Темные воды

Евгения Перова

© Перова Е., текст, 2017

© Redondo V. R., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

И мне снилось, как меня любили,

И ни в чем мне не было отказа,

Гребнем золотым чесали косы,

На серебряных санках возили

И читали из таинственной книги

Слова, какие я забыла…

Ольга Седакова

Пролог

Зима выдалась морозной, и отец Александр, собираясь к выходу, привычно накинул на голову большой пуховый платок, выданный ему супругой, уложил его концы на груди крест-на-крест и завязал на спине. Поверх платка он надел короткий полушубок, а на голову – старый треух. Батюшка был «в штатском» – по нынешним временам так оно спокойнее. Он только что совершил соборование умирающей, и сейчас ее внучка вынесла скромную лепту за труды – немного денег и большой пирог с капустой, завернутый в тряпицу. Батюшка с поклоном принял и упрятал пирог в котомку, где уже лежали, аккуратно скатанные, его церковные одежды. Выйдя на лестницу, он с трудом удержался, чтобы тут же не отломить от теплого еще пирога порядочный кусок, но укорил себя за чревоугодие и бодрой рысью побежал домой – дыхание вырывалось облачком серебристого пара, а борода с усами тут же заиндевели.

Внучка вернулась к умирающей бабке и присела рядом с кроватью, устало сложив руки. Могучий организм Агриппины Михайловны никак не желал поддаваться смерти, а ведь ей было без малого девяносто три года! Катенька вздохнула и покосилась на величественно возлежащую старуху – даже из скорбного процесса умирания та ухитрилась устроить торжественное действо. Катенька всю жизнь слегка побаивалась Агриппину Михайловну, да и неудивительно: умная и острая на язык бабушка к тому же обладала тайным даром ясновидения и прорицания, который весьма осложнял жизнь семьи. Побаивалась не она одна – собственный супруг Агриппины Михайловны иной раз в сердцах обзывал свою вторую половину «иродом Агриппой», правда удалившись на безопасное расстояние и шепотом, хотя, собственно, император Агриппа в отличие от своего деда Ирода Великого никакими особенными злодеяниями не прославился.

От большой некогда семьи ныне осталась одна Катенька – Екатерина Леонтьевна, урожденная Апраксина, по первому мужу Голутвина, а по второму – Смирнова, да ее дети – близнецы Оля и Сережа, которым совсем недавно исполнилось девять лет. Катенька принадлежала к самой захудалой ветви некогда могучего рода Апраксиных, уходившего своими корнями в глубь веков: один из Апраксиных был братом царицы Марфы, супруги царя Федора Алексеевича, другой – флигель-адъютантом Александра I. От былого величия не осталось ничего, кроме фамилии, да и та растворилась в революционном дыму: называться Смирновыми теперь было гораздо безопаснее. Муж Катеньки, Валентин Георгиевич Смирнов, в это время находился около Колонного зала в оцеплении как член народной дружины: несмотря на страшный мороз, народ уже третий день толпился в бесконечных очередях, чтобы проститься с великим вождем пролетариата.

Возвращающийся домой отец Александр торопливо прошел мимо хвоста очереди, но на углу его остановила согбенная старушка:

– Милай, за чем народ-то стоит?

– С Лениным проститься хотят.

– А он что, умер?!

– Да, скончался третьего дня.

Старушка охнула:

– Ильич наш умер! Как же мы теперь без него? Пойду, поплачу. Эх, такой человек и умирает, а нужен-то как…

Священник покачал головой, вздохнул и побежал дальше. Пока отец Александр разговаривал со старушкой, Валентин Смирнов сменился и пошел в служебное помещение, налил себе кипятка в кружку и, грея руки об ее жестяные бока, задумался примерно о том же: «Что же теперь будет?» Потом он обратился к домашним делам: «Как там бабка? Как Катенька?» При мысли о жене лицо Валентина сразу приобрело мягкое и даже нежное, обычно не свойственное ему выражение: они были женаты уже шесть лет, но Валентин до сих пор не верил своему счастью. Как это случилось, что тонкая, изящная, возвышенная Катенька согласилась выйти замуж за такого невежу и простака, как он?!

На самом деле и Катенька не была такой уж возвышенной, и Валентин – простым и невежественным. Образования у него действительно было маловато, но все искупалось острым и цепким умом и сдержанной, но мощной внутренней силой, позволившей ему выжить во всех перипетиях революции и гражданской войны. Сейчас он работал на заводе АМО, которому год назад присвоили гордое имя лидера итальянских коммунистов Ферреро. Валентин с юных лет обожал всякие технические штуки и даже сам собрал мотоцикл, на котором порой катал по двору близнецов: детей Катеньки он сразу усыновил, дав им свое отчество.

Хотя Катенька действительно была женщиной изящной и тонкой, но практичности ей было не занимать. Первый раз она вышла замуж семнадцати лет от роду – ее горячо любимый Сашенька Голутвин погиб в первый год войны, даже не успев получить известие о беременности жены. Катя узнала о его гибели только в 1917 году от заехавшего к ней солдата, лежавшего вместе с Сашенькой в лазарете. Этим солдатом и был Валентин Смирнов. Несмотря на то, что революционное время не слишком способствовало любовным устремлениям, он целый год обхаживал поразившую его в самое сердце Катеньку и наконец добился своего. Конечно, обхаживал не буквально целый год: за это время они и виделись-то всего раз пять, а на шестой Катенька приняла его предложение.

Катя обладала совершенно замечательным свойством, которое есть у всех щенков или котят: умение приспособиться к обстоятельствам и людям. Особенно к тем, которые тебя поддерживают и опекают. Конечно, рядом с Валентином выживать гораздо легче! И человек он хороший – верный, надежный. Впрочем, Катенька не особенно задумывалась обо всем этом, а просто жила как живется: не оглядывалась на прошлое, не задумывалась о будущем – будет день, будет и пища. Там, где другая принялась бы рыдать и заламывать руки, Катенька просто принималась за первое же насущное дело. Она ощущала происходящее как неизбежность и каждый день благодарила Бога за все, что он в своей великой милости ей дает, даже за испытания и потери. Значит, так надо. Теперь ей предстояло пережить очередную потерю, и Катенька невольно обдумывала предстоящие хлопоты: «Нужен гроб… Об отпевании с отцом Александром уже договорилась… Да, еще ж поминки придется устроить! Хотя бы соседей позвать… Место на кладбище есть, но как же яму-то копать в такой мороз? Земля окаменела! Наверняка могильщики запросят втридорога…» Вдруг Агриппина Михайловна зашевелилась и, с трудом повернув голову, прохрипела:

– Катя, ты здесь?

– Здесь я, бабушка, рядом. Водички дать?

– Детей… позови… Проститься… надо…

Катенька вышла и привела близнецов, которые испуганно смотрели на старуху и не хотели приближаться.

– Подойдите, ну что же вы! – шепотом велела им мать и подтолкнула к кровати.

Взявшись за руки, дети подошли поближе. Катя поправила бабке подушки, чтобы та смогла приподняться. Некоторое время Агриппина Михайловна молча рассматривала детей. Катя тоже их оглядела, нежно улыбнувшись: «Горошинки мои! Одинаковые, как из одного стручка!» Дети действительно были очень похожи: рослые, белокурые, с яркими голубыми глазами. Близнецы явно пошли в отца – Александра Голутвина. Сама Катенька была темноволосая и сероглазая, очень хорошенькая и юная с виду, несмотря на то что уже приближалась к тридцати годам.

Вдруг старуха протянула руку и ухватила за плечо Олю, которая стояла к ней ближе. Девочка вздрогнула и попыталась вырваться, но бабка держала неожиданно крепко.

– Не противься… Так надо… – просипела она и закрыла глаза.

Катя обняла прижавшихся друг к другу детей за плечи и внезапно ощутила, как сквозь нее прошла теплая волна, похоже, что дети почувствовали это еще сильнее, потому что задрожали и вскрикнули. Но все тут же и закончилось, старуха отпустила Олю и откинулась на подушку. Она была без сознания, но еще дышала. Близнецы, так и держась за руки, изумленно смотрели на мать. Они как-то изменились, хотя в чем состояло это изменение, Катя не смогла бы определить. Казалось, в детях еще прибавилось яркости: щеки горели, глаза просто сияли… Катенька даже оглянулась на окно, за которым по-прежнему не было ничего, кроме белесой морозной мглы, а ей было показалось, что на детей упал луч солнца!

– Что случилось, дети? – спросила Катя. – Что вы почувствовали?

– О-о! – воскликнула Оля. – Это чудо! Да, братец?

Сережа, выглядевший гораздо более потрясенным, только кивнул.

– Да что такое?!

– Мамочка, ты не поймешь!

И близнецы, переглянувшись, убежали, а Катя вдруг поняла, что случилось: бабка, умирая, одарила правнуков своей силой! Это тайное семейное умение чаще передавалось через поколение, но Катенька, на которую бабка возлагала большие надежды, оказалась совершенно бездарной. Близнецы проявили себя еще в младенчестве, так что теперь, после случившегося, следовало ожидать от них чего-то и вовсе не обыкновенного. И Катя сказала себе, что непременно надо объяснить детям, насколько важно держать этот дар втайне. Но близнецы и без ее наставлений прекрасно это понимали, потому что давно знали: они не такие, как все. Бабушка Агриппина, пока еще была в силах, потихоньку объясняла детям, что к чему, и к девяти годам Оля уже хорошо гадала и на кофейной гуще, и на картах, и на деревянном волчке – это она придумала сама. Сережа был послабее, но сейчас, когда к их собственной силе прибавилась бабушкина, стал чувствовать себя гораздо увереннее.

Брат с сестрой были очень близки, настолько хорошо чувствуя друг друга, что могли общаться, даже не прибегая к словам – взгляда бывало достаточно. Они словно жили в своем собственном мире, признавая окружающих в той степени, в какой они могли быть им полезны. Впрочем, мать они любили совершенно искренне и бескорыстно, правда, относились к ней скорее как к младшей сестре или подруге. Перед простодушными взрослыми близнецы привычно и снисходительно принимали невинный детский вид, хотя были проницательнее большинства из них: вопреки пословице, ни одна чужая душа никогда не скрывалась от них в потемках. Вот и сейчас они первые почувствовали смерть бабки, словно она еще раз коснулась их своей холодной рукой. Близнецы просунулись в щелку приоткрытой двери – мать, задумавшись, рассеянно глядела в пространство.

– Мамочка, – тихо сказала Оля. – Посмотри на бабушку. Мне кажется, она не дышит.

Катя посмотрела, потом пощупала пульс – ничего. Да, скончалась Агриппина Михайловна, царствие ей небесное! И Катенька, вздохнув, перекрестилась на висевшую в красном углу икону Спаса Нерукотворного:

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного преставившуюся рабу Твою Агриппину, яко Благ и Человеколюбец, и прости все вольные ее согрешения и невольные…

Часть 1. Возвращение

Поезд наконец остановился. Сергей Валентинович Смирнов, сорока трех лет отроду, бывший заключенный, а ныне подчистую реабилитированный, последним вышел из вагона. Вышел, постоял и медленно побрел по перрону Казанского вокзала. Все вокруг казалось ему нереальным: и сам перрон, и спешащие к выходу пассажиры поезда, отягощенные тюками и чемоданами, и многоярусное, увенчанное островерхой башенкой здание вокзала, и блеклое московское небо. Сергей не рассчитывал, что его будут встречать, поэтому не сразу заметил, что навстречу бежит женщина в легком пальто, она быстро перебирала стройными ногами, звонко стуча по асфальту высокими каблучками, а рукой придерживала кокетливую шляпку с вуалькой:

– Сережа! – задыхаясь, воскликнула женщина, и Сергей замер. – Сереженька!

Только сейчас, увидев сестру, он окончательно поверил: «Всё. Я дома. Наконец дома!» Ноги подкосились, и Сергей рухнул на колени. Ольга бросилась к нему и крепко обняла:

– Сереженька, милый мой! Господи, а худой какой! И поседел совсем! Ничего, ничего, теперь все будет хорошо! Братец мой дорогой!

Ольга, всхлипывая, целовала его небритые щеки и потрескавшиеся губы, а он только беспомощно улыбался. Потом Ольга вгляделась в его глаза. Сергей усмехнулся:

– Ну, что ты там видишь?

Ольга видела многое, но только покачала головой:

– Цел, и слава богу! Вставай, поедем домой.

Они поднялись и еще поглядели друг на друга. Ольга достала платок и стала вытирать с лица брата следы своей помады:

– Ну вот, а то ты как клоун.

– А ты совсем не изменилась! – сказал Сергей, перехватил ее руку и поцеловал.

– Да что мне сделается! – усмехнулась Ольга, но вдруг лицо ее скривилось, и она, не сдержавшись, заплакала навзрыд. Брат, вздохнув, обнял ее.

– Перестань, не надо. Ты ни в чем не виновата, и стыдиться тебе нечего. Так карта легла, и все. А могло наоборот получиться: я здесь, а ты там.

– Я бы там не выжила.

– Не плачь, Горошинка, не плачь. Смотри-ка, что у меня есть. Сейчас, где же…

Ольга достала зеркальце, вытерла слезы все тем же платочком и заново накрасила губы. Горошинка! Давно она не слышала этого детского прозвища. Они с братом и правда были одинаковые – как две горошинки из одного стручка, как две капли воды. Были когда-то. Сейчас почти ничего не осталось от давнего сходства двух близнецов, лопнул стручок и раскатились горошинки. Очень далеко раскатились друг от друга.

Да, рассыпался горох на тридевять дорог…

Сергей порылся в карманах и достал что-то маленькое и круглое:

– Вот, это тебе.

Ольга ахнула:

– Волчок!

Это был маленький деревянный волчок, гладко отшлифованный.

– Где ж ты взял? Неужели сам сделал?!

– Нет, не сам. Попросил одного мастера. Он вытачивал для детишек, вот и мне сделал. Помнишь, у тебя был такой? Только расписной. Ты еще как-то гадала по нему.

Они снова взглянули друг на друга, чувствуя одно и то же: радость от встречи, сострадание, нежность…

– Как там мама? – спросил Сергей, отряхивая полы Ольгиного пальто. – Ну вот, у тебя чулки на коленках порвались!

– Мама ждет не дождется! Да ладно, наплевать на чулки! Идем!

Они, не торопясь, побрели к вокзалу, потом к ждавшей Ольгу машине. Прохожие оглядывались на странную пару: хорошенькая женщина в модном пальто и шляпке, а с ней мужчина в мятом пиджаке и поношенных брюках-галифе, заправленных в сапоги, небритый и худой. В такси они почти не разговаривали, только держались за руки. Сначала Сергей с любопытством смотрел в окно: «Как изменилась Москва!» И неудивительно, столько лет прошло… Потом закрыл глаза, сил почти не было, и он мечтал только об одном: добраться наконец до дома, помыться, поесть и завалиться спать. Надолго.

А Ольга потихоньку рассматривала его и ужасалась: «Боже…» Разве это ее брат?! Ничего не осталось от прежнего красавца, ослеплявшего белозубой улыбкой и сиянием ярко-голубых глаз! И глаза выцвели, и зубов почти не осталось, а старое прозвище – Седой – теперь простая констатация факта. Бедный! Бедный Сережа! Ольга видела, что он изменился и внутренне, но надеялась, что брат отдохнет, окрепнет и выправится, пусть даже не станет совсем таким, как прежде. Но хотя бы взгляд изменится, а то страшно смотреть…

Бреясь перед небольшим зеркалом в ванной, Сергей тоже избегал смотреть себе в глаза, потому что знал, что там: черная тоска и чудовищная усталость. Не глаза, а… прорехи! «Прореха на человечестве», – вспомнил Сергей гоголевского Плюшкина и усмехнулся. Он с наслаждением влез в горячую воду: «Надо же, какие чудеса!» Колонка, которую включила мама, показалась ему верхом технического прогресса. И мыло было необыкновенное. Сергей долго принюхивался, не узнавая аромат, потом вспомнил: жасмин! И полотенца мягкие и пушистые, и пижама, в которую он облачился, выбравшись из ванны, была шикарная, клетчатая, правда, не новая, коротковатая и слишком широкая. «Наверное, Ольгиного мужа», – догадался он.

Стол мама накрыла на кухне. Сергей посмотрел, на секунду прикрыл глаза и сглотнул. Он сел, мать с сестрой захлопотали вокруг него: возникла на столе глубокая тарелка с огненным борщом, щедро приправленным сметаной, а в стопке засверкала хрустальным блеском водка. Он резко выдохнул: «Ну, со свиданьицем!» – и залпом опрокинул стопку. Сестра тут же подала ему кусок белого хлеба с толстым слоем сливочного масла и двумя большими ломтями селедки, отливавшей перламутром, – все как он любил! Сергей откусил, потом еще, потом принялся за борщ, слезы текли у него по щекам, а он не замечал. В какой-то момент он вдруг замер, зажмурившись от переполнявших его чувств, и никак не мог снова открыть глаза, боялся, что это все сон и очнется он на нарах. Ольга почувствовала его смятение и взяла за руку, он вздохнул и снова принялся за еду. Сестра и мать смотрели на Сергея с жалостью и обожанием. Екатерина Леонтьевна, увидев сына, ужаснулась так же, как и Ольга: «Боже, бедный мой мальчик!» – но старалась не подавать виду. Сергей доел борщ и вдруг сказал:

– Залом!

– Что ты говоришь? – нахмурилась мама.

– Залом! Я все вспомнить не мог, как селедка называется. Вот вспомнил – залом.

Екатерина Леонтьевна, не сдержавшись, всхлипнула и закрыла лицо руками. Сергей встал и обнял ее трясущиеся плечи:

– Ничего, мама, ничего. Как-нибудь.

Они долго просидели за столом. Сергей все больше слушал рассказы своих женщин, а сам говорил мало. На их осторожные расспросы он не поддавался: не сейчас. Наконец жалобно попросил:

– Можно я посплю?

Женщины опять засуетились вокруг него. Проваливаясь в сон, Сергей сказал Ольге:

– Предупреди маму. Я долго буду спать. Ну, ты знаешь…

Он спал почти две недели. Отрубался на шесть-семь часов, потом просыпался, брел, пошатываясь, в туалет или что-то ел, не приходя в сознание, и опять засыпал. Сон путался у него с явью: то ему казалось, что он все еще в бараке или в поезде; то представлялось, что он маленький и болеет, а мама целует его в лоб, пробуя температуру, мама действительно приходила и целовала. Приходила и Ольга – ее Сергей чувствовал очень хорошо даже во сне: она садилась рядом, клала ему на лоб мягкую душистую ладонь (жасмин!), от которой по всему телу медленно расходилась теплая волна. Ольга вливала в него жизненную силу. Сергей с усилием открывал глаза и бормотал:

– Не надо… Зачем… Я сам справлюсь…

– Спи, дорогой, – отвечала сестра. – Не волнуйся, у меня на двоих хватит. Ты же мне помог. Теперь я тебе помогу. Спи, Горошинка.

Помог, да. Если бы не Сережа, она бы не выжила. Ольга это знала точно. Она вернулась из больницы, потеряв ребенка, – бледная, потухшая, полумертвая от кровопотери. Пустая, как разбитая склянка, из которой вытекла жизнь: врачи сказали, что больше ей не удастся забеременеть. Сергей тогда бросил все свои дела и неделю провел с ней: обнимал, укачивал, утешал, заставлял есть. Делился своей силой. Даже спал рядом на полу, и, проснувшись посреди ночи, Ольга опускала руку вниз и дотрагивалась до его плеча: все в порядке, она не одна! Сережа здесь.

– Зачем? – спрашивала она. – Зачем мне жить?

– А зачем все живут, Горошинка? – отвечал брат, нежно гладя ее по голове. – Просто чтобы жить. Хотя бы из любопытства. Нам всего двадцать! Кто знает, что ждет впереди? Какие неожиданные радости?

– Радости… А если горести?

– А мы им не поддадимся! Мы будем сколь-зить.

– Как скользить?

– По поверхности. Как жуки-водомерки.

Все-таки ему удалось ее рассмешить. Сколь-зить… Да, это была Сережина философия. Сколь-зить по жизни – легко, беззаботно, наслаждаться моментом, избегать неприятностей, которые он чуял издалека. Не тратить зря жизненную силу. Словно он предвидел время, когда эта сила понадобится ему во всем объеме.

Наконец Сергей проснулся окончательно. Сел на кровати, потер лицо руками, потянулся. Чувствовал он себя неплохо. Прислушался – в квартире было тихо. Похоже, мамы нет. Сергей походил по комнате, рассматривая забытую обстановку, нежно погладил книги по корешкам, заглянул в гардероб, выдвинул пару ящиков комода, потрогал хрустальную пепельницу, в которой лежали его старые часы и большая черная пуговица от маминого пальто, потом взял в руки фотографию, стоявшую на комоде. На фото были они с Ольгой – молодые, хохочущие, немыслимо красивые и невероятно похожие друг на друга. Сергей тяжко вздохнул и отправился умываться, потом прошел на кухню, поставил чайник и открыл дверь белого шкафа, стоявшего у окна. Оттуда пахнуло холодом.

– Это холодильник. Вы, наверное, не видели раньше. Ольга Валентиновна нам купила. Очень удобно, ничего не портится.

Сергей оглянулся – в дверях стояла тоненькая девушка в черной юбке и белой блузочке. Темные волосы зачесаны назад и скручены, как он потом увидел, в старомодный пучок.

– Здравствуйте, Сергей Валентинович.

– Здравствуйте! А вы кто?

– Я Лиза. Вас покормить?

– Да, пожалуйста! А где мама?

– Тетя Катя на рынок пошла. Просила меня за вами поухаживать, если встанете. Ольга Валентиновна сказала, что вы сегодня должны подняться. Она звонила недавно, скоро подъедет.

Девушка говорила спокойным тихим голосом и неторопливо готовила омлет, время от времени поглядывая на Сергея и улыбаясь. Он завороженно смотрел, как она разбивает яйца, взбивает их веничком, подливает молока…

– Простите, я так и не понял, кто вы.

– Лиза Беседина, ваша троюродная сестра. Или четвероюродная? Мы в Ленинграде жили до войны. Я-то этого не помню, конечно, в тридцать восьмом году родилась. Бабушка меня, трехлетнюю, в Крым повезла, здоровье поправить, как она говорила. А тут война началась. Мы стали обратно пробиваться. До Ленинграда так и не доехали, только до Москвы. Екатерина Леонтьевна нас пригрела, и в эвакуацию мы с ней отправились. Папа в сорок втором погиб, а мама… Мама блокаду не пережила. Бабушка три года назад умерла. А я тут прижилась.

Лиза подала Сергею тарелку с совершенно необыкновенным омлетом – она как-то ловко сложила его пополам, так что внутри под нежной золотистой корочкой оказался полужидкий желток. Потом поставила на стол кружку, из которой поднимался ароматный пар:

– Еште на здоровье!

– А это что?

– Какао. Я немножко корицы добавила, для аромата.

– Как в детстве… Очень вкусно. Спасибо!

Лиза присела напротив и смотрела, как он ест, обжигаясь от нетерпения. Сергей смущенно улыбнулся.

– У вас усы! – сказала Лиза, рассмеявшись. – От какао.

Он вытер рот салфеткой, подумав, что надо бы и правда усы отпустить – беззубый рот прикрыть.

– Лиза, а вы чем занимаетесь?

– Учусь. В педагогическом. Географию буду преподавать.

– А сегодня что ж? Прогуливаете? Или воскресенье?

– Сегодня среда. Так что прогуливаю.

– Нехорошо.

– Нехорошо, – согласилась Лиза.

«В тридцать восьмом родилась… Значит, ей двадцать», – думал Сергей. Надо же, только что он вспоминал свои двадцать лет, разглядывая фотографию. «А что я делал в тридцать восьмом? Как раз был в Ленинграде! Точно!»

Он нахмурился:

– Как вашего отца звали, вы сказали?

– Да я и не говорила. Петр Прохорович Беседин, а мама – Надежда Львовна.

– Петя! Петя Беседин! Господи! Так вы же Лиза!

– Ну да. Я вам сразу так и сказала.

– Так значит, Петя погиб… И Наденька… Лиза, я же вас помню! Я вас на руках держал. Я как раз тогда жил у вас. Года полтора, наверно, прожил…

– Правда?! Значит, вы знали маму и папу?! Расскажете, какие они были?

Сергей вспомнил тот безумный день, когда Петя ввалился домой и завопил, как сумасшедший: «Дочь! У меня дочь родилась! Ты представляешь, Седой?! Наденька девочку родила! Пятьдесят два сантиметра, два кило семьсот!» И они радостно напились, а на следующий день помчались к роддому, куда их, конечно же, не пустили. Они два часа орали под окнами, пока в окне не показалась бледненькая, но счастливая Надя. Когда Сергей последний раз видел Лизу, она пыталась ходить, делала пару шагов, потом толстенький задок перевешивал, и она шлепалась на пол, изумленно тараща глаза, но не плакала, а быстро переворачивалась и ползла на четвереньках. И вот теперь Лиза сидела перед Сергеем как живое олицетворение прошедшего времени: двадцать лет минуло. Двадцать лет, семнадцать из которых он провел на войне, в лагерях и на поселении! За это время крошечный младенец вырос и превратился во взрослую симпатичную девушку.

– Сергей Валентинович, вам плохо? – Голосок Лизы звучал встревоженно.

Сергея действительно замутило, так чудовищно жалко стало себя, свою нелепую, бездарно прожитую жизнь. «Что это я?! – Сергей попытался встряхнуться. – Почему прожитую?! Мне же всего сорок три! Впереди еще как минимум лет двадцать, а то и тридцать для того, чтобы наверстать упущенное». Но сколько он себя не уговаривал, странное чувство обреченности не проходило. Он не умел заглядывать в будущее, у Ольги это получалось лучше. Да, честно говоря, и не пытался, всегда стараясь жить сегодняшним днем. А там, откуда он вернулся, счет шел не на дни, а на часы да минуты. Все хорошо, он выжил, выбрался. Он дома. Но почему вдруг стало так страшно? Словно открылась дверь грядущего и оттуда потянуло стужей, как из этого холодильного шкафа. Могильной стужей.

– Ничего, Лиза, – сказал он, улыбнувшись: – Ничего. Все в порядке.

И тут явилась Ольга. Сергей с удовольствием разглядывал сестру: яркая блондинка с живым и свежим лицом, умело подкрашенная, дорого и модно одетая, уверенная в себе – в общем, роскошная женщина. Она тут же засуетилась: расцеловала брата с Лизой, выложила на стол кучу всякой снеди и наконец уселась сама – все это не умолкая ни на минуту:

– Ну, как вы тут, дети мои? Смотрю, ты слегка оклемался, да? Ой, я тоже хочу какао! Лиза, котик, там еще осталось? Налей мне, пожалуйста. И открой вон ту баночку. Масло есть? Сереж, будешь? Давай, тебе надо.

Ольга ловко отрезала несколько ломтей от батона, намазала маслом и щедро навалила сверху черной икры из открытой баночки, которая тут же опустела:

– На, ешь. Лиза, возьми. А это мне.

Она впилась ровными белыми зубами в бутерброд, потом отпила какао.

– Ммм, вкусно!

Сергей с улыбкой смотрел на сестру: «Горошинка! Совсем не изменилась. Чуть располнела, но ни капли не постарела. Нервничает, конечно. Переживает. От этого и болтает столько, и су-етится». Ольга допила какао, подкрасила губы и сказала:

– И что ты сидишь? Давай-давай, собирайся, и мы побежим. У меня на тебя большие планы.

– Какие еще планы?

– Разные. Во-первых, хочу показать тебя врачам. Для начала терапевт посмотрит, и к зубному заедем…

– К зубному!

– А что, ты хочешь вот так, как старик, шамкать?! Не бойся, у меня хороший протезист есть. Еще надо приодеть тебя. К Эрлиху заглянем, пусть мерки снимет. Мой Тарасевич только у него костюмы и шьет. А потом в ресторан, да? В «Метрополь» или «Арагви»! Или в ВТО?

– Оль, уймись. Какой Эрлих, какой ресторан? У меня сил на все это нет.

– Не выдумывай. Я на машине, так что ничего с тобой не случится. Ты едешь себе, в окошко смотришь, а я тебя везу. Давай, не сиди зря! Время идет.

И они поехали. Успели и к терапевту, который выдал кучу направлений на разные анализы, и к протезисту – тот велел сначала подлечить десны и оставшиеся зубы. Портной снял мерки, а по дороге в ресторан Ольга завезла Сергея в ГУМ, где в какой-то закрытой секции мгновенно подобрала ему костюм и ботинки, заставив тут же переодеться.

– Ну вот, – сказала она, завязывая брату галстук. – Теперь хоть на человека похож.

И быстро поцеловала, чуть не задохнувшись от мгновенного приступа мучительной жалости к Сереже, так не похожего на себя прежнего. Ольге все время хотелось встряхнуть брата, растормошить, но она понимала: рано. Рано. Она видела его душевный надлом и надеялась, что со временем зарастет. Время все лечит! Уже сейчас Сергей выглядел гораздо лучше, чем в первый день, – отъелся и отоспался за две недели. И костюм сидел прекрасно, а зубы – дело наживное. Сделаем, и будет улыбка не хуже прежней! Ничего, как-нибудь.

Но тревога не проходила. Сергей безучастно смотрел на себя в зеркало, равнодушно соглашался с сестрой и покорно следовал за ней, куда бы ни тащила. «Он даже на женщин не смотрит! – расстраивалась Ольга. – А ведь раньше ни одну хорошенькую не пропустил бы». Сама она, только войдя в зал ресторана «Арагви», тут же отметила всех интересных мужчин, а кое-кому и улыбнулась. Сергей со вздохом облегчения уселся за столик, предоставив сестре распоряжаться. Утолив первый голод, Сергей сказал, глядя на Ольгу, которая медленно потягивала из бокала десятилетнее «Саперави»:

– Ну, расскажи, как ты живешь.

– Я прекрасно живу. Ты ж меня знаешь, я умею устроиться.

– Работаешь-то где?

– А нигде. Числюсь актрисой. Снялась в паре фильмов – в эпизодах. А так я мужняя жена. Светская дама, в общем!

– А муж кто?

– Миша Тарасевич, журналист-международник. Я вас познакомлю.

– А прежний куда делся? Как его?.. Короткевич? Что-то у тебя все мужья в рифму: Короткевич, Тарасевич!

– Я же не специально так! С Короткевичем мы развелись в сорок шестом. Он ужасно струсил, когда про тебя узнал. Пятьдесят восьмая статья, страшное дело. Так что отпустила его с миром. А Тарасевич потом возник, когда мы в Москву вернулись из Свердловска. Вот, почти десять лет уже вместе.

– И как?

– Да нормально. У нас, знаешь, такой брак… Как тебе сказать… Свободный.

– Что значит – свободный?

– То и значит. Мишук уезжает часто, понимаешь? И надолго. Я не спрашиваю, как он там время проводит, а он не интересуется, что я здесь без него делаю. Наверное, странно так сказать про мужа с женой, но мы с ним друзья. Все друг про друга понимаем. Он хороший мужик, правда. Сам увидишь. Только пить стал много. Особенно последние года два, после двадцатого съезда. Да еще Фадеев застрелился! Мишук хорошо его знал.

Ольга помрачнела.

– Ты его любишь? – спросил Сергей.

– Не знаю. Привыкла за эти годы.

Они помолчали, потом Ольга допила вино и быстро произнесла, не глядя на брата:

– А ты больше ни о ком не хочешь спросить?

– О ком?

– Ну, например, о Николае с Верочкой.

– А, однофамилец! И как они живут?

– Мы не очень с ними общаемся. Восемь лет назад они потеряли ребенка. Тяжелое воспаление легких. Шесть лет Грише было.

– Подожди… У них же девочка? Забыл, как зовут.

– С девочкой все в порядке.

Ольга смотрела на брата, не в силах продолжать, пусть сам догадается. И он наконец понял, сопоставив все даты: восемь лет назад, мальчику шесть лет… Вот оно что! Сергей откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Потом медленно произнес:

– Ты можешь себе представить? Я забыл. Напрочь. Как будто и не бывало!

– Да это неудивительно. Ты и себя-то забыл.

– Значит, Никола тогда вовсе не погиб… А Вера была так уверена!

– Хотела верить.

Больше они на эту тему не заговаривали, но ночью Сергей, маясь без сна, все думал и думал о том, что случилось в далеком сорок третьем году. Хотя началось все гораздо раньше. Верочка появилась в семье Смирновых, когда близнецам было лет восемь. Маленькую худенькую белобрысую девочку пригрела их сердобольная матушка, Екатерина Леонтьевна, душа которой не выдержала при виде неухоженного ребенка, болтающегося без присмотра во дворе. Верочка была сиротой и жила в семье тетки по матери, у которой своих отпрысков четверо. Мать Верочки, если и упоминалась ненароком в разговорах взрослых, иначе чем «шалавой» и «прошмандовкой» не называлась. Впрочем, разговорами это назвать было трудно, потому что говорила – а вернее, орала! – в основном тетка, а ее кроткий муж предпочитал помалкивать.

Екатерина Леонтьевна Верочку пригрела, накормила, отмыла и приодела, а близнецы приняли девочку как подружку, хотя она была на два года младше, а по развитию так и на все четыре, – вернее, не как подружку, а как домашнего питомца: подобранного из жалости уличного щенка или котенка. Они играли с ней, потихоньку обучали всему, что знали сами, но относились свысока и не то, чтобы издевались, но дразнили и артистически морочили доверчивой малышке голову, а порой даже доводили до слез. Но Верочка мгновенно забывала все обиды и снова таскалась за близнецами хвостиком, радовалась малейшему знаку внимания и заглядывалась на них с обожанием – почти с обожествлением. Особенно на Сережу, которого со временем это стало тяготить.

С возрастом Верочка превратилась в настоящую красавицу, но совершенно этого не осознавала. Сами близнецы, столь прекрасные и блестящие, вовсе не обладали классической правильностью черт и, объективно говоря, их трудно было признать по-настоящему красивыми, но все недостатки их внешности затмевались обаянием и невероятной, почти магической притягательностью для противоположного пола.

Сергей рано ступил на путь покорителя женских сердец, предпочитая женщин постарше и замужних, которые знают, на что идут. А с девушками слишком сложно, к тому же все они хотят замуж. Сергей жениться не собирался, поэтому просто развлекался, не гнушаясь даже принимать подарки от осчастливленных им дам. Но Сергей был разборчив. Он очень хорошо понимал женщин (собственно, это и был его главный дар), деля всех на «опасных», «тяжелых» и «легких», предпочитая, конечно же, «легких». Верочка была из разряда «тяжелых», что подтвердила и Ольга, как-то раз «всмотревшись» поглубже в трепетную Верочкину душу. Ни он сам, ни Ольга не могли толком объяснить, что их тревожит, но сознание того, что от Верочки лучше держаться подальше, было очень сильным.

Но Верочка так прочно вошла в их компанию, что Сергей оказался в положении почти безвыходном: как он ни пытался отгораживаться, отстраняться, держать дистанцию, результат был один – Верочкина привязанность только крепла, в полном соответствии с мудрым пушкинским замечанием: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Но поскольку Сергей совсем не собирался губить Верочку «средь обольстительных сетей», он страшно обрадовался, когда в их кругу появился новый друг Никола – Николай Смирнов, однофамилец. Они как-то мгновенно сдружились – настоящая мужская дружба была для Сергея в новинку: до этого его единственным другом была сестра. В сестру-то и влюбился сначала Николай, впрочем, в Ольгу влюблялись все, а она кокетничала напропалую, одно за другим разбивая сердца поклонников. И никто даже не догадывался, что жизнь красавицы и кокетки Ольги совсем не так весела, как казалось.

За год до встречи с Николаем Ольга влюбилась, и это явилось настоящим потрясением для брата, который мгновенно ощутил себя одиноким и покинутым. И как ни объясняла ему сестра, что это совсем другое: «Ну как ты не понимаешь?!» – он действительно не понимал. Сергею было все равно, с кем спит его темпераментная сестричка, но как она могла довериться кому-то еще, кроме него, своего близнеца, своего «второго я» – своего мужского воплощения?! Сам он еще не влюблялся ни в кого и не собирался – как будто это от него зависело. Сергей с ревнивым вниманием слушал излияния сестры, совсем не такие откровенные, как раньше, и пытался понять: что же нашла Ольга в своем избраннике? Он не видел в Илье Лисянском по прозвищу Черный Лис ничего выдающегося: начинающий актер, ничего особенного! Но не мог не признать, наблюдая Ольгу и Лиса вместе, что связывающее их чувство действительно очень сильное, они так и светились, так и сияли, не видя ничего вокруг себя. И понимали друг друга без слов, что уж вообще было прямым предательством со стороны сестры: это же их общее тайное умение!

Но кончилась великая любовь трагически: старшего брата Лиса посадили, семью выслали в Казахстан, а Илья отказался уезжать, как мог он бросить театральное училище, как мог отказаться от съемок! Пусть роль и крошечная, но у самого Юлия Райзмана! Тогда товарищи с Лубянки стали его обрабатывать по-своему. Обрабатывали не в полную силу – еще не разошлись, но Черному Лису хватило и этого. Илья, оттолкнув конвоира, бросился в пролет лестницы и разбился насмерть. Этаж был третий, а пол каменный.

У беременной Ольги на нервной почве случился выкидыш, и Сергей всерьез беспокоился за ее жизнь. Но сестра справилась. Справилась и решила жить в свое удовольствие. Театральное училище она бросила, собираясь найти достойного кандидата и выйти замуж назло всем. Себе самой в первую очередь. Но окружавшие ее мальчики, хотя и были вполне привлекательны, в мужья никак не годились. Ольга хотела жизни обеспеченной, так что выбирать приходилось среди мужчин постарше, среди которых свободных попадалось мало. Но Ольга не сдавалась, развлекаясь пока с теми, кто подворачивался под руку, и изо всех сил старалась избыть ту душевную муку и отчаяние, что сводили ее с ума. Лишь перед братом Ольге не надо было притворяться, он единственный знал все и помогал как мог, страдая от чувства вины за свою прежнюю ревность к несчастному Черному Лису.

Ольга не спала ночами и много плакала, старательно скрывая свои переживания от матери. Екатерине Леонтьевне и без того приходилось несладко: накануне ареста Черного Лиса разбился на мотоцикле Валентин Георгиевич. Мотоцикл был новой модели, им самим изобретенной. Екатерина Леонтьевна, пораженная неожиданностью этой случайной смерти (Валентину только-только исполнилось сорок два!), сильно сдала, и дети окружили ее нежной заботой. Отчима они не так сильно любили, хотя всю жизнь называли и считали отцом. Суровый, бескомпромиссный, очень честный и прямой человек, Валентин не терпел малейшей лжи и необязательности. Он пришел в революцию в надежде обрести высшую справедливость, но в последнее время его искренняя вера в торжество идей коммунизма слегка поколебалась под давлением реальности, так что, скорее всего, и его скосила бы та коса, что извела почти целиком все это поколение революционных мечтателей.

А Николай, без толку помаявшись некоторое время около Ольги, вдруг неожиданно для всех – и для себя самого в первую очередь! – обратил внимание на совершенно расцветшую к тому времени Верочку, такую кроткую и нежную по сравнению со своенравной и острой на язык Ольгой. Близнецы вздохнули с облегчением, и Ольга принялась решительно сводить Верочку с Николой. Но долго ничего не получалось, пока та же Ольга не догадалась, что Сергею надо уехать, чтобы освободить для Николы поле боя. И Сергей скрепя сердце укатил в Ленинград. Он был москвич до мозга костей, и хотя город на Неве ему понравился, чувствовал себя там чужаком и страшно скучал по своему любимому Сивцеву Вражку.

Отъезд соперника позволил Николаю все-таки завоевать Верочку, пусть не ее сердце, но хотя бы руку, на прелестный пальчик которой в один прекрасный день он надел обручальное кольцо. Сергей благоразумно на свадьбу друга не приехал. Через положенное время у однофамильца родилась дочка, и Сергей стал надеяться, что в скором времени сможет вернуться домой, но тут началась война, которая распорядилась по-своему, так что на Сивцев Вражек Сергей попал только через два десятка лет. С Верочкой он увиделся гораздо раньше, проезжая через Москву на фронт из госпиталя, где приходил в себя после ранения. И сейчас он, морщась от стыда, вспоминал подробности той короткой, но такой судьбоносной встречи. Сергей еще не знал, насколько судьбоносной!

Все лето напролет Ольга «пасла» брата, заставляя его ходить по медицинским обследованиям. Он не особенно интересовался результатами: жив, и ладно. Но Ольга насела на врача и выудила все подробности, разве мог тот устоять перед ее напором! Расстроилась страшно и поняла наконец, почему брат не хочет ничего рассказывать, – теперь-то она хоть немного представляла, каково ему там пришлось. Сергей потерял палец на правой ноге – из-за обморожения; левая рука сломана дважды и срослась не слишком правильно; средний палец правой руки тоже был сломан, как и парочка ребер. А еще в наличии следы двух ножевых ран и двух огнестрельных: одна – от осколочного ранения, другая – от пули, которая прошла навылет.

«Но в целом, – сказал врач, – ваш брат удивительно хорошо сохранился. Я видел людей в таком состоянии, что просто страшно: пеллагра, язва, гангрена. А Сергей молодец, справился. Сказал, знает методики выживания. Что за методики?» Но Ольга только пожала плечами: «Даже не представляю!» Хотя прекрасно понимала, о чем идет речь: они с братом умели извлекать энергию жизни из любого подходящего источника. Прабабушкино наследство – в добавку к еще кое-каким необычным умениям и навыкам. Но распространяться об этом не следовало.

Ольга знала, что Сережа смог выжить, руководствуясь двумя правилами: не вспоминать и не надеяться. Он существовал словно в узком коридоре настоящего между двух каменных стен, отделявших его от прошлого и будущего. Тогда вся его жизнь сузилась до размеров секунды, минуты, часа… Сутки становились вечностью. Ольга так не умела: она всегда несла боль прошлого в своем сердце и не боялась заглядывать в будущее – правда, только в будущее посторонних людей. Своим она никогда не гадала.

А Сергей никак не мог прийти в себя. Прежняя душевная настройка уже не годилась, но за эти долгие годы он отвык принимать решения, полагаться на себя, строить планы. Пытаясь выжить, Сергей особенно не задумывался зачем. Просто выжить. И вот теперь это извечное «ЗАЧЕМ?» все время мерцало перед ним, словно желтый огонек светофора: уже не красный, но еще не зеленый. Куда идти дальше? Что делать с собственной жизнью? Сергей не понимал. Ольга суетилась, пытаясь привести его в чувство: лечила, одевала, кормила, искала ему работу. Сергей знал, что это неправильно: в конце концов, именно он – мужчина, глава семьи! Пенсия у матери мизерная, стипендия у Лизы небольшая – что скрывать, все они сидят на шее у Ольги, вернее, у ее мужа, который безропотно тянет этот воз. Сергею было все равно где работать – хоть дворником. Но раз Ольга считает, что надо найти приличное место, – ладно, пусть ищет. Пока что он сосредоточился на починке зубов, без которых, как считала все та же Ольга, приличное место ему не светит. Так что Сергей вел вполне беззаботную жизнь, осложняемую лишь визитами в зубоврачебные пыточные кабинеты. Он много читал, охотно позволял Ольге вытаскивать его в рестораны и театры, к ней в гости он ходил с меньшим удовольствием, настолько чужды ему были ее гости с их разговорами и устремлениями.

Муж Ольги Сергею понравился: действительно, хороший мужик. И правда, было в нем что-то от плюшевого медведя: коренастый, черноволосый и черноусый, с яркими карими глазами. Все делал как-то вкусно и уютно: звучно хохотал, артистично курил трубку, попыхивая ароматным дымком, залихватски пил водку из запотевших стопок, мгновенно краснея всем лицом, но, перебрав, делался мрачен и слезлив. И Ольгу он действительно любил. Сергей всегда невольно усмехался, вспоминая, как Тарасевич называет жену: «Не вредная для здоровья блондинка» и «Олища»! Любил, но и в посторонних удовольствиях себе явно не отказывался. Да и Ольга… С ее любовником он тоже познакомился: высокий красавец лет тридцати – художник, уже довольно известный. Написанный им портрет обнаженной Ольги висел в спальне. Нет, Сергей этого категорически не понимал. Несмотря на бурно проведенную молодость – а может, именно поэтому: насмотрелся на женские измены! – он лелеял в душе совершенно другой образ счастливого семейного союза, чем-то похожий на родительский. Он не мог не видеть, что мама и отчим люди очень разные и по воспитанию, и по происхождению, но ни разу не возникало между ними никакого конфликта, никакой ссоры из-за разности вкусов и пристрастий: каждый старался уступать другому и обходить острые углы.

Мишук сначала все приставал к Сергею с расспросами, но тот если о чем и рассказывал, то только о войне, избегая вспоминать лагерную жизнь, и наконец прямо сказал об этом Тарасевичу:

– Не спрашивай. Все равно отвечать не стану.

– Ладно, только скажи – это было… очень страшно?

Сергей, усмехнувшись, ответил:

– Да. Все было: и страх, и боль, и отчаяние. А самое страшное, что через какое-то время этот ад начинает восприниматься как нечто естественное, понимаешь? И теми, кто внутри, и теми, кто снаружи. Сам начинаешь чувствовать себя расходным материалом. Но были люди… Единицы! Которые смогли сохранить душу в целости. Я не из их числа. Потому и выжил. И не приставай ко мне больше с этими разговорами, понял?

Мишук понял и не приставал.

Основным времяпрепровождением Сергея стали прогулки по Москве. Он часами, до изнеможения, бродил по паутине кривых улочек и переулков, вспоминая места своей юности и поражаясь произошедшим за двадцать лет переменам. С удовольствием катался на метро, разглядывая великолепное убранство станций – в его время всего-то и было, что три линии, а сейчас их уже пять, да еще Кольцевая! Сергей заходил в пельменные и бутербродные, опрокидывал стопочки в рюмочных и пил пиво из граненых высоких кружек, закусывая воблой. Слушал чужие разговоры, иногда сам вступал в беседу с каким-нибудь незнакомцем в кепке, но при этом чувствовал себя скорее зрителем, наблюдателем, а не участником, словно окружающие его люди были тенями ожившего кинематографа, который он тоже посещал, жадно вглядываясь в прошедшую мимо него жизнь. А может, он сам был тенью? Сергей заглядывал в книжные магазины, к букинистам и антикварам, забредал в Третьяковку или на Центральный рынок – в самые неожиданные места, просто куда ноги несут. Так долго он был лишен этого удовольствия, передвигаясь лишь по команде, что никак не мог надышаться воздухом свободы. Иногда он натыкался на взгляд такого же, как он, бывшего зэка, они опознавали друг друга мгновенно. Опознавали, но тут же отворачивались и расходились в разные стороны.

Но убежать от прошлого ему никак не удавалось: оно упорно цепляло острыми коготками, пугало внезапным окриком прохожего, громким лаем собаки, резким выхлопом машины, так похожим на выстрел. Прошлое пролезало в сны: каждый день он просыпался часов в пять утра, мокрый от пота, с колотящимся сердцем – иногда память сохраняла остатки сна, чаще нет, но чувство леденящего ужаса возникало всегда. Страх скорой смерти накрывал его с головой, и нужно было не меньше получаса, чтобы окончательно прийти в себя. Сергей не мог понять, в чем дело: все врачи как один утверждали, что он здоров – насколько может быть здоров мужчина за сорок, прошедший войну и лагеря. Ничего смертельного в его организме не было найдено, но откуда тогда берется этот иррациональный страх?! Сергей очень определенно и ясно чувствовал, что носит в себе свою смерть, которая постепенно подрастает, делается сильнее, отбирает у него минуту за минутой, день за днем. Где она прячется?! Он пытался вглядеться в себя, определить источник страха, но результатом было только легкое головокружение и звон в ушах. Тогда Сергей обратился к сестре, но Ольга, гораздо более сильная, чем он, не стала даже пытаться:

– Нет, ни за что! Я не стану заглядывать в твое будущее. Ты же знаешь, я не могу этого делать для близких.

– Ну, хорошо, не надо в будущее. На меня посмотри. Что-то не так, а я не понимаю. Не вижу. Но чувствую.

Ольга долго вглядывалась в брата, но тоже не увидела ничего опасного.

– Может, это у тебя в голове? В мыслях? Просто ты никак не перестроишься, вот и все.

– Не знаю… Может, ты и права.

В конце концов, он махнул рукой на свои тревожные предчувствия, решив поверить сестре, и стал пить на ночь приготовленный ею отвар, от которого спокойно спал до утра. Ольга увлекалась травами, благо от прабабки остались кое-какие рецепты.

– Чем ты меня травишь? – спрашивал, посмеиваясь, Сергей, а Ольга серьезно отвечала:

– Настойка из крыльев жужелицы.

– Фу-у…

– Поверил! Не бойся, все съедобное – это отвар белых перегородок плода граната, шишек хмеля и валерианы. И немного мелиссы для аромата. Можешь ложку меда добавить, вкуснее будет.

Но Ольга все-таки раскинула карты на брата, и увиденное настолько ей не понравилось, что она даже выбросила эту несчастливую колоду, кое-как убедив себя в случайной ошибке расклада. Она еще раз поговорила с врачом, который тоже недоуменно пожал плечами: «Совершенно не из-за чего беспокоиться!» – и порекомендовал показать брата психиатру.

А в один прекрасный день у Сергея состоялась еще одна встреча с прошлым. Он зашел в «Академкнигу» и только протянул руку к заинтересовавшему его изданию, как голос сзади заставил его обернуться:

– Седой! Это ты?!

Это был Николай Смирнов, однофамилец и старый друг, о котором Сергей так часто думал в последнее время. Несколько мгновений они вглядывались друг в друга, узнавая и не узнавая: двадцать лет прошло с их последней встречи. Двадцать лет! Как показалось Сергею, Николай почти не постарел, только как-то усох и неравномерно поседел, страшный шрам на полголовы Сергей заметил сразу. А Николай смотрел на старого друга с некоторым даже ужасом: да, конечно, десять лет лагерей никого не красят, но чтобы так измениться! Ни следа былой самоуверенности, никакого блеска – лишь усталость и… смирение?

– Здравствуй, Николай.

Ну вот, разве так он приветствовал бы его в прежнее время? «Привет, Никола!», «Здравствуй, брат!» или «О, однофамилец!». А сейчас – так формально. Они не протянули друг другу руки, не обнялись – в первые секунды радость от встречи затмила все, но потом оба вспомнили, что стоит между ними, и помрачнели.

– Давно ты вернулся? – спросил Николай.

– Еще весной.

– Ну как, пришел в себя?

– Более-менее.

– Работу нашел?

– Пока нет. Ольга обещала помочь. Да я особенно и не рвался, сначала надо было подлечиться немного. Сейчас вот зубами занимаюсь. А ты все там же?

– Не совсем. Ты же знаешь, что ИФЛИ больше нет? Я в МГУ – на филфаке. Он еще в сорок первом году образован. Готовлю докторскую…

– О! Всегда знал, что ты достигнешь научных высот.

– Да какие там высоты, скажешь тоже!

Разговаривая, они вышли из магазина и теперь медленно брели по улице Горького, искоса посматривая друг на друга. Ни один из них не осмеливался завести разговор на волнующую обоих тему. Вся ненависть Николая испарилась при одном взгляде на Сергея – это другой человек, совсем не тот, кого он проклинал все эти годы! Они дошли до ворот университета, и Сергей остановился:

– Ну ладно, прощай. Рад был повидаться.

И Николай вдруг неожиданно для себя самого сказал:

– Послушай, а давай к нам! Есть место на кафедре.

– К вам?

– А что?

– Да я забыл все, какой от меня прок?

– Ничего, восстановишь пробелы. Латынь-то помнишь? Лучше тебя никто тексты не разбирал. А нам латинист нужен. Серафима Викентьевна на пенсию уходит. Помнишь ее?

– Она еще жива? Сколько ж ей лет?

– Много. Ну что, согласен? А потом спецкурс какой-нибудь возьмешь, лиха беда начало. Подумай.

– Спасибо… – растерянно произнес Сергей. – Спасибо! Не ожидал… Латынь я помню, конечно… «Quousque tandem abutēre, Catilina, patientia nostra?»[1] – это навсегда.

– Собери документы и приходи. Прямо в понедельник. Тебя ведь реабилитировали?

– Да, чист как стекло. Обещали даже награды вернуть.

– Чем награжден?

– «Красная Звезда», медали за Варшаву, Будапешт и за боевые заслуги. За Берлин не успел получить.

– Я тоже не успел, по госпиталям валялся. Ничего, все наладится. Dum vivimus vivamus![2]

– Vivamus, верно… – улыбнулся Сергей. – Помнишь Катулла: «Vivamus mea Lesbia, atque amemus…»[3]

На мгновение в нем вдруг проглянул прежний Сергей, довоенный, и Николай не выдержал, шагнул к другу, схватил за лацканы пиджака и встряхнул:

– Как ты мог?! Зачем ты это сделал?! Ты же сам отдал ее мне, сам! Никогда ее не любил! Ты же специально тогда уехал, чтобы у нас все сладилось, думаешь, я не знал?! Как ты мог?!

Сергей не сопротивлялся, только печально смотрел в лицо Николаю. Тот наконец опустил руки, и тогда Сергей медленно произнес:

– Мне нет оправдания.

Еще задыхаясь, Николай спросил:

– Ты знаешь, что…

– Да, – перебил его Сергей. – Я знаю про ребенка. Ольга рассказала. Прости меня за все. Если сможешь.

– Даже не пытайся с ней увидеться, ты понял?

– Нет. Никогда. Обещаю.

Они еще постояли, мрачно глядя друг на друга, потом Николай повернулся и пошел в глубь университетского двора, Сергей потерянно смотрел ему вслед. Тот вдруг остановился и, не оборачиваясь, процедил сквозь зубы:

– В понедельник жду тебя с заявлением.

И они разошлись. Сергей направился к сестре, чтобы рассказать о неожиданной встрече, а Никола, которого давно уже величали полным именем – Николай Аристархович, – к себе на кафедру, где он рассеянно пообщался с коллегами, а потом и вовсе ушел в библиотеку, долго сидел над раскрытым томом, глядя в пространство невидящим взором. Он вспоминал прошлое…

Часть 2. Никто пути пройденного у нас не отберет

Николай с шестнадцати лет жил совершенно самостоятельно. Его родители умерли в один год: отец, служивший в составе 81-го кавалерийского полка, погиб во время операции, которая в документах значилась как «Ликвидация бандитизма в южном Туркестане», а на самом деле представляла собой афганский поход Красной армии, целью которого было поддержание свергнутого короля Амануллы-хана. В утешение вдове и сыну остался орден Красного Знамени, врученный посмертно. Спустя пару месяцев скончалась и Колина мама, попала под трамвай.

Неожиданная смерть матери произвела на Колю гораздо более тяжелое впечатление, чем гибель отца, которого он почти и не знал. Во время кратких визитов домой Аристарх с недоумением вглядывался во все подраставшего сына, не обнаруживая в нем особого сходства с собой, наспех ласкал отвыкшую от него жену и, опустошив пару бутылок водки под нехитрую закуску вроде вареной картошки и ржавой селедки или соленых сморщенных огурцов, снова исчезал в багряном дыму революционных битв. Пару дней после его отъезда в квартире витал суровый мужской запах табака, шинельного сукна, сапожной ваксы и металла, а в ушах Коли неотвязно звучала мрачно-торжественная мелодия «Варшавянки» – любимой отцовской песни, которую певал он еще на баррикадах 1905 года:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут…

Мать Коля обожал. Как не хватало ему потом ее ласкового взгляда, нежной улыбки, теплых рук! С каким щемящим чувством вспоминал он тихие вечера, когда мама шила, а он читал ей вслух книгу за книгой. Мама была портниха, и после ее смерти еще долго приходили заказчицы: кто-то забирал свой отрез и недошитое платье, а кто-то, взглянув на осиротевшего Колю, оставлял ему тяжелые куски сукна или невесомые – крепдешина: «Продашь на барахолке». Жить-то на что-то надо мальчику. Коля, конечно, получал небольшую пенсию за отца и с голоду бы не помер, тем более что соседи рьяно взялись его опекать.

Квартира была трехкомнатная: в самой маленькой комнатушке жили Смирновы, когда приезжал отец, Коля уходил спать в коридор – на неизвестно чей большой сундук, который с незапамятных времен стоял тут и, казалось, пустил уже корни. Другую комнату занимала престарелая Аглая Федоровна, за которой ухаживала дом-работница Аночка – деревенская девочка-подросток, маленькая, бойкая и жгуче-черноглазая. В третьей комнате жило многочисленное семейство Цвибелей: Ривка, ее мать Сара и целая куча цвибелят, которые вечно орали и путались под ногами. Глава семейства – Давид Цвибель – подобно Аристарху Смирнову тоже редко появлялся дома. Он был партийцем, которого бесконечно бросали с одного объекта на другой для налаживания, сглаживания или, наоборот, углубления и ужесточения очередных указаний партии и правительства. Довольно скоро Аглая Федоровна скончалась, и Цвибели решительно распространились на ее жилплощадь, а Аночка так и осталась всеобщей домработницей и нянькой.

Оказавшись один, Николай было затосковал, но потом справился и решил, что ни за что не пропадет: успешно окончит школу и обязательно поступит в институт. Он был мальчик насквозь литературный, сказались вечера, проведенные за чтением вслух. Да и Аглая Федоровна, бывшая учительница гимназии, сильно повлияла на Колины пристрастия – постепенно вся ее обширная библиотека перекочевала к нему в комнатушку. Так что Коле Смирнову после окончания школы был прямой путь в Большой Трубецкой переулок – в только что открывшийся Институт философии, литературы и истории (ИФЛИ).

В характере Николая причудливо сочетались материнская романтическая сентиментальность с отцовской суровой жесткостью: застенчивый, сдержанный, но весьма упорный и настойчивый, он со страстью вгрызался в гранит науки, хотя остро ощущал собственную недостаточную подготовленность по многим вопросам. Например, древние языки. Латынь давалась ему с большим трудом, и помощь нового друга Сережи оказалась весьма кстати. Их страшно веселило совпадение фамилий, и не сразу Николай осознал, что однофамилец именно он. Прозвище скоро прилипло к нему намертво: Смирнов-Седой и Смирнов-Однофамилец – так различали их друзья, и ничего поделать с этим было невозможно. Конечно, главным Смирновым был именно Сережа – яркий, блестящий, самоуверенный и весьма привлекательный для женского пола.

Коля в отличие от друга женщин робел. Особенно тушевался он перед Сережиной сестрой, чрезвычайно поразившей Колю и своим невероятным сходством с братом, и столь же невероятной женственностью. Ольга дразнила Николу, то приближая, то отдаляя, но не принимала всерьез. А в один прекрасный день произошло нечто, уже совершенно оттолкнувшее Николу от Ольги. Праздновали день рождения Екатерины Леонтьевны. Николай пришел на Сивцев Вражек раньше времени: Сережи еще не было, Екатерина Леонтьевна с Верочкой возились на кухне. Никола посидел в уголке, отогреваясь, курточка у него была хлипкая, ботинки еще хуже, а мороз завернул нешуточный для начала декабря. Оттаяв, он решил заглянуть к Ольге: подошел к ее двери, прислушался, потом приоткрыл дверь и изумился. Ольга лежала ничком на диване и плакала, уткнувшись в подушку. Зрелище рыдающей Ольги, обычно уравновешенной и насмешливо-спокойной, удивило Николая настолько, что он шагнул в комнату и застыл, глядя на ее вздрагивающие плечи.

– Что смотришь? – вдруг спросила, не оборачиваясь, Ольга, и Никола попятился. Она села и зло посмотрела на него, шмыгая носом и смаргивая слезы. – Платок у тебя есть?

Он поспешно подал Ольге носовой платок, к счастью, совершенно чистый, хотя и помятый. Ольга расправила клетчатую тряпицу, вытерла глаза и нос, потом снова взглянула на Николая:

– Ну что стоишь? Утешить хочешь?

Никола растерянно топтался на месте, не решаясь уйти, тогда Ольга встала и, усмехнувшись, сбросила с себя халат. Никола в панике зажмурился, успев увидеть и высокую грудь, и белый живот, и… Теплые мягкие руки обняли его за шею, и горячий шепот обжег ухо:

– Что ж ты глаза-то закрыл? Или не понравилась?

Николай хотел было оттолкнуть Ольгу, но как-то неловко двинул рукой, мгновенно ощутив под ладонью мягкую и упругую округлость груди с торчащим соском. Ольга хмыкнула и вдруг поцеловала его, прильнув всем телом, он словно провалился в жаркую бездну, в непроглядной темноте которой вспыхивали ослепительные всполохи. Ольгина рука тем временем распустила ремень на его брюках и проникла дальше. Николай вздрогнул и рванулся от нее, совершенно потрясенный. Он дрожал, застегивая брюки, пальцы никак не могли справиться с непослушными пуговицами и пряжкой ремня, а Ольга, посмеиваясь, рассматривала его, потом протянула:

– Во-он оно что! Да ты ж еще ма-альчик! Хочешь, научу?

Весь красный Николай выскочил из комнаты, забежал в ванную, закрыл дверь на крючок и привалился к стене. Отдышавшись, он умылся и рискнул посмотреть на себя в зеркало: перекошенная физиономия с испуганными глазами. Вот черт! Надо бежать отсюда! Чувство стыда было таким сильным, что он чуть не плакал. Но убежать не удалось: в коридоре Николай столкнулся с только что пришедшим Сергеем, тут же появилась из кухни Екатерина Леонтьевна, еще кто-то выглянул, прошелестела мимо Верочка со стопкой тарелок.

– Пошли-пошли! – сказал Сергей и потянул Николая за рукав. – Сейчас садимся.

Николай покорно двинулся к столу, но Сергей вдруг развернул его и заглянул в глаза:

– Эй, ты что? А-а… Послушай, не обращай внимания. Она просто развлекается. Забудь! – быстро проговорил он и потрепал друга по плечу. – Брось, не переживай. Ну что делать – она такая.

«Как он узнал?!» – в смятении думал Николай. Он с трепетом ждал появления Ольги, она наконец вошла: спокойная, отрешенная, бледная и прекрасная. На Николая даже не взглянула, и он было успокоился, но потом нечаянно заметил, как брат и сестра переглянулись, усмехнувшись, и Сергей погрозил сестре пальцем. Николая снова обдало волной мучительного стыда, но тут кто-то навалился на него сзади – это была Верочка, которая протискивалась за спинами сидящих в самый конец стола, держа над головой маленькую табуреточку. Протиснулась и уселась, улыбнувшись Николаю:

– Здрасте!

Он рассеянно кивнул, потом опомнился:

– Здравствуйте, Верочка. Да вам же неудобно на таком насесте. Давайте поменяемся.

– Ничего-ничего, я привыкла!

Но Николай настоял, и они пересели. В этот день он словно впервые заметил Верочку, хотя видел и раньше. Она была тихая, кроткая и… очень красивая, как с удивлением осознал Николай. Не такая яркая, как Ольга, – скромный полевой цветок, прелестный и свежий: нежная кожа с розовеющим румянцем, широко распахнутые серые глаза с длинными тонкими ресницами, изящные брови, нежный рот, пепельные косы, завязанные бараночками… Сейчас, правда, никаких кос не было – волосы до плеч, которые поддерживала бархатная синяя ленточка с бантиком на боку.

– Вы подстриглись! – воскликнул Николай.

– Ой, вы заметили?! Так легко стало! А то замучилась с этими косами!

– А мне нравилось… Но вам и так идет.

– Правда?! А я давно решила: как школу окончу, сразу подстригусь. Но не решилась совсем коротко. Буду постепенно.

– О, вы уже не школьница? Поздравляю! Чем занимаетесь?

– Учусь! На курсах стенографии и машинописи!

– Что ж не в институте?

– Я неспособная совсем, – вздохнула Верочка. – Да и жить на что-то надо. А тут верный кусок хлеба. Я на портниху сначала хотела, но не получилось. Руки-крюки у меня!

– А по-моему, очень даже красивые руки…

Верочка радостно вспыхнула:

– Ой, правда?

Она была такая непосредственная и простодушная, что Николай невольно почувствовал себя умудренным жизнью старцем. Почему он раньше не обращал на нее никакого внимания? Николай покосился на Верочку, она подняла руки вверх, поправляя сползающую с волос бархотку, и на мгновение ткань платья четко обрисовала ее юную грудь. Николай поспешно отвернулся, вспомнив недавнее падение в бездну, и снова покраснел. Неожиданное объятие Ольги словно разбудило в нем дремавшее до сего времени мужское начало. Конечно, на девушек он заглядывался уже давно, и организм довольно часто требовал своего, но юному Николе пока еще ни разу не удавалось совместить у себя в голове образ какой-нибудь реальной красавицы с ночными грезами – то весьма возвышенными, даже, можно сказать, рыцарскими, то очень даже приземленными и мучительно-сладостными. И вот теперь Верочка каким-то волшебным образом соединила в себе и Прекрасную даму его полуночных мечтаний, и предмет страстного вожделения: ее кроткий взгляд, тонкая шея с завитками пепельных волос, нежный румянец, невинный взгляд и высокая грудь пробуждали в Николае такую страсть, что он сам себе удивлялся. А еще больше подогревало его то, что Верочка явно и недвусмысленно была влюблена в Сережу! Отбить девушку у друга, известного своими победами на женском фронте, представлялось ему почти подвигом. Но Никола не замечал, что друг вовсе Верочкой не увлечен, и даже наоборот – весьма тяготится ее пристальным вниманием. Никола принялся ухаживать за Верочкой, приглашая то в кино, то просто погулять. Она охотно выходила с ним, брала под руку и даже порой сама целовала в щеку, но столь невинно, что Николай огорчался. Никогда не смотрела на него Верочка с таким жадным нетерпением, как на обожаемого Сережу, никогда не дрожал ее голос, произнося имя Николы, и никакого трепета не вызывали его случайные – и не случайные! – прикосновения.

А потом вдруг поле боя за Прекрасную даму неожиданно расчистилось – хотя на самом деле биться Николаю приходилось лишь с самой Верочкой. Случилось это в один прекрасный летний день, когда вся компания закатилась в Горенки – покупаться, поиграть в волейбол, выпить и закусить на природе. Расположились на полянке, раскинули скатерку с нехитрыми припасами, кто-то из парней перекидывался в мяч, кто-то уже припал к пивку, а кто-то и нырял с крутого бережка. Часть девушек удалилась в кусты, откуда тут же понеслись радостные визги, хохот и плеск воды, потом одна из девушек отделилась и поплыла к другому берегу. Это была Ольга. Она доплыла, вылезла и выпрямилась, помахав рукой.

– Вот чертовка! – усмехнувшись, произнес Сергей, а один из парней присвистнул: Ольга была голая. Она стояла, раскинув руки, словно античная Венера в зарослях ивняка. Николай посмотрел и отвернулся, ища глазами Веру. Она сидела, опустив голову, и жевала травинку. Щеки ее горели. Вдруг поднялся один из парней, который весь день вертелся около Ольги, поднялся, побежал к берегу и, с разбегу прыгнув в воду, поплыл размашистыми саженками. Все смотрели, что будет. Он почти доплыл, когда Ольга, с силой оттолкнувшись, тоже прыгнула и нырнула, глубоко уйдя в воду. Парень завертелся в воде, оглядываясь, а Ольга вынырнула далеко позади него и быстро поплыла к своему берегу. Через некоторое время она вышла из кустов как ни в чем ни бывало, уже в сарафане. Встряхнула мокрой головой и села рядом с братом, который отвесил ей шуточный подзатыльник:

– Идиотка!

Ольга чмокнула его в щеку и взяла вареное яйцо. Ловко очистила, ткнула в насыпанную на газетном клочке соль и откусила сразу половину. Доела яйцо, отобрала у брата бутылку пива и отпила прямо из горлышка. Потом вздохнула и сказала:

– Ну что, дети мои! А я ведь замуж выхожу.

– Как замуж? За кого? – загомонили все, а Ольга, усмехнувшись, ответила:

– За Короткевича.

Тут даже брат поднял брови:

– Оль, ты серьезно?

– А что? Чем он плох? Такой пузанчик!

Короткевич работал на «Москинокомбинате», только что переименованном в «Мосфильм», и был директором картины, где Ольге удалось сыг-рать небольшую проходную роль, так они и познакомились. Короткевич был немолод, полноват и лысоват, но зато хорошо обеспечен и разведен, к тому же не планировал обзаводиться потомством: он и так платил алименты за двоих детей от двух предыдущих браков.

– Может, еще в кино меня пристроит! – сказала Ольга, лениво потянувшись всем телом, а вылезший из воды незадачливый кавалер горько вздохнул, глядя на ее грудь, сдобно выпирающую из выреза сарафана.

– Да ладно, не расстраивайтесь вы так! Я ж не завтра выхожу… – рассмеялась Ольга и потянулась за огурцом.

– Раз пошла такая пьянка, – сказал Сергей, – я тоже признаюсь! Уезжаю я, братцы. В город Ленинград. Мне там работу предложили – в Пушкинском доме. Никола, помнишь, я рассказывал?

– Да что ты! – воскликнул Николай. – Это ты с коллекцией Онегина будешь работать? Вот повезло![4]

– А когда? Когда ты уезжаешь?! – робко спросила Верочка, покраснев.

– Скоро, – ответил Сергей, не взглянув на нее. – Вот сестру замуж выдам, и поминай как звали! Когда вы с Короткевичем планируете расписаться?

– Он как раз договаривается. Недели через две, наверное.

Никола покосился на Верочку, она чуть не плакала. И тут только он осознал, что означает отъезд Сергея! Он взглянул на друга: тот, улыбаясь, смотрел на них с Верочкой и красноречиво развел руками, мол, я сделал все, что мог, теперь действуй. И Никола начал действовать. В конце концов, Верочка согласилась, но неизвестно, одержал бы Николай победу без помощи Екатерины Леонтьевны и Ольги – обе, каждая по своему, приложили руку к тому, чтобы крепость сдалась. Екатерина Леонтьевна при каждом удобном случае заводила разговор о достоинствах Николая как возможного мужа и о том, что Верочке хочешь не хочешь, а надо подумать о собственном будущем.

Верочка прекрасно знала, что существует в этом мире на птичьих правах: мать умерла, вместо имени отца в метрике прочерк, жилья своего нет и не предвидится – у нее, конечно, был угол в теткиной квартире, но именно что угол. В доме Смирновых ей, конечно, всегда рады, но сколько можно греться у чужого огня? Никола недавно сводил Верочку в оперетту, и она теперь все время невольно мурлыкала арию мистера Икс: «И где же сердце, что полюбит меня?» А сердце-то было рядом! Решительный, хотя и жестокий удар нанесла Ольга, которой надоела эта волынка.

– Верочка, – сказала она, строго глядя на сразу взволновавшуюся девушку. – Ты же понимаешь, что тебе нужно перестать думать о Сереже?

– А он что, он больше не вернется в Москву? Никогда?

– Даже если он вернется, то не к тебе, понимаешь? Вера, ты ему не нравишься.

– Совсем? – жалобно спросила бедная Верочка, и Ольга почувствовала себя каким-то инквизитором, убийцей младенцев.

– Совсем не нравишься, – тем не менее продолжила она и добавила: – И вообще, чтоб ты знала. Сережа уехал в Ленинград за своей любовницей.

Это было лишь наполовину правдой: действительно, любовница переехала в Ленинград вместе с мужем как раз в то же время, что и Сергей, но у него уже была там совсем другая женщина.

Верочка проплакала три дня, а потом… согласилась на предложение Николы. Мгновенно ее жизнь круто переменилась: она вдруг – впервые в жизни! – оказалась в центре любовного внимания окружающих. Все ее поздравляли, хвалили, желали счастья, радовались и одаряли подарками, начиная со счастливого жениха, надевшего ей на шейку цепочку с серебряным медальоном своей матери, и заканчивая теткой, которая, всхлипнув, сунула племяннице туго свернутый и перетянутый резинкой рулончик денег, заныканных от мужа, и коралловые бусы Верочкиной родительницы, похожие на низку рябиновых ягод:

– На-ка вот! Ох, счастье какое привалило тебе, Верка! Смотри, не профукай, как мамка.

Верочка хотела было спросить, каким образом ее мамка профукала свое счастье, но не решилась: она так ничего и не знала ни про своего отца, ни про мать, «шалаву» и «прошмандовку». Бусы были красивые, но денег оказалось не так уж и много, а ведь Верочке нужно было приданое. Екатерина Леонтьевна и Ольга засуетились: перетряхнули сундуки, шкафы и антресоли и принялись шить, перешивать и перекраивать. Кое-что пришлось подкупить, так что Верочке некогда было и опомниться: походы по магазинам, примерки, шитье, а работу тоже никто не отменял! В промежутках Верочка бегала на свидания с Николой, на которых они не столько обсуждали будущую семейную жизнь, сколько целовались – на большее Никола пока не осмеливался. Верочку немного пугала настойчивость жениха, но она смирялась: наверное, так надо? Она не испытывала никаких особенных чувств – не то что после единственного вполне братского Сережиного поцелуя при прощании, он едва коснулся губами ее розовой щеки, а Верочка чуть не потеряла сознание. Но чем ближе придвигался день свадьбы, тем чаще на Верочку нападали приступы паники. Она чувствовала себя как пойманная в клетку птица – и дверца вроде бы приоткрыта, а лететь некуда.

За три дня до свадьбы в обеих квартирах творилась суета: Николай с помощью Аночки приводил в порядок свою несколько захламленную комнату, на Сивцевом Вражке тоже кипела бурная деятельность. Екатерина Леонтьевна, сурово сдвинув брови, стрекотала на ручном «Зингере», выводя идеальной ровности строчки на очередной наволочке из Верочкиного приданого (все, за что бы ни бралась Екатерина Леонтьевна, всегда получалось идеально ровным и совершенным). На кухне Ольга, нацепив резиновые перчатки на свои холеные руки, старательно начищала полдюжины серебряных ложечек – тоже для Веры. Сама невеста обметывала швы только что дошитой батистовой рубашечки с мережками и кружевами. Сначала она просто шила, но потом эта кокетливая рубашечка навела Верочку на мысли о первой брачной ночи, и она загрустила. Так что, когда Ольга, освободившаяся и от ложечек, и от перчаток, вошла в комнату, Верочка сидела опустив руки и таращилась в пространство. Увидев Ольгу, она нервно улыбнулась, а потом тихо спросила, порозовев:

– Оля, расскажи мне, что будет потом?

– Потом будет свадьба, – не поняла Ольга.

– Нет, после свадьбы! Ну, первая ночь и вообще… Ты же знаешь.

Верочка еще больше покраснела и опустила голову, а Ольга смотрела на нее в некоторой оторопи: она никак не предполагала, что ей придется просвещать Верочку по поводу брачной ночи! Сама она, казалось, знала все это отродясь. У них с братом не было друг от друга никаких секретов, и они безо всякого стеснения делились подробностями своих любовных приключений, причем называли все своими именами, не прибегая ни к каким стыдливым эвфемизмам. Ну, и как она будет рассказывать об этой великой тайне неискушенной Верочке? Какими словами?! В жизни не красневшая Ольга почувствовала, как у нее кровь прилила к щекам.

– А вы с Николой… Вы хоть целовались? – спросила она, невольно подумав, если Николай до сих пор сохранил свою невинность, то, пожалуй, молодых действительно ожидают немалые трудности в первую брачную ночь.

– Целовались… – прошептала Верочка.

– Тебе понравилось?

– Понравилось… Наверное…

«Ох, горе!» – вздохнула Ольга, села рядом с Верочкой, обняла ее за плечи, поцеловала в висок и зашептала на ухо, стараясь выбирать наиболее пристойные выражения. Верочка сделалась совсем красной, а глаза ее раскрывались все шире и шире. Вдруг она оттолкнула Ольгу и воскликнула:

– И что, все так делают?! И… ты?!

Верочка запнулась на слове «ты», но Ольга прекрасно поняла: спросить она хотела про Сережу. Ольга подумала, что уж Сережа-то быстро разобрался бы с Верочкиной невинностью.

– Ну да. И я тоже. – Ольга заглянула Верочке в лицо. – Да что ты так напугалась? Это совсем не страшно. Ну, поначалу не очень приятно, даже может быть немножко больно, совсем чуть-чуть, зато потом, когда привыкнешь, – это так сладко!

И Ольга зажмурилась, вдруг вспомнив свою первую ночь с Лисом… вообще-то это был белый день. Они уединились в комнате Ильи – где-то там, в недрах большой квартиры, шла своя обыденная жизнь, а они, забыв обо всем, летели и летели ввысь, к слепящему свету, чтобы раствориться в нем и пропасть навсегда…

Воспоминание отозвалось резкой болью в сердце, и Ольга стремительно вышла из комнаты, чтобы Верочка не увидела ее слез. Ольга помнила об Илюше всегда, каждый час, каждую минуту своей беспутной жизни. И о нерожденном ребенке. Как некоторые носят в ладанке мощи святых, так Ольга носила в душе образ так и не состоявшейся жизни – счастливой, полной любви.

Она постояла в коридоре, стараясь подавить рыдания, потом умылась и поехала к своему Короткевичу.

А Верочка тем временем обдумывала услышанное: «Сладко?! Как может быть ТАКОЕ – сладко?!» Слова Ольги проникли ей в мозг, словно яд, и отравляли потихоньку: она вспоминала о них в самый неподходящий момент и задумывалась надолго, чувствуя какое-то болезненное возбуждение.

Николай же со страстным нетерпением ждал свадьбы и той самой брачной ночи. Наконец молодые вернулись с Сивцева Вражка, где праздновали, к себе на Большую Татарскую, и Николай перенес Верочку на руках через порог. Он сильно волновался, поэтому не замечал, как дрожит Верочка. Он помог ей избавиться от свадебного платья, расстегнув на спине многочисленные обтянутые белым шелком пуговки, а потом и от остальной одежды, придя в восторг при виде ее обнаженного тела, в полутьме отливавшего перламутром. На плече у Верочки осталась красная полоска от лямки лифчика и на талии такая же от резинки трусиков, и Николай совершенно потерял голову. Он даже не предполагал, что Верочка не испытывает и сотой доли того чувственного упоения, какое обрушилось на него. Собственно, Верочка никакого упоения вообще не испытывала, а просто терпела, закусив губы, чтобы не заплакать.

Потом новоявленный муж заснул, а Верочка долго лежала без сна, глядя широко раскрытыми глазами на смутно белевший потолок. «Наверное, я привыкну… Ведь все так делают…», – думала она, представляя себе бесчисленное множество женщин, точно так же, как она, лежащих сейчас в полутьме спален рядом со своими спящими мужьями. Потом вспомнила Ольгино «сладко» и представила ее рядом с Короткевичем – старым, пузатым и плешивым. Верочку передернуло от отвращения. «Нет, по сравнению с каким-нибудь Короткевичем Коля очень даже не плох, так что мне грех жаловаться!» – решила Верочка, всеми силами прогоняя из своего сознания мечты о Сереже. При одной только мысли, что вместо Коли рядом с ней мог бы лежать сейчас Сережа, она чувствовала в самой глубине своего тела болезненную и мучительную сладость… В конце концов, она тоже заснула.

Привыкнуть Верочка так и не привыкла, но приспособилась. Впервые в жизни у нее был свой дом, и она принялась хозяйничать с неимоверным усердием, не оставляя без внимания ни одну мелочь. Рубашки Николы теперь сверкали белизной, носки были заштопаны, а завтраки, обеды и ужины подавались вовремя. Верочка заботливо выспрашивала, что Коля любит и как это готовила его мама, словно стараясь понравиться отсутствующей свекрови. Пригодились ее умения печатать и стенографировать, она с удовольствием помогала мужу с подготовкой его диссертации, перепечатывая черновики или записывая под диктовку, хотя мало что понимала.

Самым радостным моментом ее дня было утро: весь день впереди! Ближе к ночи Верочка начинала нервничать, стараясь не показывать этого мужу. К счастью, постепенно его любовный пыл поутих. Николай не отличался очень уж бурным темпераментом. А потом Верочка поняла, что если вечером отвлечь мужа каким-нибудь научным вопросом, он может и вовсе забыть про супружеский долг, она скоро привыкла засыпать при свете его настольной лампы, а шелест страниц или скрип пера даже и убаюкивали.

Через некоторое время Верочка забеременела, а тут и жилищные условия неожиданно улучшились: сосед Цвибель получил назначение на Дальний Восток – в Биробиджан, столицу только что образованной Еврейской автономной области. Он забирал семью с собой, и в квартире который день стоял стон Ривки и Сары: «Ой вей, пропадем мы в этой Сибири!» – обе не слишком хорошо разбирались в географии, хотя с удовольствием подпевали почти круглосуточно вещавшему на кухне репродуктору: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек!»

Давид на прощание подсуетился, и благодаря его усилиям семья Смирновых переехала в большую комнату: после смерти Аглаи Федоровны Цвибели заложили одну дверь, превратив ее комнату в проходную, а перед отъездом снесли и промежуточную стенку. В бывшей Колиной комнате поселилась Аночка, которой Цвибель давно уже устроил прописку. Аночка не верила своему счастью и по-прежнему хлопотала по хозяйству. Несмотря на то что она была ненамного моложе Николая, Аночка упорно величала его по имени-отчеству, отчаянно перевирая последнее. К его жене она относилась попроще и звала Верочкой Никитишной.

А потом началась война, с которой Николай вернулся только в конце 1946 года. О войне Никола вспоминать не любил, но свое возвращение домой забыть не мог – да разве забудешь такое! Ноги у Николая дрожали и в висках ломило, когда он наконец прижал палец к кнопке звонка, под которым еще белела бумажка: «Смирновы – 1 зв.» Дверь ему открыла Аночка, открыла и ахнула, отступив к стене и испуганно зажав руками рот. Николай улыбнулся:

– Здравствуй, Аня! Вот и я! Как вы тут?

Из большой комнаты вдруг выглянул маленький мальчик – беленький, голубоглазый, с кудряшками и ямочками на щеках. Он без боязни подбежал к Николаю и, задрав голову вверх, звонко спросил:

– Ты папа?

Николай умилился и подумал: «Чей же это?» Следом показалась девочка, в которой он сразу признал дочку, хотя последний раз видел ее годовалой: копия Верочки! Такие же глаза и пепельные косички! Девочка схватила мальчика за руку:

– Никакой это не папа! Это чужой дядя! Пойдем!

Она сердито посмотрела на Николая и быстро увела оглядывающегося мальчика за собой. Николай нахмурился им вслед, потом медленно повернулся к Аночке, та совсем вжалась в стену и испуганно таращила на него круглые черные глаза. Николай приказал:

– Говори!

Аночка закивала и зачастила. Николай сразу вспомнил, как они с Верочкой, посмеиваясь, называли ее Анкой-пулеметчицей:

– Военный заезжал! Военный – вот как вы! – Она не освоила московское «аканье», и круглые «о» так и перекатывались в ее быстрой речи. – Высокий такой, седой! В сорок третьем годе заезжал! Вечером пришел, утром ушел! И вон оно что вышло…

– Как мальчика зовут?

– А Гриша! Григорий, значит…

– Гриша. Просто замечательно.

Аночка, трепеща, смотрела ему в лицо, все больше мрачневшее.

– Так мы ж не знали! – заверещала она с новой силой. – Она ж думала, что вы погибли! Верочка-то Никитишна! И бумажка пришла!

– Какая еще бумажка?

– Что пропавши без вести! Смирнов Николай Аристанович! Вы то есть!

– Аристархович, – машинально поправил Николай.

– Ну да, Аристарович. А я говорю Верочке-то Никитишне: «Так пропавши, а не померши же!» А она мне: «Ты ничего не понимаешь, это и значит – погиб». Ну вот…

– А где Верочка?

– Так в магазине же! Сейчас прибежит! К нам Катерина Леонтьевна должны прийти и Ольга… Валентиновна… в гости…

– И часто они к вам в гости ходят?

– Да часто! Как с экувации вернулись, так и ходят!

Николай мрачно молчал, глядя сверху вниз на испуганно моргающую Аночку, потом поморщился и вздохнул:

– Ты вот что… Собери мне поесть чего-нибудь, а я пойду умоюсь с дороги.

Он стянул сапоги и портянки, снял гимнастерку и прошел босиком в ванную – умылся, вытерся серым вафельным полотенцем, посмотрел на себя в зеркало: физиономия тоже серая, не хуже того полотенца. На кухне Аночка уже разогрела щи и налила ему полную тарелку, поставив рядом доску с толстыми ломтями черного хлеба и пару щербатых блюдец с солеными огурцами и ломтиками сала – белого, с розовыми прожилками и желтой кожицей, вкусно пахнущего чесноком. И четвертинку поставила, и стакан. Николай налил водку и посмотрел на Аночку:

– Ну, а ты что ж? Давай выпьем за мое возвращение.

Аночка открыла было рот, чтобы возразить, но промолчала, достала рюмку и протянула Николаю. Он плеснул и ей. Они молча чокнулись и выпили. Николай занюхал коркой хлеба, а Аночка вся сморщилась и закашлялась. Отдышавшись, она спросила шепотом:

– Что ж теперь будет-то, Николай Аристафович?

– А что будет? – пожал он плечами и взялся за ложку, щи были обжигающе горячие. – Ничего такого не будет.

Он уже расправился со щами, когда вдруг послышался звук открываемой двери и раздался голос Верочки из коридора:

– Аня, я пришла! Смирновых нет еще? А кто это у нас… Сережа?!

Аночка поднялась с табуретки и метнулась было в коридор, но не успела. Вера ворвалась на кухню и замерла, уцепившись руками за дверные косяки, словно наткнулась на невидимую преграду. Лицо ее, до этого сиявшее от радости, совершенно побелело, глаза остекленели и закатились, и она мягко осела на пол. Николай кинулся к ней, подхватил на руки…

– Куда?! – спросил он.

– Ко мне, ко мне давайте! Ах ты господи… – запричитала Аночка.

Он отнес Верочку в комнатку Ани, положил на кровать, легонько похлопал по щекам…

– Нашатырь у нас есть? И воды принеси.

От ватки с нашатырем Верочка очнулась, дико взглянула на Николая и попыталась вырваться из его рук.

– Верочка, это я! Это я – Коля! Ты не узнала меня? Я жив-здоров, видишь?

– Нет, нет! Не надо, не хочу, нет, нет! – рыдала Вера.

– Верочка… Ну что ты, милая?..

– Что здесь происходит?! И почему дверь входная нараспашку?

Николай оглянулся: на них с изумлением смотрела неслышно вошедшая Екатерина Леонтьевна.

– Николай?! Боже мой, Николай… Оля, он вернулся!

Ольга с мрачным выражением лица протиснулась в комнату, отодвинула Николая и обняла Верочку, которая прильнула к ней и зарыдала еще пуще.

– Выйдите все! – резко сказала Ольга. – Дайте мне ее успокоить.

Николай ушел на кухню, сел и одним махом выпил полстакана водки, не почувствовав никакого вкуса. Положил на хлеб пару кусков сала и стал жевать, стараясь ни о чем не думать. Ни Екатерина Леонтьевна, ни Аночка не появлялись – он слышал их голоса вперемешку с детскими из другой комнаты. Через некоторое время вошла Ольга, села, налила себе водки в Анину рюмку, выпила и закурила папиросу, щелкнув изящной зажигалкой. Потом протянула Николаю пачку «Герцеговины флор»:

– Хочешь?

Он отрицательно помотал головой:

– Что Вера?

– Спит.

Ольга внимательно разглядывала его чуть прищуренными голубыми глазами, выпуская дым ровными колечками. Спокойная, ухоженная и очень красивая. Довоенная. «И как она ухитряется не стареть?! – думал Николай. – Сколько ей – тридцать? Тридцать два?»

– Ты ранен был?

– И ранен, и контужен. И память потерял. Сейчас все нормально.

– Вижу.

– А что… твой брат? – Николай не смог выговорить имя бывшего друга, такой ненавистью свело горло.

– Сергей в лагере, – ответила Ольга и отвернулась.

– Как… в лагере?!

– На Колыме. Второй год.

– По пятьдесят восьмой?

– Да. Подробностей не знаю.

– Твою ж мать! – Николай машинально вытянул папиросу из ее пачки и закурил, потом еще раз выругался, длинно и витиевато. Ольга невольно усмехнулась: «Смотри-ка, как война людей меняет, ругаться научился!»

– Что ты думаешь теперь делать? – осторожно спросила она, глядя, как Николай разливает остатки водки.

– Думаю я вот что: Гриша – мой сын. И точка.

Ольга начала что-то говорить, но Николай перебил ее:

– Гриша – мой сын, Верочка – моя жена. И я их вам не отдам! Я не хочу больше вас видеть, ты поняла?! Ни тебя, ни Екатерину Леонтьевну – при всем к ней моем уважении! Ни тем более Сергея. Если он вернется, а он вернется, я уверен. Вы живучие! Так чтоб и духу его тут не бывало!

Ольга молча смотрела на Николая. Она страшно побледнела – не хуже Верочки, потом лицо ее вдруг как-то расплылось, стало растерянным и совершенно бабьим, а по щекам потекли ручьями слезы, смывая пудру.

– Никогда?! – спросила она трясущимися губами. – Совсем никогда?! А как же Гришенька?!

– Что – Гришенька?!

– Колечка! – вдруг забормотала Ольга, схватив Николая за руки. – Колечка, я прошу тебя, умоляю! Не надо так! Сергей – ладно, но мы с мамой! Чем мы виноваты?! Он же племянник мой, внук мамин!

– Гриша – мой сын. Так что вы нам – никто. Пойми раз и навсегда. Я не желаю, чтобы ваша семейка и дальше нам жизнь портила!

Ольга внезапно поднесла его руку к лицу и поцеловала: раз, другой…

– С ума сошла! – Он вырвался и отскочил от стола.

– Прости меня, прости, если обижала, а я наверняка обижала, я та еще стерва, прости! Но только разреши… видеться… с Гришенькой! Хоть иногда, умоляю!

– Нет.

– Ты не понимаешь, не понимаешь! Я же не могу! Не могу родить! Не будет у меня детей, никогда не будет! Пожалуйста! Прошу тебя, позволь! А я тебе с Верочкой помогу, хочешь? Ты же знаешь, я могу!

– Братец твой уже помог, спасибо. Мы сами справимся.

– Коля-а! Умоляю-у!

– Оля, хватит. Он прав. Пойдем.

Екатерина Леонтьевна уже некоторое время стояла в дверях, никем не замеченная. Она взяла дочь за руку и силой подняла с места.

– Пойдем, они сами разберутся. Простите нас, Николай.

Они ушли, Николай сел и опустил голову, обхватив ее руками – в висках надсадно пульсировала боль…

Вечером следующего дня Верочка медленно возвращалась домой с работы – тянула время как могла. Утром она слегка проспала и убежала, даже не позавтракав. Николая уже не было. «А он ушел, – сказала Аночка, покосившись на бледную Веру. – Раным-рано. Стало быть, по делам». Теперь-то он наверняка был дома! Верочка чувствовала себя преступницей, идущей на смертную казнь, а что ж, и виновата, по гроб жизни виновата, как сказала бы Аночка. Вера так обрадовалась вчера, решив, что Сережа вернулся, а потом испытала такое сокрушительное разочарование, что не могла себе этого простить. Она помнила, с каким ужасом отбивалась от мужа, пытающегося привести ее в чувство, и сгорала от стыда. «Нет, это не я была! – думала она. – Не я!» Это была другая Верочка, которая родилась в тот момент, когда Сергей впервые поцеловал ее по-настоящему – как раз на той кровати, где Николай совал ей ватку с нашатырем. Та Верочка, что летала, словно птица, от любви, и ждала, веря: Сережа вернется! Он не может не вернуться! И так же твердо верила в то, что мужа уже нет в живых. Или хотела верить?

Когда началась война и Вера осталась одна, она впервые почувствовала себя взрослой, самостоятельной женщиной. Свободной. Проводила мужа и мгновенно забыла о нем… Да нет, помнила, конечно, помнила! Но как-то отстраненно. Он где-то там воевал, защищал ее с дочкой и всю страну от проклятых фашистов, а когда пришло извещение, мгновенно уверилась, что Коля погиб смертью храбрых. И она действительно свободна. Верочка ничего не боялась: ни бомбежек, ни голода, ни болезни, пребывая в полной уверенности: ни с ней, ни с дочкой ничего не случится. Просто потому, что этого не может быть никогда. Ну да, смерть – это то, что бывает с другими.

И когда в один прекрасный вечер на пороге ее дома внезапно возник Сергей, Верочка окончательно уверилась, что счастье совсем близко. Она сразу кинулась к нему на шею и страстно поцеловала прямо в губы. Сергей выглядел слегка ошеломленным, но потом… Верочка вся обмирала, вспоминая ту единственную, потрясающую, волшебную, сказочную ночь с Сережей! А он, честно говоря, был изумлен и неожиданным пылом Верочки, и столь же неожиданной для замужней женщины неопытностью в постельных делах – и рьяно принялся, забыв обо всем, просвещать неофитку. К тому же у него так давно не было женщины…

Сейчас Верочке казалось, что все эти годы, прошедшие после свидания с Сережей, она жила как во сне – или, наоборот, проснулась? Вторая беременность протекала гораздо легче первой, и она надышаться не могла на своего мальчика, ужасно похожего на Сережу, так что дочка, тоже обожавшая братика, оказалась невольно отодвинута на второй план. И что же будет теперь?! Чего ей ждать от так некстати вернувшегося мужа?!

Вера тихо вошла, разделась, кое-как пристроив на вешалку пальтишко и беретку, которая вечно падала, и на цыпочках прокралась на кухню.

– Дома? – шепотом спросила она у Аночки, и та тоже шепотом доложила:

– Дома. Часа два как пришел. Поел и спит. В маленькой комнате. Он велел мне в большую перебраться. Сказал, в маленькой сам будет.

Они с Аночкой испуганно уставились друг на друга, не понимая, хорошо это или плохо. Верочка присела на табуретку и рассеянно отломила кусочек черного хлеба от горбушки.

– Что ты хлеб-то хватаешь! И руки не помыла! Сейчас я щец разогрею…

– Не надо, я не хочу.

– А ты поди тогда к нему, поговори! Надо ж поговорить-то, Верочка Никитишна! Чай, муж! Страшно, а надо. Ну и провинилась, с кем не бывает, дело оно такое, так что ж теперь, помирать, что ли! Он-то небось тоже… не того. Аристарпович-то твой! Не Христос, вот что! Мужики, они такие, их хлебом не корми, а все в лес смотрят! Медсестричка какая, а то и подруга фронтовая, дело известное. Он так, а ты эдак, что ж теперь…

– Аня, не тарахти! Что ты чушь какую-то несешь! Так, эдак!

– И так и эдак! А он что сказал-то мне, Аристафович-то! Гриша, говорит, мой сын. И это я, говорит, тогда приезжал. В сорок третьем годе. И чтоб ничего другого и думать не смела! А?! Слышишь, Верочка Никитишна? Мой сын, и все! И Гриша-то как к нему тянется! Все: «Папа, папа!» Какой человек, Николай Аристар… Верочка, ну не плачь! Ах ты…

И тоже заплакала. Вытерев слезы, Вера поднялась и пошла к детям. Девочка читала вслух сказку про волка и семерых козлят, а Гришенька слушал, строя что-то из кубиков. Верочка подхватила вырывающегося Гришу на руки, он не любил такие нежности, расцеловала, опустила на пол, улыбнулась дочке, погладив ее по головке, а потом решительно направилась в маленькую комнату – к мужу. Помедлила у двери и вошла. Николай лежал навзничь на кровати. Одна рука покоилась на груди, другая – на лбу. И Вера вдруг поняла, что он не спит, а мучается от головной боли, оттого и рука так судорожно прижата к бледному лбу, и рот страдальчески кривится, и зубы стиснуты. Она подошла поближе, потом присела на край кровати, разглядывая мужа, вспоминая его, узнавая заново: похудел, постарел. Морщины вылезли, и седина в темных волосах видна… А это что? О боже! Это был шрам – страшный шрам на полголовы, почти не скрытый волосами.

Вере стало так мучительно жалко мужа, что даже зазнобило, и слезы снова выступили на глазах. «Бедный, бедный!» – думала она, преисполненная мучительного сострадания и раскаяния, даже не за то, что изменила, а за то, что вчера с таким ужасом и отвращением отталкивала. Она невольно вспомнила их довоенное житье: как ласков бывал с ней Коля, как нежен и заботлив! А то, что ей не нравилось с ним спать… Так может, она сама и виновата? Все мечтала о Сереже! Вот и домечталась. Кто она для Сергея? Просто случайная женщина, и все. Даже письмеца никакого не прислал! Хоть бы пару словечек: «Помню, люблю»! А Ольга еще когда говорила: «Забудь!» Наверное, и правда надо забыть и жить дальше. Коля такой благородный, даже решил мальчика признать.

Вера осторожно отвела Колину руку от головы, потом принялась нежно массировать ему лоб и виски. Постепенно Николай расслабился и вздохнул с облегчением – от ласковых прикосновений Верочкиных пальцев боль и правда уходила. Вера все гладила и гладила лицо мужа, внезапно из уголка его зажмуренного правого глаза выкатилась слеза. Вера тут же заплакала сама:

– Прости меня! Прости, пожалуйста! Коленька, прости-и…

Он быстро сел и обнял ее, очень крепко обнял, уткнувшись носом в шею. Стискивая вздрагивающее тело Верочки, он стал целовать ее лихорадочными быстрыми поцелуями, куда попадал – то шею, то ухо или висок. Потом взял Верочку за щеки и заставил посмотреть ему в глаза:

– Ты. Ни в чем. Не виновата, – сказал он раздельно и медленно. – Ты не виновата.

– Но как же? – изумилась Верочка.

– Не виновата. – Упрямо повторил Николай. – Это он… воспользовался. Я все понимаю: тебе было страшно, одиноко… А тут он! Я знаю, ты меня никогда не любила, ты же сразу так и сказала, но я думал… вдруг смогу… как-то… Вдруг у тебя пройдет. Значит, не прошло. Значит, я не смог. Но все-таки, Верочка! Давай попробуем еще раз. Вдруг у нас получится? Я же люблю тебя! Он все равно не вернется, ты же знаешь. Оттуда не возвращаются. А, Верочка? Верочка…

Николай целовал жену, и поцелуи его становились все требовательнее. Он жадно вдыхал ее запах, тискал ее грудь, сорвав кофточку и блузку, потом задрал ей юбку и тесно прижал к спинке дивана. Никогда раньше не любил он Веру так яростно, не ласкал так изощренно – и никогда раньше ее тело не отзывалось на его ласки так страстно! И когда Верочка, содрогнувшись и застонав, выгнулась под ним, больно вцепившись в его предплечья, Николай с каким-то неясным чувством не то ненависти, не то восторга уставился в ее запрокинутое лицо, на котором расцветала улыбка. А Вера вдруг взглянула мужу в глаза и спросила:

– Это он тебя научил, да? Раньше ты не умел так.

Николай оторопел, а Вера встала, оделась и пошла на кухню – пора бы и поужинать. Аночка, посмеиваясь про себя, поглядывала на раскрасневшуюся Верочку, но все-таки не выдержала и спросила:

– Ну, что? Гляжу, простил тебя Аристапович-то твой?

– А это не он, – спокойно ответила Вера, ловко подцепила из глиняной миски соленый огурчик и звучно хрумкнула, откусив сразу половину.

– Как не он? – изумилась Аночка. – А кто ж тогда?

Верочка загадочно усмехнулась и пожала плечами, и Аночка нахмурилась: ей вдруг стало жутко. А Николай сидел в задумчивости на диване, пытаясь понять, что Вера имела в виду, и головная боль потихоньку возвращалась, ввинчиваясь в виски раскаленными сверлами.

Часть 3. Удар молнии

День шел за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, а Сергей все продолжал «плыть по течению». Он вел в университете занятия по латыни, одновременно готовя на будущее спецкурс по античной литературе. Общение со студентами и вся атмосфера старинного здания на Моховой заставляли его молодеть душой: вокруг так и кипели юные страсти, надежды и устремления. Со снисходительной улыбкой, но и слегка завидуя, смотрел он на молодежь – такую свободную и беззаботную. С Николаем он почти не общался, только по делу, но порой тот, словно забывшись, вдруг заговаривал с Сергеем по-прежнему, и ненадолго возвращалось старое дружеское ощущение, которого так не хватало обоим.

Нынешнее существование вполне Сергея устраивало, но мама с Ольгой то и дело заводили разговоры о женитьбе, и как он ни отшучивался, их настойчивые речи постепенно подтачивали его равнодушие, которому Сергей и сам удивлялся: женщины совсем перестали его волновать. Да и сам он, казалось, потерял то обаяние, что прежде заставляло каждую женщину оборачиваться ему вслед: старый, усталый человек с седой головой и потухшим взглядом. Сергей понимал, что мать мечтает о внуках. Еще больше страдала Ольга: мысль о том, что и брат не оставит потомства и не продолжит их род, приводила ее в отчаяние. Все красотки, с которыми она пыталась знакомить брата, не вызывали у того никакого энтузиазма: «Скучные они», – равнодушно произносил Сережа и утыкался в очередную книгу. Но однажды Ольга застала брата разговаривающим с Лизой и задумалась: «Похоже, с ней Сереже не скучно! Почему бы и нет? Молода, конечно… Но зато своя, родная!» Она поделилась этой мыслью с матерью. Екатерина Леонтьевна тоже обрадовалась – она любила Лизу.

Мать и сестра с удвоенной силой насели на Сергея, и в один из вечеров он попытался взглянуть на Лизу, которая ему чисто по-человечески нравилась, оценивающим мужским взглядом: «Худенькая, конечно. Но и грудь какая-никакая имеется, и ножки стройные… Грациозная, словно балерина… Руки изящные… Личико вполне симпатичное, а глаза так очень даже хороши – зеленовато-карие, выразительные! И влюблена в меня. Может, и правда у нас что-то получится?» Правда, сколько ни убеждал себя Сергей в женской привлекательности Лизы, все равно видел в ней что-то от тех скучных сухоцветов, которые никогда не вянут, но никогда и не расцветают по-настоящему.

Но тут выяснилось, что зеленовато-карие глаза Лизы устремлены на него с выражением крайнего возмущения, и Сергей покраснел, потому что Лиза явно заметила его беззастенчивое разглядывание и все поняла. Лиза сразу ушла к себе, хотя обычно составляла Сергею компанию за ужином и они вели неспешные разговоры. Убежала, кинулась на кровать и заплакала, уткнувшись в подушку. Она была умной девушкой и понимала, что совершенно неинтересна Сергею Валентиновичу, но в глубине ее души все же жила робкая надежда: а вдруг он приглядится получше и… влюбится!? И вот Сергей Валентинович взял да и пригляделся. Лиза снова вспыхнула, вспомнив его взгляд, такой откровенный, такой… раздевающий! Нет, совсем по-другому представляла она себе эту сцену. Выйдя на кухню часа через два, Сергей обнаружил там Лизу, которая уже успокоилась и пила чай, и подсел к ней:

– Простите меня, Лиза! Я вел себя бесцеремонно.

Лиза печально на него посмотрела, потом отвернулась и сказала, глядя в чашку:

– Сергей Валентинович, я же знаю, что ваша мама и сестра мечтают нас сосватать.

– И как вы к этому относитесь? – спросил он, помолчав.

Лиза пожала плечами.

– То есть вы мне откажете?

– Конечно.

– Почему?

– Потому что вы меня не любите.

– Но, может быть, достаточно того, что?..

– Нет. Этого недостаточно. Для настоящей семьи нужны двое.

– Вам, наверное, непросто живется… – задумчиво протянул Сергей, глядя на Лизу, которая, потупив глаза, нервно звякала чайной ложечкой.

– Почему вы так считаете?

– Мне кажется, вы слишком многого хотите от жизни.

– А зачем довольствоваться малым?

– Ну-у… Можно же остаться вообще ни с чем!

– Значит, так суждено. Если Господь определил мне этот путь, я буду нести свой крест. Есть много возможностей для женщины и вне рамок семьи.

– Вы верите в Бога?

– Да. А вы – нет? Разве не Господь сохранил вас живым и невредимым после стольких лет мытарств? Мы с вашей мамой все время молились за вас.

– Да, я выжил. Но все остальные? За них что – никто не молился? Вы знаете, сколько их было? Тысячи! Десятки, сотни тысяч! Чем они провинилась перед Господом? Женщины, дети! Старики! Господь, говорите?! Где он был, когда… А, ладно. Ни к чему это все. Простите.

Впервые после возвращения Сергей заговорил на эту тему, обычно избегал, как ни наседал на него Ольгин Мишук со своими расспросами. И вот не сдержался.

– Это вы меня простите, Сергей Валентинович, – печально сказала Лиза. – Не надо мне было…

– Да, лучше нам не продолжать этот разговор. Вряд ли мы придем к согласию.

Вернувшись к себе, Сергей решительно достал из ящика письменного стола общую тетрадь, открыл ее и с ненавистью уставился на белый в клеточку листок – он уже давно пытался писать, но ничего не получалось. Как ни старался он забыть пережитое, образы минувшего преследовали Сергея постоянно. В своих вроде бы бесцельных хождениях по Москве он, не сознавая того, обдумывал роман, замысел которого возник помимо его воли, сам собой. Сергей уже представлял себе сюжет и главного героя – в нем причудливо переплетались черты самого Сергея, Николая, возлюбленного Ольги – Черного Лиса и еще одного военного друга – Ромчика. Замыслов-то было много, но текст не складывался: стоило Сергею усесться за письменный стол и открыть тетрадь, как все улетучивалось, и он не мог поднести перо к бумаге.

Эти творческие порывы мучили Сергея с юности. Стихи давались ему легко, он был признанным «датским» поэтом, кропая вирши ко всем праздникам и юбилеям. Сергей умел так имитировать стиль любого поэта от Пушкина до Маяковского, что друзья просто дивовались. Никола пришел в восторг, прочитав как-то идеальный по форме сонет, сочиненный другом за пять минут. Да, импровизатор, талантливый имитатор, лишенный собственного стиля. Сергей прекрасно это понимал.

К тому же в нем очень сильно было развито предчувствие грозящей опасности, гораздо сильнее, чем у сестры. Сергей не всегда осознавал, что именно заставляет его вдруг отменять поездку или сворачивать в другой переулок, но потом становилось ясно, что это было не зря. Он очень хорошо понимал, когда нужно промолчать, когда отойти в сторону, куда не следует соваться и в чем не стоит участвовать, подобно сказочному персонажу, он ловко скользил между струями идеологического дождя, постепенно становившегося все гуще. В нем, как и в сестре, не было никакой революционной романтики, а в последние годы отчим вел с ними весьма откровенные разговоры, никак не способствовавшие укреплению энтузиазма.

В поэзии Сергей тоже чувствовал скрытую угрозу: писать как какой-нибудь Демьян Бедный, он не хотел, а как Мандельштам или Заболоцкий – не осмеливался. Да и не уверен был, что сможет. Совсем недавно прочтя строки, написанные Борисом Пастернаком в начале 1930-х годов, Сергей невольно усмехнулся: «Напрасно в дни великого совета, где высшей страсти отданы места, оставлена вакансия поэта: она опасна, если не пуста» – он сам думал тогда точно так же. Но Пастернак в отличие от него стихи все-таки писал.

Сергей вспомнил себя тогдашнего – такого осторожного, такого предусмотрительного и тем не менее все-таки попавшего в мясорубку Гулага. Теперь-то он понимал, что тот юный Сережа просто не знал, о чем писать – ни в стихах, ни в прозе. Душа еще спала, и друг Никола частенько дразнил его, перефразируя строчки Сергея Третьякова: «У тебя румянец тунеядца и вязаный шарф до ушей. И вечно ты хочешь смеяться над серьезью речных голышей!» Да, таким он и был: «мечтатель, фантазер, лентяй-завистник». И эти стихи Миши Кульчицкого, давнего знакомца по Литературному институту, куда он и сам хотел было поступать, но раздумал, – и эти стихи, написанные в 1942 году, тоже были про него, про Сергея!

Почти никого не осталось из прежних друзей – бывших студентов Литинститута, ИФЛИ, Театрального училища… Время собрало свою кровавую жатву. А он выжил! Так, может, затем и выжил, чтобы рассказать? За тех, кто никогда уже не сможет? За Мишу Кульчицкого, за Ромчика, за Черного Лиса – Илью Лисянского…

Точно, так он и назовет главного героя – Илья! Илья Лисневский! Только он будет Белым Лисом – тонкий намек на его собственное прозвище: Седой. И Сергей вывел на верхней строчке: «Темный путь Белого Лиса». Посмотрел – и зачеркнул. Не сказку же он собирается писать! Ладно, название можно придумать и потом… «Илья Лисневский», – написал он на следующей строчке. Или лучше «Лисовский»? Подумал, покатал на языке оба имени… Закрыл тетрадь и раздраженно швырнул ее в ящик – нет, опять сегодня не дастся!

Он сознавал, что раздражение вызвано давешним разговором с Лизой – и почему он вдруг так вспылил? Неужели потому, что девушка решительно его отвергла? Почувствовал себя оскорбленным? Какая-то фитюлька, к тому же явно влюбленная, и нате вам! Но Сергею тут же стало стыдно, и раздражение сменилось привычной вечерней тоской. Теперь-то ему казалось, что семейный союз с Лизой – совсем неплохая идея. «Ну, не люблю я Лизу, и что? – думал Сергей. – Поженились бы, детей завели… Чем плохо? Вон, Ольга своего Мишука тоже не сильно любит, а живут же…»

Но тут же, как всегда при мысли о детях, он почувствовал мгновенный укол боли, вспомнив маленького Гришу, которого никогда не видел, а заодно и Верочку с Николаем. Усилием воли он подавил приступ отчаянного стыда и отвращения к себе, встал и бесцельно походил по квартире, рассеянно съел на кухне пару печений, выпил залпом остывший чай и вернулся в свою комнату, мимоходом прислушавшись к неясному бормотанию за Лизиной дверью: молится! Он вздохнул: «Бог… Бог-то, может, и есть… Только веры в него нету». Пожалуй, никогда и не бывало. Рядом с глубоко верующей матушкой и отчимом-безбожником Сергей с Ольгой выросли совершенными агностиками. Простодушная религиозность Екатерины Леонтьевны была так же далека от них, как материалистические взгляды Валентина Георгиевича: брат с сестрой всегда знали, что существует Нечто, стоящее за повседневной обыденностью, вернее – над ней. Нечто непостижимое и могущественное, наделившее их особой силой и интуицией. Именно оттуда они черпали энергию жизни. И хотя Сергей видел, что в лагере лучше выживали люди верующие, и даже знал некоторых, именно в лагере обретших веру, он понимал, что спасаются они именно своей верой, а не ответным участием Бога, который, казалось, навсегда отвернул свое лицо от их грешного мира. Сергей верил только в себя, в свой собственный путь к тому, что люди называют Богом. И путь этот пролегал не по дороге слепой веры.

Впрочем, он предпочитал не задумываться на подобные темы: веры в душе не было, а силой разума постигнуть эту тайну невозможно – что толку зря напрягаться? Могут ли живущие в воде рыбы понять устройство наземной жизни? Способны ли муравьи, на чей муравейник наступила нога случайного прохожего, верно оценить происходящее? Да они и не подозревают о существовании людей, принимая их за стихийные бедствия! Вот таким муравьем Сергей себя и чувствовал. Хотя нет, скорее летучей рыбой, которая на краткий миг выпрыгивает из воды: воздух обжигает глотку, солнце сушит тело и слепит глаза, но ты летишь! И даже что-то видишь не привычным к такой разреженной среде зрением.

Стоя в своей комнате у окна и рассеянно глядя на тающую в синеватых московских сумерках улицу, он так же рассеянно думал обо всем и ни о чем: о никак не дающемся тексте романа; о курсе лекций, который надо бы еще немного усовершенствовать, ведь первое занятие уже скоро; о матери и сестре, о Лизе, такой правильной и строгой, что порой рядом с ней становилось как-то зябко. Душа его тосковала по чему-то неопределенному, неясному, никогда ранее не испытанному… Может, по любви? Разговор с Лизой неприятно поразил Сергея еще и потому, что до сих пор он никогда не испытывал ничего похожего на любовь. Он прекрасно узнавал это чувство в других, особенно направленное на него, но сам никогда не страдал ни из-за одной женщины. Да ему ни одна и не отказала! Вот только Лиза. Впрочем, все его донжуанские подвиги остались в довоенном прошлом…

Да, никогда Сергей не верил, что способен пережить то, что выпало на долю его сестры – и так трагически окончилось. Хотя наблюдал все собственными глазами. Разве забудешь тот день, когда Ольга разбудила его, заявившись домой в четыре утра после того, как всю ночь провела с Черным Лисом! Нет, ничего такого между ними еще не случилось – просто гуляли, обойдя чуть не все Садовое кольцо. Гуляли, разговаривали и целовались. Сергей, слушая излияния сестры, никак не мог осознать происходящее:

– Не понимаю… Ты же только сегодня впервые его увидела!

– Это любовь с первого взгляда! Как удар молнии! Сережа, это мой человек. Мой! У нас такое совпадение, ты не представляешь! Я с ним говорю как с тобой, он все, все понимает! И даже без слов!

Сергей задумался и потом некоторое время внимательно приглядывался к своим женщинам, пытаясь определить, не его ли это человек. Но Ольга посмеялась над братом:

– Да ты сразу поймешь, с первого взгляда, твоя это женщина или нет! Если уж обычные люди это чувствуют, нам сам бог велел. Просто жди своего удара молнии, и все.

Но он так и не дождался.

Пока Сергей предавался тоскливым размышлениям о не случившейся с ним любви, у другого московского окна, распахнутого настежь, стояла девушка, юная и влюбленная, и смотрела как раз в сторону Сивцева Вражка. Она была влюблена не в кого-то определенного, нет – в саму жизнь! Столько радостного нетерпения, неясных надежд и смутных ожиданий жило в ее душе, что девушка словно светилась, озаряя и окружающих своей юностью. И красотой, которую она вполне сознавала. Был уже и молодой человек, трепетавший и робевший перед кокетливой и упрямой красоткой. Впрочем, всерьез его не принимали.

Она тяжело вздохнула. Прохладный осенний ветер принес аромат шоколада от фабрики «Красный Октябрь», что на Берсеневской набережной, и девушка улыбнулась, сморщив носик: вспомнила, что на кухне в хрустальной вазочке лежат шоколадные конфеты – «Мишки в лесу», ее любимые! И она побежала на кухню, по дороге привычно прислушиваясь к происходящему в большой комнате, где обитали ее родители: слышен был треск пишущей машинки и негромкий голос отца, диктовавшего матери очередную главу своей докторской. «Значит, все хорошо!» – обрадовалась девушка: мать далеко не каждый день соглашалась печатать для отца. Полакомившись на ночь, девушка еще почитала немного, а потом заснула.

Заснул и Сергей, уронив на пол книгу и не погасив лампу. Как ни странно, читали они одно и то же – недавно вышедшую «Жизнь взаймы» Ремарка, вычитывая в ней каждый свое. Это была очередная шутка Мироздания, которое с легкой усмешкой наблюдало, как спят две его марионетки, еще не знающие, что завтра им предстоит столкнуться друг с другом – и эта встреча изменит жизнь обоих. Впрочем, вряд ли Мироздание развлекается подобными шутками.

Назавтра «марионетки» действительно столкнулись, причем в буквальном смысле. Сергей в задумчивости шел по длинному университетскому коридору, как вдруг из аудитории выскочило двое студентов, и, не сумев вовремя затормозить, девушка довольно ощутимо толкнула его:

– Ой, извините! Простите, пожалуйста!

– Что же вы! Смотреть надо! – раздраженно сказал Сергей, потирая бок, но парочка уже умчалась – юноша тащил девушку за руку, она, смеясь, оглядывалась. Сергей как-то странно себя почувствовал, его вдруг обдало жаром, заколотилось сердце, и голова закружилась… Он постоял, держась рукой за стену. Ну вот, кажется, прошло. Сделал шаг, другой и снова остановился, потом оглянулся – в другом конце коридоре толкнувшая его девушка тоже остановилась и оглянулась. Некоторое время они смотрели друг на друга, потом разошлись.

Сергей вышел на улицу и вдохнул воздух, который показался ему необыкновенно ароматным, словно весной, когда цветет сирень или жасмин. Какой жасмин – сентябрь на дворе! Если чем и пахнет на самом деле, то лишь пыльным асфальтом. Но день сегодня удивительно теплый, небо необыкновенно яркое и птицы щебечут как-то особенно громко! И вообще все вокруг неуловимо изменилось – Сергей недоуменно оглядывался по сторонам, не понимая, в чем дело: словно кто-то промыл ему глаза и прочистил уши. Он сел на дальнюю скамейку под кустом давно отцветшей сирени, в котором верещали воробьи, и хотел было закурить, но передумал, просто вытянул ноги и закрыл глаза.

На самом деле он догадывался, что с ним случилось. Хотя никак не мог поверить. Поэтому и медлил, прислушиваясь и принюхиваясь к новой действительности.

Он ждал.

Вот опять оно приближается…

Словно порыв ветра!

Или вспышка зарницы…

Сергей открыл глаза: она стояла перед ним, та давешняя девушка. Невысокая, стройненькая, свежая, очень юная. Синее платьице в белый горошек с красным лаковым пояском… Пепельные косы… Серые глаза с длинными ресницами, на щеках нежный румянец… Сергей улыбнулся ей:

– Я могу вам чем-то помочь?

Девушка вспыхнула и залепетала:

– Простите! Я увидела, вы тут сидите… Подумала, вдруг вам плохо. Вы так побледнели там, в коридоре. Как я на вас налетела, ужас! Я нечаянно!

– Да ничего страшного. Присядьте.

Она послушно села рядом, взволнованно глядя на него:

– Понимаете, мы за пирожками бежали!

– За пирожками?

– Ну да! А вы не знаете? В перерыв тетенька приходит с пирожками, ужасно вкусные! Вот, хотите?

И она предъявила Сергею пакет с пирожками, который до этого прятала за спиной. Сергей улыбнулся:

– Нет, спасибо.

– Но они правда вкусные. Веня любит с капустой, а я с мясом. Веня Колыванов, мой друг, это мы с ним… на вас… наскочили… Ну что вы смеетесь?

– Потому что вы очень забавная! Как вас зовут? Я Сергей Валентинович.

– Вита! Вообще-то Виктория, но это так длинно и важно! Папа Витошей называет. А я ругаюсь, потому что давно выросла, а он все думает, что я маленькая!

– Вы знаете, что на латыни «vita» означает «жизнь»?

– Знаю. Смешно, правда?

– Ну почему смешно? Очень вам подходит. Вы такая… живая! На каком вы курсе?

– На третий перешла. А вы?

– Я давно окончил.

– Конечно! Я хотела спросить, что вы преподаете?

– Латынь. И еще с этого года начну читать спецкурс по античной литературе.

– А у нас Серафима Викентьевна латынь вела! Старенькая такая…

– Вот ее я и сменил в этой должности. А вы сразу после школы поступили?

– Это вы пытаетесь выяснить, сколько мне лет, да? Я и так скажу – двадцать.

Сергей усмехнулся: умная девочка. Двадцать… А ему почти сорок пять. Да-а… Надо ее отпустить. Пока еще ничего не началось.

– Это не ваш Веня там?

– Где? Ага, Веня. Мы хотели пешком пройтись до моего дома. Я живу рядом с Павелецким вокзалом, знаете?

– Но это же далеко.

– Да ничего не далеко. Через Красную площадь и на мост, к «Балчугу», а там переулками. Хотите с нами?

Он снова засмеялся:

– Нет уж, спасибо. Мне совсем в другую сторону.

– А где вы живете?

– На Сивцевом Вражке. Ну, идите, Тотоша. А то ваш Веня заждался.

– Я Витоша! И ничего он не мой, Веня! Мы просто друзья, и все. Ничего такого.

Она встала, потопталась на месте, но потом все-таки выговорила:

– Такое странное чувство… Мне кажется, я вас откуда-то знаю. Я еще тогда подумала, ну, в коридоре, когда толкнула: кто это? Все пыталась вспомнить. Потому и подошла к вам. Мы не могли раньше где-то видеться? Не в университете?

– Не думаю, – улыбнулся Сергей. – Я бы вас запомнил.

– Странно… Ну ладно, тогда я пошла. Возьмите все-таки пирожки.

И она убежала, оставив на скамейке промасленный пакет, из которого аппетитно пахло сдобой. Сергей вздохнул, взял пакет, достал пирожок и откусил. Действительно, вкусно. «Может, еще обойдется? – думал он, жуя. – Вон, у нее Веня есть. А я как-нибудь справлюсь…» Он доел пирожки, выбросил в урну пакет, вытер руки носовым платком и поднялся. Постоял, глядя по сторонам, представил, как Вита и Веня идут рядом… Может, даже за руки держатся… Да нет, вряд ли. Наверное, уже до Василия Блаженного добежали. Тяжко вздохнул и пошел по Моховой, потом по Герцена. Возникшее в коридоре ощущение не пропадало: окружающая его жизнь выглядела ярче и звучала громче. Он вспоминал свои прежние прогулки – тогда он видел все в тонах сепии и почти не замечал людей, а сейчас…

Вот из переулка вышли две девушки в модных платьицах с юбками-колокольчиками. Они бодро цокали каблучками, размахивали сумочками и щебетали о чем-то своем, девичьем. Сергей шел за ними и видел, как бликует солнце на замочках их сумок, как развеваются подолы платьев, голубого и белого; слышал, как по-разному стучат по асфальту каблуки их туфелек: у одной звонко, а у другой глухо; и смеются они каждая по-своему – голубенькая заливисто, беленькая потише… Девушки, наверно, почувствовали его взгляд, потому что оглянулись и засмеялись еще пуще, потом оглянулись снова – он помахал им рукой и свернул на бульвар.

Ничего, как-нибудь. Вон сколько девушек хороших! И более подходящих ему по возрасту. Двадцать лет Витоше, всего двадцать! Нечего и мечтать. Но как она на него смотрела! А ведь не предпринимал ничего, да и забыл совсем, как плести эти сладкие сети для ловли райских птиц. Наоборот, старался держать дистанцию. Да что-то плохо получалось. Ладно, там видно будет. Может, у нее пройдет. Или Веня подсуетится. Но в глубине души знал, что не пройдет – ни у нее, ни у него самого. Все уже случилось. Не зря они столкнулись там, в коридоре. Не зря вспыхивали зарницы. И пирожки эти были не зря. Виктория, Вита… Победа, Жизнь. Жизнь, которую он забыл. Не хотел помнить. И не узнал, когда вернулся, потому что сам стал другим, потому что чужими глазами смотрел. А сейчас и себя вспомнил – прежнего, довоенного, оттого и мир вокруг прояснился, и девушек стал замечать, и воробьев услышал.

Сергей плохо спал ночью – все грезились ему серые глаза с тонкими длинными ресницами, нежный рот, горящие румянцем щеки. Юная крепкая грудь под синей в горошек тканью… Стройные лодыжки, маленькие узкие ступни…

Все успел разглядеть и запомнить: и лодыжки, и характер – решительная, самостоятельная, доверчивая, непосредственная, немного наивная, слегка избалованная… Скорее всего, отцом избалованная. Отец должен обожать такую дочку! Упрямая… Пылкая… Женщина до мозга костей! Еще невинная, но очень чувственная. Живая, настоящая. Сергей видел ее насквозь, со всеми затаенными надеждами и смутными желаниями, и знал, что мог бы сразу и навсегда забрать Виту в свою жизнь. Но стоит ли? Или все-таки позволить себе эдакое безумство? Имеет же он право на счастье?! Сколько бы его ни было… Он увидел многое, но не заметил того, что было прямо перед глазами.

Виктория тоже не спала. Да и как можно было спать, когда ее просто раздирало на части от нахлынувших чувств, и она снова и снова перебирала в памяти все события сегодняшнего дня. Ей стало ужасно неловко, когда они с Веней налетели на этого высокого седого мужчину. И он так сморщился, наверное, ему было больно. Ужас!

Но потом, когда она оглянулась на него… Случилось что-то странное: они замерли в противоположных концах длинного коридора, а потом лицо мужчины вдруг приблизилось, словно Вита посмотрела в бинокль, и его светлые глаза заглянули ей прямо в душу. Потом наваждение пропало, но Вита никак не могла прийти в себя: ей упорно казалось, что она видела его раньше! Голубые глаза, темные брови и ресницы, довольно длинные для мужчины, высокий лоб, седые волосы… Удивительное лицо – очень красивое и породистое. Выразительное. «Может, он известный актер? И поэтому кажется знакомым?» – думала Вита.

Заметив его на скамейке, она просто не могла не подойти! И ей совсем не хотелось гулять с Веней – так и просидела бы остаток жизни, слушая негромкий ласковый голос Сергея Валентиновича, любуясь нежной улыбкой. Да, да! Он был так нежен с ней! Вита физически чувствовала обволакивающее мягкое тепло, пока сидела с ним рядом. Дорогу домой она почти не заметила и простилась с Веней весьма прохладно, а ведь они только вчера первый раз поцеловались – очень целомудренно и неуверенно.

Дома все было как обычно: папа работал, мама что-то шила под неумолчное бормотание радио. Когда Вита заглянула на кухню, мама сидела, задумчиво глядя в пространство, а упавший деревянный «грибок», на котором она штопала очередной носок, закатился под стол. Вита достала «грибок», сунула матери, та рассеянно пробормотала:

– Ты голодная? Разогрей себе суп…

– Потом.

Есть Вите совершенно не хотелось. Она вспомнила оставленные Сергею Валентиновичу пирожки и внутренне застонала: «Ну как можно быть такой дурой? Пирожки! И вообще вела себя как… как ребенок! Несла невесть что, краснела, глупо хихикала… То-то он все время посмеивался…» Посмеивался, да. Но смотрел совсем не как на ребенка. Вита это прекрасно заметила. Она знала, что хороша собой, и привыкла к восхищенным взглядам мужчин.

Вита заглянула к отцу, хотела было рассказать ему про Сергея Валентиновича, но передумала. Нет, пусть это будет ее тайной. Не в силах усидеть на одном месте, она слонялась по квартире, потом замерла около книжных полок, занимавших целую стену в широком коридоре, – на стене напротив висело огромное зеркало, доставшееся им в наследство от съехавших соседей, поэтому казалось, что книг неимоверное количество. Их и на самом деле было много. Вита открыла стеклянные створки, зажмурилась и провела рукой по корешкам, вытащив первый попавшийся томик – она любила погадать на случайной книге. Развернула, ткнула пальцем в середину страницы и только тогда открыла глаза. Прочла что попалось и снова зажмурилась: нет, не может быть! Так не бывает! Вита побежала к себе, прижимая к груди томик Пушкина в красном тисненом переплете, залезла с ногами на кровать, тяжело вздохнула и раскрыла книгу. Щеки у нее горели, губы дрожали, горло перехватывало, а строчки расплывались перед глазами – она снова и снова читала вслух строки из письма Татьяны к Онегину:

Ты в сновиденьях мне являлся,

Незримый, ты мне был уж мил,

Твой чудный взгляд меня томил,

В душе твой голос раздавался

Давно… нет, это был не сон!

Ты чуть вошел, я вмиг узнала,

Вся обомлела, заплыла

И в мыслях молвила: вот он!

Наконец она рухнула на подушку – острый угол переплета больно впился ей в грудь – и заплакала от восторга счастливыми девичьими слезами:

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в высшем суждено совете…

То воля неба: я твоя!

На следующий день Сергей так и ахнул, когда перед ним снова возникла Вита – на том же месте, в тот же час, прямо как в песенке. И не ожидал, что так сильно обрадуется, даже покраснел от неожиданности. Вита тоже сияла, глядя на него:

– Так и знала, что найду вас здесь!

– Здравствуйте, Тотоша!

– Сергей Валентинович, вы нарочно, да? Я Витоша. Но лучше Вита.

– Вы сегодня без пирожков?

– Без пирожков. А вы есть хотите? Могу сбегать за мороженым.

– Да нет, это я так. Как вы вчера прогулялись?

– Хорошо. А вы сейчас домой пойдете?

– Не совсем. А что?

– Ну, я подумала… Может, пройтись с вами? А то я не знаю, где это – Сивцев Вражек!

– Нет, я сейчас должен зайти к сестре. Но вы можете немного прогуляться со мной по улице Горького, хотите?

– Очень хочу!

Вита счастливо улыбалась, и Сергей с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее в розовую щеку. Ему даже показалось, что девушка почувствовала его желание – на секунду прикрыла глаза и коротко вздохнула. Да, плохо дело!

Они медленно шли по Моховой, поглядывая друг на друга, а на углу Вита вдруг остановилась:

– Ой, я забыла, еще вчера хотела спросить. Вы же наверняка знаете моего папу?

– Вашего папу?

– Да! Николай Аристархович Смирнов. Знаете?

Сергей остановился и закрыл глаза. Потом снова посмотрел на Виту – как же он сразу не понял? Ну да, они не виделись… сколько? Семнадцать лет! Вита просто копия матери, теперь Сергей ясно это понимал. Черт побери!

– Вы… дочь… Веры? – медленно произнес он, чувствуя, как ледяной холод проникает ему в душу. Это возмездие, не иначе!

– Да… – удивленно ответила Вита, с тревогой вглядываясь в помрачневшее лицо Сергея. – Вы и маму мою знаете?

– Знал. Это было давно. Мы дружили, – сказал он и сам поморщился от своего вранья. – Мы все – ваш отец, мама и мы с сестрой.

Что же теперь делать? Весь мир померк вокруг Сергея. А он-то полночи мечтал о счастье! Беда.

– Сергей Валентинович, вам плохо?

В голосе Виты звенел испуг и чуть ли не слезы. Нет, не надо ее пугать!

– Ничего, все в порядке. Я просто вспомнил, что у меня была назначена встреча на кафедре. Надо вернуться. Вы уж простите меня! Сегодня у нас не получится погулять. Не обиделись?

– Нет, – растерянно ответила Вита. – Тогда как-нибудь потом, да?

– Да-да, непременно. Вы идите. А я вернусь. Идите, девочка.

– Хорошо. Но с вами точно все в порядке?

– Не волнуйтесь.

Он быстро повернулся и двинулся к университету. У ворот оглянулся – Виты не было видно, и он направился дальше, свернул на Герцена и прошел переулками, направляясь к новому дому рядом с бывшим Саввинским подворьем, где жила Ольга со своим Мишуком – как раз над «Академкнигой». Впрочем, дом был новым только для Сергея, уже лет пятнадцать возвышался он на обновленной улице Горького. Пока шел, Сергей все думал о себе и Вите, о Николае и Верочке – о том, как бы распутать этот клубок, в который сплелась их жизнь. Сам и сплел, винить некого! Ольга открыла дверь сразу, Сергей еще и руку не донес до звонка. Конечно, она мгновенно все увидела:

– О-о! Ну-ка, ну-ка, дай взглянуть как следует.

Сергей усмехнулся и позволил ей всмотреться.

– Неужели? А я подумала – показалось! Надо же, братец влюбился! И кто она? Кто? – изумилась Ольга, а Сергей кивнул:

– Да, это дочь Веры. Наверное, Господь решил меня наказать.

– Ну да, а то мало было! Пойдем-ка, поговорим.

Ольга увела брата в свою комнату и присела рядом, с тревогой глядя на него блестящими голубыми глазами, подведенными по новой моде черными стрелками-ласточками. Пышное белокурое каре волос, розовая помада; короткое, едва прикрывающее колени голубое платье, нитка жемчуга. Ольга словно сошла со страницы модного журнала и была вполне готова к приему гостей. Последняя деталь – туфли-лодочки на высоких каблуках-гвоздиках пока еще стояли у гардероба, а стройные ноги украшали уютные домашние тапочки с пушистыми розовыми помпонами.

– Хороша! – сказал брат. – Просто картинка! Больше двадцати пяти тебе никак не дашь.

– Да ладно тебе комплименты говорить! Как ты сам-то?

– В полном расстройстве. Представляешь, я ее не узнал!

– Как ты мог узнать? Девочке сколько лет-то было, когда ты к ним заезжал? Три годика?

– Оля, она просто копия Верочки!

– Что ты говоришь… Но ты и Веру давно не видел!

– Семнадцать лет. Но дело не в этом. Она совсем другая. Характер другой. В ней очень много от Николая.

– Да-а?.. И что ты думаешь делать?

– Не представляю! С одной стороны, я знаю, что нельзя, а с другой… Ну почему, почему нельзя? Почему? О, как я теперь тебя понимаю!

– Ну да, пока сам не почувствуешь, не поймешь. Может… не знаю… тебе уехать?

– Уехать? Но ты же знаешь, я не могу.

– Да, прости, я забыла!

– И потом, боюсь, она меня и на Камчатке найдет. Дело-то не во мне! Не только во мне. Она… Оля, это то самое, во что я никогда не верил, понимаешь? Ты сама говорила: так только раз в жизни бывает! А сколько мне осталось той жизни?

– Перестань. Я не хочу этого слушать. А если просто ей все рассказать? И посмотреть, что будет? Хочешь, я?..

– Ольга, только посмей влезть!

– Нет, нет, что ты! Это я так! – Ольга чуть не заплакала, увидев, как страшно изменилось лицо брата. – Конечно, конечно, ты сам все решишь. Прости меня, Горошинка, прости!

– Ну ладно, извини. Пойду я, пожалуй. У тебя вечеринка, а тут я…

– Оставайся. Отвлечешься хоть немного. У меня сегодня модный поэт и один мидовец будет про Штаты рассказывать, он прошлой осенью туда с Хрущевым ездил. Двадцать пятым сопровождающим, но все-таки! Моего-то тогда вообще не взяли. Оставайся, поможешь: будешь Тарасевича придерживать, чтобы не набрался. Мишук тебя слушает.

И Сергей остался. Стол у Ольги всегда был богатый, публика самая светская, но Сергей почти не прислушивался к разговорам, все время думая о своем. После ужина устроились танцы, а он вышел на балкон покурить, но недолго оставался в одиночестве:

– Вы позволите?

Хорошенькая брюнетка, строившая ему глазки за столом, пришла и сюда – с сигаретой. Сергей покорно щелкнул зажигалкой, она прикурила, кокетливо прищурившись:

– Ну и кто же вы, загадочный седой красавец? Все молчите, мечтаете о чем-то, не танцуете.

– Я брат хозяйки, Сергей.

– Бра-ат? – удивилась красотка. – А я подумала – любовник! Она так нежно на вас смотрела. Правда, наша Олечка предпочитает объекты помоложе…

– Разве сторож я сестре своей? – вздохнул Сергей.

Красотка недоумевающе подняла брови – до нее явно не дошло, что собеседник перефразировал слова Каина из Ветхого Завета. Сергею стало смешно, а потом скучно: он читал ее, как раскрытую книгу. В былые времена уж точно не упустил бы эту райскую птицу. Ишь, как крылышками трепещет! Смуглая, яркая, сдобная… Голодная. Она не вызывала в нем ни малейшего отклика, даже самому стало странно. Сергей докурил сигарету и сказал:

– Напрасно вы стараетесь.

– Почему же? Неужели я вам не нравлюсь?

– Вы очень привлекательны. Только… – Он пригнулся к самому ее уху и шепотом продолжил: – Только я совершенный импотент. – Увидев, как она шарахнулась, сказал: – Не бойтесь, это же не заразно!

И ушел, посмеиваясь.

Уехать Сергей действительно не мог. Москва поймала его в свою паутину и держала крепко. Выяснилось это случайно – в первое лето Ольга вдруг решила, что брату пойдет на пользу отдых в санатории: Крым, море, солнце, фрукты! Он поначалу тоже воодушевился, но потом, проснувшись в очередной раз в пять утра, понял, что не вынесет дороги. Вокзалы и поезда вызывали у него приступы паники. Тот долгий путь домой он до сих пор вспоминал с ужасом: Сергей почти не ел и не спал, лежа на верхней полке лицом к стене и настороженно прислушиваясь – все казалось, вот-вот войдет конвой и уведет его обратно в барак. Столько лет он жил ни на что не надеясь, и вот теперь его просто убивала надежда на окончательное избавление. Потом, много лет спустя, он прочел слова Анны Ахматовой: «После отчаянья наступает покой, а от надежды сходят с ума» – и невольно поежился. Так что при одной только мысли о поезде ему становилось плохо. Тем более уехать навсегда! Нет, он не вынесет жизни в чужом городе, среди новых людей, без матери и сестры…

А без Виты?!

Без милой Витоши…

Все его существо словно вопило: «Жить! Жить взахлеб! Наверстывать упущенное! Брать, не задумываясь, то, что дает Его Величество Случай!» Он вспомнил себя довоенного, а ведь так и жил тогда: легкомысленно, бездумно, жадно… Нет, так нельзя! Он теперь совсем другой человек. Он не может… Не может сломать жизнь девушке, как сломал ее родителям. Такой юной, такой прекрасной девушке! Такой желанной… Как поведать ей о своем предательстве, о той безумной ночи с ее матерью?!

Это просто немыслимо, нет!

Она же…

Вита его возненавидит.

Сергей долго лежал без сна, мрачно глядя в потолок. Так и промаялся полночи в бесплодных раздумьях, и днем все размышлял, как нарочно, он то и дело натыкался на Николая: то на кафедре, то в буфете, то в библиотеке. «Может, рассказать ему? – думал Сергей. – Но что, собственно, рассказывать? Что я нечаянно познакомился с его дочерью? Попросить благословения? А может, еще обойдется?» Но вечером все на той же скамейке его ждала юная, прекрасная и желанная Вита. Сергей даже не удивился. Девушка выглядела встревоженной, но, увидев его улыбку, расцвела:

– Вы не сердитесь?

– Почему я должен сердиться? Здравствуйте, Витоша.

– Я подумала, что веду себя неприлично. Вчера… Вы просто не знали, как от меня отделаться, правда? Поэтому придумали встречу на кафедре, да?

– У меня действительно была встреча, Вита. Не на кафедре, но была. И я вовсе не хотел от вас отделаться. Я рад видеть вас.

– Правда? И я могу вас проводить?

– Давайте лучше я вас провожу, только в другую сторону, не через площадь.

И они медленно направились по Моховой к Волхонке. Вита сегодня была в новом платье – серо-голубом, под цвет глаз, и в белой ажурной кофточке, а косы уложила короной на голове.

– Ой, смотрите! Бассейн уже достроили! – вдруг воскликнула она. – Здорово! Скоро откроют. Я мечтаю там поплавать. Такой бассейн в центре Москвы – чудо, правда?

– А вы знаете, что на этом месте раньше был храм Христа Спасителя?

– Папа рассказывал. И картинку я видела. Большой был, красивый. Вообще-то жалко, что снесли! Но бассейн тоже хорошо… Или нет?

– Вита, а вы говорили своим родителям о нашем знакомстве? – внутренне поморщившись, спросил Сергей.

– Нет. А надо было? Мне почему-то показалось, что вы… Что у вас с папой сложные отношения.

– Вы правы, сложные.

Сергей задумался: «Может быть, прямо сейчас и рассказать? Нет, не могу…» Вита заглянула ему в лицо, тоже огорчилась неизвестно чему и робко спросила:

– Кажется, этот храм в память войны тысяча восемьсот двенадцатого года построили, да?

– Да. Больше сорока лет строили, а разрушили за пару дней. Разбирали-то долго, а потом решили взорвать. Я ходил смотреть, как разбирали. Когда взрывали, то уже народ не подпускали близко. После первого взрыва храм устоял. Ну а второго уже не выдержал. Такой мощный взрыв был, что вся Москва содрогнулась. А может, от горя содрогнулась…

Некоторое время они шли молча, потом на пути у них оказалась большая лужа, и Сергей подал Витоше руку – она птичкой перелетела через лужу и замерла, застыл и Сергей. Они стояли над лужей, в которой отражалось синее облачное небо, и не могли разнять сцепленные руки, не могли отвести глаз друг от друга. Ощущение от прикосновения маленькой теплой ручки Виты пронзило Сергея насквозь, как молния пронзает дерево, и он подумал, что на коже должен остаться обугленный след. Вита, похоже, чувствовала то же самое. Сергей не знал, что делать: отпустить сейчас ее руку было просто невозможно, а если не отпускать, то дальше последует непременный поцелуй – их тянуло друг к другу все сильнее…

– Па-аберегись! С дороги!

Двое работяг тащили какие-то длинные доски и спугнули замершую парочку. Сергей от неожиданности чуть не ступил в ту самую лужу. Засмеявшись, они пошли дальше, но этот краткий миг сблизил их неимоверно – словно отпала самая верхняя защитная кожура. Сергею страшно хотелось взять Виту за руку, но он не решался, чувствуя себя пятнадцатилетним подростком, а уж никак не убеленным сединами старцем, коего намеревался изображать. Хотя и в свои пятнадцать лет Сергей не испытывал ничего похожего на нынешнее романтически-восторженное настроение, предпочитая быстрые и решительные действия.

– А я летом в экспедиции была! На Севере! Мы говоры изучали, – сказала Вита, чуть забежав вперед, чтобы лучше видеть лицо Сергея.

– Это должно быть интересно.

– Еще как! Не только говоры, а вообще жизнь! Я же нигде еще не бывала, а тут… Деревни такие… Словно из прошлого.

– Да, представляю.

– Можно я вам одну штучку подарю? Оттуда привезла. Это чтобы вы на меня не сердились.

– Да я вовсе не сержусь! Что за штучка такая?

– Сейчас…

Вита, порывшись в сумочке, подала ему маленькую деревянную лошадку на колесиках, довольно примитивно вырезанную, но гладко отшлифованную, и выговорила, старательно имитируя деревенскую речь:

– Гли-ко штё! Вон кака басулька малёхотная![5]

Сергей расхохотался:

– «Басулька»! Нет, вы просто чудо! Спасибо!

– Вам нравится? Ура! Вот, теперь вы всегда будете на коне!

– Тотоша… Да вы сами басулька малёхотная!

Вита смотрела на Сергея, улыбаясь, и даже не поправила его «Тотошу». На Садовом кольце они дождались троллейбуса – завидев подъезжающую «Букашку», Вита торопливо заговорила, с надеждой заглядывая Сергею в глаза:

– Я буду думать о вас. Каждый день в десять вечера. Запомните, в десять вечера. А вы? Вы будете обо мне думать?

Сергей не ответил, только покачал головой:

– Поезжайте уже, басулька.

Он помахал ей вслед, потом перешел через Садовое и поехал в другую сторону, к Смоленской площади, откуда было рукой подать до Сивцева Вражка. Сергей рассеянно смотрел в окно, а внутренним взором видел, как все дальше разъезжаются два синих троллейбуса, и чувствовал, что все сильнее и сильнее натягивается тонкая, но прочная нить, связавшая его с Витой, – душа ныла и замирала в тоске: что же делать?

Что же теперь делать?..

Так началась его новая жизнь – довольно мучительная, надо сказать. Видя Виту в компании прочих студентов, оживленную и веселую, Сергей остро ощущал разделяющие их годы – какие годы, десятилетия! Разве может эта девочка понять его и на самом деле полюбить? Как смеет он предаваться бесплодным мечтам и напрасным надеждам? Разве он забыл, что от надежды сходят с ума?

Сергей по пять раз на дню менял решения: то хотел немедленно уволиться – но тогда он подведет кафедру, ведь спецкурс уже стоит в учебном плане; то собирался объясниться с Николаем – но трусил; то начинал надеяться, что Вита как-нибудь отвлечется от его персоны, – и страдал; то настраивался на разговор с Витой – но все медлил и медлил. Он старательно скрывался от Виты, но не всегда получалось: они постоянно пересекались то в коридорах, то в библиотеке или столовой, где Вита просто подсаживалась к нему, и тогда приходилось вести светский разговор, что у Сергея получалось плохо: он краснел, нервничал и поминутно оглядывался, опасаясь внезапного появления Николая. Еще хуже, когда ей удавалось подстеречь его на улице, и тогда он невольно поддавался ее чарам и забывал, что нужно держать дистанцию. Вита воодушевлялась, а наутро игра в прятки начиналась снова. А в январе Сергей приступил к чтению своего спецкурса у Виты в группе, и стало совсем тяжко: они теперь обязательно виделись раз в неделю по четвергам, и ему стоило больших усилий «держать лицо» и ускользать после занятий.

Сергей не мог не понимать, что таким поведением лишь все больше и больше разжигает чувства Виты. Раньше он хорошо умел ставить защиту от домогавшихся его нежеланных дам, но сейчас… Вита в одно мгновение, лишь взмахнув ресницами и улыбнувшись, разрушала все его крепостные стены и бастионы. Или дело в том, что Вита была… желанной? Бегая от нее, Сергей чувствовал себя последним мерзавцем, и не спасало даже сознание того, что он поступает правильно. Вита снилась ему в странных, вывернутых наизнанку снах – там уже он бегал за девушкой по университетским коридорам и лестницам, а она ускользала и ускользала. «Я просто трус! Вся моя осторожность и предусмотрительность на поверку оказались обыкновенной трусостью…» – уныло думал Сергей, разглядывая себя по утрам в зеркале.

Сергей похудел, стал молчалив и рассеян, так что мама уже поглядывала на него с тревогой, а Лиза – с удивлением. Одна Ольга знала, в чем дело, и тоже удивлялась: она никак не ожидала от брата таких глубоких чувств. Они словно поменялись местами: в юности именно Ольга была очень эмоциональной, пылкой и впечатлительной, а Сережа отличался уравновешенностью, умением взглянуть на окружающую действительность – да и на себя самого! – с иронией и даже некоторым цинизмом. Скользил по жизни, как водомерка по поверхности воды. И вот – пожалуйста! Теперь Сережа не на шутку страдал, а она… Да, теперь она сама – водомерка. Ольга делала попытки как-то помочь брату, но напрасно: он отстранялся: «Я должен все решить сам». А после одного разговора Ольга и вовсе отступилась. Сергей зашел к ней сразу после университета, где опять столкнулся с Витой. Ольга попыталась было свести все к шутке, но не слишком удачно.

– Послушай, – сказала она. – А не оттого ли все твои страдания, что ты просто боишься иметь дело с девственницей, а? У тебя же никогда не было девушек?

Сергей мрачно взглянул на сестру, и она похолодела: «Какая же я дура! Когда он вообще мог быть с женщиной? Наверно, Вера последняя! Не в лагере же… Или на поселении?» Она ничего не произнесла вслух, но Сергей ей ответил:

– Мог и в лагере, и на поселении. Народ везде устраивался. Но мне и не хотелось. А после Веры была только одна. И все.

– Бедный ты мой. – Ольга обняла брата. – Так может, решиться? Все это давно быльем поросло! А с собой всегда можно договориться. Ты же сам меня учил.

– Господи, Оля! Неужели ты не понимаешь, что я ненавижу себя прежнего! Еще учил тебя! Самодовольный мерзавец. Если бы я только мог изменить прошлое, чтобы не было той чертовой ночи в сорок третьем году. Ведь Никола с радостью бы отдал за меня свою дочь. Если бы… тогда… я устоял. А теперь он меня окончательно возненавидит… Единственный мой друг…

– Но зато у тебя будет Вита! А когда у вас появится ребенок, Никола все простит.

– Ты думаешь?

– Я уверена! Все наладится, Горошинка!

Брат с сестрой так и не осознали, что, обсуждая эту мучительную тему, совершенно не принимали в расчет Верочку. Впрочем, как и всегда. А Верочка в отличие от своего мужа сразу заметила, что с дочерью происходит нечто странное, и теперь внимательно следила за ней. Николай работал над диссертацией, когда Вера внезапно подсела к его столу:

– Коля, что с нашей дочерью?

– А что такое? – рассеянно спросил Коля, потом взглянул на жену и насторожился: – Что случилось, Верочка?

Верочка в свои сорок с небольшим лет все еще была хороша: свежая кожа – почти без морщинок, пышные волосы, которые она коротко стригла; стройная фигура… И если бы не мрачно-отрешенный вид и тяжелый взгляд, она казалась бы просто красавицей. Николай смотрел на жену с каким-то болезненным чувством, в котором смешались нежность, сострадание и… легкий страх.

– Что случилось! А то ты не знаешь! – Верочка привычным жестом поправила волосы и хмыкнула. – Я видела его с Викторией.

Вера всегда называла дочь полным именем.

– Кого? – Николай похолодел.

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю!

Николай молча смотрел на жену. Вера никак не могла знать о том, что Сергей давно вернулся и уже второй год преподает в университете. Не могла, но в последнее время все чаще о нем заговаривала, она и раньше нет-нет, да и вспоминала Сергея, но если раньше он мог Вере только мерещиться, то сейчас… Николай был уверен, что ни сам Сергей, ни его сестра никогда не станут искать возможности повидаться с Верой. Но Витоша! Почему-то он не подумал, что Витоша может познакомиться с Сергеем – латынь она уже сдала, античностью заниматься не собиралась. Ну, увиделись пару раз в коридоре или библиотеке – что такого? Витоша так молода, вряд ли она обратит внимание на Седого. Да нет, ерунда.

– Где же ты их видела, Верочка? – осторожно спросил он жену и обреченно вздохнул, услышав ответ:

– Как где? Тут, у нас.

Да, все так и есть, как ему показалось.

– Ты обозналась, Верочка! Это был вовсе не Сергей. Это был мой коллега с кафедры. И правда, он слегка напоминает Сергея.

Конечно, никакого коллеги и не бывало, но лучше слегка приврать, чем пытаться переубедить жену. Верочка нахмурилась, недоверчиво хмыкнула и вышла из комнаты, а Николай еще долго сидел, обхватив голову руками и стараясь не поддаваться неумолимо разгорающейся головной боли. В этот момент Николай мучительно ненавидел Сергея: ему казалось, что тот виноват и в болезненной подозрительности Веры, и в его жестоких мигренях – во всем!

А сам объект его ненависти тоже страдал, изнемогая от бесплодных размышлений и не зная, на что решиться. Пытаясь отвлечься, он взял с полки первую попавшуюся книгу, которая оказалась томиком из собрания сочинений Пушкина. Он рассеянно открыл книгу посередине и не поверил своим глазам, увидев строки из письма Онегина Татьяне:

Я знаю, век уж мой измерен,

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

«Век уж мой измерен…» – Сергей усмехнулся и отложил книгу. Век измерен… Он снова вспомнил странное и тревожное ощущение краткости отпущенного ему времени – и вдруг понял, что давно уже не просыпался в четыре утра от давящего ужаса. Пожалуй, с тех пор, когда… Когда в его жизнь вошла Вита! Это открытие его поразило. Он вдруг сел к столу и достал из ящика письменного стола все ту же общую тетрадь в черной коленкоровой обложке, на первом листе которой по-прежнему красовалось лишь зачеркнутое заглавие да имя героя. Сергей чувствовал, что сейчас какая-то неведомая сила давит на него, толкает к тетради – и вот рука, словно сама собой, взяла ручку и вывела на бумаге фразу: «Поезд наконец остановился. Илья Николаевич Лисовский, сорока лет от роду, бывший заключенный, а ныне подчистую реабилитированный, последним вышел из вагона…» Может, сам Пушкин его благословил? Не зря же попался в руки этот том!

Теперь каждую свободную минуту Сергей писал роман – переделывал, правил, переписывал. Сначала он пытался каждую главу сразу доводить до совершенства, но потом понял, что следует записать то, что уже есть в голове, а потом отделывать. Но процесс этот был бесконечным: все время рождались новые образы и повороты сюжета, вспоминались подробности и разные красочные детали, и скоро он слегка увяз во все множившихся записях. Тогда Сергей догадался завести картотеку на героев и события, сразу стало легче. Он писал ночами, а утром легко поднимался и бежал в университет, чтобы там, завидев Виту, в полном соответствии с Пушкиным «томиться жаждою любви, пылать – и разумом всечасно смирять волнение в крови»…

Часть 4. Oje vita, oje vita mia…[6]

Вита все время пребывала в недоумении: ее женская интуиция говорила… да просто кричала о том, что она нравится Сергею Валентиновичу! Но тогда почему он убегает?! Что она делает не так? В мужчинах Вита разбиралась не очень хорошо – раздельное школьное обучение мало способствовало приобретению хоть какого-то опыта по этой части, а начавшийся было романчик с Веней давно увял на корню. Вита уже несколько раз намекала Вене, что не склонна и дальше принимать его робкие ухаживания, но молодой человек не хотел понимать. И в один из дней, как раз перед последней лекцией Сергея Валентиновича, у них произошло решительное объяснение. Веня обвинил Виту в том, что она теряет достоинство, бегая за мужчиной, годящимся ей в отцы:

– Он же играет с тобой! Ты что, не понимаешь? Это продуманная тактика. Он тебя заманивает.

Вита вспылила, и в этот патетический момент в аудиторию вошел Сергей Валентинович, без сомнения слышавший их громкие раздраженные голоса. Веня вспыхнул как маков цвет, с ненавистью взглянул на Сергея и выскочил в коридор, а Вита осталась. Все занятие Вита упорно смотрела в тетрадь, быстро взглядывая на Сергея Валентиновича, лишь когда тот не видел. «Неужели Веня прав? – думала она. – Нет, не может быть…» На следующий день она поймала Сергея в аудитории, где он только что закончил мучить латынью первокурсников. Решительно вошла и стала у двери, отрезав путь к отступлению.

Он растерялся и, нервно улыбнувшись, выпалил:

– Мне кажется или вы действительно меня преследуете?

– А мне кажется или вы действительно меня избегаете? – Вита очень точно повторила его интонацию.

– Не кажется.

– И почему вы меня избегаете?

– Потому что это неправильно.

– Что именно?

– Наши с вами отношения.

– Отношения?! – Вита подняла брови. – У нас с вами нет никаких «отношений». Чего вы так боитесь?

Сергей опустил голову. Его страшно поразило, что Вита разговаривает с ним совершенно бестрепетно – на равных. Словно имеет на это полное право.

– Вы что, женаты? – вдруг спросила она. – И у вас трое детей? Двое в Пензе и один на Камчатке?

– Нет, я не женат. – Сергей невольно усмехнулся, вспомнив бойкую героиню фильма «Укротительница тигров», которую цитировала Вита. – И детей у меня нет.

– Тогда что? Я слишком молода для вас?

– Это я слишком стар, Вита.

– Сколько вам? Сорок? Сорок два?

– Почти сорок пять. Но порой кажется, что все семьдесят.

– Ну да, как же я не подумала!

Вита шагнула к нему и погладила по щеке.

– Не надо, – тихо попросил он, но Вита не слушала.

– Конечно, вы же воевали! И в лагере были… Милый мой, бедный. И теперь вы боитесь поверить, что можете быть счастливы? Вы этого боитесь, да?

– Да. И этого тоже.

– А что еще? Разница в возрасте меня совсем не волнует. Что такое непреодолимое стоит между нами?

– Между мной и вами – ничего.

– Между вами и моим отцом, да?

– Вы правы. Но я… Я не готов об этом говорить. Пока.

– Что же это может быть?..

– Вита! Я прошу вас!

– Хорошо-хорошо, я не стану допытываться. Вы сами мне расскажете, да? Когда будете готовы. Я подожду. Но я умоляю: не отказывайтесь от меня! Пожалуйста! Что бы оно ни было – я на вашей стороне. Потому что… я люблю вас… больше жизни…

Вита заплакала и обняла Сергея изо всех сил.

– Вы сами не понимаете, что говорите… – У него на глазах тоже невольно выступили слезы. – Господи, Вита! Не плачьте, моя хорошая, не надо! Не стою я этого.

– Нет, стоите! – упрямо сказала Вита, всхлипывая.

Сергей поцеловал ее пепельную макушку и прошептал:

– Я скучал. Очень сильно.

Страшное напряжение, в котором они оба пребывали последнее время, совсем ушло, и снова возникло то хрупкое ощущение неимоверной близости, возникшее было осенью – над лужей, полной облаков. Вита подняла голову – ее глаза с еще сверкающими в них слезами сияли от счастья:

– Я тоже! А вы думали обо мне?

– Каждую минуту! Я… Я люблю вас! – в полном самозабвении воскликнул Сергей и поцеловал несколько раз ее сияющее личико: висок, на котором обнаружилась крошечная родинка, несказанно его умилившая, потом ее горячие щеки и, наконец, губы, сначала очень легко и нежно, а потом, не сдержавшись, со всей страстью, с силой прижав Виту к себе. Она была теплая, живая, податливая и словно таяла в его руках – струилась, обволакивала, проникала вглубь…

Сергей отстранился, Вита медленно подняла ресницы и взглянула на него затуманенным взором.

– Напугал? – нежно спросил он.

Вита не отвечала, растерянно глядя на него широко открытыми глазами, потом медленно моргнула. «А-а, черт побери все на свете!» – подумал Сергей и поцеловал ее еще раз. А потом просто держал в объятиях, постепенно выводя и себя, и Виту из этого опьянения любви, а сам пытался вспомнить: когда он последний раз так обнимал и целовал женщину? Давно… Очень давно. А может, и никогда.

– Хотите… Хотите, я прямо сейчас уйду с вами? Куда угодно! – тихо спросила Вита, и Сергей окончательно опомнился.

– Нет, душа моя! Мы не можем так поступить с вашим отцом.

Он, чуть нахмурясь, смотрел на Виту и размышлял: «Надо решаться. Мало ли что может случиться? Вита проговорится отцу, он ей расскажет свою версию… Нет, нельзя этого допускать. Надо нам поговорить сейчас… Но не здесь же?» Потом сказал:

– Пойдемте, прогуляемся.

Они вышли из аудитории и направились к выходу. Вита все еще пребывала в полуобморочном состоянии: когда она целовалась с Веней, то ничего подобного не испытывала. При одном только взгляде на губы Сергея у нее темнело в глазах и подкашивались ноги. «Так вот оно что! – думала Вита. – Значит, так оно бывает у взрослых!» Вита считала себя вполне современной девушкой: она, не смущаясь и не краснея, разглядывала в Пушкинском музее обнаженного Давида Микеланджело, а соответствующие главы Медицинской энциклопедии, стоявшей в книжном шкафу родителей подружки, она изучила еще в девятом классе. Но, несмотря на теоретическую подкованность, Вита была совершенно не готова к реакции собственного тела на объятия и поцелуи Сергея Валентиновича. И сейчас она все время прислушивалась к себе, лелея эти сладостные ощущения…

– Куда мы идем? – спросила Вита, с трудом поспевая за размашистым шагом Сергея. Но он не ответил. Сергей повел ее переулками и в какой-то момент осознал, что они держатся за руки: «Господи, помоги мне!»

– Мы идем ко мне на Сивцев Вражек, – внезапно произнес он, вспомнив, как Вита спрашивала. – Вы знаете, почему переулок так называется?

– Вражек – это овражек, да? А почему Сивцев – не знаю!

– Да, там был овраг, в котором протекала речка. Называлась Сивец или Сивка. Впадала она в ручей Черторый. Он шел вдоль стены Белого города. В начале девятнадцатого века речку в трубу забрали.

– Сивка! Как Сивка-Бурка, вещая каурка?

– Да, из-за цвета воды.

– А сивый – это какой цвет?

– Серый. Светло-серый.

– Как мои волосы, да? Значит, я сивая? – довольно кокетливо спросила Вита.

Он улыбнулся:

– Ваши волосы – пепельные. А сивый – это я.

Они шли, ничего вокруг себя не замечая, а их-то как раз и заметили – человек, шедший по другой стороне улицы, остановился, нахмурился, оглянулся и проводил мрачным взглядом эту необычную пару: немолодой седой мужчина, явно влюбленный, и юная девушка, просто светящаяся от счастья. А Сергей, неожиданно для себя самого, вдруг начал рассказывать Вите о своем романе – она слушала с упоением:

– Ой, а я могу ваши черновики переписывать, хотите? Хоть сто раз! Как Софья Андреевна Льву Толстому! Я и напечатать могу! Правда, я умею! Не вслепую, зато десятью пальцами!

– Это хорошо. Ну вот, мы почти пришли. Видите этот дом? В нем Марина Цветаева жила недолго. В тысяча девятьсот двенадцатом, кажется, году. И Волошин останавливался. Вы знаете Цветаеву?

– Да, знаю! Я читала ее стихи!

– Где ж вы взяли?

– Мне Веня давал, переписанные. Только не все понятно…

Наконец они поднялись на второй этаж. Сергей знал, что мама сейчас у Ольги, а Лиза в библиотеке. Пара часов у них есть, а больше и не надо. Вита с любопытством оглядывалась по сторонам:

– Ой, как у вас интересно! А вы что, один тут живете?

– Нет, с мамой. Еще Лиза.

– Кто это – Лиза? – сразу насторожилась Вита.

– Это дальняя родственница. Сейчас их никого дома нет. Но вы не бойтесь: у нас с вами будут только разговоры, и все.

– А я и не боюсь! – Вита вдруг резко повернулась к нему, приподнялась на цыпочки, обняла за шею и поцеловала. Он ответил, а потом тихонько отстранил:

– Все, больше никаких поцелуев!

– Почему?!

– Потому что это заведет нас слишком далеко. Мы же хотели поговорить, забыла?

– Давайте! Давайте поговорим!

Сергей сел рядом с Витой на диван, помолчал, потом с болью в сердце произнес:

– У тебя был брат.

– Да, Григорий, Гриша… Он умер совсем маленьким от пневмонии. Давно. А что? При чем тут мой брат?

Ну вот, сейчас все и решится!

Сергей глубоко вздохнул и выпалил, словно в ледяную воду ухнул:

– Гриша мой сын.

Вита вытаращила на него глаза и фыркнула:

– Ну да! Еще скажите, что и я ваша дочь!

– Нет, ты дочь Николая. А Гриша был от меня.

Сергей увидел, что Виктория поверила, она побледнела и невидящим взглядом уставилась в пространство. Потом медленно произнесла:

– Так это был ты! Теперь понятно, почему ты казался мне таким знакомым… Вот оно что… И папа… Ну да! Но как же?..

Сергей взял Виту за руки, с тревогой глядя ей в лицо. Вита бормотала, как в бреду, потом замолчала и закрыла глаза.

– Вита?

Она не ответила. Молчание длилось довольно долго. Наконец Вита взглянула Сергею прямо в глаза и сказала:

– Ну и что? Это было давно. Меня это не остановит.

– Ты представляешь, что будет с Верочкой?

– Ты любил ее?

– Нет. Никогда не любил. Она меня любила. Всегда.

– Ты ее пожалел, да?

– Наверное. Это трудно объяснить. Была война, и я… Я заехал ненадолго. Мои все в эвакуации, больше в Москве никого знакомых. Да и Верочка вообще-то своя. Почти сестра. Мы выросли вместе. Так хотелось передохнуть, вспомнить мирную жизнь, понимаешь? А Верочка думала, что Николай погиб… Ну и… В общем, я не горжусь тем, что сделал. Да еще и ребенок наш умер… Такое горе! Бедная Верочка.

– Да, горе.

Немного помолчав, Вита упрямо покачала головой, за время этого мучительного разговора она словно лет на десять повзрослела:

– Нет! Нет, я не отступлюсь. Мы любим друг друга, только это важно. Оставим прошлое – прошлому.

– И ты не осуждаешь меня? Я же поступил как подлец. Предал доверие друга!

– Но ведь ты думал, что он погиб, разве нет?

– Нет. Это Вера так думала. А я… Ты знаешь, я, наверное, вообще ни о чем не думал. – Он горько усмехнулся. – Плыл по течению.

– Нет, я не считаю, что ты виноват. Ты просто взял что плохо лежало, и все. Это она виновата.

– Вита, я совсем не хотел, чтобы ты настраивалась против собственной матери. Она верила, что Николай погиб, она любила меня.

– Тогда зачем она вышла замуж за папу, если любила тебя?

– Но я-то ее не любил! И никогда бы не женился.

– Все равно. Раз вышла замуж, должна была хранить верность. Как у Симонова: «Просто ты умела ждать, как никто другой!» А она совсем папу не ждала!

– Вита, это стихи. А в жизни все гораздо сложней.

Сергей был просто поражен тем, как легко Вита оправдала его. Ну да, она же сразу сказала: «Я на твоей стороне, что бы ты ни сделал…» И еще ему было мучительно стыдно, потому что Вита приводила в его оправдание точно те же аргументы, которыми он сам пытался заглушить свою совесть. Сергей вздохнул, погладил Виту по голове, а потом поцеловал. Это было безопасно: он ясно «видел», что по лестнице уже поднимается мама, вернувшаяся от Ольги. Но немного времени у них было, и Сергей насладился этими минутами сполна. Вита снова мгновенно растаяла. Целуя, он думал: «Я тоже не отступлюсь! И будь что будет».

– Ну вот, а теперь мы пойдем пить чай, – сказал Сергей, оторвавшись от ее губ. Вита моргала, ничего не понимая:

– Чай? Почему чай?

Сергей улыбнулся:

– Потому что пришла моя мама. И мы будем пить чай. С пастилой и сушками. Ты любишь пастилу?

Сергей вывел Виту в коридор и представил слегка удивленной Екатерине Леонтьевне:

– Мама, это Вита.

– Вита?

– Виктория. Дочь Николая и Веры Смирновых. Так получилось, что мы с ней любим друг друга. И скоро поженимся.

– А Вера знает? – только и сказала Екатерина Леонтьевна.

– Пока нет.

«Господи, и что теперь будет? – вздыхала про себя Екатерина Леонтьевна, разливая чай. – Да-а, выросла девочка. Но как же она на Веру-то похожа!»

– Ты меня, наверное, совсем не помнишь? – спросила она у Виты. – Мы бывали у вас дома. Я и Ольга, сестра Сережина. Давно, тебе лет шесть было.

Вита отрицательно помотала головой, но что-то смутное зашевелилось в памяти: теплая рука гладит ее по голове, а потом дает красного леденцового петушка на палочке… Гриша в объятиях необыкновенно красивой тетеньки, и маленькая Витоша ревнует…

А потом память услужливо подсунула ей еще более раннюю картинку – высокий дяденька в военной форме наклоняется к ней и целует в лобик: «Какая красивая девочка, – голос его удаляется, – надо же, как на тебя похожа!» Мама смеется… И Витоша бежит следом, приоткрывает дверь: военный и мама сидят на диване и улыбаются, оба неимоверно прекрасные, словно окутанные золотистой дымкой. Но тут Аночка подхватывает Витошу и утаскивает в свою комнату…

«Он же мне снился потом! – думала Вита, рассеянно помешивая несладкий чай. – Часто снился! А потом вернулся папа… И я все забыла… Но долго снился!»

– О, вот и Лиза! Присоединяйся к нам. Познакомься, это Виктория. – Вздрогнув от громкого голоса Екатерины Леонтьевны, Вита подняла голову: в дверях стояла худенькая темноволосая девушка, которая кивнула ей и присела к столу. Вита заметила быстрый взгляд, брошенный Лизой в сторону Сергея: «А-а, вот оно что!» И тут же Сергей взял руку Виты и мягко сжал, словно напоминая: «Я с тобой!» А сам вдруг впервые задумался, как же они уживутся все вместе, когда Вита переберется на Сивцев Вражек. Насчет матери он не беспокоился: так же, как и сестра, она принимала все, что бы ни учудил ее мальчик. «Сережа всегда прав» – таков был девиз семьи. Но Лиза… Она как-то особенно раздражала Сергея в последнее время, а накануне они вообще поругались, ужинали вместе, и Лиза вдруг спросила:

– Ну что, вас можно поздравить?

– С чем? – не понял Сергей.

– Как же? Влюблены! Кто б мог подумать!

– Это что, так заметно? – растерялся Сергей.

– Конечно. И кто она? Так, дайте-ка догадаюсь… Студентка? Я права? И сколько же ей лет? Двадцать пять? Неужто меньше? Фу, какая пошлость.

– Вы! – Сергей вскочил. – Что вы вообще понимаете?! Пошлость. Я не позволю всякой засушенной курице оскорблять…

Лиза ахнула, вскочила и убежала к себе, вся в слезах. Они так толком и не помирились, и сейчас Лиза довольно мрачно поглядывала на него и Виту. Нет, надо же было ему так вспылить! Теперь Лиза обижена и явно настроена против Виты. Вот черт.

А у Виты все так и пело внутри: «Мы поженимся, поженимся! И пусть Сережина мама смотрит сурово, а эта Лиза так явно расстраивается, пусть. Меня ничто не остановит, ничто». Сережина мама смотрела вовсе не сурово, просто она гораздо лучше наивной Виты представляла, с чем им придется столкнуться. То, что сын совершенно очарован, было видно невооруженным взглядом. Влюбленность девушки Екатерину Леонтьевну нисколько не удивляла. Сережа всегда был окружен женским обожанием. Конечно, сейчас он уже не тот, что до войны, но обаяние и мужская привлекательность никуда не делись. «Но двадцать пять лет разницы! – ужасалась Екатерина Леонтьевна. – Двадцать пять! И главное, она дочь Верочки! Неужели Виктория унаследовала это от матери?» Примечательно, что Екатерина Леонтьевна волновалась из-за количества лет, разделяющих Сережу и Виту, совершенно искренне не помня, что сватала за сына Лизу, которая была всего лишь на пару лет старше Виктории.

Проводив Виту домой, Сергей заглянул к Екатерине Леонтьевне:

– Ну, что ты скажешь?

– Ах, Сережа, что я могу сказать! Уж очень девочка молода. Но ты ведь все равно поступишь по-своему. Раз ты думаешь, что будешь с ней счастлив, что я могу поделать? Да и она так тебя любит! Просто светится! Как только Верочка к этому отнесется? И Николай?

Сын вздохнул. Выйдя от матери, он столкнулся с Лизой – та мельком взглянула на него, покраснела и заторопилась к себе: у Сергея сердце сжалось от сострадания и чувства вины:

– Лиза, простите меня! Я обидел вас давеча.

Она остановилась, опустив голову.

– Прошу вас, не обижайтесь. Я был не в себе.

– Да вы и сейчас не слишком в себе, как мне кажется.

– Не сердитесь, ладно? Вы совершенно замечательная, и столько для нас всех делаете, я так вам благодарен! Я очень тепло к вам отношусь, правда!

– Ладно, я сама погорячилась. Не могла поверить, что у вас это серьезно.

– А теперь верите?

– Да. Надеюсь, вы будете счастливы. Спокойной ночи, Сергей Валентинович.

– Спокойной ночи… – растерянно пробормотал он ей вслед.

Квартира затихла, но обитатели ее долго не могли заснуть. Екатерина Леонтьевна переживала из-за сына, который заварил такую кашу, и вспоминала Верочку: как-то она переживет эту новость? Потом ей вдруг пришла в голову мысль: «А если бы Гриша не умер тогда, выздоровел и вырос, случилось бы то, что случилось сейчас, с Сергеем и Витой?» Она пыталась вообразить запутанное переплетение родственных связей, которое могло возникнуть в результате женитьбы ее сына на Вериной дочери. Гриша и Вита единоутробные брат и сестра, и в то же время Вита – жена отца Гриши, значит, его мачеха?! И если у Виты родится ребенок, он будет Грише… кем?! Племянником и одновременно единокровным братом?! Тут Екатерина Леонтьевна окончательно запуталась и впервые за годы, прошедшие со смерти внука, порадовалась, что Гриша не дожил до нынешнего дня.

Не спала и Лиза. Внезапное появление Виты ее поразило. Красивая, ничего не скажешь. Но главное, что они с Сергеем Валентиновичем любят друг друга. Это было настолько очевидно, что даже Екатерина Леонтьевна смирилась. Значит, ничего не поделаешь. Лиза горько вздохнула, повернулась на левый бок и сунула руку под подушку: там прятался маленький медвежонок, довольно потрепанный и кое-где даже заплатанный – единственное, что осталось у Лизы от ее довоенного детства. Лиза прижала к себе медвежонка и всхлипнула.

А Сергей полночи обдумывал предстоящее объяснение с Николаем, которое он наметил на понедельник. Им с Витой казалось, что в университете это будет безопасней. Но Мироздание опять распорядилось по-своему, заставив своих марионеток двигаться побыстрей, сколько можно тянуть эту канитель? На следующий день Сергей поднялся только к обеду, потом вел бесконечные разговоры с матерью и по телефону с Ольгой. Пытался читать, хотел было пройтись, но к вечеру пошел дождь – сильный, затяжной. Обедали и ужинали в тягостном молчании, но за чаем слегка расслабились. Лиза рассказала что-то смешное про институт, а Екатерина Леонтьевна вдруг ударилась в воспоминания, найдя в Лизе благодарную слушательницу.

Сергей был только рад, что они отвлеклись от его персоны, ушел в свою комнату, взял книгу и уселся в кресло, включив зеленую лампу с круглым абажуром. Это была все та же «Жизнь взаймы» Ремарка, которую он никак не мог закончить – не до того было. Сергей честно пытался читать, но за каждой строчкой, за каждым абзацем виделось ему личико Виктории, ее милая улыбка и серые глаза, устремленные на него с обожанием. Как серьезно она произнесла это: «Я не отступлюсь!» Значит, так тому и быть. Постепенно он совсем отвлекся от книги, витая в мечтах, и даже, похоже, задремал, потому что подскочил от звука материнского голоса:

– Сережа! Выйди. К тебе пришли.

Сергей вышел в коридор и обомлел: в дверях стояла дрожащая Вита, мокрая с головы до ног. В одной руке она держала небольшой чемоданчик, в другой – сумочку. Екатерина Леонтьевна и Лиза с изумлением на нее смотрели, а Вита при виде Сергея скроила жалобную мордочку и уронила свой скарб, протянув к нему руки.

О господи! Сергей шагнул к ней, обнял, невольно поежившись, и спросил:

– Тебя что, выгнали из дома?

Она только кивнула. Но тут встряла Екатерина Леонтьевна:

– Сережа, девочке срочно нужно в горячую ванну! Лиза, включи, пожалуйста, колонку. Да, и чайник поставь.

Пока Вита отогревалась в ванной, потом пыталась высушить свои длинные волосы нагретыми над газом полотенцами и пила чай в компании со старающейся сохранять равнодушный вид Лизой, Екатерина Леонтьевна хлопотала, устраивая гостье ночлег:

– Сережа! Ты как хочешь, но я постелила ей у Лизы! Вы не женаты, так что – не обессудь.

– Мама, о чем ты говоришь? Конечно, у Лизы.

Он поцеловал мать в седую макушку:

– Ты лучшая на свете мама!

– Не подлизывайся. Горе мое луковое…

Наконец все разошлись по своим комнатам, но Сергей ждал, зная, что так просто Вита не успокоится, – и точно, через некоторое время раздался легкий шелест и маленькая фигурка в халатике, под которым была только тонкая ночная сорочка, скользнула к нему под бок. Прижалась, обняла и удовлетворенно вздохнула. Сергей тихо рассмеялся:

– Ах ты, бесстыдница!

Вита прижалась еще теснее, потом поцеловала его несколько раз куда дотянулась.

– Ну-ка, лежи смирно! Мы не будем ничего такого делать, поняла?

– Почему не будем?

– Потому что мы сначала поженимся, а потом…

– Ты такой правильный да?

– Совсем нет. Но раз в жизни хочу все сделать правильно. Ну, что там у вас случилось? Рассказывай. Ты все-таки не утерпела, да?

– Ты сердишься?

– Нет.

– Сердишься… Нет, я не говорила. И не собиралась, честно! Папа сам начал этот разговор. Понимаешь, он нас видел вчера, когда мы сюда шли. Ну, и спросил, в чем дело. Что я должна была – врать?! Мы так разругались, просто ужас! Мама, конечно, услышала. И как хорошо, что ты успел мне все рассказать! А то я не знала бы, что и думать. Такое началось… Нет, она точно больная на всю голову!

– Вита!

– Ну что – Вита? Ты бы слышал, что она несла! Такой бред…

– Что за бред?

– Не хочу даже повторять! Ну, будто я… Что ты совратил собственную дочь! Меня то есть. Ведь я же не твоя дочь?!

– Нет.

– Ну вот! Папа стал ей что-то говорить про Гришу, а она… Не знаю. Такое впечатление, что она вообще Гришу не помнит…

– А что отец?

– Папа… папа меня выгнал. Сказал: «Уходи».

И Вита горько заплакала. Папа! Обожаемый папа выгнал ее под дождь! Конечно, он сказал по-другому: «Лучше тебе сейчас уйти», это мама кричала всякие гадости, велела ей выметаться из дома и даже прокляла Сергея! Какой ужас – прокляла, и что теперь будет? А вдруг это на самом деле работает?

– Бедняжка моя! Ничего, как-нибудь… – утешающе бормотал Сергей, обнимая Виту и нежно гладя ее по спине. Одновременно он потихоньку убирал все осколки скандала, застрявшие в ее памяти, смывал горькую обиду, страх, отчаяние и неуверенность теплым светом любви. – Все это пройдет… Забудется… Наладится потихоньку… Главное, мы вместе, правда? Поженимся, и нам сам черт будет не брат! Не плачь, моя хорошая.

Он приподнял ее голову и поцеловал в губы, почувствовав, как мгновенно Вита отозвалась, всем телом устремившись к нему.

– Ты правда меня любишь? – прошептала она.

– Очень.

– И на следующей неделе мы поженимся?

– Точно.

– Это хорошо…

– Иди, басулька, поспи хоть немного. Иди, девочка. – И Сергей выпроводил ее из постели.

Выйдя за дверь, Вита постояла, прижав руки к груди и зажмурившись от счастья: они поженятся, поженятся! Тягостные воспоминания о ссоре с отцом отодвинулись куда-то далеко и больше не казались такими пугающими. Вита направилась в комнату Лизы, но приостановилась, увидев, что из-под двери видна полоска света. Вот черт! Ну и ладно! Она тяжело вздохнула и решительно открыла дверь. Лиза читала, сидя в постели. На Виту она даже не взглянула.

– Что, осуждаешь меня? – спросила Вита.

Лиза не ответила, пожав плечами. Она упорно глядела в книгу.

– А что такого? Мы вообще без пяти минут женаты, чтоб ты знала! Да и не было ничего. Просто поговорили.

– Меня это не касается.

– А чего ты тогда надулась? Или что? Ты влюблена в него, да?

– Ничего я не влюблена! – возмущенно воскликнула Лиза, взглянув наконец на Виту, которая тут же присела к ней на кровать.

– Да ладно, ври больше! А то я не видела, как ты на него смотрела.

– Ничего я не смотрела…

И Лиза, закусив губу, независимо отвернулась к стене – к оленям, пасущимся посреди дремучего леса на старом ковре. Олени ей тоже не поверили.

– Послушай, нам все равно придется рядом жить. Так что давай попробуем подружиться? Ты просто смирись, и все. Сережа – мой. Это на всю жизнь, понимаешь?

– Сережа! – фыркнула Лиза. – Он тебе в отцы годится!

– Но тебе же это не помешало, правда? Да я все понимаю, ты не думай! Но любит-то он меня.

– Тебя, – печально подтвердила Лиза. – Ладно, не обращай внимания. Это я так, загрустила что-то.

– Ой, ну что ты! Я уверена, у тебя все будет хорошо. Ты еще встретишь своего человека, правда. Ты же такая милая.

Лиза вздохнула. Она совсем не была уверена, что «милая» и что когда-нибудь встретит «своего» человека. Все чаще она казалась себе цветком, высохшим между листами книги: открываешь и видишь жалкий выцветший трупик растения. Она знала, что в ней совсем нет той манящей женственности, как, например, у Ольги Валентиновны, у той-то прямо через край перехлестывает! Да и Вита не хуже. И если даже она сама видит себя пыльным цветком из гербария, то вряд ли стоит надеяться, что кто-нибудь разглядит в ней нежную розу! Вон, и Сергей Валентинович не разглядел… Лиза вспомнила про «засушенную курицу» и совсем расстроилась.

Вита смотрела на нее с сочувствием, а Лиза невольно залюбовалась: еще чуть влажные волосы Виты слегка вились на висках, щеки горели, глаза сияли, от нее веяло жаром неудовлетворенного желания, халат распахнулся, и грудь с напряженными сосками так и рвалась наружу сквозь тонкую ткань ночной сорочки… У Лизы загорелось лицо, и она быстро отвела глаза, стараясь не думать о том, чем Сергей с Витой занимались в соседней комнате.

– Мне кажется, Екатерина Леонтьевна не очень довольна, – сказала Вита и залезла с ногами на постель. Лиза испуганно подвинулась. – Как тебе показалось?

– Не знаю… А Ольга тебя видела?

– Ольга? А, сестра! Нет пока, а что?

– Я бы на твоем месте больше ее боялась.

– Правда? И почему? Я ее немножко помню. Красивая такая, нарядная, душистая. Все смеялась. Они с Екатериной Леонтьевной к нам в гости приходили, давно.

– Ты знаешь, что они близнецы?

– Нет. Надо же! И что, очень похожи?

– Сейчас уже больше, а когда Сергей Валентинович только вернулся… Господи, он такой худой был! Кожа да кости! Еле живой! Представляешь, он две недели подряд спал!

– Как это?

– Так. Спал и спал. Встанет, поест, и снова спит. Приходил в себя. И Ольга, конечно, ему помогала. Приедет, сядет рядом, руку ему на лоб положит и шепчет что-то. Жизненной силой своей делилась.

– Это как?

– Так ты что, вообще ничего не знаешь, что ли? А еще замуж собралась.

– А что я должна знать?

– Помнишь, у Пушкина «Вещий Олег»? – зашептала Лиза, придвинувшись поближе, и Вита тоже подсунулась к ней.

– Ну да – «отмстить неразумным хазарам», помню!

– Нет, другое – «волхвы не боятся могучих владык», вот это про Ольгу. Она тоже из этих, которые волхвы…

– Ведьма, что ли?

– Вроде того. Она такое умеет…

– Какое?

Вита почувствовала, что у нее мурашки побежали по коже.

– Мысли читает.

– Да ладно тебе! Такого не бывает.

– А вот и бывает! Я же с ними с трех лет живу, наблюдала. Она и лечить может: головную боль, зубную, всякое такое. У меня один раз так живот болел! Просто до обморока! Ну, эти дела, ты знаешь. А тут вдруг Ольга заехала. Пришла ко мне, присела, по голове погладила… А у меня в глазах темно от боли. «Бедный котик», – говорит. Она так всех называет: «Котик», а еще – «Дети мои!» Смешно. Ну вот, она мне руку на живот положила, и у меня все прошло! Сразу! Я заснула и до утра спала, прямо как была, одетая. Вот! А ты говоришь, не бывает! А еще она будущее предсказывает. Гадает.

– На картах?

– И на картах, и на кофейной гуще, на чем хочешь. Даже на волчке.

– Как это?

– Маленький такой волчок деревянный, на нем рисунок из точек выжженных. Надо его раскрутить и смотреть, где он остановится и каким боком упадет. У нее есть тарелка специальная, вот по ней и пускает. Только надо, чтобы тот и пускал, кому предсказывать.

– А тебе гадала?

– Нет, я боюсь! Да ну, зачем это надо, судьбу искушать! И вообще это грех. А потом, она своим не гадает…

Взволнованные девушки таращились друг на друга, обе раскраснелись от обуревавших их чувств, Вита даже схватила Лизу за руку:

– И что, Сережа тоже так может?

– Про него не знаю. Но раз они близнецы… Наверное, может…

Тут распахнулась дверь, и на пороге воздвигся, словно Каменный Гость, предмет их обсуждения. Сергей щурился от света, придерживая запахнутые полы накинутого на плечи длинного халата:

– Ну-ка, сейчас же спать! Что это такое – бормочут и бормочут? Третий час ночи!

Девушки ойкнули. Вита ринулась на свой диванчик, а Лиза нырнула в постель, натянув одеяло до носа. Сергей погрозил им пальцем и вышел, за спиной у него девушки дружно прыснули со смеху, да и он сам улыбался, удаляясь к себе.

Утром Вита проснулась и долго лежала, не решаясь открыть глаза, сейчас все представлялось ей совсем по-другому, чем вчера. В комнате было тихо, она осторожно приподнялась и огляделась. Лизы нет, кровать заправлена… Сколько, интересно, времени? Часов нигде не видно… Вита снова накрылась с головой одеялом и всхлипнула, перед ее мысленным взором проносились картинки вчерашнего дня: ссора с родителями, безумный бег под дождем, внезапное появление на Сивцевом Вражке… Что думает про нее Екатерина Леонтьевна?! Какой кошмар! А папа? Что она наделала! Но тут ее лихорадочные раздумья были прерваны: неслышно вошел Сергей и присел на край ее диванчика:

– Доброе утро, радость моя. Пора завтракать…

Вита высунула нос из-под одеяла. Сергей смотрел на нее с нежной улыбкой, и она вся залилась краской, вспомнив, как вчера влезла к нему в постель. Да что с ней вообще происходит?

– Я ужасно себя вела, да? – спросила она, жалобно глядя на Сергея.

– Ничего страшного.

– А ваша мама? Она сердится?

– Мама совсем не сердится. Но мне казалось, что мы вчера перешли на «ты», разве нет?

Он нагнулся и поцеловал Виту в губы. Она вздохнула и обняла его за шею: теплая, уютная, разомлевшая после сна. Сергей невольно увлекся и когда наконец отстранился, Вита долго не могла прийти в себя: все вздыхала и льнула к нему, не отпуская. Сергей подумал, что дожидаться свадьбы будет, пожалуй, не так легко, как ему представлялось.

– Не знаю, что со мной такое… – простонала Вита.

– Просто ты очень сильно меня хочешь, – прошептал Сергей, целуя ее горящее огнем ухо. – Так же сильно, как я тебя. Ты такая пылкая. Мне сильно повезло. Но давай подождем, ладно?

Вита съежилась: ей вдруг стало стыдно. Никогда в жизни она не вела подобных разговоров и даже не предполагала, что об этом можно говорить с мужчиной! Стыдно, но так… волнующе! И Вита прикусила губу, чтобы не заплакать.

– Мы поженимся в субботу, Ольга договорилась. Неделю мы ведь потерпим, правда? Ну вот. Скоро Ольга приедет, ты с ней познакомишься, мы все обговорим. Надо подумать, как мы тут устроимся. Придется кое-что передвинуть в комнате, я уж посмотрел. – Сергей говорил, потихоньку выводя Виту из того состояния, в которое сам же и вверг. – Гардероб надо разобрать, чтобы твои вещи поместились, и стол тебе понадобится для занятий. У тебя когда первые экзамены? Кажется, во вторник и в пятницу? Ну, мой ты можешь и не сдавать, а то как-то странно. Господи, у тебя совсем не осталось времени на подготовку ко вторнику! Сегодня уже суббота! Все побоку, будешь заниматься.

Вита выпрямилась и ошарашенно посмотрела на Сергея: эти проблемы даже не приходили ей в голову. Она вдруг осознала, что вся ее жизнь кардинально изменилась и теперь эта квартира на Сивцевом Вражке – ее дом, а Екатерина Леонтьевна и Лиза с Ольгой – ее семья… И действительно – экзамены же!

– Наверно, надо папе позвонить, – растерянно сказала она. – Он же волнуется.

– Мама еще вчера ему позвонила. Пока ты отогревалась в ванне. Сообщила, что ты у нас.

– И что он сказал?

– Сказал: «Хорошо, спасибо».

Вита горестно покивала: ссора с отцом очень сильно ее расстраивала, но раз он сам от нее отступился… Ну и пожалуйста. Вита вдруг вспомнила вчерашний разговор с Лизой и открыла было рот, чтобы спросить у Сережи, правда ли, что Ольга умеет читать мысли, но смутилась: а вдруг и он может? И знает все, о чем она думает? Вита робко взглянула на Сергея, он улыбался:

– Ну что ты, басулька?

– А ты… Ты ведь знаешь, о чем я сейчас думаю, да?

– Нет, не знаю. Вы об этом вчера судачили с Лизой?

Вита кивнула:

– Она такого наговорила! Про Ольгу. Наврала?

– Думаю, нет. У Ольги действительно есть дар, очень сильный.

– А у тебя?

– Я попроще. И мысли я читать не умею.

– А что ты умеешь?

– Как же тебе объяснить?.. Я могу читать эмоции, понимать чувства, предчувствовать близкую опасность. Хорошая интуиция. На самом деле ничего необычного.

Вита посмотрела на него с сомнением: конечно, ничего необычного. Ладно, посмотрит она еще на его сестру…

Ольга появилась к обеду. Вите показалось, что «красивая тетенька» совсем не изменилась за прошедшие годы: яркая, модно одетая, благоухающая. Вита вдруг вспомнила, что они с братом близнецы, и покосилась на Сергея: да, сходство очень большое, но Сергей казался таким бледным рядом с сестрой, таким усталым. «Ничего, – подумала Вита, – ничего. Я буду пылинки с него сдувать. Такой заботой окружу…» И сердце ее сжалось от приступа почти невыносимой любви.

Но пока что пылинки с Сергея сдувала сестра. Ольга суетилась, много смеялась, то и дело обращаясь к брату и словно невзначай прикасаясь к нему: то погладит по плечу, то взъерошит волосы, то чмокнет в щеку. Ольги было так много, что она заполнила собой всю квартиру, задвинув растерянную Виту в самый темный угол. Сергей хмурил брови, но пока молчал. За обедом Ольга говорила больше всех: распланировала всю их будущую свадьбу, даже предложила, чтобы Вита ехала в загс из ее квартиры. Вита чуть не плакала: «Это наша с Сережей свадьба, наша жизнь! Что она лезет!» Но когда Вита готова была вспылить и все высказать, Сергей тихо, но весомо произнес:

– Ольга! Остановись.

Та мгновенно замолчала и опустила голову, а Екатерина Леонтьевна только вздохнула.

– Пойдем, радость моя, к себе. Поговорим. – Сергей поднял Виту с места. – Нам же есть что обсудить, правда?

Вита кивнула и покорно пошла за Сергеем к нему в комнату.

– Не обращай внимания. Мы все сделаем по-своему. Понимаешь, Оля очень меня любит, вот и переживает. Мы же близнецы. А теперь она боится, что ты…

– Сережа! Выйди ко мне! Пожалуйста! – Это был голос Ольги из-за двери. Сергей усмехнулся:

– Сейчас Ольга будет перед тобой извиняться. Я все-таки надеюсь, что вы подружитесь. Ох уж эти женщины…

Он поднялся и вышел к сестре, а Вита мрачно задумалась: да, как-то не так она себе все представляла. Столько сложностей. И как она вообще впишется в жизнь Сережи? Дома она была сама себе хозяйка, не слишком слушаясь отца и всячески отгораживаясь от матери. Всегда норовила поступать по-своему, а обожающий ее отец потворствовал. Но здесь к ней вряд ли станут так относиться. Сережа, конечно, от нее без ума, но его мама… А сестра? Да еще эта Лиза! Вита слегка загрустила, оглядывая комнату, в которой ей скоро предстояло поселиться: все чужое, даже запахи! А за дверью Ольга встревоженно заглядывала брату в глаза:

– Прости меня, Горошинка. Пожалуйста, прости. Не знаю, что на меня нашло.

– Ну что ты, я же все понимаю. Помнишь, как я ревновал тогда? Но тебе придется смириться с Витой.

– Я знаю. Можно с ней поговорить?

– Давай. Только не переусердствуй.

Увидев Ольгу, сидящая на диване Вита с независимым видом отвернулась, гордо подняв голову, – она никак не ожидала, что Ольга опустится перед ней на колени и возьмет за руки. Вита вспыхнула и попыталась вырваться, но Ольга держала крепко и попыталась заглянуть Вите в глаза. Вита, вспомнив рассказы Лизы, крепко зажмурилась.

– Прости меня, пожалуйста, – быстро и взволнованно заговорила Ольга. – Я просто приревновала, понимаешь? Я всегда была для Сережи главной женщиной. А тут ты. Я справлюсь, честное слово. Ты мне веришь? Я никогда больше не стану себя так вести. Вита?

Но Вита зажмурилась еще сильнее и вжалась в спинку дивана.

– Ты что? Ты меня боишься? Почему?

– Потому что вы… ведьма, – выговорила Вита и ужаснулась: «Зачем, зачем я это сказала?»

– Ведьма. Глупости какие!

Ольга расхохоталась, и Вита рискнула открыть глаза.

– С чего ты взяла, что я ведьма?

– Мне Лиза рассказывала… разное… про вас…

– Ой, дурочки! – Ольга села рядом с Витой. – Ты лучше меня послушай. Да, я кое-что умею, правда. И мысли могу угадывать, и будущее вижу, и лечить могу.

– А загипнотизировать можете?

– Не знаю, не пробовала. Это у нас семейное. Прабабушка наша очень сильная была, мы с Сережей попроще. Но только ты никому не рассказывай, ладно? А то люди неправильно понимают. Еще и правда станут меня ведьмой считать.

– Простите…

– Ничего, все в порядке. Ну что, мир? – Ольга протянула Вите руку.

– Ладно…

– Вот и хорошо!

– Ольга Валентиновна! Я хотела спросить…

– Называй меня просто Ольга.

– Ольга… Вы ведь, наверное, в этом разбираетесь? Моя мама… Вы же знаете мою маму?

– Конечно.

– Она прокляла Сережу. Как вы думаете, это действует? Можно это как-то поправить?

– Верочка прокляла?

Ольга задумалась – ей ли не знать, как полноценное проклятие может осложнить жизнь человеку! Но Верочка… У нее нет никаких способностей, в этом Ольга была уверена. Нет, не может быть ничего страшного от слов Веры. И она поспешила успокоить Виту, решив, что потом все-таки проверит, есть ли изменения в карме брата:

– Даже не думай о такой ерунде! Чего человек не скажет в запальчивости. Давай лучше мы с тобой проедемся по магазинам? Мне так хочется подарить тебе платьице к свадьбе.

Вита растерянно улыбалась, не зная, соглашаться или нет. Слишком много на нее обрушилось за последние сутки, а теперь еще и Ольга с платьицами.

– Ты не веришь, что я искренне? Ладно, я покажу.

Ольга взяла Виту за руку и та вздрогнула: ее словно обдало теплой волной нежности и любви – с легким оттенком горечи и печали.

– У меня нет своих детей. Нет и быть не может, – очень тихо сказала Ольга. – Позволь мне немножко поиграть в то, что ты моя дочь…

В конце концов, они договорились, что Ольга заедет за Витой в университет сразу после экзамена, а пока что Сергей разгреб место для нее на собственном столе, и она засела за конспекты, Вита умела концентрироваться. Но потом оказалось, что конспектов маловато и нужен учебник, который она забыла дома. Вита затосковала, потому что общаться с отцом, а тем более с матерью ей совсем не хотелось. И она решила, что завтра позанимается в библиотеке. Она просто побаивалась оставаться одна с Екатериной Леонтьевной.

Так и получилось, что она стала невольной свидетельницей разговора Сергея с ее отцом. Впрочем, разговором это вряд ли можно было назвать. Хотя Сергей за тем и отправился в университет, он долго не мог найти Николая. Они совершенно случайно столкнулись посреди длинного коридора, двигаясь с разных его концов. Сергей даже невольно вспомнил школьную задачку про двух путников, один из которых вышел из пункта «А», а другой из пункта «Б». Но был и третий «путник» – Вита, которая только что поднялась на лифте и оказалась на месте событий как раз в тот момент, когда Николай отвесил Сергею пощечину.

– Папа! Не смей! – закричала она.

Пораженные ее появлением, мужчины шарахнулись друг от друга, и Вита встала между ними:

– Не смей! Мы любим друг друга! И скоро поженимся!

Николай посмотрел на дочь, на Сергея, повернулся и пошел прочь.

– Никола! Прости меня! – крикнул ему вслед Сергей.

Николай остановился, медленно повернулся и, с ненавистью глядя на бывшего друга, сказал:

– Ты отнял у меня все.

А Вита заплакала навзрыд, уткнувшись в грудь Сереже.

Вечером Николай привез на Сивцев Вражек вещи Виты, но дочь не захотела выйти к отцу, как ни просил ее об этом Сергей:

– Он тебя ударил! Никогда его не прощу.

Сергей спустился вниз сам. Николай молча вручил ему два тюка и коробку. Они постояли, не зная, что сказать, потом Сергей все-таки выговорил:

– Послушай, я виноват перед тобой, но я очень люблю Виту и сделаю все, чтобы она была счастлива.

– Ты? Любишь?

– Да, я понимаю, ты вправе так говорить, но я совершенно искренен, я полюбил впервые в жизни! Приходи к нам на свадьбу, пожалуйста! Мы отмечаем у Ольги – она живет в том доме, где «Академкнига». Квартира шестьдесят четыре. Правда, приходи. Не хочешь к Ольге – хотя бы в загс. Я сейчас не помню, где это, но могу потом сказать тебе по телефону.

– Вита не захочет меня видеть.

– Я поговорю с ней.

– Ты еще не понял, какая она упрямая? Не думаю, что это хорошая идея, вы только поссоритесь, и все.

– Я прошу, не держи на меня зла. Знаю, мне надо было сначала поговорить с тобой, но…

– Ладно, что теперь делать…

– Я, наверное, уволюсь, чтобы не мозолить тебе глаза.

– Да, так будет лучше.

И они разошлись в разные стороны, так и не подав друг другу руки.

Как ни странно, экзамен во вторник Вита сдала на «отлично». Потом они с Ольгой отправились «по магазинам», которые на поверку оказались какими-то квартирами, где деловитые дамочки быстро подобрали Вите и свадебное платье, и туфли, и еще кучу нарядов – вплоть до белья и сумочек. Несколько ошарашенная, Вита позволила даже отвезти ее к парикмахеру, который слегка укоротил ей длинные волосы, придав им красивую форму, и пообещал сделать на свадьбу сногсшибательную прическу.

Так что в пятницу Вита отправилась в университет во всем новом, с распущенными волосами и подведенными по моде глазами. Туфельки она оставила старые, побоявшись натереть ноги. Вита специально вышла попозже, чтобы появиться на экзамене последней и поразить Сережу своим обновленным внешним видом. Он, правда, предлагал ей совсем не приходить: «Поставлю я тебе “хорошо”, и все!» – но Вита настояла, что сдаст. Она бодро шла по улице Герцена, а все встречные прохожие провожали ее взглядами, уж очень красива была девушка! Настолько красива, что один молодой человек шел за ней до самого театра Маяковского, выпрашивая телефончик, а две девчонки, бежавшие навстречу, так и замерли:

– Это она!

– Да ладно!

– Я тебе говорю! Точно, это Колдунья! Марина Влади! Смотри, волосы такие же, как в фильме!

Вита услышала их, засмеялась и дальше побежала бегом, чуть ли не подпрыгивая от распиравшего ее счастья. Но на самом подходе к университету она наткнулась на Веню, который даже не сразу ее узнал.

– Что это ты не пришла на экзамен? – мрачно спросил он, разглядывая Виту. – Ты же всегда первая сдавала.

– А может, я досрочно сдала?

– Где это? У него в постели?

Вита вспыхнула и чуть было не ударила Веню, но сдержалась и довольно спокойно ответила:

– А если и так, тебе-то какое дело? Кстати, о постели: в субботу у нас свадьба. Так что можешь поздравить.

– Поздравляю… – растерянно пробормотал бедный Веня, беспомощно глядя вслед Вите, которая величественно, словно кинозвезда, поднималась по ступенькам. Такой же «Мариной Влади» она вплыла и в аудиторию, где уже не было никого из студентов:

– Здравствуйте, Сергей Валентинович!

– А-а, студентка Смирнова! Что же вы опаздываете, заставляете преподавателя ждать? – Сергей повернулся к Вите и ахнул: – Вот это да! Какая же ты красотка. Чувствую, чувствую дурное влияние Ольги.

– Тебе не нравится? – кокетливо спросила Вита, вертясь перед ним.

– Что ты. Еще как нравится! Ну-ка, ну-ка… О, и глаза подвела! Никак и губы накрасила?

– Немножко. Совсем чуть-чуть. Помада совсем неяркая, розовенькая. И пахнет так вкусно!

– Басулька ты розовенькая! Иди сюда…

И они поцеловались.

– Ну что, ты и правда будешь мне сдавать экзамен? – спросил Сергей, снова усаживаясь за стол.

– Давай хоть попробую.

– Ладно, тяните билет, студентка Смирнова.

Вита вытянула, посмотрела, что там, и вздохнула:

– Ничего не помню! Что ж такое? Я же все твои лекции слушала, готовилась…

– Слушала? А мне казалось, ты только на меня любовалась.

– Это ты любовался!

– Ну ладно, хорошо, оба любовались. Так что, студентка Смирнова, будете отвечать или кокетничать?

– Сейчас, дай подумать.

В конце концов, экзамен оказался благополучно сдан, и влюбленная парочка отправилась домой. Они шли через двор, держась за руки, а из окна на них смотрел Николай. Когда Сергей и Вита скрылись из виду, он прислонился лбом к холодному и не слишком чистому стеклу и заплакал…

Свадьбу отпраздновали у Тарасевичей – в своем кругу. Екатерина Леонтьевна с Лизой и ночевать остались там же, чтобы утром уехать на неделю к Ольге на дачу, а «молодые» вернулись на Сивцев Вражек. Чем ближе такси подъезжало к дому, тем сильнее нервничала Вита. Сергей поглядывал на юную жену с легкой улыбкой: и куда подевались ее раскованность и храбрость! Правда, он предполагал, что Вита волнуется из-за первой брачной ночи, но Вита настолько доверяла Сергею, что вообще об этом не думала: «Ну, Сережа-то уж знает что к чему – с его-то жизненным опытом».

Но Вита действительно чувствовала себя очень странно, словно это и не она. С новой прической – в парикмахерской ей соорудили высокую «бабетту»; в модном платьице, смущавшем ее слишком коротким подолом; и в еще не разношенных туфлях-лодочках Вита сама себе казалась куклой, только что вынутой из подарочной коробки. Живая кукла, которая может только моргать и вздыхать. Сергей держал ее за руку, нежно поглаживая пальцы, на одном посверкивало тонкое обручальное кольцо. «Я вышла замуж! – думала Вита. – С ума сойти!» На одну короткую секунду ей вдруг захотелось выскочить из такси и оказаться в привычном уюте своей комнатки на Большой Татарской, среди любимых книг, рядом с папой… Так жалко, что его не было на свадьбе! И Вита снова вздохнула. А потом развеселилась, вспомнив, как распорядительница по привычке спросила, возьмет невеста фамилию жениха или оставит свою, а потом сама невольно рассмеялась: оба и так были Смирновы!

А в первую брачную ночь главной проблемой молодых стала… прическа Виты: столько лака вылила на нее парикмахерша, что Вита чуть не плакала, пытаясь расчесать волосы. Но Сергей ее спас, он с большим удовольствием чуть не полчаса осторожно разбирал пепельные пряди. Наконец Вита встала и встряхнула волосами:

– Ура! Свобода! Никогда больше не буду делать эту дурацкую прическу!

Она была в одной ночной сорочке, подаренной Ольгой, шелковой, кружевной, нежно-серебристой, и вся словно светилась. Вита выпила всего глоток шампанского, но чувствовала себя совершенно пьяной: голова кружилась, щеки горели, все тело словно пело. Еще чуть-чуть, и она взлетит! Вита даже привстала на цыпочки и взмахнула руками – вдруг и правда?

– Ты очень красивая, – сказал Сергей, положил на комод щетку для волос, которую все еще сжимал в руке, и обнял Виту. – Я люблю тебя.

И Вита, кокетливо дернув плечом, ответила с таким великолепным апломбом, с такой несокрушимой самоуверенностью хорошенькой женщины: «Еще бы ты меня не любил!», что Сергей тут же опрокинул ее на кровать и взял с какой-то первобытной яростью, совершенно забыв, что собирался быть очень нежным, осторожным и терпеливым с этим хотя и пылким, но еще невинным созданием. Впрочем, невинному созданию это, кажется, весьма понравилось.

Часть 5. Примирение

Промозглым декабрьским вечером Сергей стоял на Большой Татарской под окнами квартиры Николая, зима еще не легла, и вместо снега с неба сыпалось нечто невразумительное. Час назад Сергей позвонил и договорился о встрече, удивившись, что Николай пригласил его к себе домой, он на такое и не рассчитывал, предполагая, что они встретятся где-нибудь на нейтральной территории:

– Ты уверен, что это хорошая идея?

– Я один. Веры нет. Приезжай.

И вот он здесь. Сергей вздохнул и направился к подъезду, репетируя приготовленную речь, хотя знал, что наверняка все пойдет не так, как ему представлялось. Увидев старого друга, Сергей нахмурился. Николай выглядел очень плохо – худой, серый, с мешками под глазами и страдальчески сдвинутыми бровями. Мужчины неуклюже потоптались в прихожей, потом Николай приглашающе взмахнул рукой:

– Ну, проходи, раз пришел. Да не разувайся ты!

– Как не разувайся – там грязно.

– Тогда возьми тапки…

Эта возня с тапками помогла обоим преодолеть неловкость, и они уже свободнее глядели друг на друга. Расположились на кухне, и, всмотревшись как следует, Сергей понял, что Николай мучается от сильной головной боли – потому и мешки под глазами, и рука то и дело тянется к виску, и голову старается не поворачивать, неся ее, как хрустальную вазу.

– Давно болит? – участливо спросил Сергей.

– Третий день.

– Позволь мне помочь! Ты же знаешь, я умею. Конечно, у Ольги получается лучше, но…

– Ладно, попробуй.

Сергей встал за спиной сидящего на табуретке друга и начал легко массировать ему голову и шею, словно вытягивая боль кончиками пальцев. Постепенно Николай расслабился и несколько раз глубоко вздохнул – Сергей чувствовал, что ему легче.

– Спасибо, хватит.

Николай осторожно повернул голову в одну сторону, в другую – не болит!

– Ну как? – спросил Сергей.

– Совсем не ушло, но жить можно. Спасибо.

– Не за что. Обращайся.

Они улыбнулись и посмотрели друг на друга совсем с иным чувством, чем при первых минутах встречи: что-то прежнее, юное, давно забытое, ожило в этих улыбках.

– И часто у тебя такие мигрени? Шрам впечатляющий! Это последствия твоей раны?

– Да, осколочное. Болит время от времени. Когда нервничаю и к перемене погоды. Так о чем ты хотел поговорить?

– Вита беременна, – выпалил Сергей, забыв все свои заготовки, и расплылся в улыбке, которую совершенно не мог сдерживать.

– Беременна! – воскликнул Николай и вдруг заплакал, нисколько не стыдясь своих слез. – Какое счастье! Господи, хоть что-то хорошее! Как она себя чувствует? Сколько уже?

– Четыре месяца. Я решил, ты должен знать. Вита в норме. Токсикоз, конечно, но я помогаю как могу.

– Ну да, под вашим с Ольгой присмотром она справится. Как же я рад! Ну что, может, отметим это дело? Водка есть.

– Давай лучше чаю. Тебе не стоит сейчас водку пить, а то может опять прихватить.

– Заболит голова, так и черт с ней! Душа сильнее болит. Закусить только особенно нечем, придется пряниками. А, соленые огурцы где-то были! Сейчас.

Он достал граненые рюмки, разлил водку…

– Послушай, давай я поговорю с Витой? – осторожно произнес Сергей. – Попробую вас помирить? Я же вижу, как тебе без нее плохо. И Вита переживает, я знаю.

Николай прямо взглянул на друга:

– Не стоит. Она будет волноваться, а ей сейчас вредно. Витоша упрямая. Раз что решила, то и конец. Она же считает, что я ее предал. Встал на сторону матери. А так оно и есть.

– Ты не можешь быть ни на чьей стороне. Вита – твоя дочь, Вера – жена. Вы одна семья. И вообще это я во всем виноват.

– И что, ты хочешь, чтобы Вита считала тебя виноватым? Нет уж, пусть это буду я, отец. А ты – муж. Тебе с ней жить. Ничего, как-нибудь! Ты же всегда так говорил, помнишь?

– Ты не представляешь, как я раскаиваюсь! Если бы мог повернуть время вспять, я бы никогда сюда не заезжал, никогда!

– Да, время не повернуть. И не изменить ничего.

Николай рассеянно глядел в пространство, разминая в пальцах корку черного хлеба. Потом вздохнул:

– Ты знаешь, я ведь память потерял после ранения. Долго валялся по госпиталям. Почти год. Сам-то вполне выздоровел, а ничего не помнил. Комиссовали меня, документы какие-то выправили. Иван Иванович Безымянный, представляешь? И была одна медсестра… В общем, полгода я с ней прожил, даже больше. Зина Потапова, хорошая женщина. Простая, но хорошая. Очень ребенка хотела, но не получилось у нас. А потом проснулся утром и вдруг все вспомнил. И как закричу: «Верочка!» Зина вошла, посмотрела на меня… Сказала: «Уезжай. Там твой дом». Верочке я не рассказывал. Так-то, брат.

Они еще выпили.

– Иногда думаю: а что было бы, если бы я ничего так и не вспомнил? Или решил там остаться, с Зиной? Что стало бы с Верочкой, с Витошей? Хотя, конечно, бесполезные это раздумья…

– Вы с ней больше не виделись?

– Нет. Переписываемся иногда. Зина мне до востребования пишет. Поддерживает, утешает. Хорошая она, добрая. Знаешь, я…

Николай вдруг как-то смутился и не стал продолжать, встал, включил газ и поставил чайник: нет, говорить о таком он не мог, а ведь именно Сергей понял бы его, как никто другой. Только пожив с Зиной, Николай осознал: то, что для него было вершиной блаженства, для Верочки являлось неприятной обязанностью. Ничего она не получала от их супружеской близости, ничего! Неудивительно, что Верочка так легко пала в объятия Сергея, опытного и умелого. Вернувшись домой, Николай был готов начать все заново и стать совсем другим мужем, но оказался слабоват для Верочки и ее женского темперамента: головные боли возникали у него при малейшем напряжении – поволновался лишнего, поднял что-то тяжелое, напрягся… А ведь там, у Зины, голова никогда не болела!

Николай тяжко вздохнул, доставая заварочный чайник, а Сергей нахмурился, своим шестым чувством он уловил настроение друга и понял, о чем тот вздыхает.

«Бедный Никола, – подумал Сергей. – И бедная Верочка…» – а потом спросил:

– С вами ведь еще родственница жила? Забыл, как ее звали… Маленькая такая, черноглазая.

– Аночка! Она не родственница, а домработница. Нянька. Аночка ушла от нас, когда Вита подросла. Замуж вышла, двое мальчишек у нее. До сих пор иногда наведывается. И то сказать – столько лет вместе прожили, и правда, как родственники стали. Только с Верочкой они не очень ладили в последнее время…

– А где сама Вера-то?

– Она в больнице. Позавчера положил.

– Что с ней?

Лицо Николая мгновенно осунулось, стало жестким и отрешенным. Не глядя на друга, он сказал:

– У Веры тяжелое психическое заболевание. С точным диагнозом все никак не определятся.

– Боже мой… И давно?

– Я думаю, давно. Подозреваю, еще до вой-ны началось, просто мы не замечали. Первый приступ был, когда я вернулся. Второй, более серьезный, – после смерти Гриши. Тогда же и в больницу попала. Три месяца продержали…

Николай вдруг вышел, но довольно скоро вернулся и протянул Сергею пакет с фотографиями:

– Вот твой сын. Хочешь, возьми себе.

Сергей достал фотографии и стал их перебирать, чувствуя, что тоже сейчас заплачет.

– Он был на тебя похож. Очень. Такой милый мальчик. Я любил его, правда. И он ко мне тянулся. С первой минуты: «Папа, папа…» Но Верочка… Она ревновала, я думаю. Ей не нравилось, что мальчик так меня полюбил. И я стал отстраняться. После одного случая…

Николай вспомнил тот мрачный день, кажется, тоже был декабрь? Он пошел погулять с детьми – маленький Гриша упал и разбил коленку, но даже не заплакал. Они сразу вернулись домой, и когда Верочка увидела, что муж несет мальчика на руках, она впала в совершенное неистовство: вырвала ребенка из рук Николая, мальчик сразу завопил, испугавшись. Прибежала Аночка, Витоша, захныкав, спряталась за отцовскую спину, а Николай растерялся:

– Верочка, ну что ты! Ничего страшного не случилось! Гриша просто коленку оцарапал.

Потом, когда кое-как успокоили Гришу с Витошей и залечили коленку, Верочка успокоилась. Но ночью… Она сама пришла к мужу, они давно уже спали отдельно, разгородив большую комнату на две неравных половины: в большей обитали Верочка с Гришей, в меньшей – Николай, а Витошу взяла под свое крыло Аночка. Пришла, стала просить прощения, ластиться. Николай поддался, хотя знал, чем эти ласки ему грозят: многодневной головной болью. А потом, получив свое и удовлетворенно потянувшись всем телом, Вера вдруг сказала:

– Думаешь, я не знаю? Это ж ты его посадил.

– Кого? – не понял Николай.

– Прекрасно знаешь, о ком я говорю.

– Вера! Как я мог это сделать, ты сама подумай?! Я же ранен был, память потерял! И до этого знать не знал, где Сергей и что с ним.

Но Вера только многозначительно усмехнулась, а потом добавила:

– И не подходи больше к Гришеньке! Не доверяю я тебе. Извести его хочешь, знаю.

– Что ты несешь? Я люблю мальчика! – воскликнул Николай, содрогнувшись от чудовищной несправедливости обвинений и еще не понимая, что это только начало: самое страшное впереди…

Сергей смотрел на друга с ужасом: «Кто бы мог подумать, что так все обернется! Значит, вот что мы с Ольгой видели тогда в Верочке… Видели, но не понимали».

– Потом все как-то стабилизировалось. Обострения, конечно, бывали – весной и осенью. Хорошо хоть, лекарства принимала! Очень боялась опять в больницу попасть, – продолжал свой рассказ Николай. – Но когда она узнала про тебя и Витошу… В общем, с тех пор все хуже и хуже. Вот уже третий раз сдаю ее в стационар. С одной стороны, там подлечивают. А с другой… Это такой кошмар. Вера там страдает. Но иначе мы не справляемся. Она два раза пыталась покончить с собой. Один раз – там, другой – дома. Вот так мы и живем.

– Я не знаю, что сказать… Просто не знаю! Если мы с Ольгой можем хоть чем-то помочь…

– Вряд ли. Понимаешь, ты для нее как спусковой крючок. Увидела, услышала – все, понеслось. Я сам не сразу понял, как это работает. Знаешь, сколько специальной литературы прочел? Но и они не сильно разбираются, я заметил. Все эти психиатры. Одни термины: шизофрения, психоз, невроз, всякое такое… На всякий чих – свой термин. «Они вам скажут на латыни, что ваша дочь больна», – помнишь, у Мольера? Но назвать болезнь – не значит понять! А почему это возникает? Как работает? Что вообще происходит с человеком? И не уверен я, что лечат правильно. Глушат лекарствами, а толку? Да ладно, что уж теперь. Седой, ты прости, что я тогда скандалил с тобой. Да еще ударил! Это просто от безысходности. Не так уж ты и виноват. Мне кажется, я понимаю, почему ты… тогда… в сорок третьем…

– Я тоже наконец понял. Когда Вита забеременела, осознал. Это была короткая передышка во время войны. Мирный дом, красивая женщина… Я как-то даже забыл, кто она, понимаешь? Просто красивая женщина. А завтра снова на передовую, снова в бой, и легко могут убить, и ничего не останется от меня, ничего! Была эта мысль: вот мой шанс оставить свое продолжение в мире! Была. Прости.

– Ты в каких войсках служил? Я – в артиллерии. Под Брестом меня накрыло, в августе сорок четвертого. А то извещение – помнишь? По ошибке прислали. Смирновых много, вот и ошибся писарь, на отчество не посмотрел. А я тогда вполне жив-здоров был.

– Я в десантных. Сначала в училище попал, потом на фронт.

– А как же ты в лагерь-то загремел?

– По глупости.

– Как это?

– Да так. Не люблю вспоминать. Из-за женщины все случилось. Вернее, из-за девочки…

И надо же было ему так вляпаться! В Берлине, накануне немецкой капитуляции! Всю войну прошел молодцом, всего раз и ранило! А тут… Расслабился, наверное. Потерял бдительность. Впрочем, расслабился не он один. Все понимали, что вой-на вот-вот закончится. Сергей с брезгливостью наблюдал, как ведут себя некоторые доблестные вояки; конечно, их можно понять: ожесточились за годы войны, насмотревшись на зверства фашистов. Но зачем же самим становиться зверьми? Об этом Сергей часто говорил с Ромчиком – Роман Штернберг был на три года моложе Сергея и чем-то напоминал ему Николая: интеллигентный, застенчивый и романтичный московский мальчик, страдающий от малейшей несправедливости. Жилось ему трудно, и Сергей давно уже опекал Ромчика, стараясь не давать того в обиду.

– Вы понимаете, Сережа, – говорил Ромчик, близоруко щурясь, – так нельзя. Мы не должны пропускать зло дальше. Если меня били в детстве, я ни за что не стану бить своих детей. А меня, кстати сказать, таки били во дворе. Мальчик в очках и со скрипкой. Просто напрашивался. Родители-то пальцем не тронули…

И он вздыхал, вспоминая маму с папой, которые в далекой Москве сходили с ума от беспокойства за своего мальчика, такого неприспособленного и робкого.

– Так вот, на мне эта цепь зла должна прерваться, понимаете? Я должен сделать все, чтобы…

– Да, но есть ли у вас достаточно сил для этого?

– Противостоять злу? Не знаю. Но я просто не могу иначе.

Они почему-то обращались друг к другу на «вы», страшно веселя этим Климчука. Он-то и был для Ромчика воплощением вселенского зла: бравый, наглый, не стесняющийся урвать кусок пожирнее, где можно и где нельзя, он считал, что весь белый свет ему должен. Здесь, в полуразрушенном Берлине, ему было полное раздолье. Он то и дело приносил какие-то «цацки», как он выражался, и прятал в вещмешок, даже не особенно таясь – «имею право»! Особое право он имел на женщин и любил хвастаться, как и где поимел очередную немочку:

– Пусть знают, шлюхи, что такое советский солдат. А то ишь, суки, разъелись тут. Наши бабы там корячатся, а эти…

– Вы… Вы позорите звание советского солдата! – не выдержал раз Ромчик, и Климчук разъярился:

– Да ты кто такой? Самого небось распирает, да боишься? Ты тут монаха из себя не строй! А то романтику ему подавай, лютики-цветочки! А что, романтику и мы понимаем! Вот раз ночью, еще до войны, помню, уж так славно вышло: в парке, представляешь? Бабенка попалась пышная, нагнул ее, на спину шляпу положил, наяриваю, а сам голову задрал, смотрю: звезды, мать их, высыпали! Что твой горох! Эх, люблю я это дело, когда через Житомир на Пензу, а задница у той бабы была, что твоя перина! А эти – немчура костлявая, тьфу! А все ж – бабы…

– Хватит, Климчук, – сказал Сергей, и тот заткнулся.

Сергея он уважал и побаивался: везучий, черт! Ни одной операции не завалил! Вечно сухим из воды выходит. Все знали: если идти на задание с Седым – живым вернешься. Ну ранят. Но выживешь. Настоящий мужик, что говорить. А этот… интеллигентишка вшивый! Глазенки-то так и сверкают, когда про баб слушает! Ну, ничего, получишь свое.

Через пару дней он привел девушку:

– Эй, Ромчик! Вот тебе краля! Чистенькая, не бойся. Сама предложила. Давай не стесняйся, сними пенки, а мы уж потом.

Сергей поморщился, только этого не хватало.

– Прекрати этот балаган! – сурово сказал он Климчуку. – Немедленно отпусти девушку.

– А я что, а я ничего! Она сама! Жрать-то все хотят.

Как же – сама. Сергей подошел к девушке, она была очень юная, но высокая, поэтому казалась взрослее.

– Wie alt sind Sie, junge Fräulein?[7]

– Fünfzehn, herr Offizier.

Девушка смотрела на него глазами, полными ужаса, и мелко дрожала.

– Haben Sie keine Angst! Bitte, nehmen Sie es und gehen.

Сергей сунул ей пару банок тушенки и вывел за дверь.

– Э-э, постой! – закричал опомнившийся Климчук и схватил девушку за руку. – Ты что творишь? Она ж сама предложила!

– Ей пятнадцать лет.

– Ну и что?

Но тут Ромчик с силой толкнул Климчука:

– Пусти ее, ты, животное!

– Что?! Ах ты сука! Толкать меня? На старшего по званию руку поднял?

– Бегите! – сказал Сергей девушке и подтолкнул ее вперед, а сам попытался растащить Климчука с Ромчиком, которые сцепились всерьез, и у Ромчика уже вовсю шла кровь из разбитого носа.

– Отставить! Немедленно прекратили! Ромчик, остынь! А ты что с младенцем связался? Хватит, я сказал!

И в этот момент раздался страшный грохот: полуразрушенное бомбежкой здание вдруг само по себе рухнуло, завалив пол-улицы. А когда клубы пыли осели, они увидели… Увидели торчащие из-под обломков ноги давешней девушки. Тонкие девичьи ножки в грязных носочках и коричневых туфельках с перепонками и пряжками. Остолбенев, смотрели они, как дернулись ноги, а потом бессильно замерли.

– Твою ж мать… – сказал Климчук. – Это ж надо…

А Ромчик снова кинулся на Климчука, но Сергей его перехватил, и тогда тот страшно закричал:

– Это ты виноват, сволочь! Ты, гадина! Если б не ты, она бы жила! – И Ромчик заплакал.

– Да я-то тут при чем?!

– Уйди, Климчук! Уйди от греха! Видишь, он не в себе!

– А я что? Я уйду, конечно. Но я этого дела так не оставлю!

И не оставил. Через пару дней смершевцы забрали и Ромчика, и Сергея…

– А тебя-то за что? – воскликнул Николай, выслушав рассказ друга.

– Меня за что… А Ромчика? Его по доносу Климчука в измене обвинили. Расстреляли там же. Раз-два, и нет парнишки. А меня по пятьдесят восьмой осудили. Пункт Один: «Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене». Лишение свободы на десять лет. Май, Победа, все празднуют, а я… Да еще повел себя неправильно, психанул на допросе. Я, боевой офицер, награды имею, а меня в измене хотят обвинить? И кто? Тыловые крысы, гэбэшники вонючие, мать их! Тут-то мне два ребра и сломали. А-а, черт с ним со всем! Давай лучше выпьем.

Они допили остатки водки и некоторое время сидели молча. Потом Сергей сказал:

– Ты знаешь, я столько смертей видел. А девушку эту забыть не могу. Ножки ее в носочках. Туфельки. А как она на меня смотрела! С ужасом, а потом с надеждой. И все думаю, если бы я не встрял тогда, может, осталась бы в живых… И Ромчик… Эх, как вспомню! Сердце разрывается. Да. Вот так, брат. Никому не рассказывал, тебе только.

– Я понимаю.

– Знаешь, а я ведь книгу пишу. Обо всем этом. Только движется медленно.

– Да ну?! Я всегда знал, что рано или поздно ты будешь писать. Дашь почитать?

– Пока особенно нечего. Там и ты есть.

– Я? – изумился Николай.

– Ну, не совсем ты, конечно. Но кое-что есть от тебя.

– Интересно… Представляю, что ты понаписал на мой счет.

– Перестань! Ты… Ты же мой лучший друг. Единственный вообще-то.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, понимая: все, что разделяло их, исчезло, растворилось, пропало навсегда.

– Да, забыл совсем! – воскликнул Сергей. – Я ж тебе тоже фотографии принес. Вот, возьми.

И он достал из портфеля пачку фотографий. Николай улыбнулся:

– Витоша! А это ваша свадьба… Надо же, как нарядилась!

– Да это Ольга ее нарядила. Дорвалась до живой куклы.

Николай долго перебирал фотографии, потом отложил несколько:

– Вот эти только возьму, где она одна. Я все бы взял, но, боюсь, Вера увидит, а это лишнее.

Потом они застряли в коридоре – никак не могли расстаться, все что-то вспоминая и рассказывая.

– Да, бойся гостя стоящего! – наконец рассмеялся Сергей. – Все, брат, надо идти. А то Витоша будет волноваться.

Он протянул руку Николаю, тот пожал, но не сразу выпустил – и они вдруг обнялись, очень крепко, по-мужски, чувствуя в эти секунды неимоверную братскую любовь друг к другу. Любовь и сострадание.

– Я рад, что ты пришел, – произнес Николай внезапно охрипшим голосом. – Спасибо.

– И я рад.

– Ты звони иногда, ладно? И заходи! Веры еще долго не будет.

– Хорошо, непременно! Надо же тебя держать в курсе событий! Нет, ты осознал, что скоро станешь дедом, а?

– Не осознал! Послушай, я забыл спросить, а где ты теперь работаешь?

– В газете! – ответил Сергей уже с лестницы. – Ольгин муж пристроил! Был в отделе писем, теперь сам заметки строчу – так, по мелочи!

– Удачи тебе! – крикнул Николай и закрыл дверь.

И Николай, перебирая оставленные Сергеем фотографии Виты, и Сергей по дороге домой – оба вспоминали юность. Сколько бессонных ночей провели они в комнатке Николы, читая друг другу стихи! Оба знали великое множество, Николай больше из классики, а Сергей упивался Гумилевым и Мандельштамом, знал Георгия Иванова и Михаила Кузьмина, потом оба открыли для себя Сергея Третьякова и увлеклись слово-творчеством. Никола вспомнил, с каким восторгом читал Седому эти строки:

В сейфе сердца песни накапливая,

Дня огнедышащих лилий жди,

Пока от небес лепестят ломкокаплевые

Землю дробящие травяные дожди;

А если небесное заозерье высохнет,

Ты судорогой сердца заменишь его,

Потому что ни в недрах, ни в травах,

ни в высях нет

Ни единого ангела праведней твоего.

Последние строки отзывались в душе Николы сладкой болью: именно это он и чувствовал, глядя на Верочку: ангел! С тех пор ангел превратился в демона, но Николай до сих пор ощущал эту болезненную «судорогу сердца» при одной только мысли о жене – он все еще ее любил. И страдал, представляя, каково сейчас бедной Верочке в «застенках», как она всегда называла стационар.

А Сергей, уже подойдя к дому, вдруг остановился и нахмурился, ему пришла в голову мысль: а что, если болезнь Верочки передается по наследству? Вдруг Вита… Или ребенок? Нет, не может быть! Он никогда не видел у Виты ничего тревожащего, хотя особенно не вглядывался. «Надо будет попросить Ольгу, пусть посмотрит!» – решил он и поспешил домой, где Вита уже изнемогала от ожидания. Она сидела на стуле, завернувшись в халат Сергея, который укрывал ее целиком. Сергей сразу почувствовал, как ей не по себе. Увидев мужа, Вита плаксиво сморщилась и жалобно протянула:

– И где ты ходи-ишь? Мне так плохо, а тебя нет и не-ет…

– Сейчас, хорошая моя, потерпи. Прости, что задержался.

Забеременев, Вита вдруг превратилась в капризную маленькую девочку, что несказанно умиляло Сергея, и он покорно выносил все ее причуды. Но сейчас ее действительно мутило. Сергей усадил Виту к себе на колени, и она, всхлипнув, положила голову ему на плечо.

– Тошнит, да?

– Весь вечер!

– А почему ты не легла?

– Мне лежать еще хуже…

– Ничего, сейчас пройдет!

Он поцеловал ее обиженные губы, погладил по спине, потом по животу, лишь чуть-чуть увеличившемуся в размерах. Вита затихла, потом глубоко вздохнула. Сергей понял, что ее отпустило.

– Ты его чувствуешь? – спросила Вита, пристроив свою ручку на живот рядом с рукой мужа.

– Да.

– И как это?

– Словно что-то мягко тыкается в душу. Как щенок, когда ему ладонь подставишь, а он ткнется влажным носиком.

– Надо же… А я ничего не ощущаю…

– У тебя все впереди. Как начнет брыкаться, сразу почувствуешь.

– А как ты думаешь, он знает, что мы его любим?

– Конечно! Только мне кажется, это девочка. Или мне хочется девочку… Еще одну басульку!

– А как мы назовем девочку? Мне нравится Марина!

– Это в честь Цветаевой, что ли?

– Нет. Просто нравится. И так странно, знаешь, «Марина» значит «морская», да? А мне представляется почему-то березовая роща ранней весной. В это время стволы делаются розовыми… А снег уже рыхлый, подтаявший… И первый цветок, самый ранний, уже пробился сквозь наст. Подснежник. Вот это вижу. Такое имя – строгое, но хрупкое. Как цветок в снегу.

– Пусть будет Марина, я не против.

Они помолчали, и вдруг Сергей почувствовал, как напряглась Вита, она вздохнула и тихо спросила:

– Скажи, а ты ведь не станешь… мне изменять?

– Господи! Что это ты вдруг?! А-а… Ты тут сидела и думала, что я?..

Вита на самом деле об этом думала. С самого начала беременности она стала очень подозрительной – за любыми, самыми простыми словами и поступками мужа, его матери или сестры, а особенно Лизы, ей стал мерещиться другой смысл. Вита без конца обижалась и долго переживала обиду, накручивая себя до полного расстройства, хотя старалась не показывать этого никому, даже мужу. В минуты просветления она понимала, что все ее измышления – страшные глупости, и пугалась, вспоминая мать: «Нет, нет, я не такая!» Вот и сейчас ее неотвязно мучила мысль о возможной измене Сережи: она представляла себя толстой, опухшей, некрасивой и неуклюжей, разве Сережа захочет такую уродину? А ему же надо… Но Сережа только посмеялся над ее страхами:

– Нет, я не стану тебе изменять. Да и как я могу? Других женщин просто не существует. Ты одна на всем белом свете.

– Правда?!

– Так я чувствую.

– Скажи, а вот раньше… До войны. У тебя было много женщин?

– Много. Но я ни одну не любил, – признался Сергей, а сам подумал: «Скажи мне кто-нибудь двадцать лет назад, что я смогу так сильно полюбить женщину, я бы не поверил…»

– И как вы можете без любви? – спросила Вита и прижалась к нему потесней.

– Сам удивляюсь! – ответил Сергей, обнимая ее еще крепче. – Ну что, может, ляжем?

– А давай, как будто ты меня заколдовал, – прошептала Вита и укусила его за ухо. – И я не могу пошевелиться. А ты…

– И я наконец осуществлю все свои гнусные желания?

– Да-а… – томно выдохнула Вита, и Сергей рассмеялся:

– Ах ты выдумщица!

После того как они разобрались с «гнусными желаниями», Вита сразу заснула, а Сергей без толку полежал некоторое время, потом тихонько поднялся и ушел на кухню, прихватив заветную тетрадку. Но он был слишком переполнен впечатлениями после разговора с Николаем, чтобы писать, поэтому решил заглянуть к матери, которая, похоже, тоже еще не спала. Действительно, Екатерина Леонтьевна читала, лежа в постели, и обрадовалась, увидев сына:

– Сережа, ты сегодня что-то поздно вернулся. Витоша заждалась.

Сергей присел на край ее постели.

– Я был у Николая.

– Да что ты? Помирились?

– Помирились! – улыбнулся Сергей. – Но так жалко его, сил нет.

– Отчего так?

Сергей вздохнул и рассказал матери про мигрени Николая и про болезнь Верочки, умолчав о хорошей женщине Зине.

– Да-а, – задумчиво произнесла Екатерина Леонтьевна, выслушав рассказ сына. – Надо же как все обернулось… А ты знаешь, ведь мать Верочки с собой покончила. Как же ее звали?.. Вот, уже и забыла! Надя? Или Люба…

– Или Соня?

– Пусть будет Соня. Там такая драма! Мне сестра ее рассказала, тетка Верочкина. Соня младшая была, но замуж первой вышла, и очень удачно, сестра ей завидовала, потому что сама мучилась в браке, правда, как мне кажется, исключительно от собственной вздорности. Ты ее помнишь? А муж Сони был гораздо ее старше… Впрочем, нас этим не удивишь!

– Да ладно тебе! Что дальше-то?

– А дальше вышло так, что Соня сбежала от мужа не то с военным, не то с актером… Кажется, все-таки с актером! И пропала на несколько лет. Объявилась весной девятнадцатого года с двухлетней Верочкой. Пришла к сестре за помощью, а та ее выгнала. Тогда Соня Верочку на бульваре оставила, на лавке. Сумка при девочке была, там записка: так и так, не поминайте лихом, простите за все. И адрес сестры. А саму Соню через пару дней из реки выловили. Ты только Николаю не рассказывай!

– Конечно, что ты! Ему и так хватает горестей. Надо же, какая трагическая история… А как ты думаешь, Верочкина болезнь не может проявиться у Виты? Или у ребенка?

– Мне кажется, не должна… Витоша совсем другая! А что вы с Олей видите?

– Я-то вообще ничего не вижу, но я пристрастен, конечно. Но и Ольга ничего не замечала особенного…

– Как Витоша? А то она сегодня целый день маялась, бедняжка.

– Спит. – При одной только мысли о юной жене лицо Сергея осветилось. – Мама, я так счастлив, ты не представляешь!

– Да я уж вижу. Ты сейчас ужасно на отца похож. На Сашу. И всегда был, но сейчас особенно. Такой же шальной!

– Так странно, что сейчас я старше его…

– Знаешь, родители были против нашего брака, им казалось, что мы еще слишком молоды: мне – семнадцать, Саше – девятнадцать. Но бабушка Агриппина нас поддержала. Зимой венчались, сразу после Рождества. Саша пролетку нанял, и мы долго с ним по Москве катались… Морозец легкий, снег… Такое счастье было! А прожили всего ничего – зимой поженились, летом война началась. Вот и все наше счастье.

– Ты часто его вспоминаешь?

– Каждый день. Как молюсь, так и вспоминаю.

Сергей поцеловал мать в лоб и пошел было к себе, но около двери замер и прислонился к стене: опять! Что же это такое? Он давно не испытывал прежней паники и не думал о возможности скорой смерти. Зато уже некоторое время его мучили странные приступы непонятной боли, вспыхивавшей внезапно и так же внезапно проходившей. Он не мог понять, где источник этой боли: все тело сжималось от мучительного спазма, и он не мог дышать. Длилось это какие-то секунды. «Надо все-таки показаться врачу», – подумал Сергей, хотя и предполагал, что толку не будет.

Он осторожно улегся рядом с Витой и положил ладонь ей на живот, почувствовав сонный, но явный отклик ребенка. Сергей не знал, как должен выглядеть плод на таком раннем сроке, и представлял себе готового младенца – розового, в ямочках и перевязочках, разевающего беззубый ротик и бессмысленно поводящего голубыми глазенками. «Девочка моя, – думал он с нежностью и умилением. – Басулька моя малёхотная!» И сны ему снились детские – светлые и радостные: разно-цветные кубики на щербатом полу, разрисованном квадратами солнечного света; резиновый мячик, закатившийся в траву; белое облако в нестерпимо синем небе, легкие пушинки, плывущие по ветру… И желтая бабочка, за которой гоняются с сачками три девочки в белых оборчатых платьицах и соломенных шляпках: сестра, жена и нерожденная еще дочь – почему-то они все одного возраста, лет пяти, не больше, а он сам, совершенно взрослый, но помоложе, чем сейчас, смотрит на них, сидя на лавочке под кустом цветущей сирени…

Посреди ночи Сергей резко проснулся и сел, потирая лоб. «Осколок!» – пробормотал он и еще повторил: «Осколок!» С этим словом он проснулся и теперь не понимал – или не хотел понимать! – почему оно к нему привязалось. Посидев еще, он встал и ушел на кухню, выпил воды и застыл, рассеянно глядя в окно, в декабрьскую беспросветность. Николай и его страшный шрам от осколочного ранения – вот что снилось Сергею в момент пробуждения. Он сам был ранен при взрыве снаряда, к счастью, легко, давно это было, еще в сорок втором… Прошло по касательной, как сказал врач. Сначала рана побаливала, но потом он забыл о ней и думать, слишком много ему пришлось пережить.

Сергей подошел к зеркалу в коридоре и зажег свет, задрал полу пижамной куртки, пытаясь разглядеть шрам. Потом зажмурился и прислушался к себе, вспоминая приступ, случившийся всего несколько часов назад, неужели это осколок, оставшийся с войны?! Маленький, но опасный, ушедший так глубоко, что его никто не заметил? И теперь двигающийся потихоньку где-то внутри, чтобы, в конце концов, убить? Так вот какую смерть он носит в себе… «Надо сделать рентген! – подумал Сергей. – Или не надо? Хочу ли я знать правду? Смогу ли я жить с этой правдой? А мои родные? Вита? Может, еще обойдется… Неужели нужно было пройти войну и лагеря, чтобы умереть сейчас, когда я так счастлив?! Это… несправедливо. Нет, я должен увидеть свою дочь! Я должен дописать роман… Я не могу умереть, нет!»

Прошло пять с небольшим месяцев, и Сергей увидел свою дочь. Приняв на руки крошечное розовое существо, он испытал потрясение: поцеловал ее в лобик, прошептав: «Басулька моя малёхотная!», а девочка вдруг посмотрела на него и… улыбнулась! Сергей ахнул:

– Вита, она меня узнала! Наша девочка. Узнала!

– Не выдумывай! – рассмеялась Вита. – Она тебя еще и не видит толком.

– Она не глазами узнала…

Сергей чувствовал это совершенно определенно и окончательно уверился, что у дочери такие же способности, как у них с Ольгой. Из него получился очень нежный и заботливый отец, так что Вита говорила порой, смеясь: «Из нас двоих настоящая мать – это Сережа!» Умиляющихся родственников вокруг хватало, так что волей-неволей Вите выпала роль рациональной и разумной матери, не склонной сюсюкать над пускающим слюни младенцем. Вита даже слегка ревновала: ей казалось, что весь мир вертится теперь вокруг малышки, а она сама уже не так важна для Сережи и его родных. Дед Николай тоже был допущен к внучке – с этих пор Вита стала с ним общаться, как будто никакой ссоры и не бывало, правда, довольно прохладно.

А Сергей чувствовал себя заново родившимся, роль отца совершенно его преобразила. Та любовь и то счастье, что он испытывал прежде, не шли ни в какое сравнение с нынешними. Сергей вдруг ощутил любовь не как чувство, а как реально существующее явление – воздух, вода, огонь… любовь. Любовь жила во всем вокруг: в солнечном свете, в струях дождя и порывах ветра, в улыбке его дочери и даже в ее запачканных пеленках! Он сам был источником любви ко всему живущему, никогда еще не жил он так насыщенно, так полно, чувствуя неразрывную связь со всем миром. Сергей пытался записать свои мысли и впечатления – прямо посреди текста романа, который двигался медленно, впрочем, он и не спешил, подсознательно надеясь, что, пока текст не завершен, с автором ничего не случится. Он нянчился с девочкой каждую свободную минуту: разговаривал с малышкой, пел ей песенки, а однажды Вита застала его за чтением стихов: «Только детские книги читать, только детские думы лелеять, все большое далеко развеять, из глубокой печали восстать…»

Она покатилась со смеху:

– Сережа, ты напрасно стараешься! Она же ничего не понимает!

– Все она понимает, – возразил муж и продолжил тихонько читать: «Я качался в далеком саду на простой деревянной качели, и высокие темные ели вспоминаю в туманном бреду…»

А Вита на секунду прикрыла глаза, ее охватило такое сильное и щемящее чувство любви и сострадания к мужу, что заболело сердце, и она невольно повторила про себя мандельштамовские строки, которые он только что прочел: «Я от жизни смертельно устал, ничего от нее не приемлю, но люблю мою бедную землю, оттого, что иной не видал». «Ничего, ничего, – успокаивала себя Вита. – Зато сейчас Сережа счастлив!» Сергей на самом деле был счастлив. Перед сном он перебирал в памяти впечатления дня, заново переживая все забавные и трогательные эпизоды дочкиной жизни, и заглядывал в будущее, представляя ее первые шаги и первые слова, ее занятия и увлечения, друзей и питомцев. Сергей уже думал, что хорошо бы завести котенка или щенка. Он мечтал о том, как поведет дочку на каток и на елку, представлял ее школьницей и даже, забегая на пару десятков лет вперед, невестой!

А Марина потихоньку подрастала: вот она уже бойко ползает и начинает подниматься на ножки, потом идет, держась за отцовскую руку, а в ее младенческом лепете уже можно различить понятные слова: «Папа! Мама!» и «Баюка маёкая!» – «басулька малёхотная». Она звонко хохочет, когда отец подкидывает ее к потолку, и плачет, когда он уходит; иногда она капризничает, а порой болеет; любит, когда ей читают книжки с яркими картинками и дарят новых кукол; с удовольствием рисует всякие каляки-маляки и почему-то боится крика ворон, ненавидит манную кашу и обожает мороженое. И принимает как должное, что все взрослые любят ее и балуют.

Часть 6. О всех, забывших радость свою…[8]

Вита проснулась от громкого плача девочки, вскочила, кинулась к кроватке, схватила на руки, но малышка рвалась к отцу, крича: «Папа, папа!» Вита повернулась и остолбенела. Сергей лежал в какой-то странной позе и хрипел, глаза закатились… Она бросилась к мужу:

– Сережа!

И вдруг почувствовала, что ему нужна девочка, словно Сережа сам ей сказал об этом. Вита положила ребенка ему на грудь и вздрогнула: ее накрыло такой волной тепла, света и любви, что даже жарко стало. Но волна тут же ушла, унеся весь свет и тепло. Голова Сергея упала на бок, и изо рта вылилась струйка крови. Все было кончено. Девочка больше не кричала, только тихонько хныкала. Вита позвала шепотом: «Сережа!», поискала пульс… В коридоре зазвонил телефон – это была Ольга, которая закричала в трубку:

– Что, что с Сережей?!

– Да, – ответила Вита на невысказанный вопрос. – Да. Только что. Я не знаю, что делать.

В дверях своих комнат показались Лиза и Екатерина Леонтьевна, разбуженные криком ребенка и телефонным звонком. Вита посмотрела на них диким взглядом, сунула дочку Лизе, сказала: «Сережа умер», вернулась в свою комнату и легла рядом с мужем, обняв его, так что ее пришлось оттаскивать силой, когда приехала «Скорая помощь». После того как Сережу увезли, Вита так и пролежала все последующие дни, не давая сменить постельное белье с пятнами Сережиной крови. Ребенком Вита почти не занималась, все время молчала, и Екатерине Леонтьевне с трудом удавалось уговорить ее хотя бы попить водички. На кладбище Вита поехала, но, казалось, не очень понимала, что происходит, и только когда кто-то дал ей горсть земли, чтобы бросить на крышку гроба, очнулась. Вита сделала один шаг к могиле, другой, третий… И непременно упала бы в яму, если бы ее не подхватили чьи-то руки: это был отец. И тут Вита закричала – так страшно, что ее крик долго еще звучал в ушах всех, кто его слышал.

– Деточка моя, – заплакал отец, обнимая Виту. – Бедная моя деточка.

– Папа! – хриплым сорванным голосом заговорила Вита, заглядывая ему в глаза. – Папа, почему это, а?! За что?! Почему?! Папа, скажи!

Она и дальше цеплялась за отца, а на поминках высидела всего минут пять – ушла к себе и легла. Отец сидел рядом, гладил ее по голове, по спине и молча плакал, а что он мог сказать? Вита так и не проронила ни слезинки. Наконец она заснула, и Николай вышел к столу, за которым остались только Екатерина Леонтьевна, Ольга и Лиза. Лучше всех держалась Екатерина Леонтьевна. Ольга совсем развалилась: слезы, не переставая, текли из ее глаз.

– Коленька, поешь хоть немного, – сказала Екатерина Леонтьевна, подвигая ему тарелку с закуской и стопку.

Николай залпом выпил водку, налил еще и снова выпил. Посидел, глядя в пространство, и спросил:

– Что случилось с Сережей? Я так и не понял. Инфаркт?

– Осколок, – ответила Екатерина Леонтьевна. – Еще с войны. Совсем маленький.

– Осколок… Ну да, он же ранен был…

– Ведь он чувствовал, чувствовал! – воскликнула Ольга. – Ко мне все приставал, чтобы посмотрела как следует. Но я не видела ничего! Так, какая-то тень неясная… И доктора эти. Тоже не находили ничего.

– Оля, перестань себя винить, – строго сказала Екатерина Леонтьевна. – Сказали же, что ничего сделать было нельзя. Осколок в таком месте, что и не удалить.

– Как это несправедливо! – горько сказал Николай. – Только-только жить начал.

– Да, несправедливо, – вздохнула Екатерина Леонтьевна. – Коленька, ты зайдешь завтра? Витоше с тобой явно лучше.

– Конечно, зайду.

– Как Верочка? Ты ей не сказал?

– Нет.

Верочка…

Всю обратную дорогу Николай старался не думать, какой прием ожидает его дома. Вера только полтора месяца как вернулась из больницы, но ее наружное спокойствие, обеспеченное лекарствами, было очень хрупким: малейшее волнение и любое изменение привычного распорядка могло вызвать рецидив. Она очень чутко ощущала перемены настроения мужа, так что Николай и не надеялся, что ему удалось скрыть свое душевное смятение. А сейчас у него вообще не было сил, чтобы разбираться с женой, и он надеялся, что Вера уже спит. Но Вера не спала и ждала мужа:

– Ну и где же ты был? Только не рассказывай про заседание кафедры. Я все уже знаю.

Увидев ее сардоническую улыбку, Николай понял, что сбылись его самые страшные предчувствия, и чуть не застонал от внезапной вспышки мучительной ненависти к этой женщине, которая уже давно перестала быть Верочкой. Очевидно, взгляд его был страшен. Вера явно испугалась и прижалась к стене. Николай молча прошел мимо нее к себе в комнату и запер дверь. Даже не раздеваясь, он рухнул на кровать, накрыл голову подушкой и снова заплакал от невыносимого горя. Потом незаметно заснул, но проснулся через пару часов от какого-то грохота. Вышел в коридор, прислушался и прошел на кухню, где Верочка лихорадочно выдвигала ящики шкафов и рылась на полках.

– Вера, что ты делаешь? – обреченно произнес он.

Вера повернула к нему безумное лицо:

– Мне нужны таблетки.

– Ты разве не приняла те, что я оставил?

После ее последней попытки самоубийства Николай не держал дома никаких лекарств, выдавая Вере лишь ее дневную дозу, – все остальное он хранил на работе, а часть носил в портфеле, за которым всегда следил.

– Мне надо еще! – воскликнула Вера. Она кинулась к мужу и схватила его за руки: – Коленька, не отдавай меня в больницу, умоляю! Я буду хорошо себя вести, правда! Просто тебя долго не было, и я волновалась! А они стали говорить, будто ты…

«Они»! Эти голоса у нее в голове! «Они» нашептывали Верочке дикие объяснения самых обыденных явлений и вселяли в нее грязные подозрения, которые она озвучивала площадным языком – это Верочка-то, кроткий ангел! Сейчас она еще способна понимать неадекватность собственного поведения, но это ненадолго. Николай молча смотрел на Веру, думая: «Пожалуй, и правда надо увеличить дозу лекарства. Надо будет выписать рецепт, а то запас кончается…»

– Хорошо. Сейчас я дам тебе таблетку.

Вера приняла лекарство, заискивающе глядя на мужа:

– Ты видишь? Я послушная. Только не надо в больницу! Пожалуйста!

– Ну что ты, дорогая. Не бойся.

И Николай, горько вздохнув, обнял жену. «Конечно, она ни в чем не виновата. Сама страдает. Это все болезнь. И за что нам такое наказание?..» – думал он, рассеянно гладя Верочку по голове и вспоминая дочь: «За что?» А Вера, дрожа, все шептала ему на ухо:

– Не надо больше в больницу. Я не могу. Мне там так страшно. Миленький, пожалуйста! Лучше умереть…

Николаю пришлось лечь вместе с Верочкой, после ухода Виты он сразу переехал в маленькую комнату. Настоящей близости между мужем и женой давно уже не случалось, но до сих пор Николай порой испытывал волнение и нежность, особенно, когда Верочка была такой испуганной и кроткой, как сейчас, и он, мучаясь раскаянием за недавнюю вспышку ненависти, зашел в своих утешениях так далеко, что потом всю неделю страдал от мигрени.

А неделя выдалась тяжкой. Николай каждый день заезжал на Сивцев Вражек. Вита сразу кидалась ему на шею, потом усаживала рядом и, пытаясь улыбаться, расспрашивала про университет. О матери она не вспомнила ни разу, чему Николай был только рад. Он добросовестно отвечал на вопросы дочери, с тоской глядя на ее бледное личико, нянчил внучку и шел домой, где Верочка встречала его тревожным взглядом, он приходил не позже обычного, но она все равно чувствовала: от нее что-то скрывают.

– Витоша совсем не ест, горе одно, – докладывала ему шепотом Екатерина Леонтьевна, провожая к выходу. – И спит плохо, только Ольгин отвар помогает. Никого из нас к себе не допускает, даже Олю… И не плачет! А это плохо.

Николай и сам видел, что с дочерью неладно: она словно окаменела в своем горе. После того как отметили девятый день, Вита стала более нервной и часто срывалась на домашних, которые уже и не знали, как к ней подойти. Особенно избегала она Ольгу: на все попытки помочь Вита отвечала отказом и еще больше замыкалась в себе. А один раз, когда Ольга особенно настаивала, Вита сказала, зло сощурившись:

– А ведь ты знала. Не могла не знать. Ты же будущее видишь, разве нет? И он сам наверняка знал! Такие, как вы, все наперед видят! Что же вы меня-то не предупредили? Чтобы я хоть как-то подготовилась! А теперь – что ты можешь? Сережу не вернешь. Я тоже умерла. Оставь меня в покое.

И Ольга отступилась. А в один из вечеров, когда отец уже собирался уходить, Вита вдруг удержала его, обняла, поцеловала несколько раз его запавшие щеки и худые руки. Николай растрогался, а Вита очень тихо спросила:

– Ты простил меня? Папочка, милый, ты простил?

– Давно простил. Ну, что ты, деточка!

– И Сережу простил?

– Конечно! Мы с ним… Он тебе не говорил? Мы часто общались с ним в последнее время…

– Правда? Как хорошо! А то я переживала. Папа, я хочу вернуться домой. Пожалуйста! Забери меня! Здесь все пропитано болью, понимаешь? И куда не взглянешь, везде Сережа, а я… не могу. Я тут умру, правда. Можно мне вернуться? Понимаешь, я знаю: мне надо начать новую жизнь. Совсем новую. И не вспоминать о том, как я была счастлива с Сережей. Потому что эти воспоминания… они разбивают мне сердце. Я не могу больше это выносить! А они хотят, чтобы я увязла в прошлом. Всё ходят вокруг меня, смотрят с участием, а мне только больнее от этого! И я не могу плакать, а им нужно, чтобы я рыдала вместе с ними.

– Деточка, когда поплачешь – легче становится.

– Папа, если я заплачу… Я же не смогу остановиться, понимаешь? Так и изойду слезами! Пожалуйста, пожалуйста, можно я вернусь?

Николай с некоторым даже ужасом смотрел на дочь, никогда еще она не была настолько похожа на Верочку. Он был бы только рад вернуть Виту домой, но… Как же Вера? Николай прекрасно представлял, какая их ждет жизнь.

– Послушай, милая. Я понимаю, что ты чувствуешь, но… Ты не подумала про маму?

– Про маму? – Вита вдруг отпустила отца, отошла и села, опустив голову:

– Ну да, мама. Всегда мама. Не подумала, прости.

– Витошенька, я не в том смысле! Просто ты ее давно не видела. Мама уже несколько раз лежала в больнице и… Она в плохом состоянии, и я боюсь, что тебе будет с ней трудно. Только и всего. Я беспокоюсь о тебе и малышке!

– Папа, пусть трудно! Вряд ли это будет так же больно, как сейчас.

Отец с дочерью молча смотрели друг на друга. Николай знал, Вита не любит мать и не слишком верит в ее болезнь, так что вряд ли станет испытывать какие-то особенные страдания. Он понимал, что вся боль – и душевная, и физическая – достанется ему: уже сейчас притихшая было мигрень резко усилилась.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Ты вернешься домой. Только дай мне время. Надо подготовить маму. Несколько дней потерпи, ладно?

– Папочка, спасибо, спасибо! Как я тебя люблю! Спасибо, милый!

Увидев, как мгновенно расцвела Вита, Николай только горько усмехнулся, а она добавила, не предполагая, что сыпет соль на его раны:

– А если будет совсем плохо, маму можно опять спровадить в больницу, правда? Они же ее подлечивают.

Вита действительно не слишком любила мать. Началось это после рождения брата, когда совсем еще маленькая Витоша вдруг стала старшей сестрой – сначала ей это даже нравилось, но потом она почувствовала себя заброшенной, и если бы не Аночка, совсем бы загрустила. А потом вернулся папа, и Вита снова стала любимой девочкой, хотя и ревновала отца к матери. После смерти брата они с отцом еще больше сблизились, ведь мама надолго пропала в больнице. Так оно и повелось: Вита привыкла во всем полагаться на отца, а мать вызывала в ней смешанное чувство раздражения и легкого страха. Как ни убеждал ее отец, Вите часто казалось, что мать вовсе и не больна, а просто притворяется. Вита злилась, когда мать высказывала свои бредовые вымыслы, и пыталась ее переубедить, что только накаляло обстановку. А после того как мать прокляла Сережу, Вита и вовсе ее возненавидела и сейчас была искренне уверена: это мать виновата в Сережиной смерти.

Николай вышел из подъезда и остановился. На душе у него было тяжело. Уже стемнело, но фонари еще не зажглись, и у него возникло странное ощущение, что в голове такие же сумерки: разрозненные мысли проплывали неясными тенями, словно рыбы в глубокой воде, и ни одну он не мог поймать за хвост, чтобы додумать до конца. Николай не помнил, как добрался до дому, и следующий день провел в таком же сумрачном состоянии сознания, действуя и разговаривая механически, даже прочел лекцию студентам, мгновенно забыв об этом. Опомнился он только к вечеру, вернувшись на кафедру из библиотеки и обнаружив в портфеле завернутый в пергаментную бумагу бутерброд с сыром. Сыр подсох, но Николай все-таки съел бутерброд, запив тепловатой водой из чайника, оттягивал как мог момент возвращения домой. Верочка пребывала не в самом худшем состоянии и все больше помалкивала, но в этом молчании – он чувствовал! – потихоньку вызревал очередной взрыв. Подумав о Верочке, Николай вспомнил, что нужно купить ей лекарство, которое наконец появилось в аптеке, а то срок рецепта истекает. Но рецепта в бумажнике не было. Не было его и в портфеле. Николай педантично выгрузил все содержимое на стол, не было и в карманах, и в ящиках письменного стола. Неужели он оставил рецепт дома? Странно…

Перед дверью своей квартиры Николай замер, он вдруг отчетливо вспомнил, что купил лекарство вчера, перед тем как отправиться на Сивцев Вражек. Ну да, поэтому и рецепта нигде нет – его не возвращают в аптеке. Но… Где же тогда лекарства? Николай не сразу смог отпереть дверь, так дрожали руки. И ноги подкашивались, и даже слегка тошнило, так страшно ему еще никогда не бывало. Он вошел, прислушался – темно и тихо. Николай постоял у двери, потом, не раздеваясь, прошел в глубь квартиры, зажигая по дороге свет, – заглянул в свою комнату, на кухню, в ванную, в туалет… На пороге большой комнаты он помедлил. Наконец решительно толкнул дверь, включил свет и тут же погасил. Потом снова повернул выключатель. Вера лежала на кровати навзничь, свесив одну руку вниз, на полу валялось два пустых пузырька, несколько таблеток и опрокинувшийся стакан, из которого вытекла вода. Николай подошел, поискал пульс, но рука была так холодна, что он тут же понял бессмысленность своих действий. Он вызвал «Скорую» и милицию, так и не догадавшись снять пальто. Приехавший милиционер деловито осмотрелся, внимательно поглядел на бледного и потерянного Николая, поговорил с врачом «Скорой» и внутренне порадовался: дело ясное, суицид! Он для проформы спросил у мужа, который, похоже, еще не осознал, что произошло:

– Где она взяла таблетки? Неужели вы держали их на виду?

– Нет, что вы! В доме нет никаких лекарств! И вообще ничего… такого. Ну, вы понимаете. После двух ее попыток я стал очень осторожен. Наверное, Верочка достала их из моего портфеля, я вчера как раз купил лекарство… Нет, позавчера! Или вчера? Простите, у меня в голове все путается. У нас такое горе, недавно умер муж моей дочери. Сорока дней еще не прошло. Так внезапно умер. Представляете, осколок. Еще с войны. А теперь вот и Верочка…

Он заплакал, закрывшись рукой, и подошедшая врачиха заставила его выпить что-то горькое, накапав из темного пузырька в первую попавшуюся чашку и разбавив водой из чайника. Николай послушно выпил и поморщился – долго потом все, чтобы он ни ел или ни пил, казалось ему горьким. На похороны он позвал только Аночку, которая помогла ему прибраться в квартире и определиться с Верочкиными вещами. Николай не хотел, чтобы ее платьица и туфли попадались на глаза ему или Витоше. На следующий после похорон день Николай привез дочь домой. Витоша захлопотала, устраиваясь, и даже не удивилась, что матери нет дома: решила, что она в больнице. Николай сам не знал, почему не рассказал ничего ни Вите, ни Смирновым. Впрочем, он по-прежнему жил как-то механически, не в силах рассеять тот хаос, что воцарился у него в голове. Вита тоже не сразу заметила, что с отцом не все в порядке. В воскресенье он вдруг стал куда-то собираться.

– Ты к маме? – спросила Вита. – Возьми сырников, она любит. И яблоки не забудь. Она опять там же, в Кащенко?

– Нет… Вита, понимаешь… Мама не в больнице…

Вита внимательно посмотрела на отца – уж очень он бледен!

– Мама… умерла. – Николай говорил как-то неуверенно, словно сам сомневался. – Я хотел на кладбище съездить… Сегодня девятый день. Нет, вчера был! Или сегодня? Не могу сообразить…

– Папа! Что ты говоришь?! Как – умерла?!

– Она… покончила с собой… Нашла таблетки и вот…

– Почему ты мне не сказал?! Папа?! Тебе плохо?!

Отец сделался совсем белым и пошатнулся: в эту самую минуту Николай вдруг ясно вспомнил все произошедшее в то утро! Словно кадры кинофильма, выстроились перед ним яркие картинки: кухонный стол, накрытый клетчатой клеенкой, рядом стул, на котором стоит его портфель. Николай увидел собственные руки, заворачивающие бутерброд в пергаментную бумагу и укладывающие его в портфель. А потом те же самые руки достали из портфеля две упаковки с лекарствами, вынули из бело-зеленых картонных коробочек стеклянные пузырьки, с усилием отвернули тугие пробки и поставили пузырьки на стол, чуть прикрыв крышечками. А коробочки смяли и выкинули в мусорное ведро. Господи… Он сделал это! Он сам! Он убил Верочку.

И Вита, глядя в безумные глаза отца, вдруг догадалась о том, что произошло, – и ужаснулась. Конечно, никуда Вита отца не пустила, помогла раздеться, дала успокоительное и уложила в постель, а когда отец заснул, порылась в его портфеле и обнаружила свидетельство о смерти матери, которое он так и носил с собой. Вита долго сидела, сжимая в руке документ и рассеянно глядя в стену, потом съехала со стула на пол и съежилась, обхватив себя руками: нестерпимое чувство вины навалилось на нее тяжким грузом и не давало дышать. Вита не знала, сколько она так пролежала. Но, в конце концов, поднялась – накормила дочку, потом зашла к отцу. Он уже проснулся и посмотрел на нее ясным взором, потом улыбнулся и сказал: «Верочка!»…

Хотя Николай ничего не рассказал Смирновым, они уже знали о смерти Верочки. Аночка позвонила Ольге Валентиновне, перед которой трепетала. Екатерина Леонтьевна заказала поминальную службу, потом они с дочерью съездили на Ваганьково, могила Верочки оказалась совсем недалеко от Сережиной. Постояли, повздыхали и медленно побрели к выходу под моросящим дождем. Обе вспоминали день Сережиных похорон, пришедшихся на восьмое ноября: вокруг реяли красные знамена и транспаранты, даже на кладбищенских воротах висел соответствующий случаю лозунг, а из динамика, висевшего на столбе, все еще разносилось бодрое: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор!» В этом чувствовалась какая-то насмешка Судьбы, чтобы человек, ненавидевший советский официоз, отправился в последний путь под революционные марши…

Пока Ольга провожала мать домой, ее супруг сидел на кухне и мрачно смотрел на початую бутылку коньяка и блюдце с порезанным кружочками лимоном. Он уже выпил две стопки, хотя в буфете стояли специальные коньячные бокалы, он по привычке воспользовался старой серебряной стопкой, доставшейся от деда. Шоколадные конфеты он тоже достал, но закусывал лимоном, словно пытаясь еще усилить горечь ситуации. Ольга должна была прийти с минуты на минуту, и Мишук готовил себя к решительному объяснению, хотя и знал, что напрасно, Оля и так все поймет. Он трусил, но бодрился и невольно настраивался против жены, припоминая ее любовников, которые с годами становились все моложе. Наконец Ольга явилась, вошла на кухню, окинула взглядом натюрморт на столе и тяжко вздохнула. Присела к столу, налила себе коньяка в ту же стопку, выпила залпом и вытащила из коробки круглую конфету, в которой – она знала – была мармеладная начинка. Облизав губы, она потянулась за следующей конфетой и спокойно спросила:

– Ну что? На каком она месяце?

– Уже шесть, – уныло ответил Мишук.

– Шесть! И ты только сейчас собрался мне сообщить?! Сейчас, когда все и так плохо?

– Оль, прости! Понимаешь, я не был уверен, что она оставит ребенка…

– Кто – она?

– Света. Помнишь, светленькая такая?

– Света – светленькая, логично. Ну да, ты же любишь блондинок. Хорошо, значит, разводимся. Завтра ты свободен? Надо подать заявление, или как оно там называется…

Миша только кивнул. Ольга вышла. Они давно договорились не ограничивать свободу друг друга, и единственной причиной для развода могла послужить только беременность Мишиной любовницы: у ребенка должен быть отец. Миша посидел, задумчиво вертя в руках конфету, которую машинально взял из коробки, потом положил ее обратно, поморщился и пошел вслед за женой. Ольга успела раздеться и в одной комбинации, кружевной и полупрозрачной, стояла перед большим зеркалом, намазывая лицо кремом. Косметику она уже смыла, и теперь ее лицо, лишенное «боевой раскраски», выглядело растерянным и беззащитным.

– Оль, ты не переживай, ладно?

– Да я и не переживаю. Я знала, что так будет. Рано или поздно.

– Я думаю, квартиру мы легко разменяем…

– Квартиру? Зачем?! Еще не хватало! Хорошая квартира, самый центр! Не волнуйся, я уйду к маме на Сивцев Вражек. Ей сейчас одиноко – Сережи нет. И Вита ушла.

– Как ушла?

– К отцу. Насовсем. И мы… никогда больше… ее не увидим. И Мариночку.

Ольга заплакала, и Миша взволновался, он совсем не мог выносить женских слез, а Ольга почти никогда и не плакала. Он знал, как Оля страдала от того, что не может иметь детей, и как она привязалась к Вите, вложив в это чувство всю свою нереализованную материнскую страсть. Миша не выдержал, подошел и обнял жену. Ольга зарыдала, уткнувшись ему в плечо. Миша был на полголовы ее ниже:

– Она даже не взяла ничего… Все фотографии оставила… Все тетрадочки Сережины… Ничего-о… Платьица, туфельки, что я покупала! Только детское взяла-а… И не хочет с нами больше знаться! Такая же, как ее отец! Жестокая девчонка.

Миша молча слушал, давая ей выплакаться, потом подал платок:

– Успокойся, дорогая. Ты ведь понимаешь, почему она так поступила, правда?

– Да все я понимаю! Но так больно…

– Девочке так легче.

– Я знаю…

Ольга виновато взглянула на мужа: его первая жена и маленький сын не пережили блокаду, и Миша никогда о них не вспоминал. И в Ленинграде после войны ни разу не был. А Миша смотрел на жену и ясно видел в этой заплаканной женщине, выглядевшей сейчас на все свои сорок восемь лет, юную девочку, потерянную и несчастную, он знал, что Оля пыталась отравиться, потеряв возлюбленного и лишившись ребенка. Выжила она только благодаря брату. А теперь и брата нет, и Вита ушла, и он сам собрался ее бросить… «Бедная моя девочка!» – подумал Миша, обнял Ольгу и поцеловал: сначала щеки, потом мокрые от слез глаза, потом мягкие теплые губы. Ольга вздохнула и ответила, потом чуть отстранила его и спросила:

– Ты что это делаешь? Мы же разводимся, забыл?

– Ну, так еще ж не развелись, – возразил Мишук и увлек жену на постель. Он сдвинул лямочки комбинации и освободил тяжелую грудь, не умещавшуюся в его ладони, а другой рукой залез под кружевной подол, нежно гладил теплое, желанное и такое знакомое до каждой складочки тело. Потом они долго лежали, обнявшись, и Миша думал: «Только круглый дурак может оставить такую женщину!»

– Неправильно мы с тобой жили, Олища, – вздохнул он. – Не так надо было.

– Не так, – печально согласилась жена и тихо добавила: – Это я виновата. Если бы я могла…

– Нет! – Миша повернулся к ней и погладил по щеке: – Ну что ты. Дело вовсе не в этом. Просто мы мало ценили друг друга, вот что я хотел сказать. И вообще я передумал. Мы не станем разводиться.

– Ну конечно! – усмехнулась Ольга.

– Не станем, – упрямо повторил Миша. Он вдруг подумал и сам удивился: «Я хочу умереть у нее на руках…» Ольга, поймавшая эту мысль, тихонько прошептала: «Так и будет, дорогой, так и будет!» – и, растрогавшись, поцеловала мужа в висок.

Они развелись через месяц. Ольга забрала все свои «котомочки», как выразился Миша, и перебралась на Сивцев Вражек. Машина и дача остались ей – Миша так решил, а Ольга и не спорила. Напоследок она развлеклась, дразня бывшего мужа картиной, которую якобы собиралась оставить ему. Мишук принял это всерьез и страшно ярился, представляя реакцию Светланы на это совершенно неприличное полотно с изображением обнаженной Ольги. В конце концов, Ольга вернула картину автору, и Миша вздохнул с облегчением, честно говоря, этот шедевр ему никогда не нравился.

В квартире на улице Горького воцарилась Светлана, в положенное время на свет появилась Мишина дочка Ирочка, в которой он души не чаял. Со Светой они жили как кошка с собакой, так что Миша частенько наведывался на Сивцев Вражек, а бывшая жена его принимала и даже иной раз оставляла на ночь. Екатерина Леонтьевна только вздыхала, а Лиза неодобрительно поджимала губы. Когда подросла Ирочка, Миша стал приходить вместе с ней, и три женщины радостно нянькались с маленькой Мишиной копией, баловали ее и развлекали как могли, так что Ирочка очень любила бывать на Сивцевом Вражке – это была их с папой тайна. Особенно привязалась к девочке Ольга, хотя она и уговаривала себя отстраняться, но получалось плохо. Когда Ирочке исполнилось шесть лет, выяснилось, что у Миши рак печени, к чему Света оказалась совершенно не готова, и из очередной больницы Ольга забрала бывшего мужа к себе. Так что умер он, как и хотел, у нее на руках. Света довольно скоро снова вышла замуж, и Ирочка больше никогда не появлялась на Сивцевом Вражке.

Но пока Ольга видела только смутные картины будущего, обнимая своего незадачливого Мишука, она печально вздыхала и повторяла про себя его слова: «Не так мы с тобой жили, Олища! Надо было по-другому». Ольга думала о Витоше, которая совершенно безжалостно их бросила; о Мариночке, которую вряд ли еще увидит; о Сереже, вернувшемся к ним на короткий срок и снова канувшем в вечность; о матери, такой беспомощной и хрупкой с виду, но мужественной и стойкой перед ударами судьбы; о своем беспутном муже, с которым ей так тяжко расставаться; о собственных любовниках, которых могло быть и поменьше, о надвигающейся старости, о потерянном в юности возлюбленном, о так и не рожденном ребенке и еще о тысяче мелочей, из которых состояла ее яркая, но бесполезная, как ей казалось, жизнь.

А в это время на Сивцевом Вражке ее мать рассеянно глядела на висящую в углу икону Божией Матери. Икона старинная, очень тонко написанная, но подокладная, поэтому кроме лично́го на доске только контуры, и бабушка Агриппина, еще будучи девочкой, смастерила к ней ризу из бархата, расшив его золо́тными нитками и мелкими жемчужинками, несколько из них уже потерялось. У Богородицы на иконе юное и нежное лицо – Екатерина Леонтьевна смотрела и думала: «Ты-то меня понимаешь, правда?» Сколько потерь Катя перенесла, скольких родных похоронила – и счет потеряла, но смерть сына ударила ее очень сильно, и она впервые в жизни… не роптала, нет! Но испытывала какое-то горестное недоумение перед свершившейся несправедливостью: не должны родители переживать своих детей. Это неправильно. В душе у Екатерины Леонтьевны все время звучал тот же вопрос, который мучил и Виту: «Почему?» Почему именно так все сложилось? Ей казалось, если бы Сережа так и не вернулся из лагеря, им было бы легче. Но он вернулся. Пять лет свободной жизни среди родных, два года счастливого брака – и все! Нет, это несправедливо…

Хлопнула входная дверь, и Екатерина Леонтьевна с раскаянием подумала, что совершенно забыла о Лизе. Она искренне любила Лизавету, но постоянно о ней забывала.

– Тетя Катя, вы еще не легли?

Лиза заглянула в комнату, и Екатерина Леонтьевна поспешно вытерла слезы:

– Лизонька, как ты поздно!

– Тетя Катя, вы опять расстраиваетесь?

Лиза присела рядом и обняла Екатерину Леонтьевну, а та ее поцеловала:

– Ты-то хоть меня не оставишь, девочка?

И Лиза строго ответила:

– Что это вы опять выдумали? Никогда не оставлю.

Екатерина Леонтьевна вдруг насторожилась:

– Что это там пищит?

– А вот!

Лиза выбежала в коридор и вернулась с коробкой, в которой возился котенок.

– Можно его оставить? Смотрите, какой смешной! Рыжий.

– Малюсенький! Где ж ты его взяла, бедняжку?

– Около помойки нашла. Наверное, выбросил кто-то. Оставим себе?

– Давай оставим. Надо бы его помыть, а то блохастый.

– Сначала покормим, да?

И женщины захлопотали вокруг найденыша. Лиза порадовалась, что котенок вовремя попался ей на глаза, она уже некоторое время думала, что нужно завести какую-нибудь животинку, чтобы отвлечь тетю Катю и Ольгу от горя. Из них троих только она не переживала из-за ухода Виты, хотя сильно скучала по Мариночке и даже пару раз съездила на Большую Татарскую, но зайти так и не решилась.

«Все вернулось на круги своя», – думала Лиза. Снова все как было до возвращения Сергея Валентиновича, и снова она, Лиза, главная утешительница и помощница в семье.

Лиза горевала о Сергее так же сильно и глубоко, как все, но умела держать себя в руках, чувствуя, что она не вправе явно предаваться горю: кем она была для Сергея Валентиновича? Да никем! Дальняя родственница, и все. Но Лиза так его любила! С первой секунды, как увидела. Хотя в ту первую секунду и смотреть-то на него было страшно: худой, заросший, с каким-то волчьим взглядом… Лиза помнила все их разговоры, все его случайные взгляды и улыбки, а больше и помнить-то было нечего. Никогда она не нравилась Сергею Валентиновичу, мало того, порой даже раздражала.

Однажды он вдруг пошел с Лизой в церковь. Она удивилась, но не показала виду. Была Димитриевская родительская суббота – поминальная суббота перед днем памяти великомученика Димитрия Солунского, совпавшая в том году с днем памяти Петра Ильича Чайковского, и в храме Всех Скорбящих, что на Большой Ордынке, семинарский хор пел написанную им «Литургию».

Это было самое любимое, самое счастливое Лизино воспоминание – впервые они куда-то ехали вместе с Сергеем Валентиновичем, и Лиза чувствовала себя почти на свидании. Он был молчалив, иногда, уловив взгляд Лизы, рассеянно улыбался и машинально подавал ей руку, когда требовалось. Лиза каждый раз обмирала и покрывалась мурашками.

Народу в храме было очень много, так что им даже не удалось встать рядом. Лиза волновалась, ожидая начала службы, – сначала она полностью отдалась скорбно-торжественному песнопению, потом посмотрела, как там Сергей Валентинович, и обомлела: он плакал! Он стоял, опустив голову и закрыв глаза, а слезы так и текли по щекам, он их не утирал. Лиза поспешно отвернулась, а когда взглянула в следующий раз, он исчез. Лиза увидела Сергея Валентиновича только на следующее утро: он мрачно извинился, что бросил ее одну, а она растерянно произнесла: «Ничего страшного… Я понимаю…» Больше он не ходил с Лизой в церковь, да и вообще никуда не ходил, даже в кино, хотя Лиза пару раз осмеливалась приглашать.

А потом появилась Вита, и Лиза смирилась. Но как же мучительно было ее существование рядом со счастливой парой! Лиза даже подумывала попроситься в приживалки к Ольге Валентиновне, но тогда надо было все объяснять, а Лиза была к этому решительно не готова. Она подозревала, что Вита видит ее насквозь и нарочно дразнит. Это было невыносимо: наблюдать их счастливые лица и супружеские ласки, вполне невинные при посторонних, но каждое их объятие или поцелуй вызывали в душе Лизы бурю ревности. А однажды она случайно увидела в приоткрытую дверь, как Сергей расчесывает волосы сидящей перед ним Вите. Лиза замерла на месте, не в силах оторваться от этой сцены, полной неимоверной нежности и любви. По ночам она невольно прислушивалась, и, хотя стены в старом доме были толстые, Лизе казалось, что она различает скрип кровати и стоны Виты, а иногда и действительно слышала приглушенный смех – каждый раз ей казалось, что смеются над ней. Тогда она плакала, накрывшись подушкой. Иногда по утрам Вита спрашивала невинным тоном:

– Ты плохо спала? Что-то бледной выглядишь. Надеюсь, это не мы тебе помешали? Мы старались потише!

И Вита томно потягивалась, как сытая кошка. В такие минуты Лиза готова была ее убить. Лизе казалось, что из них двоих сильнее увлечен Сергей, а Вита просто морочит ему голову. Разве такая девчонка способна на сильные чувства?! Однажды она не выдержала и выговорила Вите:

– Почему ты так себя ведешь?

– Как?

– Словно ты избалованный ребенок, а не взрослая женщина. Замужняя! Ты должна уважать мужа, а ты дразнишь его. Дерзишь.

– Ну и что? Сереже это нравится. Он любит меня баловать.

Лиза только страдальчески сморщилась: она даже про себя не могла назвать Сергея Валентиновича «Сережей»! Но однажды Лизе пришлось переменить свое мнение. Она вернулась из библиотеки страшно голодная и, поставив чайник, решила пригласить для компании Виту. Екатерина Леонтьевна оправилась в гости к дочери. Лиза открыла дверь и увидела, что Вита стоит у окна.

– Пойдем чай пить, – позвала Лиза. – Я мармелад купила.

– Я не хочу, спасибо… – тихо ответила Вита. Голос у нее был странный, и Лиза подошла поближе:

– А что ты тут стоишь в темноте?

– Я Сережу жду.

– Он не предупредил, что задержится?

– Нет… Я его со вчерашнего дня не видела… Утром я спала, когда он ушел…

– Ты что, плачешь?

Лиза не выдержала и обняла Виту за плечи, та тут же заплакала в голос.

– Вита, да ты что?!

– А вдру-уг… что-то случи-илось?..

– Да еще же совсем не поздно. Всего девять!

– Он обычно в семь прихо-одит…

– Ты что, с семи тут стоишь?

Вита только кивнула.

– Вот сумасшедшая! Послушай, он, наверное, к Ольге зашел. Там тетя Катя, он с ней вместе и придет.

– Он мог бы позвонить…

– Наверное, заговорился. Да он придет с минуты на минуту! Пойдем, попьем чайку. От того, что ты тут стоишь, он быстрей не появится.

– Я не могу! Мне кажется, пока я смотрю в окно, с ним ничего не случится.

– Вита, ну что ты, как маленькая…

– Не знаю! Я не знаю, что со мной! Я никогда такой не была! – Вита смотрела на Лизу с отчаянием. – Он словно на поводок меня привязал, понимаешь? Я как собака! Сказали: «Место!» – и я сойти не могу. Мне так без него плохо, ты не представляешь. Каждый раз как будто кусок души отрывается, такая боль!

– Господи… Бедная девочка…

И Лиза, чувствуя, что сама сейчас заплачет, изо всех сил обняла Виту, потом стала целовать ее зареванное лицо. Вита, засмеявшись сквозь слезы, тоже поцеловала Лизу:

– Спасибо тебе, спасибо! Ты такая милая! А я вечно тебя донимаю! Потому что боюсь…

– Чего ты боишься? – удивилась Лиза.

– Я всех вас боюсь! Мне так трудно! Все же чужое вокруг. А я никак не привыкну. Ты-то хозяйственная, домовитая. А я ничего не умею! И не успеваю ничего. Даже завтрак Сереже и то ты готовишь! Я только соберусь, а ты уже приготовила. Думаешь, я не понимаю, что ты была бы ему лучшей женой, чем я?

– Но любит-то он тебя, – растерянно произнесла Лиза. Такого она никак не ожидала. – Прости, я не знала, что ты так болезненно это воспринимаешь! Хочешь, я научу тебя готовить?

– Любит… Иногда мне кажется… Ты же слышала, как он меня называет? Басулька! Знаешь, что это значит? Безделушка! Понимаешь? Я его развлекаю, и все. Игрушка! Молодая, хорошенькая, горячая… Наиграется – и что потом?

– Вита… Что ты такое говоришь?

– Я же за ним целый год бегала! Проходу не давала! Мне стыдно было, а я ничего поделать с собой не могла. И вот, навязалась…

– Вита, послушай! – Лиза сглотнула ком, застрявший в горле, и продолжила, заглядывая Вите в глаза: – Он тебя любит. Ты совершенно напрасно мучаешь себя этими глупостями! Ты за ним год бегала, говоришь? А знаешь, что с ним было? Он же почти не спал! Так переживал, что даже похудел. До встречи с тобой это не человек, а одна тень была. А теперь он счастлив. И это благодаря тебе. Он прямо светится, когда на тебя смотрит!

– Ты правда так думаешь?

– Нет, я так не думаю. Я это каждый день своими глазами вижу. Он тебя любит. И перестань на пустом месте трагедию разводить! Ты за свое счастье должна каждую минуту Бога благодарить, а ты ерундой какой-то занимаешься. – Лиза хотела было еще добавить: «Не искушай судьбу», но не стала, а просто сказала: – Ну что, пойдем чай пить?

– Ладно, пойдем. И что это я в самом деле?.. Спасибо тебе. Ты мне как-то мозги прочистила.

Когда Сергей наконец появился, Вита не сказала ему ни слова упрека – только улыбалась, ластилась и с обожанием заглядывала в глаза, а Лиза вдруг испугалась, она подумала, что рано или поздно Вита останется одна – конечно, Сергей Валентинович уйдет первым, все-таки он старше на двадцать пять лет! И как Вита это перенесет? Улучив момент, она подошла к Сергею:

– Сергей Валентинович, я хочу кое-что вам сказать. Не могли бы вы заранее предупреждать Виту, что задержитесь? Она очень переживает. – И торопливо договорила, видя, как Сергей сдвинул брови: – Сегодня она весь вечер простояла у окна, дожидаясь вас. И даже плакала!

Сергей некоторое время мрачно смотрел на взволнованную Лизу, потом сухо сказал:

– Я буду иметь это в виду, спасибо. – И добавил, усмехнувшись: – Забавно, что это говорите именно вы. Вы же не выносите Виту.

– С чего вы это взяли? – воскликнула Лиза. – Я очень тепло отношусь к Витоше.

– Ну-ну, – усмехнулся Сергей и вышел в коридор, откуда тут же донесся визг и смех Виты. Он неожиданно поймал ее, выходящую из ванны, и подхватил на руки. С тех пор Сергей всегда предупреждал жену о своих возможных задержках и слегка ослабил натяжение того «поводка», на котором ее держал: конечно, он делал это сознательно, но слегка перестарался. Вите сразу стало легче, но с наступлением беременности она снова начала впадать в душевную «мряку», как она это называла. И хотя Лиза относилась к Вите гораздо мягче, чем раньше, она все-таки вздохнула свободно, когда та вернулась к отцу. И сейчас, засыпая в обнимку с котенком, которого они почему-то решили назвать Трофимом, Лиза снова задумалась о Вите: как-то она справляется, совсем одна? Здесь они нянчили Мариночку в шесть рук, а там один отец в помощниках. Может, отдала в ясли?

Вита справлялась. Она окончательно бросила учебу, нашла необременительную работу неподалеку от дома, постриглась, начала новую жизнь. Ни с какими яслями она не стала связываться: Аночка с радостью вызвалась помогать, ее дети выросли, муж умер… Далековато ездить из Медведкова, ну да ничего – и переночевать иногда можно. Так что помощница у Виты была. Вита старалась так заполнить свою жизнь, чтобы к ночи падать от усталости: она вычистила квартиру, разобрала книжные шкафы, перемыла всю посуду и перестирала всю одежду. Она убиралась каждый день и даже иногда мыла лестницу в подъезде, все шесть этажей. В доме царила идеальная чистота и порядок. Вита сознавала, что в этом есть что-то маниакальное, но ничего не могла с собой поделать.

А Николай так толком и не оправился. Он по-прежнему преподавал и продолжал готовить свой учебник, но в обыденной жизни путался, то и дело забывая какие-то мелочи. Он сознавал эту свою слабость и писал сам себе напоминания, развешивая листочки по всей квартире. «Ой, что-то совсем плох наш Аристафович!» – вздыхала Аночка, а Вита только хмурилась. Главная путаница была по поводу Верочки, Виктории каждый раз приходилось напоминать ему, что мама умерла. Иной раз Николай, умиленно глядя на внучку, говорил: «Витоша совсем большая стала, правда, Верочка?» – И Вита, переждав мгновенный спазм боли, нежно ему отвечала: «Да, папочка, Марина подросла», а он растерянно моргал, чувствуя неловкость, но не понимая почему. И видя, как отец силится вспомнить, что произошло, и страдальчески морщится, Вита с силой вонзала ногти в ладонь, сознавая: это наказание она заслужила.

Николай скончался после второго инсульта, когда Мариночке исполнилось четыре. Похороны были многолюдными, с долгими прочувствованными речами и множеством венков. Поминки организовали на кафедре, и Вита, посидев там немного, уехала домой, чтобы отпустить Аночку. Потом она машинально вымыла полы, рассеянно собрала игрушки, разбросанные дочкой, – та увлеченно рисовала цветными карандашами, подаренными Аночкой, на оборотах черновиков дедовой диссертации, выбросить которые у Виты не поднялась рука.

Вита стояла в дверях большой комнаты и смотрела на дочь, прекрасно сознавая, что только одна Марина держит ее теперь в этом мире. Девочка была очень похожа на нее в детстве: пепельные косички, серые глазищи с длинными ресницами, нежный рот – просто одно лицо. Любуясь дочерью, Вита невольно бросила взгляд в зеркало: бледное осунувшееся лицо, мрачный взгляд. Она чувствовала, как ожесточение овладевает ее сердцем – ожесточение, злость и обида на мужа: как мог он уйти, как мог оставить ее и дочку? Вита закрыла глаза, мгновенно раскаявшись в этих постыдных чувствах. «Это я виновата! – подумала она. – Поэтому они все меня покинули…» И мучительный страх за дочь овладел ее измученной душой: что ждет в будущем бедную девочку, такую трогательную и беззащитную, нежную и слабую? Разве сможет она защитить своего ребенка? Разве справится она с этой безжалостной и несправедливой жизнью?

Вдруг зазвенел дверной звонок, и Вита вздрогнула, она никого не ждала. За дверью оказалась невысокая полная женщина, совершенно незнакомая. Она взволнованно смотрела на Виту, а в руках держала корзинку и большую хозяйственную сумку.

– Смирновы здесь проживают? – спросила женщина, робко улыбнувшись.

– Здесь.

– Могу я увидеть Николая Аристарховича?

– Не можете… – растерялась Вита. – Он… Он скончался. Сегодня похоронили.

Женщина выронила свое барахло, всплеснула руками и залилась слезами, горестно воскликнув:

– Опоздала!

Вита смотрела на нее в полной растерянности, а женщина вытерла лицо концами повязанного на голове платка, поклонилась Вите, подобрала свои сумки и быстро побежала вниз по лестнице. Вита рванулась вслед за ней, догнала, схватила за руку:

– Постойте! Вы кто?

Женщина остановилась, поглядела на Виту, слезы так и текли из ее глаз, потом сказала, горько усмехнувшись:

– Не рассказывал Коленька про меня, да? Я Зина. Зина Потапова.

– Зина… – повторила Вита. – А по отчеству вас как?

Та махнула рукой:

– Да какое отчество! Зина и все. Михайловна.

– Пойдемте, Зинаида Михайловна! Поговорим, чайку попьем. Вы же откуда-то издалека приехали?

– Ну да, с Урала, – шмыгнув носом, ответила Зина и послушно побрела вслед за Витой на кухню. – А ты его дочка? Витоша? Он часто про тебя писал.

– Правда? А вы откуда его знаете?

Зина вдруг страшно покраснела, даже рукой закрылась и пробормотала так тихо, что Вита еле расслышала:

– Так я ж жила с ним… Сразу после войны. Почти год прожили, потом Коленька все вспомнил. Ну и уехал к вам. А как же – семья, это святое! – Зина подняла глаза на потрясенную Виту: – Значит, он так и не рассказал?..

– Нет, я не знала.

– Он давно что-то не писал, и я стала волноваться. Потом подумала: а возьму да съезжу! Повидаемся! И вот… не успела! Он болел, да?

Она снова всхлипнула, и Вита торопливо подвинула к ней чашку с чаем.

– У папы два инсульта было. Тяжело уходил.

– Бедный! Бедный Коленька! И ты-то – совсем одна, сиротка. Без мужа, с ребенком. Трудно, поди?

Вита пожала плечами. Зина тяжко вздохнула и вдруг засуетилась:

– А я ж гостинцы вам привезла! Вот, смотри-ка – это кедровые орешки, и в шишках, и россыпью. Я так с корзиной вам и оставлю. Сама набирала, сама шишки шелушила…

– На кедр забирались?

– Зачем? Палкой по стволу стучишь, шишки и осыпаются! Знаешь, как орешки-то чистить? Сначала кипятком обдай, подержи маленько, а потом сразу в ледяную воду. Скорлупа легче отходить станет. Только много сразу не ешьте, они тяжелые для желудка. А вот клюква! Брусника еще моченая! – Зина доставала из сумки бесчисленные баночки и сверточки. – Грибы белые, тоже сама собирала, сама в печи сушила.

– А вы не в городе живете? Ну, раз печь есть?

– За городом! Поселок под Свердловском. Домик у меня деревянный, сад-огород есть. Коленьке нравилось… Картошку садим, моркву всякую, капусту. Цветов у меня полно. Даже розы есть! Но заботы много, холода-то у нас какие, только и смотри, чтоб не вымерзло.

– У вас большая семья?

– Никого нет. Одна я. Вот… вы еще…

У Зины вырвалось рыдание, но тут же она заулыбалась сквозь слезы, потому что в дверях показалась Марина:

– Мама, смотри, что я нарисовала!

Увидев незнакомую тетеньку, девочка засмущалась, но Зина так ласково ей улыбалась, протягивая пахнущую смолой кедровую шишку, что Марина осмелела и подошла. Зина сразу подхватила ее, усадила на колени и несколько раз поцеловала пепельную макушку:

– Деточка ты моя! Кровиночка Коленькина!

Вита оставила Зину ночевать, как та ни упиралась, ее поезд отходил вечером следующего дня. Полночи они проговорили, рассказывая друг другу про «Коленьку», а когда Зина поутру собралась уходить, надеясь еще побывать на Красной площади и в ГУМе, Вита отдала ей часть отцовских фотографий. Зина обрадовалась и попросила:

– А свою не дашь? И Мариночки?

– Да, конечно!

– Еще бы на фотографию мамы твоей поглядеть, если можно!

– Да вы на меня поглядите, мы с ней очень похожи.

Но все-таки принесла Зине родительскую свадебную фотографию. Зина долго смотрела, потом печально сказала:

– Красивая, что говорить. Как же Коленька ее любил…

Вита поморщилась и внезапно сказала:

– Лучше бы он с вами остался. Может, и не умер бы так рано.

– Ну что ты, что ты! Не надо так говорить! Что ты, деточка…

И Зина сильно обняла Виту, погладила по голове и поцеловала несколько раз ее бледные щеки:

– Он без вас жить не мог, особенно без тебя!

Они наконец распрощались, и Вита сказала:

– Вы пишите нам, а то и приезжайте, хорошо?

– Хорошо, – Зина слегка помялась, а потом выпалила: – А может, вы ко мне переберетесь? Москва, конечно, столица… Но у нас так хорошо, спокойно. Природа опять же, огород, все свое! Курочек я держу, можно свинку завести. Уж Мариночке бы так хорошо было! Ты подумай, деточка.

– Ладно, – улыбнулась Вита. – Я подумаю.

И покачала головой, закрыв дверь. Курочки, свинка! Бедная Зина…

А ночью Вите приснился странный сон: они с Мариной жили у Зинаиды в маленьком деревянном домике с русской печью и разноцветными половиками. Был жаркий летний день, все цвело вокруг, летали бабочки, где-то беззлобно лаяла собака, толстый кот лежал в тенечке, лениво помахивая кончиком хвоста, Зина что-то делала в огороде, отец – Вита это знала! – отдыхал где-то в домике, в прохладе, а Марина прыгала у калитки и вдруг закричала:

– Идет, идет! Папа идет!

Вита пошла к калитке, улыбаясь в предвкушении встречи: как давно она не видела мужа! Как соскучилась! Сердце ее замирало, а солнце слепило глаза, и она никак не могла разглядеть, кто же там движется в конце улицы – Сережа?

Вита проснулась и некоторое время лежала, чувствуя, как овладевает душой привычная тоска. Она подумала: «Может, и правда переехать к Зине? Это уж будет совсем новая жизнь». И невольно улыбнулась, вспомнив сон: давно не испытывала она такого радостного покоя и безмятежности, словно сам воздух состоял там из любви. Потом решительно встала и пошла готовить завтрак. Но еще долго возвращалась в мыслях к своему сну: «А Сережу-то я так и не увидела!» И все больше крепла в ее душе решимость переехать к Зине, словно там, в маленьком домике с разноцветными половиками, ее и в самом деле ждали отец с Сережей – живые, здоровые, любящие и любимые.

Эпилог

Телефон зазвонил вечером, когда Виктория Николаевна и Марина сидели каждая в своем углу с книжками. Виктория сняла трубку, слегка недоумевая: звонить им было особенно некому. «Наверное, это подружка Марины, как ее?.. Наташа, кажется», – подумала она и тут же вздрогнула от звука хорошо знакомого, но забытого голоса:

– Витоша? Здравствуй, дорогая!

– Здравствуйте, Ольга Валентиновна, – медленно произнесла Виктория. Она мгновенно почувствовала себя двадцатилетней девушкой, трепетавшей перед великолепной и проницательной Ольгой. Она тогда, конечно, храбрилась, но внимательный взгляд Сережиной сестры всегда наводил на нее беспокойство. И это имя – Витоша, которым ее давно уже никто не называет.

– У нас тут горе, Витоша. Мама умерла. Похороны завтра, на Ваганьково. Там и отпевать будут. В одиннадцать. Ты придешь?

– Да, я приду, – ответила Виктория и тут же пожалела, что согласилась, но противостоять Ольге ей всегда плохо удавалось.

– Хорошо, а то и помянуть-то особенно не с кем.

Виктория подумала, что не пойдет на поминки, но не стала говорить об этом Ольге.

– Может, захватишь Мариночкины фотографии? Хочется посмотреть на племянницу. Сколько ей уже?

– Почти пятнадцать.

– Ну ладно, завтра увидимся.

Повесив трубку, Виктория спохватилась, что не выразила никаких соболезнований. Ей было жаль Екатерину Леонтьевну, которая всегда хорошо к ней относилась. Они как-то случайно встретились в ГУМе на третьей линии – года два… или три? Пожалуй, три года назад. Как нарочно, Виктория была с Мариной, и Екатерина Леонтьевна сразу так и рванулась к девочке, но под суровым взглядом Виктории опомнилась и просто погладила по голове удивленно смотревшую на нее Марину. Они перебросились парой слов и быстро расстались, уходя, Виктория спиной чувствовала взгляд Екатерины Леонтьевны, полный безнадежной тоски. Сколько же ей тогда было лет? Семьдесят семь? Или больше? Выглядела она прекрасно – все они, Смирновы, отличались отменным здоровьем.

Виктория вздохнула и подумала, что придется разочаровать Марину: завтра они собирались вместе пойти в Третьяковку. А может?.. Может, все-таки взять дочку с собой? Но тогда придется рассказывать о прошлом, о Сереже, о своих родителях… Нет, не готова она ворошить это осиное гнездо! Пусть Марина повзрослеет. Как всегда, при мысли о дочери ее окатило волной смешанных чувств: нежность, радостное умиление, любовь и страх за будущее. А еще – горькое сожаление, что дочь ни капельки не похожа на своего отца, ни единой черточкой, ни единым жестом. Марина явно продолжала женскую линию, начатую еще матерью Верочки: все они, одна за одной, словно выливались все в ту же форму – изящные маленькие фигурки, овальные лица, серые глаза с длинными тонкими ресницами, нежный румянец, пепельные волосы. Мягкая женственность. Виктория только надеялась, что Марина не унаследовала Верочкиного безумия – эта тревожная мысль и подпитывала ее страхи.

Она решительно открыла дверь в комнату дочери, но не успела и рта открыть, как Марина подняла голову от книги и сказала:

– Мам, ничего, я и одна схожу в Третьяковку. Или Наташку позову. А мы с тобой потом в Пушкинский пойдем, да? А кто умер?

– Одна… старая знакомая…

– Хорошая?

– Хорошая.

– А ей много лет было?

– Восемьдесят, кажется.

– Ну-у, это много. Но все равно жалко!

И Марина снова уткнулась в книгу, а Виктория медленно отступила и прислонилась к стене, жадно хватая воздух, – ей казалось, что последние несколько мгновений она вообще не дышала. Значит, это правда. Пару раз так уже случалось. Марина вдруг отвечала на невысказанные вопросы матери, но Виктория убеждала себя: показалось, не может быть! Но сейчас это произошло снова. Так вот что досталось девочке от отца: необъяснимая и пугающая способность читать чужие мысли. Своим рациональным умом Виктория не могла постигнуть, как это вообще возможно, и просто смирилась с особенностями мужа и его сестры. А теперь выясняется, что и Марина… Хорошо, что девочка пока этого не осознает. И пусть не догадывается как можно дольше. Надо просто не обращать внимания, делать вид, что ничего особенного не происходит. Ничего, как-нибудь…

Народу на отпевании действительно было немного. Стоя у гроба с желтой восковой свечкой в руке, Виктория не чувствовала никакой скорби, только неловкость. Она слушала, как слабым тенорком нараспев читает молитву священник, как басисто подпевает дьякон, размахивая кадилом, и крестилась в положенных местах, беззвучно повторяя: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Аминь!» – а сама незаметно рассматривала стоявших напротив Ольгу и Лизу в черных платочках: Лиза в простеньком, а Ольга в кружевном. Обе, конечно, постарели, но по-разному. Лиза словно усохла и выглядела классической старой девой, а Ольга по-прежнему была великолепна, хотя и погрузнела.

Сбежать после отпевания, как хотелось, Виктории все-таки не удалось. Ольга цепко ухватила ее под руку, и пришлось идти вместе со всеми к вырытой могиле – в той же ограде был похоронен Сережа, а еще раньше – его отчим. Ольга не отпускала Викторию, и та, совершенно ослабев, дала увлечь ее в маленький автобус и увезти на Сивцев Вражек, где она не была тринадцать с лишним лет. Пока все суетились вокруг стола, Виктория зашла в комнату, в которой они когда-то обитали с Сережей. Она так волновалась, что плохо видела окружающее, и ей вдруг показалось, что там совсем ничего не изменилось, только прибавилось фотографий на комоде. Виктория шагнула вперед и уставилась на разномастные рамочки, из которых на нее смотрел Сережа: вот их свадебная фотка, а вот он с маленькой Мариной… И та, любимая, где двадцатилетний Сережа смеется рядом с сестрой. Острая боль ударила ее прямо в сердце, пронзила насквозь, и Виктория…

И Вита зарычала сквозь стиснутые зубы, потом хрипло завыла и несколько раз с силой ударила кулаками по комоду, разбив костяшки. Сползла на пол и скорчилась там, рыдая взахлеб – билась о комод, стараясь болью физической перебить ту, другую, раздиравшую ей душу в клочья. Она плакала впервые за эти годы, что прожила без Сережи. Ни на его похоронах, ни на похоронах отца она не проронила ни слезинки, а сейчас оплакивала всех сразу. Чьи-то руки вдруг подхватили ее и крепко прижали, теплое облако любви и сострадания накрыло с головой, и Витоша перестала биться и рыдать – просто плакала, обнимая Ольгу за шею.

– Шшш… Тихо, тихо… Бедная моя девочка… Ничего, как-нибудь. Как-нибудь. Ну что ж теперь?.. Ничего не поделаешь… Так и жить… Как можем, так и жить… – не очень вразумительно утешала ее Ольга, у которой тоже в глазах стояли слезы. Они долго просидели на полу, обнявшись, потом Ольга заглянула Виктории в глаза: – Ну что? Отпустило?

Та покивала, потом снова всхлипнула:

– Ни разу! Даже не приснился ни разу! Ушел, и все!

– Но ты же сама не хотела его видеть, разве нет? Ни видеть, ни вспоминать.

– Так он поэтому не приходил?

– Я думаю, да. Ну что, будем подниматься? А то у меня нога затекла. Помоги-ка мне! Давай напьемся, что ли?.. Выпьешь водочки?

Виктория снова кивнула. Ей действительно стало легче, словно отошла наконец заморозка, которую она сама на себя и навела. Старушки, пришедшие помянуть Екатерину Леонтьевну, уже ушли, и они допоздна разговаривали втроем. Вернее, вчетвером: большой пышный рыжий кот улегся в кресло и внимательно наблюдал за происходящим, иногда жмурился, но уши были все равно настороже.

– Ах, какой красавец! – сказала Вита и потянулась погладить.

– Нет-нет, не трогай, а то укусит! – сказала Ольга. – Их сиятельство не любят фамильярности. Да, Трофим Феофилактыч? Старый уже, почти четырнадцать лет у нас живет…

Трофим Феофилактыч не снизошли до ответа, только величаво взмахнули хвостом. Ольга с Лизой жадно разглядывали фотографии Марины, которые выложила Вита.

– Красавица какая выросла! – сказала, улыбаясь, Лиза. – Вся в маму!

Вита только махнула рукой: где она, моя красота!

– Хорошая девочка! Отличница небось? – спросила Ольга, и Вита подтвердила:

– Отличница! Разумная девочка получилась. Но очень застенчивая. Домашняя, книжная.

– Да как же ей такой не быть, когда ты над ней трясешься. Я же вижу. – Ольга нежно погладила Виту по голове. – Не надо так переживать. Ты все равно не сможешь защитить ее от жизни.

– Не смогу, верно. Девочка-то у меня хорошая, да я мать никудышная?..

– Не может этого быть.

– Может. Тепла во мне нет. Нежности. Холодно моей девочке с такой матерью. Пока она маленькая была, у меня еще получалось, а как выросла… Самой тошно от собственной жесткости. И срываюсь я на нее! Потом мучаюсь. А, ладно! Давайте лучше выпьем!

– За тебя выпьем. – Ольга подняла бокал с красным вином. – За тебя, за Мариночку, за вашу любовь и нежность. И еще – помни, что у тебя есть мы. И мы вас любим. Как ты живешь, Витоша? Расскажи.

– Скучно.

– Ты одна?

– Одна.

– И что, даже не пыталась?..

– Пыталась. Когда папы не стало, мне так одиноко было…

– Но почему ты к нам не пришла! – воскликнула Лиза, а Ольга сурово на нее взглянула: не встревай.

– И был такой Веня… Веня Колыванов, – продолжила Вита, печально глядя на Ольгу с Лизой. – Да он и сейчас есть. У нас с ним в юности что-то вроде романчика намечалось. Потом Сережа возник, и все оборвалось. А он меня так и любит с тех пор. Я подумала: вдруг получится? Все-таки давно его знаю. И не получилось. Не смогла я. Нет. Как это можно без любви делать, не понимаю! А любви во мне нет ни капли. Иссякла. Так что… Но я не особенно страдаю, правда.

Ольга только вздохнула. Расставаясь, Вита неожиданно для себя самой вдруг обняла Ольгу и поцеловала: в одну щеку, в другую, потом в губы – со смутным ощущением, что целует Сережу. Ольга заплакала и, улыбаясь сквозь слезы, попросила:

– Ты уж не забывай меня. Звони. А то и заходи, если сможешь.

– Я буду заходить. Обязательно буду. Ты простила меня?

– Конечно, дорогая.

Пока Виктория переживала встречу с прошлым, ее дочь бродила по залам Третьяковской галереи, рассеянно разглядывая картины – около некоторых задерживалась надолго, другие пропускала. Она не очень разбиралась в живописи, поэтому ее больше привлекали сюжеты и многолюдные композиции, которые можно было читать, словно текст. Как у передвижников. Или вот Федотов – «Сватовство майора», например. Прямо пьеса Островского! С пейзажами и натюрмортами тоже все было понятно: вот это стул – на нем сидят, вот стол – за ним едят. Грачи прилетели, мишки в лесу, лебеди над морем…

Через зал Врубеля она пробегала, чувствуя неясное беспокойство: Врубель Марину пугал. Усмехался пронзительно-голубыми глазами из-под нависших бровей Пан, грустили колдовские очи Царевны-Лебедь, а невыразимо печальный Демон вызывал у Марины настоящий озноб души – она каждый раз вздрагивала, проходя мимо. Но тем не менее ее почему-то тянуло к тревожной врубелевской мешанине красок и образов.

Она осторожно заглянула в зал: а вдруг они ожили, все эти Паны и Демоны? Никто не ожил, но зато перед Царевной-Лебедью появился художник-копиист: уселся на низенькой скамеечке, поставил мольберт, но пока не писал, а просто смотрел. Марина на цыпочках подобралась поближе и заглянула ему через плечо – белый холст был девственно чист. Потом покосилась на художника: молодой человек лет двадцати, не больше – крупный, черноволосый. Красивый… Он не обратил на Марину никакого внимания, и она потихоньку отошла: смотреть было не на что – когда он еще раскачается писать! А на Царевну что толку смотреть – уже видела. И Марина направилась к выходу, на ходу сочиняя сказку: художник сделал копию с Врубеля, принес домой, а там Царевна вдруг ожила и сошла с полотна. Что бы он стал с ней делать? С такой вот необыкновенной! Марина захихикала, не зная, что только что заново сочинила миф о Пигмалионе и Галатее – эту историю она пока что не читала.

А молодой художник вдруг очнулся и огляделся: что-то такое ему померещилось… необычное. Но вокруг толпилась обыкновенная музейная публика. Художник посидел-посидел, потом собрал все свои пожитки и тоже пошел к выходу, осознав, что сегодня ничего у него не получится. Не то настроение. Совсем не то. Ладно, в другой раз. Можно сейчас пойти и попробовать написать церковку на Пятницкой… Точно! И он бодро двинулся в сторону Пятницкой. По другой стороне улицы медленно брела Марина, раздумывая, каким путем отправиться домой – сразу выйти на Садовое или пробираться путаницей переулков? Так они и шли, не замечая друг друга, и пути их представляли собой две параллельные линии – до первого угла, где они разойдутся в разные стороны, чтобы встретиться только через десять лет, узнать друг друга и полюбить на всю жизнь. Сейчас же они чувствовали неясное томление и смутную тоску, заставлявшую их внимательнее обычного вглядываться в лица прохожих, хотя оба не понимали зачем.

Весь вечер Марина пребывала в этом странном душевном состоянии и даже не сразу заметила, что мать вернулась домой. А Виктория с печальной нежностью разглядывала задумавшуюся дочь – та, уже в ночной рубашке, застыла перед зеркалом со щеткой в руке, а ее полурасплетенные пепельные косы, перекинутые на грудь, спадали почти до колен.

– Давай я расчешу тебе волосы?

Марина вздрогнула и обернулась к матери:

– Ой, ты уже пришла? А я и не услышала.

Виктория подошла к дочери, взяла у нее щетку. Марина, расплетя косы, перекинула их на спину и с радостным удивлением посмотрела на мать: последний раз Виктория причесывала дочь, когда той было лет одиннадцать. У Виктории все так и дрогнуло внутри – она чуть было не обняла дочь, но так и смогла преодолеть себя и принялась бережно водить щеткой по длинным прядям, сверкавшим в желтом свете люстры словно бледное золото. Вдруг свет стал ярче, теплее. Виктория огромным усилием воли подавила рыдание, живо ощутив присутствие Сережи: он стоял у Виты за спиной и водил ее рукой, скользящей по волосам их дочери. Время замедлилось, потом и вовсе остановилось. Сережа обнял обеих, и призрачные отражения трех фигур постепенно растаяли в зеркальном стекле.

Примечания

1

«До каких же пор, Катилина, ты будешь злоупотреб-лять нашим терпением?» – Цицерон, «Речи против Катилины», I, 1, 1.

2

Пока живы, будем жить! (лат.)

3

«Пока живы, о Лесбия, будем любить!» – Гай Валерий Катулл.

4

Коллекция известного пушкиниста Александра Федоровича Онегина-Отто была в 1928 году передана в Пушкинский дом.

5

Басулька – безделушка; малёхотная – маленькая.

6

«Oje vita, oje vita mia…» – начало припева неаполитанской песни «Влюбленный солдат»: «О жизнь, о моя жизнь, О сердце, о мое сердце. Ты – моя первая любовь, Ты первая и последняя для меня…»

7

– Сколько вам лет, юная фройляйн?

– Пятнадцать, господин офицер.

– Не бойтесь. Пожалуйста, берите это и уходите (нем.)

8

Строка из стихотворения А. Блока «Девушка пела в церковном хоре».

Content

Темные воды
Евгения Перова

Пролог

Часть 1. Возвращение

Часть 2. Никто пути пройденного у нас не отберет

Часть 3. Удар молнии

Часть 4. Oje vita, oje vita mia…

Часть 5. Примирение

Часть 6. О всех, забывших радость свою…

Эпилог

Примечания