли. Народ серчает, так и до бунта недалече.

– Твоя правда, да мы-то тут при чем?

– А при том, что надобно нам этим воспользоваться. Взбаламутим народ еще поболе, царя скинем да и выберем кого-нибудь промеж себя.

Голицын недоуменно уставился на Шуйского:

– Господь с тобою, Василий Иваныч, мы ж сами, почитай, на трон его и посадили. Аль забыл, как прошлогод с тобою сговаривались царем его сделать? Что ж, не хорош он тебе боле?

– Прости, князь, – притворно вздохнул Шуйский, – да только еще тогда замыслил я Димитриевыми руками Годуновых скинуть, а потом и его самого. А тебе сказать не решился. Ты уж не кори меня, лучше давай вместе подумаем, как от него избавиться.

– Хитер, – усмехнулся Голицын. – А впрочем, твоя правда, царь-то у нас уж больно… необычный. Согласен я, сказывай, Василий Иваныч, что делать надобно.

– В общем, так, князь… Теперича будем пускать слухи, что царь, мол, самозваный и с Польшей уговор имеет: на Руси православную веру истребить, а бояр на Москве побить, потому так много ляхов и приехало, и все с оружием. А нам ныне надо их на пиры звать да поить посильнее, они к нашей медовухе непривычные, авось с пьяных глаз и натворят делов, снасильничают аль еще чего. И нам это пособит сильно.

– Вестимо, – кивнул Голицын. – Толково замыслил.

– Дождемся свадьбы, а потом пойдем. Царь совсем умом тронулся, слыхал, что послам сказывал? Я-де не вижу равных себе в этом мире, а выше меня лишь Господь. Женится на своей еретичке, так на радостях, глядишь, еще что-нибудь учудит, пущай бояре послушают. Чем больше он болтает легкомысленно, тем боле сердца возмущает и сторонников нам дает.

– Говори, что делать, князь.

– Вы с Иваном соберите бояр недовольных, Татищева там и других… Пусть призовут на Москву со своих владений по несколько тысяч человек, вроде как на свадьбу царскую глянуть, и с ними готовы будут к набату. Салтыкова, Куракина и Мстиславского я уже известил, они с нами.

– Сделаю, Василий Иваныч, не тревожься. Главное, по Москве слухов побольше пустить, чтоб за Димитрия, паче чаяния, не вступился б народ.

– Вот и поспешай, и я тоже расстараюсь. Ну Бог нам в помощь.

* * *

В первый же день пребывания Марины в Москве в Вознесенский монастырь пришел нетерпеливый Димитрий. Он склонился к руке невесты, блаженно закрыв глаза.

– Непередаваемая радость видеть вас после года разлуки, наияснейшая панна!

Красавица присела в легком реверансе:

– И мне приятно лицезреть вашу царскую милость во всем блеске государевом. Позвольте поздравить вас с тем, что дивным промыслом Господним вы достигли отцовского престола.

– Благодарствую.

Димитрий присел рядом с Мариной и, взяв ее за руку, прошептал:

– Если бы вы знали, сколько раз грезил я о той минуте, когда мы с вами соединимся. И какое счастье понимать, что эта минута скоро наступит. Впрочем, простите мою невежливость, панна Марина, на радостях я забыл поинтересоваться, хорошо ли вы доехали, приятно ли устроились, здоровы ли вы.

– Увы, мне здесь неуютно. Комнаты мои грубо обставлены и такие зловещие… Да и московские яства мне пришлись не по вкусу, я не могу их есть, ваша царская милость. Благоволите прислать сюда моего кухмистера[43], пока я не умерла с голоду.

– Как прикажете, моя прелестная невеста. Скажите же, скучали ль вы обо мне?

– Конечно, – равнодушно кивнула Марина. – Но здесь, в обители, так тоскливо, пан Димитрий. Из музыки – лишь молитвы. А мне нужны музыканты, так велите ж прислать.

Димитрий разочарованно смотрел на нее, с горечью понимая, что ничего не изменилось: как в Польше она не скрывала, что выходит за него только ради власти, так и сейчас ни о чем, кроме своих желаний, не думает. «Впрочем, мне ли ее винить, когда я сам столь властолюбив? Как жаль, что я так глупо влюбился, Ксения была бы мне куда лучшей женой».

* * *

Лазутчики Шуйского расстарались, и по Москве поползли дурные слухи:

– Ляхи хотят захватить столицу, а царь все дома им пожертвует и монастыри, иноков выгонит, а инокинь в жены еретикам отдаст.

– Димитрий повелел им всех бояр на Москве побить.

– Вместо исконного православия латинскую ересь на Руси введет…

Наряду с откровенными выдумками рассказывались и правдивые истории, порочащие Димитрия в глазах русских:

– Царева невеста замкнулась в монастыре, вроде как готовится к крещению. А сама-то не постится, вкушает мясную пищу, которую ей повар-лях варит, а тишину обители музыканты ее оскверняют.

– Государь всех ляхов одаривает дорогими подарками, в казне уже ничего и не осталось, голодать будем.

– Димитрий все уставы целомудрия и благопристойности нарушил, девство Ксении Годуновой блудом осквернил.

– Он принял грамоту от короля польского, а в грамоте той Сигизмунд назвал его не царем, а князем. Срам-то какой для русского самодержца!

– Царь впал в ересь и в вере пошатнулся…

– Всю русскую охрану уволил и заменил ее на немецкую.

– Свадьбу-то в канун Николина дня назначили, святотатцы!

Москва бурлила все сильнее, но Димитрий, опьяненный властью и грядущим счастьем с Мариной, этого не замечал.

* * *

И вот наконец настал день свадьбы. Накануне ночью Марина покинула монастырь в серебряной карете и в сопровождении факельной процессии перебралась во дворец, еще не полностью достроенный, но уже готовый принять царицу.

Утром восьмого мая во дворце состоялось обручение. Димитрий и Марина, оба в бархатных одеждах, с ног до головы усыпанных алмазами и жемчугом, стояли в окружении немногочисленных бояр. Царский духовник, протоиерей Благовещенский, преподнес молодым кольца и прочел молитвы.

Обручение прошло быстро, и процессия по красной парчовой дорожке направилась в Соборную церковь Успения, где чету уже ждали русские и польские вельможи. Димитрия вел пан Мнишек, а Марину – княгиня Мстиславская, перед ними торжественно шествовали царские стольники и стряпчие, князь Василий Голицын нес жезл и скипетр, а Петр Басманов – державу.

Царя и его невесту посадили на чертожное место, рядом с ними сидел патриарх. К изумлению присутствующих, это было не венчание Димитрия и Марины, нет – панну Мнишек венчали на царство. И во всем храме не было ни одного русского, который бы не ужаснулся и не подумал: «И благоверных православных цариц наших на царство не венчали, а тут еретичка, да еще и не жена, а всего лишь невеста царя!»

Но Димитрий хотел польстить обожаемой Марине, показать ей, что в брак она будет вступать, уже будучи царицей. И потому патриарх, прочтя молитву, надел на польскую красавицу барму и корону. В первый раз со дня своего появления в Москве Марина сияла, гордость и ощущение собственного величия читались на ее лице, в глазах блестело торжество.

Священники принялись читать литургию, патриарх надел на Марину золотую цепь Мономаха, помазал ее, причастил, и… польская панна стала царицею московской. Грянул церковный хор, а бояре выстроились в очередь, чтобы принести новой самодержице обет верности и поцеловать ей руку.

По окончании коронации царский духовник обвенчал Димитрия и Марину. Сверкающие драгоценными камнями на одежде и коронах молодожены представляли собой поистине великолепное зрелище. Держась за руки, они вышли из церкви и застыли на крыльце, и князь Мстиславский осыпал царя и царицу золотыми червонцами. Грянул колокольный звон, запели литавры и трубы, закричали толпы собравшихся подданных. Новобрачные по красной парчовой дорожке вернулись в царские палаты, где уже был накрыт богатый стол.

Спустя час молодых, осыпая зерном и хмелем, под праздничную песню проводили в опочивальню, где их ждала роскошная кровать с балдахином и десятком перин, убранная собольими и куньими мехами.

Едва закрыв за собой дверь, Димитрий кинулся к жене, но та отстранилась.

– Что же, никто не придет, чтобы помочь мне раздеться? – недовольно спросила она.

– Кому ж прийти, любовь моя? Ведь сейчас лишь наше время, – засмеялся царь. – Я помогу вам.

– Нет, пан Димитрий, тогда уж я сама.

– Помилуйте, Марина, да зачем же? Теперь я во всех делах ваш лучший помощник.

Но царица настояла и, приказав мужу отвернуться, сняла с себя тяжелые платья и легла на кровать. Димитрий, стоя спиной, в нетерпении срывал свои одежды. Наконец-то он добился этой упрямой красавицы! Едва услышав голосок супруги, он кинулся к ней, заключил ее в объятия и увлек в сладостную пучину любовного безумия.

Следующим утром начались свадебные торжества, пышные и роскошные. Они должны были продолжаться несколько недель, но судьба решила иначе.

Недовольство Москвы росло день ото дня. Людям не нравилось и то, что Марина стала русской царицей, не приняв православия, и разнузданное поведение разгоряченных хмельным поляков. В ответ горожане принялись вооружаться, наказав московским купцам не продавать иноземцам ни пороха, ни пуль. Шуйский и другие заговорщики тоже не дремали, распространяли слухи о нападении шляхтичей на русских, о насилии над женами и дочерьми посадских и слободских, и народный гнев разгорался все сильнее.

Димитрий, опьяненный счастьем, ничего этого не замечал, вернее, не хотел замечать. Его вера в Божий промысел, хранивший его на протяжении многих лет, была безгранична. «Я царь, я бессмертный – что со мной может случиться?»

– Государь, на Москве беспокойно, – увещевал его Басманов. – То и дело случаются стычки с ляхами, они ведут себя нагло и срамно. Давеча насмехались над боярами, которые под ноги царице скамеечку поставили, кричали, мол, дивятся такой низости, хвастались, что их король не смеет требовать столь презренных услуг от вольных подданных.

– Да Бог с ними, поживут да уедут.

– Так ведь прежде может худое случиться, царь-батюшка! Я доносы каждый день получаю, что заговор служилый люд и бояре готовят. Пьяные ляхи в городе разбойничают, а иногда стреляют удовольствия ради, а народ-то все видит и тебя винит.

– Вот ужо задам я твоим доносчикам! Я держу в руке Москву и государство, ничто не смеет двинуться без моей воли. Посему прекрати наводить смуту, Басманов! Я счастлив жизнию и никому, даже тебе, не дам поколебать своей благости.

* * *

В среду, четырнадцатого мая, Шуйский под видом званого обеда собрал заговорщиков в своем доме. Хозяин, по обычаю, расположился во главе стола, рядом сидели братья Голицыны, Михаил Татищев, князья Мстиславский, Салтыков, Куракин и другие бояре да дворяне.

– Братья, – торжественно начал Шуйский, – пришел наш час. Год назад мы с князем Голицыным предались в руки самозванцу, чтобы устранить с престола проклятое семя Годуновых. Тогда мы в надеже были, что Димитрий станет опорой православной веры на Руси. Однако ж он над заветами предков наших надсмеялся и предался ляхам-иноземцам и ныне будет выполнять свои посулы Сигизмунду: введет на Руси латинство и отдаст Смоленские и Черниговские земли Литве да Польше. Не буду повторять все его прегрешения супротив отечества – они вам всем ведомы. Потому единственный способ для нас противиться – избыть поганого само- званца.

– Верно сказываешь, верно, – зашумели гости.

– Ныне Москва кипит ненавистью к ляхам, и лучшего часа нам не сыскать. Я все обдумал, выслушайте, и, ежели будете довольны, так и станем действовать.

– Сказывай, князь, – сказал Куракин.

– Во все дни ближайшие надобно нам пометить дома ляхов и сразу с набата народ на них направлять, дабы уж поляков оттуда на помощь Димитрию не выпустить.

– Дельно, – кивнул Василий Голицын.

– По Москве слухи неплохо бы распустить, дескать, ляхи снасильничали дочерей боярских, но без имен, дабы потом сраму не было. Дале, от Вязьмы идут нам на помощь осьмнадцать тыщ народу с Новгорода и других городов, завтра ночью отворим ворота и их впустим. Царю, ежели проведает, скажем, что-де солдат для его похода на Крым собираем. А на деле дадим им ружья да будем использовать против тех, кто за Димитрия вступиться может.

Бояре дружно закивали – план им нравился.

– В пятницу к вечеру, – продолжал Шуйский, – захватим все ворота на Москве и вход в Кремль-город перекроем, ни туда, ни оттуда чтоб не пускать никого. На рассвете ударим в набат, мол, ляхи царя бьют, ну и направим народ на них. В Кремле будем кричать, что Москва горит. А тем временем в палаты Димитриевы пойдем и его посечем.

– Что ж, план хорош, – ответил за всех Татищев. – Принимаемся за работу, бояре, и молчок – чтоб никто ни о чем не проведал.

Не только Басманов, но и шляхтичи забеспокоились, предупредили пана Мнишека, но даже к словам тестя царь не пожелал прислушаться, лишь посмеялся над польской мнительностью. И в том, как он упорно отказывался признать опасность и постараться ее избежать, было какое-то предопределение. Злой рок лишил Димитрия осторожности, и он непостижимым образом стремился к своей гибели, как когда-то Генрих II спешил принять смерть от его копья. Словно сам Господь наказывал того, кто теперь именовался царем московским, за убийство короля Франции.

Англия, Сомерсет, 6 июня 1932 года

Переведя дух, доктор Голд посмотрел в окно и сказал:

– Уже темнеет, вы устали, да и я утомился сверх всякой меры. Я никак не ожидал, что мой рассказ займет столько времени. Если вы придете завтра, я успею отдохнуть и продолжу. А сейчас мне осталось только закончить печальную историю Димитрия. Впрочем, вы и сами, вероятно, знаете, что с ним произошло.

– Стыдно признаться, но нет, – покачал головой викарий. – Я лишь мельком слышал о Лжедмитрии, никакие подробности мне неизвестны.

– Что ж… Поздним вечером в пятницу, 16 июля 1606 года, я покинул Марину, вернулся в свой дворец и, разгоряченный выпитым, крепко заснул. Но на рассвете меня разбудил колокольный звон: ударили в набат в церкви Святого Ильи на той стороне Пожара. Еще не вполне проснувшись, я бросился к окну и крикнул стоящим на страже немцам:

– Что случилось?

– Вроде Москва горит, ваша царская милость, – проорал в ответ один из охранников.

Раздался стук в дверь, и вбежал Басманов, который обычно спал в моих сенях. Его встревоженное лицо и горящие глаза не оставляли сомнений: происходит что-то страшное.

– Спасайся, государь! – прокричал он. – Москва бунтует, твоей головы хочет!

Я растерялся, но страха, клянусь вам, не было. Моя слепая уверенность в вечной покорности русских до сих пор застила мне глаза. Но сквозь слюдяное оконце уже было видно, как ко дворцу скачут бояре со своими людьми, и первым был Шуйский с крестом в одной руке и мечом в другой. Там были все мои ближайшие придворные, не могло быть сомнения – это бунт и предатели спешат меня убить.

Я кликнул немцев и послал десяток из них к Марине, предупредить и помочь ей спастись. Они тотчас выбежали и бросились к дверям ее дворца.

Буквально через минуту бояре подъехали к моему крыльцу и стали ломиться в двери. Басманов опустился передо мной на колени и сказал:

– Благослови, государь, пойду к ним, попробую их усовестить, ведь там и братья мои, Васька и Ивашка Голицыны. Ежели убьют, спасайся за штыками немцев и помни о том, кто любил тебя как сына.

От этих слов у меня выступили слезы. Я перекрестил его, Басманов подскочил к одному из телохранителей, выхватил у него меч и бросился на крыльцо. Сверху мне было видно, как он оттеснил бунтовщиков с крыльца и принялся увещевать их, говоря:

– Люди, братья, одумайтесь, ведь вы присягали государю! Как вам не совестно ваше вероломство? Ради чего хотите предать отечество в жертву безначалию? Покайтесь, и я ручаюсь вам за милость государеву!

И тут из толпы выскочил Михаил Татищев, тот самый, которого Басманов когда-то спас от ссылки, и ударил его ножом в грудь. Петр Федорович со стоном осел на землю, а толпа кинулась к дверям. Стук, крики, вопли… И тут наконец я понял всю серьезность своего положения, осознал, что жить мне осталось недолго. Словно пелена разом спала с глаз, и все теперь виделось по-иному. Нужно было попытаться спастись, но как?

Первые минуты я еще рассчитывал, что охранники сдержат толпу, но, увы, немцев-стражников было человек тридцать, а Шуйский привел с собой сотни. Я слышал, как выломали входную дверь и бунтовщики, перебив охранников у входа, ринулись вверх по лестнице. Они уже ломились в мою спальню, и я, перекрестившись, полез в окно, которое выходило на противоположную сторону, в житный двор. Высота была немаленькая, футов семьдесят, но строительные леса вдоль стены еще не убрали, и я прыгнул на них. Но тут удача изменила мне: я споткнулся, рухнул вниз и потерял сознание.

Очнулся я оттого, что кто-то поливал меня водой. Приоткрыв глаза, я понял, что меня нашли дежурившие там стрельцы. Несмотря на дикую боль в груди и в ноге, я взмолился:

– Слуги верные, спасите меня, заклинаю. Осыплю вас за это милостями беспримерными, все владения бунтовщические вам отдам, а Шуйского, Голицына и других мерзавцев в вечную кабалу получите.

К моей радости, стрельцы согласились, старший из них поклонился и сказал:

– Не тревожься, государь, защитим тебя от воров-изменников.

Что-то мокрое и горячее коснулось моей руки, я с трудом повернул голову и увидел худую, жалкую собачонку. Печально усмехаясь, я смотрел на нее – интересно, чья участь сейчас незавиднее?

– Поднимай государя, робята, – скомандовал стрелец. Они осторожно взяли меня на руки и куда-то понесли.

Каждое движение причиняло немыслимую боль, и кажется, я пару раз на несколько мгновений терял сознание. Но меня это не заботило – главное, у меня нашлись заступники, они спасут меня, и я снова буду править этой землей. Только теперь я не буду столь легкомысленным и со своими подданными обращаться стану с такой же строгостью, как и мой отец. К дьяволу европейские свободы!

– Эй! – раздался вдруг крик.

Стрельцы остановились, и я увидел бунтовщиков. Увы, они меня тоже заметили.

– Куда вы несете поганого самозванца? – грозно спросил Шуйский.

К чести стрельцов, они не испугались, положили меня на землю и окружили. Их было немного, человек двадцать, и я с ужасом понял, что им против такой толпы не выстоять. Но негодяи не спешили вступать с ними в бой.

– Выдайте нам его!

– Чтоб мы отдали царя-батюшку на растерзание изменникам? Не бывать этому!

– Он не царь нам, а жалкий самозванец, бывший чернец! А коли вы нам его не отдадите, то мы пожжем Стрелецкую слободу и жен ваших с дитями порубим саблями!

Я видел, что стрельцы заколебались, тем не менее старший из них потребовал:

– Пусть царица-инокиня нам ответствует, ее ли это сын. Ежели Марфа его не признает, то пусть Бог о нем ведает.

Толпа надвигалась, слышались крики, проклятия, ругань. Но мои защитники ощетинились бердышами, и бунтовщики заробели.

– Хорошо, – объявил вдруг Шуйский, – сделаем, как вы просите.

Он обернулся к Голицыну-младшему и приказал:

– Князь Иван, скачи в Вознесенский монастырь к царице, поклонись ей от всех нас и спроси про Димитрия. Да поскорее возвращайся, слышишь? Пора кончать с ним, а то народ всех ляхов на посадах вырежет, а нам потом перед Сигизмундом ответ держать.

Голицын ускакал, а стрельцы оттащили меня к ближайшей стене и посадили возле нее. Боль в груди мешала дышать, я кусал до крови губы, но терпел. Бунтовщики стояли рядом, кричали, оскорбляли меня и требовали назвать свое настоящее имя. Я, едва дыша, упорно бормотал:

– Димитрий, сын Иоаннов…

И вот толпа разом обернулась: к нам спешил Иван Голицын. Еще не приблизившись, он прокричал:

– Царица ответствовала – ее сын убит четырнадцать годов назад в Угличе!

Ни в какой монастырь этот негодяй, конечно, не ездил, но бунтовщики ему поверили. Толпа двинулась на меня, паля в воздух, стрельцы, растерявшиеся от ответа Марфы, опустили бердыши, а я в ужасе оглядывался, ища спасения. Вокруг стоял дикий шум: крики, грохот выстрелов, заливистый лай облезлой собачонки, которая прыгала тут же, норовя укусить кого-нибудь за ногу. Мне редко приходилось видеть такое светопреставление, как в тот момент.

Понимая, что надо спасаться, я вытянул руку, пытаясь дотянуться до одного из стрельцов, но не смог и снова упал на землю. Я понимал, что это последняя минута моей жизни, и пытался коснуться хоть кого-нибудь, чтобы успеть переселиться в другое тело, но все мои защитники отступили, а ухватить кого-то из надвигавшейся на меня толпы было невозможно, меня бы тотчас разорвали.

И тут вперед протиснулся один из мятежников с ружьем, направленным на меня.

– Да что с ним разговаривать! Вот я благословлю этого польского прохвоста! – крикнул он, и я понял, что сейчас он выстрелит.

В то же мгновение я почувствовал резкую боль в руке. Помню, мелькнула удивленная мысль: выстрела еще не было, так что ж меня ранило? Я скосил глаза и увидел, что в мою ладонь зубами вцепилась та самая шавка. Мне хватило доли секунды, чтобы принять решение. «Твоя душа во мне, моя душа в тебе», – мысленно проговорил я как можно быстрее, и тут раздался выстрел.

Но я его уже не почувствовал: справившись с привычным головокружением, я обнаружил перед своими глазами множество ног, окровавленное тело Димитрия и понял, что переселение удалось. Я взвизгнул от радости и в ту же секунду получил удар в бок от какого-то обозленного простолюдина. Отлетев в сторону, я перевел дух и заковылял подальше от этого жуткого места.

Голд замолчал, а викарий удивленно переспросил:

– Я не понял, вы переселились в собаку?!

– Да, друг мой, – с усмешкой кивнул доктор.

– Но как же? Ведь вы не держали ее за руку… то есть за лапу.

– На мое счастье, оказалось, что заклинание действует при малейшем прикосновении. Она вцепилась в меня зубами, и оно сработало.

– Чудеса, – потрясенно прошептал священник. – Вы были собакой – невозможно поверить!

Рассмеявшись, Голд развел руками:

– Признаться, сейчас я и сам не очень в это верю. Но что было, то было.

– Что же случилось дальше?

– Да, собственно, ничего. Я покрутился еще немного в Кремле, пытаясь разузнать новости, услышал, что Марину бояре не тронули, и покинул Москву. Царем после меня стал… да, именно, Василий Шуйский, негодяй и отравитель, и свои любимые методы он использовал и на престоле.

– А что стало с Мариной?

Голд горько усмехнулся:

– Эта честолюбивая дама отказалась возвращаться в Польшу, видать, не могла представить себе, как царица московская вновь станет подданной польского короля. Через несколько месяцев поползли слухи, что я выжил, и появился самозванец, выдававший себя за спасшегося царя Димитрия, то есть за меня. И представьте, Марина уехала к нему, признала его мужем и вместе с ним боролась против Шуйского за престол.

– Да уж, – вздохнул викарий, – настоящая авантюристка. Неужели вы этого не понимали, когда добивались ее любви?

– Прекрасно понимал. Поверьте, я ни на секунду не заблуждался – единственной причиной ее согласия выйти за меня было желание стать царицей. Конечно, мне было больно это сознавать, но я слишком любил эту даму и не мог отказаться от нее.

– Понимаю. А что же стало с вами?

– Я направился на запад, в Европу, подальше от опасной Руси. Бежал, питаясь отбросами на придорожных постоялых дворах и заодно прислушиваясь к разговорам. Вот такая ирония: жажда власти привела меня в Москву, сделала самым могущественным человеком на свете, а покидал я эту землю в образе жалкой, облезлой собачонки.

– Что ж, греховные стремления и помыслы до добра не доводят.

– Позже я сотни раз прокручивал в голове этот год, – вздохнул доктор, – и не мог понять, что со мной произошло в то время. Власть настолько вскружила мне голову, что я стал отвратительным мерзавцем, противным и Богу, и людям. Поверьте, Джон, мне нелегко было рассказать вам об этом…

– Опасна власть, когда с ней совесть в ссоре, – процитировал викарий.

– Да, именно. Самодовольство ослепило меня, и я не видел очевидных признаков бунта. Я столько раз использовал слухи, знал их опасность, но пренебрег ею. Против меня использовали мое же оружие, а я не смог этому ничего противопоставить и шел к тому майскому дню, как овца на заклание. Вот уж верно говорят: если захочет Господь кого-то наказать, то лишит его разума. А меня было за что карать.

– Ну-ну, друг мой… А что стало с Петром?

Голд вопросительно поднял брови.

– С тем человеком, который называл себя сыном царя Федора.

– А-а… Вот он действительно был самозванцем. Насколько я знаю, его схватили и казнили, но я к тому времени уже покинул Москву.

«Удивительно, что себя Голд самозванцем не считает», – с недоумением подумал викарий, а вслух сказал:

– Вы обладаете удивительным даром, Майкл…

Тот вздохнул и горько произнес:

– В тот день, когда я забрал жизнь Франсуа, я начал платить за желание, которое загадал над прахом Филиппа Красивого. Мой сын стал первым в длинной череде несчастных, которых я лишил жизни. Такова цена моего дара, Джон.

Сердце священника сжалось: на Голда было страшно смотреть, такая боль отражалась в его глазах. Так вот оно, счастье бессмертия, о котором столь многие втайне мечтают!

Между тем доктор, закашлявшись, попросил:

– Позвольте мне, дорогой Джон, на этом закончить сегодняшний рассказ. Я бы очень хотел отдохнуть.

– Конечно, – заторопился священник, – я ухожу.

Он встал и направился к двери.

– Вы ведь навестите меня завтра? – спросил вдогонку доктор.

– Прямо с утра и приду.

В дверях викарий обернулся и посмотрел на Голда. Неужели его рассказ – правда? Неужели возможно, чтобы душа человека переселялась из одного тела в другое? Мог ли Голд, познав эту тайну, и в самом деле прожить жизнь в теле собственного сына? Мог ли быть загадочным русским царем, тайна которого не разгадана и поныне? Конечно, все это звучит как мистика, но… Чудеса случаются, уж кто-кто, а он-то, приходской священник, обязан в них верить… И все-таки, возможно ли такое?

«Как знать, – подумал викарий. – Как знать».

1

Le grand (фр.) – большой.

2

Ordonnance (фр.) – приказ, постановление.

3

Старинная французская мера длины, равная 1,949 метра.

4

Часть гардероба в Средние века, мужские колготки с гульфиком.

5

Requiescat in pace (лат.) – Да упокоится с миром.

6

Mille fleurs (фр.) – тысяча цветов. Популярный в XVI веке стиль гобеленов.

7

Ego conjungo vos in matrimonium in nomine Patris, et Filii, et Spiriti Sancti (лат.). – Я соединяю вас в браке во имя Отца, и Сына, и Святого Духа – фраза из католической брачной церемонии.

8

Анна Бретонская была поочередно женой Карла VIII и Людовика XII.

9

Stella di mari (ит.) – звезда морей.

10

Grazie, signor (ит.) – спасибо, сеньор.

11

Длинная мавританская одежда в виде мантии с пряжкой на груди.

12

Апостольским камнем в старину называли аметист.

13

Так в Средневековье называли евреев, живших на Пиренейском полуострове.

14

Жан Кальвин – французский богослов, реформатор церкви, основатель кальвинизма. Гийом Фарель – французский и швейцарский реформатор.

15

В Средние века люди верили в существование универсального противоядия – териака.

16

Распространенное в XVI веке во Франции обозначение фаворита, любимца высокопоставленной особы.

17

Закон древнейшего происхождения, в силу которого родовое имение наследуется потомками только по мужской линии; это постановление перешло впоследствии на право престолонаследия во французской монархии, так что женщины были устранены от царствования, и престол переходил только к наследникам мужского пола.

18

Супруга правящего короля, сама не являющаяся суверенным монархом в своем праве.

19

До середины XVI века в Европе цветом траура традиционно считался белый.

20

В средневековой Испании – региональное сословно-представительное собрание.

21

Испанский национальный обычай, состоящий в убегании от специально выпущенных из загона быков.

22

Мера длины в средневековой Испании, равная примерно 4,1 км.

23

В феодальную эпоху рыцарь, имеющий право вести в бой группу людей под собственным знаменем (баннером).

24

Мужская верхняя одежда в эпоху Средневековья.

25

Короткодревковое холодное оружие с основным ударным элементом в виде клюва.

26

На самом деле мать княгини Острожской, Беата Косцелецкая, умерла в 1576 году.

27

Должностное лицо в средневековой Польше, заместитель канцлера.

28

Имеется в виду итальянский композитор Винченцо Галилей, отец астронома Галилео Галилея.

29

Ja tutaj! (польск.) – Я здесь!

30

Adieu, mon fils! (фр.) – Прощай, мой сын!

31

Нынешняя улица Варварка в Москве.

32

Нынешний Успенский собор Кремля.

33

Нынешний Новодевичий монастырь в Москве.

34

В Средние века политических преступников на Руси называли ворами, а уголовных – разбойниками.

35

Устаревшее название книгопечатника.

36

Oh mon amour! (фр.) – Любовь моя!

37

Государственное учреждение в Русском царстве XVI–XVII веков, ведавшее служилыми людьми и военным управлением.

38

Нынешний собор Василия Блаженного в Москве.

39

Нынешняя Красная площадь в Москве. В Средние века ее называли Пожаром, т. к. там находились торговые лавки, которые часто горели.

40

Государственное учреждение в Русском царстве XVI–XVIII веков, ведавшее сношениями с иностранными государствами.

41

На самом деле высказывание, с небольшими изменениями, принадлежит кабинет-министру императрицы Анны Иоанновны Артемию Волынскому.

42

Имеется в виду Софья Палеолог, жена Ивана III.

43

Должность при дворах многих европейских монархов, главный придворный повар.

Content

Алекс Кейн
Хроники вечной жизни. Проклятый дар

Часть I Рене

Часть II Франсуа

Часть III Димитрий

1