Алина Витухновская

Человек с синдромом дна

Издательский дом «Выбор Сенчина»

© Алина Витухновская, 2017

ISBN 978-5-4485-5511-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Необтесавшаяся

У нас в Сибири говорили про молодых парней и девушек, которые выбивались из общих норм: «Ниче-о, пообтешится о жизнь». В последние годы я замечаю, что и сам я, и большинство моих сверстников «пообтесались» об эту самую жизнь. Часто слышу такое успокаивающее, но, как я уверен, лживое изречение: «У того, кто в молодости не был революционером, — нет сердца. У того, кто в зрелости не стал консерватором, — нет мозгов».

Один из очень немногих известных мне людей примерно моего возраста, кто не пообтесался о жизнь, а вернее, о те правила, что когда-то, может, несколько тысяч лет, стали считаться нормой, — Алина Витухновская.

…В начале 1994 года до далекого от Москвы Абакана, где я в то время часто бывал и живал, добралась уже порядком потрепанная, зачитанная книжка «Аномализм». Повесть, помещенная в ней, помню, нас — мы, человек десять, не считали себя радикалами, маргиналами, а просто хотели жить иначе, чем это было принято — поразила.

К тому времени нам уже была известна «Старуха» Хармса, Сартр, Мамлеев. Но «Аномализм» отличался от них. Наверное, в первую очередь тем, что этот жуткий, онтологически (мы это слово тогда любили) жуткий текст написала наша сверстница, девушка лет двадцати. На обложке было указано, как ее зовут: «Алина Витухновская».

Потом появилась «Детская книга мертвых», которая стала для меня первой книгой не советских, не антисоветских, а каких-то совершенно других стихотворений. Вернее, совершенно другой поэтики. И по форме, и, что важнее, по смыслу…

С тех пор я старался не пропускать новые книги и публикации ее стихотворений, прозы, статей. Бывал на вечерах Алины в музее Маяковского. Это были настоящие концерты, очень мощные по энергетическому воздействию. Не знаю, как для других, а для меня это воздействие было со знаком плюс. Взбадривало и укрепляло.

Мы с Алиной Витухновской, наверное, совершенно разные, может быть, полярные эстетически. Но ее ощущение окружающего мира мне близко. И так же, как она, я хотел бы его изменить. И примерно теми же, для кого-то странными средствами, что и Витухновская.

Эта книга, «Человек с синдромом дна», быть может, самое прямолинейное высказывание Алины. Многих, предвижу, ее суждения, афоризмы приведут в ярость. Я и сам, пообтесавшийся, наполненный теленовостями и пропагандой последних лет, кое-чему возмущался.

Но когда Витухновская критикует, очень жестко критикует, власть, нелицеприятно отзывается о тех, кого называют «ватники», о России, об обывателях, то очевидно имеет в виду всю нашу цивилизацию. Неправильную цивилизацию. И обзывать ее нацпредательницей так же абсурдно, как и в свое время Льва Толстого. Просто Витухновская родилась и живет в России. Нелепо было бы, если бы она сфокусировала свое внимание на иной стране.

Сейчас происходит стремительное усреднение человеческого сознания. Курс на единомыслие. Это ужасает, но и затягивает. Невозможно жить в обществе и быть от него независимым. Вернее, независимым от пресловутого общественного мнения. Невольно начинаешь сомневаться в своем мнении, подстраиваться, а потом и искренне его разделяешь.

Книга «Человек с синдромом дна» раздражает, но это полезное раздражение. Оно демонстрирует, что ваш мозг еще жив. Нечастое явление нынче.

Роман Сенчин

* * *

Вы — имеете право, ибо Вы — настоящий поэт. Я наконец-то поняла Ваши стихи, я научилась их читать. Это другой язык, другая форма жизни. Вы нашли вход в мир, где нет иллюзий, в мир подсознания Бытия. Почище Алисы в Стране Чудес. И Вам дано войти в этот мир, жить в нем, хотя-бы два часа в сутки (больше не советую: не удастся вернуться) и описать его, переводя на наш язык. Я войти в Ваш мир, например, не могу. Но я могу заглянуть Вам через плечо. А большинство не может. Вы их пугаете. Вы абсолютно свободны и абсолютно правдивы. Вы не знаете страха, а они в нем живут. Вы сделали то, чего не сделал Бодлер. Он написал «Цветы зла». Но он надушил и накрасил. И посадил в горшок, и обвязал ленточкой. Красота не ужасает. Она — иллюзия. А вот Вы показываете и цветочки и ягодки зла. И Бытия. И Небытия. Без майи, без лучистого обмана. Достоевский делал что-то вроде, но не выдержал и соврал: Мышкин, Алеша Карамазов, мораль, христианство. Кафка — Ваш аналог в литературе. В поэзии Вам аналогов нет. Я все знаю о поэзии, хотя сама не пишу. Дали и Босх — аналоги в живописи. Вы очень дорого стоите, Алина. Ваш дар уникален. Хотя и страшен.

Валерия Новодворская

Человек с синдромом дна

Стихотворения и афоризмы

Нулевая колония

Умирает поэт. Но как в рацио реанимации

Повторяется стихотворение. Вертится

Как пластинка в истерике, в реинкарнации,

В коронации нерукотворным безверием,

Как Вертинский скрипит в кокаиновом холоде

КолокОлом, глаголом иль комом, что в горле Империи,

Ты застрянешь двухглавым орлом

или ором в той родине-мордоре,

В Лукоморге, на каторге,

дорогой Александр Сергеевич.

По усам нефть текла, но попала не в черные дыры,

Что не бездна, конечно, но тоже подобие рта.

Я там был, обменяв Бытие, на отсутствие мира.

То есть жизнь заменяет не смерть, но скорей пустота.

Отдыхай декоратор догадок — философ Хайдеггер.

Пустота не витальна и в этом ее красота.

Русь давно не сакральна.

В ней голем был собран из лего.

И имперский конструкт создается в «Икее.» Чиста

Сей колонии суть — нулевая игра симулякров.

Здесь «Иисус» стал давно симулякр, да и был симулянт.

Не корми имитатора, ибо ты сам имитатор.

А потом мародер. Опускающий крылья атлант —

Это ты. Все последние воины бескрылы.

Безымянны, безродны, и в свежих могилах лежат

Анонимные мы, те, которых ничто не манило

Защищать псевдородины вечный бессмысленный ад.

О непереводимости ада

Чем больше я вижу это остервенелое холуйство, эту всепрощающую долготерпимость, эту садистическую готовность к лишениям (и обрекание на них своих детей), эту агитпроповскую черве-угодливость, тем более отдаляюсь ментально от этого пространства, с которым связывают меня лишь Амбиции и Русский Язык, язык стремительно удаляющийся от смысла, перспективы и разумной репрезентации.

* * *

Чтобы в России прийти к власти надо иметь талант — выглядеть не очень умным человеком.

Мир как враг

Мир абсолютно демиургический («божественный») и абсолютно атеистический — одинаковый мир для меня.

Это все один и тот же онтологический враг, чье присутствие тянется из Небытия еще, но и в своем нынешнем несакральном исключительно материальном, непристойно физиологичном воплощении — не перестает беспокоить.

Мир видится все более атеистическим, глупо, бессодержательно зловещим — именно в России. Где все говорит о том, что дальше и больше ада нет.

Ад для меня — концентрат неудобства, не более. Гипертрофированная сущность мира вообще. Без всяких там преступлений, наказаний.

* * *

«Если бы мы любили своих детей, у нас бы не было войн», — нет, напротив, если бы вы любили своих детей, у вас бы не было детей.

Скрепостные

В моем мировоззрении некто — (сотворенный) — абстрактен, а никто — конкретен, ибо избежал определений и статусов мира. Он, в некотором роде неуловим. Поэтому мне предпочтительней быть Никто чем кем-то сформированным хоть отчасти этим миром.

* * *

Нынешний человек настолько деперсонализован, что принимая чужое, он декларирует — каждому свое.

* * *

Если мы не говорим о Ничто, ежели мы (теоретически) снижаем планки, мы можем говорить о совершенно Пустом Мире, Застывшем Мире, о мире, лишенном людей, движений, и (главное!) конкуренции. Мир, который тревожит своим наличеством, но уже не беспокоит. Ибо беспокойство — есть первое следствие присутствия Конкуренции, предмета для самоутверждения, не только если этот предмет являет собой нечто метафизически важное, но и если он просто наличествует, даже на периферии сознания-бытия. Так — для существ, подобных мне, конечно.

Мертвые и срам

Мертвые только его и имут. Во всяком случае, тонко «чувствуют» в отличии от «живых».

* * *

Добытие, о коем я часто упоминаю, и из коего следует моя подлинная сущность, тоже было вполне материально. При том что оно не было миром, «реальностью». А человека, как такового, в нем не существовало вовсе.

* * *

Начинать ценить «маленькие радости жизни» — так я понимаю окончательное падение. Безысходность.

* * *

Когда видишь чересчур хорошее отношение к себе, сразу же возникает желание расплатиться.

* * *

Умные дети рождаются мертвыми.

* * *

Аскетизм — высший из «пороков», ибо питается отвращением к человеку, а не завещанной христианами любовью. Презрение к человеку, а соответственно, к его «породителю» — вот высший «грех», нарушающий всю систему управления.

* * *

Люди полагают, что любят жизнь, но не самость. И возлагают подношения на алтарь ее. Как если бы акулу, что их пожирает, они, старательно прелюбодействуя, кормили бы деликатесами.

* * *

Астения — эта растянутая смерть. Во всей ее тщательной физиологичности.

* * *

Больше всего меня пугает в России тотальное раздвоение русского языка со смыслом, русского языка с политикой и, собственно, русского языка с личностью.

Политика меня увлекла именно в тот момент, когда я поняла, что она ворует у меня мой язык и мой смысл, потому что пространство России столь дискредитировано бессмыслицей, имитацией постмодерна, насилием и ложью, что слово перестает в нем что-либо значить.

И те люди и авторы, мыслители, которые вкладывали в слово нечто сакральное, нечто подлинное, выходит теперь, работали как рабы на нефтяных полях, ибо их слово осталось, их результат есть, их продукция есть, но нет права собственности и нет их самих.

* * *

Если бы физические страдания были ниже так называемых «духовных», то никакой духовности не существовало бы вовсе. При том, как Амбиция или же Подлинная Сущность, есть нечто превыше, и к духовности отношения не имеет. На человеческом языке это лишь некая энергия, иначе вы можете именовать ее физиологией. Мы не обидимся.

* * *

В забвении в миллион раз больше ценимой вами морали, чем в лживой, надиктованной, оправдывающей все «памяти». Память — камень на шее утопленника. Есть то, что следует забыть. Как и то, чему следует не существовать.

* * *

Есть такая вещь, как система ценностей. Людям с разными системами ценностей редко есть о чем говорить и уж совсем не о чем договариваться. Они попросту не нуждаются в друг-друге.

Проще говоря, «гитлер» не хочет быть «котиком». А если он станет «котиком», то умрет.

Это, пожалуй, последнее о психотерапии.

* * *

«Матрица» — это лишь разделяемое безволие. Своего рода «общественное соглашение» на уровне тонких материй.

* * *

Любите себя, какими вас нет. Так верней.

* * *

Любая людская тирания меркнет рядом с тиранией мироздания. От того всякий пафосный борец с тиранией выглядит несколько комично. То есть, его искренность под вопросом. Как под виселицей.

* * *

Более нет никакого «социализма», «капитализма». Есть некое общественное соблюдение договора. Общественного договора. Условности, подкрепленной законодательными гарантиями.

* * *

Ныне стоит исходить не из показного пародийного консерватизма власти, а из дремучего консерватизма подавляющего числа населения, сумевшего образоваться за последнее двадцатилетие.

* * *

Я смотрю на живую материю, на мир движущийся, тем более, на мирЪ витальный, как на исчезающее, смотрю как-бы со стороны смерти, и в этом смысле он не видится мне существующим, «всамделишным». Иначе я вижу вещи — в них основательность, будто они откусили себе часть времени. Вещь выглядит словно бы привитой от смерти. И лишь отсутствие вечности, тотальная конечность, Ничто являются гарантом, тем, что лишает беспокойства…

* * *

Анорексия — «болезнь» ангелов.

* * *

Сейчас пойдет много агиток в стиле — «революция — это плохо».

На самом деле революция — это смотря кому.

* * *

Счастье — одно из понятий, поглощающих смыслы. Липкая абстракция. Наивные профаны вопрошают — «Неужто думаешь ты, что, добившись того, что продекларировала, обретешь счастье?» Так мне счастья не надобно. Мне чего мне надобно — надобно.

* * *

И о деньгах, социальном статусе и пр. В мире их получают, чтоб влиться в Общество, в России же, чтоб отгородиться от него. (От «общества», конечно, во втором случае.)

* * *

Соцсети убивают пафос и масштаб. А великий человек без пафоса и масштаба — ничто. Ну как Лев Толстой без поместий. Не представляю, кстати, Калигулу в ФБ. Вот он восклицает — «Публика, где моя публика!» А ему пьяный Вася из условного какого-нибудь Новогиреево — «Здесь я.» И смайл. Хорошо, не дожил.

Сжатие реальности

Моим главным детским опасением было осознание того, что этот мир — и есть окончательная и бесповоротная реальность. И что она, реальность эта чудовищна и бесконечна. Чистое осознание ада, вполне себе архетипического ада, правда в иной, несколько сюрреалистической интерпретации. Родившись, я не могла поверить в подлинность мира. Безысходность понимания настигла меня лет в шесть. И сохранилась по сию пору. Правда ныне я верю в неизбежную конечность мира. Можно назвать это сжатием или сворачиванием ада. Или же — скручиванием, уползанием вечности.

* * *

Интеллигентный человек от чего-то до конца не верит, что другой может превратить свою трагедию в пиар. Он вообще не умеет рационализировать трагедию. То есть, не понимает самоЮ природу сверхдейственной смеси — «Гешефт-гештальт». Я-то понимаю.

* * *

Глупо думать, что чудовище прячет в себе нечто ранимое. Если что и ранит его, то недостаточность своей чудовищности.

* * *

Кому-то вижусь я «носителем ницшеанской идеологии». Какая нелепость! Идеология у меня своя. К тому же — Ницше и ницшеанцы — нечто вообще непересекающееся и несовместимое.

Ницше сделал для своего века все, что мог. Для этого он уже не сделает ничего.

Да и что есть, к примеру, сверхчеловек? Всего лишь лучший среди равноубогих.

Иметь и не быть

— Вы находитесь в метафизическом скиту. Я имею в виду опозиционность Бытию (простите уж за словечко), сквозящую через все, что Вы пишете и говорите.

При этом Вы ярый союзник материальности, не так ли? Власть, деньги, вот это все (репарации Бытия?)

Тут, простите в очередной раз, Фромм вспоминается с его фрейдомарксистским «Иметь или быть». Но тут вы его переплюнули.

Если я правильно понимаю, костяк Ваших текстов и Ваше целеполагание, то постулируете Вы следующее: «Иметь, но не быть».

Это онтологически очень умно, но я решительно не представляю себе, как это конкретно может способствовать реализации целей или амбиций хоть на каком либо поприще, кроме литературного. (с)

Oleg Basov

— «Иметь и не быть» — это название одного из моих старых текстов, да.

— Фромм — редкостный профан и популяризатор сомнительных концепций. Ну при чем же здесь литература?

Даже если отойти от метафизической моей цели, даже если вообще отойти от моей цели (а текст писался все-же с метафизическим прицелом), ныне могу констатировать, что «Иметь и Не быть» — это моя естественная форма существования.

Материализм в чистом виде, если угодно

* * *

Нынешняя Россия обратного отсчета не имеет. Это надо принять как данность.

* * *

Смерть — для меня явление глубоко социальное. В этом смысле — для меня не существует более ни метафизической, ни экзистенциальной смерти, ибо я их пережила и не раз. Но при этом я вижу свою социальную смерть — как смерть мира. Мира вообще. В ином же случае, в любом ином случае — она будет смертью случайного субъекта — то есть, человека. А человека в себе — мне не жаль.

* * *

Женщина, архетипическая женщина — это воспроизводящая себя готовность к смерти. Ее манифестация и легализация.

* * *

Удушающая любовь — вот, что предлагают нам психологи, психоаналитики и пр. — все эти проповедники подчинения. Конечно же, любовь — это основная декларация общества софт-насилия.

* * *

Любовь — насилие. В том смысле, в коем беспомощность нуждается в любви. Родительская любовь — это любовь к управляемой беспомощности.

* * *

1. Разве социальная и метафизическая смерть чем-то различны?

2. Как человек переживший экзистенциальную смерть может быть случайным? Означает ли здесь сама случайность недостаточную экзистенциальность? (с)

1. Конечно, различны. Социум — это абсолютная матерьяльность, в отличии от метафизики.

2. Человек, переживший экзистенциальную смерть — Не человек.

* * *

— Но ведь речь же идет о смерти, материальность социальной смерти все также метафизична. К примеру, есть ли разница между публичным харакири и достигнутой в горах нирваной?

— Нечеловек переживший смерть — человек. равноценное утверждение относительно экзистенции. (с)

— Я вижу социум, как проекцию своих метафизических амбиций. Физическое их воплощение. И себя — как некую машину для их осуществления.

С этой точки зрения мне безразлично само Обстоятельство Смерти. Или же — безразлична Смерть как Смерть. То есть, я не могу более ее ощутить-пережить. (А.В.)

* * *

Большая ошибка полагать агрессию или скажем, жажду власти — завуалированной апелляцией к любви. Ежели даже говорить на профанном языке — языке психоанализа, ежели, в качестве игры или эксперимента признать его всерьез, то стоит заметить — «тоталитарная личность» в своем апофеозе, в своем пределе — в принципе не нуждается во взаимодействии.

Здесь тоталитарность выступает как синоним самодостаточности.

К слову, любой политик — тоталитарист. И крайне правый. И левый. И либерал. Исключений нет.

* * *

Когда-то я говорила, что постмодерн закончится с первым выстрелом. Нет. Постмодерн закончиться не может. Это вопрос восприятия. Некое подобие отстраненности.

* * *

Основной политический вопрос текущего момента — это вопрос — В ЧЁМ МОЙ ИНТЕРЕС?

Как-то истосковались все по рациональности

* * *

Этический минимализм. Это тоже обо мне.

Клеймо

Я заметила — у каждой дочери секретаря райкома на шее бижетурийно-жемчужный узор. Так затягивается петля родины-тьмы. (О вечно-женском).

* * *

Современный мир — выдумка традиционалистов. Говоришь «современный мир» — поддерживаешь евразийство. Так уж вышло. Предлагаю ввести понятие — актуальный мир. (Актуальная политика и пр.) Реальность более не нуждается в идеологических лаптях. Актуальная реальность.

* * *

Опыт здесь — всегда — опыт смирения. Поэтому и До и После — отрекаюсь от всякого опыта.

* * *

В пику распространенным клише. Люди, сформированные потреблением ничем не хуже людей сформированных культурой. Путь к совершенству в обоих случаях лежит через «предательство» сформированного Я.

* * *

Здесь не стоит обращаться к кому-то за помощью не по причине гордыни (коя наличествует весьма), а по причине того, что-то единственное, чем может поделиться безропотное большинство — это своей слабостью.

* * *

Подлинное Я понимает жизнь, как излишество, как нечто, высасывающее силы. И видит возможность существования для себя вне обусловленного процесса. Жизнь, равнО как и смерть, ведет к утрате идентификации и потере функциональности. Поэтому отрицание витальности (бегство от витальности) — есть и бегство от смерти. Вопреки распространенной (профанной) идее о том, что антивитальность равна чуть-ли некрофилии.

Тот, кто не приемлет смерть, тот не выносит и жизнь.

* * *

Про «тиранов», желающих отхватить чужой витальности. Да, есть такая иллюзия, некое преломление сознания, лже-проекция, когда кажется, что другие — живые (живее тебя), то есть, более подлинные. Так вот. Чистая ложь. Не живее вас будут. Такие же. Немного мертвенькие. Я проверяла.

* * *

Философия должна быть гламурной. Сияющей. Той самой поверхностью, отражением мертво-озера, из коего «никогда не утоляла жажду сволочь людская». А то — сплошные шероховатости, погрешности, бугорки, целлюлитный орешек мозга. Болотистая «наука».

Эгостенциализм

Нет опыта, который стоил бы того, чтоб быть пережитым или усвоенным. Проще говоря, нет опыта Сверх и Помимо Я.

* * *

Иные хранят себя как оружие лишь, как возможность отмщения

* * *

После принуждения к бытию (насилия, имя которому — рождение) самым отвратительным видом насилия является «принуждение к счастью». «Разве ты не счастлив?» — спрашивают тебя стервятники лжизни. «Разве ты не хочешь быть счастлив?»

Понятие о том, что для кого-то может существовать иная иерархия ценностей, что «быть счастливым» — это подвергнуться тотальной деперсонализации, быть исковерканным, лже-интепретированным, поставить свое Я под угрозу — это понятие тотально отсутствует.

Отсюда видим мы скомканные, вымученные типы, тех кто выставляет на публику «достаток», лже-социальный статус, эмоциональное довольство — в виде оскалов деформированных улыбок.

* * *

Я и Индивидуальность — для меня абсолютно разные понятия. Я — это Идеальный Образ, Представление о Себе, плюс Декларация Себя. Индивидуальность же — навязанная данность, вроде плохой кожи, или, к примеру, дурной наследственности. То, от чего следует избавляться во благо Подлинного Я.

* * *

— Мне очень интересно, как бы ваша философия формировалась в Европе или Штатах. (с)

— Так же. Я не российский человек. И ментально здесь не жила. Советско-россиянскую реальность я разглядела только заинтересовавшись политикой. Но и сейчас я смотрю на нее примерно как Набоков на мертвую бабочку. (А.В.)

Заблуждения о литературе

Владеть словом — не значит испытывать эмоции, это значит — знать, как вызвать их у людей.

Политература

Советская литература — это художественная самодеятельность, конечно. Нечто искусственное, существующее автономно, абсолютно вне общемирового культурного контекста. Единственное, что может спасти (и порой спасает) совлита — политический контекст. Особенно — если совлит — человек хороший. Собственно, так как правило и бывает — и совесть нации, и человек хороший, а писатель так себе. И, да. Чем лучше человек, тем хуже в нем писатель. И наоборот.

* * *

Мысль о том, что писательство (да и любое творчество) обладают психотерапевтическим эффектом — мысль, сама по себе, глубоко клиническая.

Мысль, которая могла родиться исключительно в репрессивно-сублимирующем сообществе.

Для которого сама Идея Рациональности — подобна смертельному жалу.

В таком обществе все должно делаться из мутных, болезненных побуждений и не имеет конкретной цели.

Очень российское пространство по сути своей. Да, и вопреки расхожим стереотипам — болезнью управлять куда легче, чем здоровьем. Ведь больной постоянно нуждается в коррекции и контроле. Верней, склонен так полагать.

* * *

— Но кто смог применить насилие к, казалось бы, неовладеваемому, трансцендентному Небытию, если даже Бог не может существовать, отказываясь от превращения потенциального в действительное, обличенного в свое «вначальнобылое» слово? (с)

— Существовать — не применять насилие, но быть подверженным насилию. Следовательно — не быть подверженным насилию — прекратить существование как таковое, в принципе. (А.В.)

* * *

Одни сходят с ума от безысходности, другие же, напротив, остаются нормальными.

Ежели речь не идет о врожденной патологии — сойти с ума — это роскошь. Это еще и надо себе позволить. В основе же своей мир наполнен типовыми (т. е. Неразличимыми, невычисляемыми) безумцами, одетыми в намордник Нормы, как иные в смирительную рубаху. И «бог» знает, сколько надобно им сил, чтоб выносить безысходную трезвую обреченность своего бытия.

* * *

Самая «боговладычественная» сладость признать полное фиаско Слова в борьбе со смыслом.

Ибо я есть Смысл

* * *

Я не только умнее, чем я себя веду. Я умнее самой предоставленной возможности жить.

В этом смысле интеллект и бытие — практически взаимоисключающие вещи. И (именно!) поэтому все выдающиеся личности были в некотором роде деструктивны. Конечно, они не могли благо-взаимодействовать с реальностью, будь они ограничены хоть в какой-то степени обязующим к бездарности ошейником нормы.

* * *

Профан полагает, что в Идее, даже в самой странной идее есть какая-то поддержка существованию. Нет, в моем случае — точно нет. И еще раз нет. С идеями дела обстоят еще хуже, чем с «творчеством», кое «лечит» по мнению благоглупого большинства.

* * *

Аналитичность — это тип ума. Аналитичность — не равнО независимость. Совсоюз обслуживали тоже не самые глупые люди, что касается узкопрофессионалов. Но, да, с другой стороны — это были люди, наученные «не выглядеть глупыми».

* * *

Россия — репрессивная страна не только, и не столько в силу негативного исторического опыта, но и (пожалуй, в первую очередь) потому, что здешний гражданин в основе своей натуры содержит некую обезличенную травму. С ней, с этой травмой он от чего-то и идентифицирует себя, отождествляет, вместо Я, вместо всякой Самости. Ее то он и хочет продлить, имея в виду не себя уже, а всех остальных. Отсюда — «Я страдал, и вы пострадайте», отсюда — «Хорошо не жили, не стоит и начинать».

* * *

Подлинный гуманизм жесток. Но только однажды

* * *

«Избегайте придавать себе статус жертвы» (с). Точный, но совершенно «не местный» совет. Ведь здесь жертва на жертве сидит и жертвой погоняет. Более того, если ты не жертва, ты персона нон грата.

* * *

Я ни разу не встречала всерьез навредившего реальности мизантропа. Но ровно так же я не встречала полезного декларатора гуманизма. Первый похоже — на 90 процентов — выдуманный литературно-исторический образ. Второго не бывает вовсе. А в жизни чаще встречается наоборот — полезный мизантроп и вредный гуманист.

* * *

Большинство людей так устает к середине, а, тем более, концу жизни, становится столь инерциально-податливо, что попросту не имеет возможности продекларировать волю к небытию, переставая осознавать Я-Самость, становясь некой животной машиной.

О них можно сказать — бытие засансарило

* * *

Испытывать сожаление, тем более, быть сентиментальным — это будто бы попадать в некое тлеянье, в черную воронку. Да, от сентиментальности прямо-таки разит смертью.

* * *

Детство. Это время и состояние, по сути, можно назвать единственным допущенным и легитимизированным психическим расстройством в жизни каждого человека. Ежели подходить к вопросу с точки зрения официальных и формальных психических норм.

* * *

Некоторая доза контролируемой паранойи, а, пожалуй, даже тщательно культивируемой врожденное недоверие к миру, неощущение его как «своего», «комфортного», «доброжелательного» — один из ключей к социальному успеху.

Да что там социальный успех! Ключ к мировому господству лежит в этой же банальной на первый взгляд (но только на первый!) психической бездне субъектного индивида.

* * *

Быть собой — в самой страшной, запредельной степени подлинности — это абсолютно опровергнуть бытие.

* * *

Быть непризнанным — быть безопасным.

Стать признанным — стать безопасным

* * *

Моралист всегда проигрывает гению. Как, впрочем, и общественник. В этом смысле Сартр, критикующий Бодлера в своей книге предстает далеко не в лучшем свете. И, тот же Сартр, вступивший в «Французское сопротивление» — лишь общественный деятель послевоенного гуманистического разлива. Сартр, отказавшийся от Нобелевской Премии — не более, чем предсказуемый социалист-левак. Забудь же о трех этих моментах его биографии, перечитай его прозу вне общественно-идеологического контекста — и перед нами снова гений.

Мир как конкурент

В моем представлении всегда отсутствовал «идеальный мир» или же мир «каким он должен быть». Вместо этого мира зияла черная пустота, ничто. Оказывается, сие нетипично, хотя, на мой взгляд, предсказуемо, банально и просто весьма. Меня никогда не угнетал «ужас мира». Более того, чем мир был хуже, тем более он меня устраивал.

* * *

Когда некто проговаривает симптоматику чужого безумия, он как-бы отгораживается от него. Чертит вокруг себя магический круг. Говорит «чур меня», то есть, совершает некое терапевтическое ритуальное действо. Но бывает и наоборот. Приглядитесь к тем, кто хохотал над чужими пороками и девиациями. В какой-то момент жизни многие из них приобретают чудовищные и болезненные свойства тех, над кем еще недавно смеялись. Вы полагаете это наказание? Проказа? О, нет. Просто безумие — это порой — и вид комфорта. Безумие — зона комфорта. Обретение шизоидного уюта, забегание ошарашенного существа в последний психический загончик перед прыжком в яму, на дно, полного уже (и сладостного) распада Я.

Метафизика шатунов

Смотреть «Матрицу» из канализационного люка и полагать это экзистенциальным переживанием…

* * *

Садизм — это очень детское свойство. Я бы даже сказала — младенческое. Мазохизм — свойство труса, слабака, приспособленца. Оба, конечно, чудовищно, омерзительно инфантильны.

* * *

Попался намедни материал про девочку-вундеркинда, рано погибшую, не выдержавшую (по мнению профанов) «бремени славы». Девочку, у которой (опять-таки по мнению профанов) «не было детства». Так вот, что я скажу. Любая слава лучше любого «детства». Тем более, детства нео-советского (не говоря о советском) с привычным набором репрессий и мучительных развлечений, а также вынужденности постоянно «изображать ребенка», коим не являешься.

* * *

Русский язык не порождает пошлость. Но советский — всегда. Советская поэзия посему вычисляется по концентрации пошлости. Буквально — по первой строчке. Проза, видимо, тоже. Да кто ж ее читал?

* * *

Я знаю. Следовательно, не существую

* * *

Мне кажется, у Смерти — в классическом понимании — здоровая женская фигура. Широкие бедра, вот это все. Анорексия не только болезнь ангелов, но и своеобразная неуловимость, бегство от смерти.

* * *

Я пишу не то, что чувствую. Я пишу то, что считаю нужным. То есть, мое письмо политично.

* * *

Типичный сюжет антиутопии — забывание (стирание) прошлого. Стирают прошлое фантастические тоталитаристы, боевые строители «космических рейхов».

Сама идея мне более чем близка, ибо я не нахожу в прошлом ни прелести, ни особого смысла. Я вязну в нем, как в болоте и не испытываю требуемую обществом сентиментальность и (или) священный трепет.

Россия же — аномальная зона анти-антиутопии. Куда не ткнешься, тебе тычат прошлым (как историческим, так и частным). При том, самое удивительное, хранят здесь самые скучные, самые банальные образцы прошлого. Хорошего, напротив, не помнят и видеть не желают. Россия является ахроничной территорией, в которой вектор времени смотрит не вперед, а назад.

* * *

Есть такая форма трусости — бегство в смерть. Кажется, Россия, здесь — геополитический пациент — в предчувствии мирового апокалипсиса, взявшийся бряцать оружием в заведомо проигрышном сценарии. Такое поведение, как правило, кончается комичным и позорным поражением. Особенно, в случае, когда чаемый апокалипсис не наступает. Это и будет та самая «гибель империи», что в книгах описана. Классика жанра.

* * *

Когда я говорю «советское» я не всегда имею в виду советское как уродливый феномен пост-«русского» (именно в кавычках!) общества.

По большому счету — советское — это определенный стиль. В неотретушированой Рифеншталь Германии — много советского. В стивен-кинговской деревеньке с архаичными христианскими табу — как ни странно — тоже. Практически в любом как и европейском, так и американском ток-шоу — советское, буквально все.

ГДРовские районы, отдельные ландшафты и пейзажи в бывших соцстранах — советские по определению. И даже обабившиеся (смягченными чертами лица и полнотой) — Джоли и Белуччи — нестерпимо советские. Не хватает только павлопосадского платка, да соболей.

* * *

Здесь одна религия — распределенная нищета. Имена у нее могут быть любые, как и формы — религиозные, метафизические, экзистенциальные, социальные. То, что противостоит нищете — капитализм и (или, желательно) — его лучшие прогрессистские формы.

* * *

А всего-то что надо русскому человеку — пожить в нормальных условиях. Так ведь не дадут-с.

Числа

Наш ад — это Родина, дно Атлантиды.

Повсюду простые конвойные гниды.

Укромные устрицы, в трещины улиц

Ползущие, дабы скрывать свою гнусность.

Их страшные гущи. Бессчетные тыщи.

Их Хлебников кормит трухою умища.

Им счет — легион. Их наличье легально.

Но что нам закон? Отвергая Реальность,

Мы выйдем на них, веря в полную гибель.

А числа — есть пыльного хаоса прибыль.

* * *

В интеллигентском демонстративном презрении к деньгам есть что-то мерзкое и невыразимо подлое. Подлое по отношению к народу, в первую очередь. Нечто его унижающее, легализующее его нищету.

В презрении этом есть и нечто патологически-угодливое по отношению к так называемой «элите». «Пусть хоть кто-то хорошо поживет», и «Авось и нам перепадет (с барского стола)» — это оттуда. В презрении этом есть и омерзительное самоуничижение, болезненная терпеливость, переходящая в мазохизм.

И есть что-то подло-предательское по отношению своему кругу, к ближайшим же друзьям, на которых смотрят с глубоко запрятанным, но все же заметным постороннему наслаждением. «Мы страдали, и ты пострадай» — говорят они всякому бедствующему, особенно — бедствующему гению — таково их пролетарское вполне, социалистическое, садистическое представление о справедливости.

И хватит о метафизике уже, заврались. Так и пишите на входе во всякий сельский предбанник ада — «Денег нет. У клубе будут танци.»

* * *

Когда я говорю — современный мир, я имею в виду — лучший мир. Лучший — из возможных.

Но Невозможное — лучше. И оно — не мир

* * *

Политическое — рационально. Политическая иррациональность, возведенная в культ — основа нынешней российской политики. И именно поэтому — вызывает отторжение.

* * *

Система — это такая демонстративно-декларативная игра, сводящаяся к непроговариваемому — «Убей себя сам». В этом смысле — мне всегда нравилась система. В некотором смысле — система это я. В том, что никогда не желала убить Себя.

* * *

Отношение к смерти — интимная и частная вещь. Ничего она не решает. Сейчас может быть одно отношение, а завтра другое. Людям с большими социальными амбициями смерть, к слову, более безразлична, чем остальным. Они ее видят, скорей, как элемент публичной игры.

* * *

Конечно, трагедия, как и скорбь не может быть массовой. Трагедия (всегда!) — вещь личная и глубоко интимная. Как и смерть. Есть только смерть отдельного человека. («Моя» смерть).

«Смерть всегда чужая» (так!) — это из области экзистенциального отчуждения, нечто спасительно-изысканно-французское. Фиксированная невозможность пережить Здесь и Сейчас свою смерть. (К слову я пережить свою смерть могу и переживаю ее ежедневно. Но — большинство не может.) Поэтому странно требовать от отдельных граждан массовой скорби, общей печали. Ежели эти граждане — не публичные и официальные лица.

* * *

Всякий «антибуржуазный» пафос я рассматриваю как допущение и легализацию нищеты, болезней, регресса. Никак иначе.

Экзистенциальный Мамлеев

Еще о Мамлееве. Его я всегда воспринимала в контексте экзистенциализма, да что там экзистенциализма, самого Понимания Природы Вещей, как оно есть. Поэтому попытка вставить его в формат «России вечной», хоть и сам он этому немало поспособствовал, выглядит для меня ровно так же, как попытка вставить в этот формат Сартра или… Стивена Кинга. Нечто общее между этими авторами, безусловно, есть.

* * *

Распределенная нищета — помимо прочего это та социально-общественная ситуация в которой процветает «культ удовольствия». Удовольствие есть антитеза наслаждения. Ибо наслаждение всегда — Преступно. Что же касается Высших Ценностей — они Над как Удовольствием, так и Наслаждением. Сверх Высших Ценностей — только Я, Самость, Сверх-Я. Сверх же их — нет ничего. Такова иерархия.

* * *

Пока иные бежали от реальности в сладостные иллюзии, в убаюкивающие миры, я, напротив, стремилась погрузиться в нее, в самую нутрь, в сердцевину проявленного мира.

* * *

Язык — помимо прочего — репрессивная форма проявления бытия. Недаром было солгано — «вначале было слово». Конечно, вначале было не слово. Вначале была Боль. Или же — Понимание Природы Вещей. В стране победившей логократии, коей является Россия, слово репрессивно вдвойне. Вы заметили с каким поистине мазохистским удовольствием русские перешли на советский? Особенно это касается деятелей культуры, в коих, кажется, уже коряво-бюрократический агитпроповский посыл победил всякое здравомыслие.

* * *

Чтобы выпасть из матрицы (насколько возможно выпасть из нее в проявленном мире), надо всего лишь перестать страдать. Перестать страдать по тем поводам, по которым принято (предписано) страдать. Матрица, как и, собственно, общество этого не выносит. Все христианство — отсюда.

* * *

Хотела бы я выжить в апокалиптическом мире? Нет, пожалуй, нет. Вряд-ли я бы предприняла активные усилия к поддержанию собственного существования. Постапокалиптический мир — это уютный мир — для подобных мне. Мир, где отсутствует социум, и, соответственно, социальная конкуренция. Это — своего рода неорелигиозный конструкт. Но — «ваш бог мертв». Следовательно, борьба исчерпана. И бытие конечно.

* * *

— Действительно, по языковой репрессивности вас можно сравнить с Хайдеггером. М.Х. старательно очищает смыслы от метафизической загрязненности, которую постоянно производит обывательское сознание, выражая философскую готовность положить жизнь на борьбу с этой ветряной мельницей. А.В. же, утверждая безбытийное Я, уже сама становится метафизической ветряной мельницей. (с)

— Некто (или нечто), не владеющее Силовым Ресурсом для преодоления бытия — всегда остается ветряной мельницей, каким бы смыслом (даже предельной истиной) оно не обладало. Собственно, и само бытие — ветряная мельница профанной витальности. (А.В.)

* * *

Что происходит с «героем», когда ему вдруг наскучит публика? Естественное. Он превращается в Монстра (по-вашему — в сверхчеловека). Но, на деле же — в самого себя. Герой — понятие сугубо социальное, политическое. И метафизическое лишь в той мере, в которой политика есть проявление метафизики. Итак, герой обретает подлинность лишь скинув бремя общественной нагрузки.

* * *

Субъект — не нуждающийся в самовыражении — неуловим.

* * *

Дурак ищет Правды. А Правда ищет Выгоды.

* * *

Любишь русскую литературу? Люби и русскую политику

* * *

Гешефт и гештальт — есть Здесь и Сейчас моего Ничто.

* * *

Быть чем-то иным, другим, хоть и чаемым многими подобием «сверхчеловека» — здесь не надо ни воли особой, ни старания. Изображать из себя человека — вот тяжкий труд и своеобразная, скажем так, дипломатия для всякого монстра. Это и его (монстра) — высший, Цивилизованный Ум.

* * *

Идея удовольствия (да и, собственно, наслаждения) — идея, безусловно, репрессивная. Иди и получи удовольствие — вместо того, чтобы взять то, Что Тебе Надо На самом Деле. В некотором роде общество софт-насилия сформировал гуманистический психоанализ.

* * *

Как я вижу ад? Как обреченность получать избыточность человеческих удовольствий. В этом смысле страдание дает куда больше свободы. Но еще больше дает ее теплохладность. Предел же свободы в бесчувственном владении ресурсом, в том самом — Иметь И Не Быть.

* * *

Доверие к насилию — вот основной паттерн репрессивного бытия. Имя этого доверия может быть любым — «бог», «государство»… Недоверие к Самости и принятие мифологического «Сверх-Я» извне — это ваше все…

* * *

Мой политический герой — всегда немного трус, немного невротик, немного психопат. Героем делает его способность появиться в нужное время в нужном месте и грамотно себя преподнести. Именно такие входят в историю наиболее основательно. Да, этот тип явно предпочтительней романтического «воина», славящегося своей инфантильно-идиотской страстью — умереть за идею.

* * *

Ничто не находит столько помощников, соратников, сочувствующих, да и просто благодарной публики сколько чужое падение и зрелище его.

* * *

Если принять за основу идею о страдании как мощнейшем источнике энергии — мы и получим то, что подленько называют «третьим путем». Да, конечно, Россия существует в первую очередь исключительно за счет страдания, а не каких-то там высосанных из пальца идеологий. Тем более, экономики здесь как не было, так и нет.

* * *

Если демиург хочет кого-то наказать, он дает этому существу крепкую психику и полное понимание природы вещей. Если демиург желает убить самое себя — он делает то же.

* * *

Как правило, когда речь идет об изменении человека в «худшую» сторону — мы имеем возможность наблюдать человеческую натуру. И, напротив, когда речь идет о «благоприятных» изменениях — мы наблюдаем общественного лжеца.

* * *

Страдание — это, пожалуй, основная и единственная российская скрепа. В матрице россиянина казенными нитками на зигующем зингере прошито — «Сам страдал, пусть другие страдают». Это основа основ всех тех, невозможных к существованию особей. Но не то, высшего уровня Шикарное Ничто. Русская волго-догвилевская болотистая мгла. Болезненная вязь. Ничто Колымы. Эстафета страдания передается из поколения в поколения. От сердца к сердцу, да. Удовольствия здесь — лишь оборотная сторона страдания. Обманка, ловушка. Манипуляция. Оттого и любят здесь закомплексованных и нездоровых людей. От того, что мера их страданий и сомнительных удовольствий — не самое страдание и самое удовольствие, а чистая Манипуляция, Предел, Чужая Власть.

* * *

Большинство людей практически всю жизнь пребывает в бессознательном состоянии, потому что их высшие устремления направлены на поддержание постоянства мира. Именно поэтому больших трудов для них стоит планировать свою жизнь хотя-бы на день вперед. Потому как их планы более глобального масштаба фактически совпадает с планами бытия. Что значит, что даже своими мыслями они поддерживают бытие. Бытие несомненно — апофеоз тоталитаризма.

* * *

Призрак социализма бродит по Европе.

И имя этому призраку — коллективная раболепная вера в инфернальный ИГИЛ^1.

Миру явили то Запредельное предапокалиптическое ЗЛО, то что является под занавес простенького голливудского боевика, дабы сплотить разрозненное и запуганное стадо человечье.

Заметьте — ЯВИЛИ.

А не — ЯВИЛОСЬ.

* * *

Трагедия и Спектакль, конечно же, совместимы. Равно как гений и злодейство. Кто руководит морально-идеологическим псевдополитическим парадом? Слепая вера в дуальность бытия.

Конечно, мир не аморален. Но он внеморален.

* * *

Рабы никогда не прощают снисхождения. Как и всякого проявления благородства. Они безошибочно верно идентифицируют его как безразличие.

* * *

Интересно сколько цивилизованных и европейски образованных тоталитаристов в глубине души на стороне варваров.

* * *

Каждому свое — это социалистическое Ничто — никому ничего не достанется.

* * *

Ежели кому после русской литературы нужна русская жизнь, то он мазохист. А если после всего этого и русский мир, то точно — подонок.

Спасение и вина

Тот, кто желает спастись — только теряет время. К тому же нет более порочного, более рабского желания. Признание — царица доказательств — основа антиюридического нелегитимного по сути советского кодекса. Инструмента насилия, но не правосудия. Желание спастись — его декларация и есть религиозно-метафизический аналог такого признания. Я же в своем мировоззрении, во всех умопостроениях исхожу из того, что человек априори невиновен. Каждый человек не виновен. До той поры, пока не принимает правила игры, становясь адептом и служителем надиктованной реальности.

* * *

Всякий профанный адепт, всякий лже-интерпретатор норовит указать мне на «рабскость», метафизическую мелочность и прочие «недостатки» желания власти, проистекающих из ее априорной якобы-порочности, из ее «несвободной» природы. На то замечу — что в свободу (в проявленном мире) я не верю. Доступных свобод — не желаю. Ценю вседозволенность (так!) превыше мнимой (повторюсь) свободы. Равно как и всевластие. При том, в моем Рациональном Мире, где Власть — не Цель, но Ресурс (возможность) понятие «желание» становится чувственным излишеством. То есть — не желание власти. Но Необходимость.

Ибо вопрос есть повешеность точки

Я, конечно, не веду диалога, тем более, не вопрошаю, хотя так порой и может показаться со стороны. Я лишь утверждаю. И я ни в коей мере не «ищущее существо», никогда им не была. Я есть — цементеющий гнозис.

* * *

В нынешней русской политике одно политическое табу — здравомыслие и рациональность. Остальное — дозволено.

* * *

Необходимый компонент смирения — нищета. Не обязательный, но архиважный. Отсюда — Россия — с ее — экономическим кризисом. Отсюда — рабство. Не наоборот.

* * *

Отчего я презираю логократию? Это «религия» недалеких рабов. Я вижу слово — на страже интересов. Дурак же (и раб) — на страже истины. Но я вообще в истину не верую. Я в интерес верую. В свой интерес. (Он же — моя истина. Равно как — я и есть идея.)

* * *

В Идеологии (как и в ее осуществлении) — главное — безверие. Поверил — попал. А всякая работающая идеология — капкан Других.

* * *

Настоящее безумие — за исключением весьма редких случаев гениальности — всегда глупость. Чистая патология без примеси интеллекта. Интеллект в ней всегда — краденый. Нечто, вычитанное в книгах, прогаллюцинированное в дремотном бреду, сложенное в (всегда готовую распасться) мозаику. Безумец-дурак, он всегда против как «безумца» — гения, так и «безумца-имитатора». Потому что не в состоянии постичь и принять их рациональность, их прагматичность, их разумность. Рацио — то, что обрушает мир под ногами безумца. Жалкий выдуманный мир. Отсюда страсть подобных персон к бездумному цитированию «странных авторов», например Ницше. Они видят в Ницше — своего. Но Ницше — гений. Он — не твой, одинокий маньяк.

Агрессивно-послушные

Люди, желающие спокойно умереть в своей постели (окружающее нас ныне большинство) — куда опасней, людей, которым «жить то как-то надо» (окружавших нас недавно). И обе этих группы крайне опасны — в сравнении с людьми, желающими жить хорошо. Обе группы — регрессисты, антицивилизионисты. А в благоприятных условиях — и убийцы («Умри сегодня ты, а завтра я.») 99 процентов граждан нынешней РФ — таковы.

* * *

Порочен сам уклад русской жизни, это дремотное болтание в люльке однообразного быта, чудовищное колебание унылой всеблагостной распределенной пустоты, расслабленная (и в то же время разухабистая) коллективная обреченность. Уклад, превозмогающий всякую современность. Всякую идею. Всякую идеологию. Но более — всякий разум.

* * *

Есть такой психотип — недогерой, возлагающий надежды. Персона, возомнившая себя Персоной. Живет он как правило в мире книг и фантазий. Таких — море вьется вокруг настоящих героев, случившихся (биографически) персон, метафизиков и идеологов всех мастей. Лейтмотивом их жизни является попытка вписаться в Проект, исторический или иной. То есть — Быть Осуществленными за чужой счет. Ну либо неосуществленными. То есть, даже их Небытие — латентно.

Их психическое состояние имеет две стадии — тотально некритичное Очарование. И такое же разочарование. В этом смысле они — то лакеи, то девочки. А лакеи — всегда предатели. Это — классика жанра.

В стадии «очарования» — они всегда проецируют свои неосуществимые желания на Объект. (Да, сами они — ВСЕГДА — бессубъектны!) В стадии разочарования же всегда — занимаются истеричным и бессмысленным самобичеванием. Естественно — обвиняя во всех бедах своих идеализируемый доселе Объект. То есть, это не его они толкают в «бездну», (Объекту — хоть бы хны, что с ним сделается? Он некая «икона», статика.) А лишь самого себя. Кто перед нами? Банальнейшей мазохист. Не более.

* * *

Всепрощение — это апофеоз пренебрежения, конечно. Метафизический снобизм. За что и было (если б было) распято — всезнающее безразличие.

Холодная девочка Лида

Ты куколка-вуду

Для Лиды

Усталого блуда.

Она была чудо —

Иуда.

А ты был Иисус,

Но не был объектом для чувств.

Ты стал ни к чему

Почему-то.

Но тело

В холодном дому,

Бродило,

Распято на буднях.

Ты чуял в себе

Ее хищное жало.

В дурной бесконечности

Ты обожал ее.

Дрожали Армстронгом

Джазовым стены.

Ты тоже дрожал,

Истекающий спермой.

Хрипел скарлатиново

Хаос осенний.

Ты выпал из детства

С разорванным сердцем.

Она улыбалась —

Невеста-Освенцим.

Булавкой ловкою

«LOVE —

ЯВОЛЬ» —

Пишет кровкою

Другого Его.

Убей меня, боже,

Но видеть не дай мне,

Как она гибельно улыбалась

Вышептав

Дерзко

Чужими

Губами:

«Гуд бай ми —

лый-бай-ми —

Гуд-бай-ми»…

Какие глубины Аида,

Какие обители зла

Тебя породили, о Лида?

Зачем ты пришла и ушла?

Я сущность твоих нежеланий.

Униженный женщиной паж,

Щенок, не подобранный Вами,

Не Вами, не Вами, не Ваш…

Я жить не хотел, но упрямо

Телесное длилось во мне.

Я в Бездну вгляделся, в ту саму —

ю Бездну. Но виделось мне

Не хохот клыкастый Аида,

А то Возвращенье назад.

Холодная девочка Лида —

И в Бездне, и рядом, и над.

Меж нами и нить Артемиды

Сжимается в кокон петли.

Нули меня, дикая Лида,

Не дли меня, Лида, не дли!

Декабрь, холодный как бритва,

На ясность меня обрекал.

Ту би, нот ту би. Эту битву

С любовью своей проиграл.

Судьбы моей, пошлой как «Битлз»,

Сверкнул белозубый оскал.

Я грезил о самоубийстве.

И в ванной горячей лежал.

Качались в аду эдельвейсы.

И шла девальвация LOVЕ.

И Дьявол, с повадками Элвиса Пресли,

Встречал меня, чокаясь кров —

Кой. Кроваво-умерен

Был этот вечерний прием.

Мы пили Кровавую Мэри,

И виски, и бренди, и ром.

На лапе мохнатой и черной

Мерцал изощренный узор.

И Ворон, классический Ворон

Прокаркал свое — «NEVERMORE.»

Рунических знаков читалась

Знакомая вязь — «Никогда.»

А так же — «Надежд не осталось

У всяких, входящих сюда.»

Был Дьявол гламурно-приятен,

Но парой язвительных слов

Он дал мне понять, что некстати

Я выбрал причиной любовь.

Все или Ничто — как Причина,

Мисимою меряя смысл,

Он впился как нож перочинный

В березы обрезанный визг.

Как анти-фаллический Фауст,

Антично-вели-чест-вен-но,

Он с точностью ставил диагноз.

Я падал на самое дно:

«Ты в тлеянье, ты на коленях,

Пред женщиной, жалкая тля!

Ты веянье щучьих велений,

Безволье ее, вуаля!

Миледи обратной медали,

Паденья одной стороны.

О, все эти Лиды — лишь лже-идеалы.

И все эти Лиды равны.

Гляди же, влагалищно-хищно

Тебя вампирично пленит

Кто? Женщина?! Сущность, что рыщет

По миру, чтоб множить подвид.

Дурманит бесцельность разврата.

И сущность богини темна.

Но Лида — не женщина — ибо обратна

Всей женской природе она.

Она не поддастся познанью.

Иное — в обличье людском.» —

Ответил я Дьяволу — «Это созданье

Не женщина!» «И о таком

Я слышал.» — задумчиво Дьявол

Ответил. И долго молчал.

А после промолвил — «По нраву

Тогда мне такой идеал!

Она — порожденье Аида,

Глядит Моно Лизою Зла.

Холодная Девочка Лида —

Возможность тревожных жела…

В ней грех человеческой плоти

Щелкунчиком Ницше хрустел.

В ее напомаженный ротик

Я тоже бы впиться хотел.

Мне ведомо это явленье —

Отряд дьяволических див,

Постигших Мир как Преступленье

И ждущих гностический взрыв.

Вы антиматерия в коже,

В тюрьматрице, в неглиже.

Казанская тьма истекала, о боже,

В болотно-христьянском броже…

Вы демоны анти-идеи,

Враги человеческой тли.

Вы флейт крысоловских прекрасные феи,

Вы мглистые Галлы Дали.

Диджействует смерть-канарейка,

Как огненный Вагнер Канар.

Сжигает элиту профанного рейха

Языческий алый пожар.

Взрываются башни безбашенно.

Вой кровью Нью-Йорка, орк!

Как дикторша о-ша-ра-шен-но

В рашен-экраны врет!

О, это не неофиты

Каких-то таинственных сект!

Холодные девочки Лиды

Играют финальный сет.

Таких как она, мир количеств

Калечит нещадно. Крик

Их плотско-животно кичевый.

Клади его под язык.

Таких как она, мир неона

Не жаждет реинкарна

Такую Лиду Омона

Омоном прострелят на…

Таких моделей мадоновых

Рафаэлевый Раф пленит.

Они как русские омены,

Ада Апартеид.

Они есть враги Демиурга,

Они — отрицанье Христа.

За гибелью Кали, в конце Кали-Юги

Их будет не более ста.

Но сотня наденет доспехи

И ринется в праведный бой.

И мир, превратившись в кровавое эхо,

И их унесет за собой»…

«Гла-мур-на, гла-мур-на, гла-мур-на —

Мгла-мур-на-гла-мур-ная мгла.»

«Амурно, а-мур-но, а-мур-но» —

Мурлыкал в усы из угла

Следящий за мною огромный,

Но скромный достаточно Кот.

«Я умер?» — спросил я. — «О, ровно,

О ровно наоборот!»

И Лида мне голосом лживым,

Каким-то дурным дежавю

Шептала: «Вы живы, вы живы!

Я думала, не доживу.»

Поток истерически-жалкий

Отчаянно искренних слез

Привлек со шприцом санитарку

И аминазиновых доз.

А доктор стерильный-стерильный

Меня с медсестрой материл.

Из смерти, из тьмы, истерии

В ненужную жизнь возвратил.

Воскрес как Иисус, но распята

Той пагубной страстью душа —

«Мне, доктор, обратно не надо!

Мне, доктор и смерть хороша!»

Он вышвырнул властной рукою

Меня за больничный порог,

Где все расцветало весною,

Которой я видеть не мог.

Мне липкого счастья не надо,

Улиточной слизи людской!

Я шел бы по Дантевским адам,

А Лида бы шла по Тверской.

Мы шли бы убийственно мимо,

Как две, всем известных прямых,

И в том примирительном Риме

Дорожки расходятся их.

Не надо мне денег и славы!

Мне просто не хочется жить.

И горькую терпкую «Яву»

Я начал зачем-то курить.

Губами коричневый фильтр

Я мучил в отсутствии чувств.

И ты становилась как клитор

(и все остальное) на вкус.

Я трубы курю, задыхаясь

Отравой дымов заводских.

И только тебя выдыхаю

Обратно из легких своих.

Удушливой жаркой надеждой

Однажды меня обдало.

«Как-будто все будет как прежде», —

Шептал мне шальной дьяволок.

И эта алхимия плоти

И похоти запах хмельной

В магической некой работе

Сошлись и явились Тобой.

Ты снова вернулась Иная —

Не девочка, но Госпожа.

И холод хлыста постигая,

Я снова тебя ублажал.

Ни рабское тлеянье дрожи,

Ни этот морозный оргазм.

А ту Самую Невозможность,

Известную только богам.

Не ту безнадежную бездну,

Что стала утробой твоей.

Что ей человечая нежность?

Что ненависть вечная ей?

Хайль русской кровавой Волге

Русалок, лубочных Ванд!

А логика — смерть в иголке,

Как Вещь-в-Себе, а не в Вас.

…Не Вечное Возвращенье,

А глупый клубок лубка.

Бог мертв. А убить Кощея —

Ивана ищи, Дурака!

Хаос — Христос понятий,

Пришедший себя распять.

Но даже Хаос распятый —

Это Хаос опять.

Хаос закрывает доступ

К своей интернет сети.

Но снова оплачен хостинг

Кем-то из ПРО-ПА-СТИ.

Англичанина Холмса.

В кокаиновый холм

Воткни утонченным носом

Стодолларовый кокон.

Как пух в Аду Одуванчик,

Хаос превращу в пыльцу.

Я просто твой мертвый мальчик.

Ты знаешь, мне смерть к лицу.

Тебя ласкают живые,

В масках, в перчатках кож.

Живые всегда чужие.

А ад на тебя похож.

В своих мазохищничеств Хаос

Мою беззащитную жизнь

Утаскиваешь, насыщая

Свой эк-зи-сте-ци-фашизм.

Над опытом пыток Фон Мазох

Единственный сделал мазок,

С тех пор мой истерзанный разум

О прочем и мыслить не мог.

Ты — Хаос. Ничто Нигилизма.

Ты Аннигиляций Итог.

Холодная Девочка Лида —

Ты вся Диктатура Ничто.

Ты прячешь в своем садо-мазо

Изысканный аскетизм.

Ты равно страшна и прекрасна,

Когда имитируешь жизнь.

Ты мне словно-бы понарошку

Себя позволяла любить.

Я стал дорогие сережки

И деньги большие дарить.

Лю-би мои бри-ли-ли-анты.

Я буду есть плесневый хлеб.

Я выбритый наголо ангел —

Посажен на несколько лет.

Я вышел из камер химеры

К шикарной Венере в Мехах.

Но хохот твоих кавалеров

Я снова услышал впотьмах.

Осенние чувства осели,

Как крылья распятых стрекоз.

В твоей безотказной постели

Дымился Дахао-ХаОс.

Я твой Чик-Атилло, Отелло,

Твой кич в молчаливой ночи.

Палачик, я вышел на мокрое дело.

Дрожи, госпожа и молчи!

Дрожа Госпожа приближалась

К дверям, и дрожа, Госпожа

Животно-утробно боялась.

Меня ли боялась, пажа?!

Ты двигалась нервно и рванно,

Как ватная куколка — в ад.

Так недо-цело-ванно странно.

Вот Ванд-де-воль-ва-ция Ванд.

Мой Вальтер, мое альтер-эго.

Я выстрелил прямо в висок.

И черною кровью, по черному снегу

Ты черный рисуешь цветок.

А тело, что так трепетало,

Исчезло, как призрак во тьме.

Возможно, что бродит в Вальгалле,

Где страсти положена смерть.

Отныне, бесчувственный идол,

Я более будто не жил.

Холодную девочку Лиду

Как-будто хаОс поглотил.

На улицах часто встречаю

Таких же безумных, как я.

С глазами, в которых остатками Кая

Дрожит Королева моя.

Проходят унылые годы

В томлении призрачной тли

С тех пор, как покинула город

Холодная Девочка Ли.

С тех пор мазохисты мозаик,

Эстеты пустых микросфер

Тоскливыми, злыми глазами

Искали тех самых Венер.

А Вы, что сейчас прочитали

Сей стих, что писался навзрыд,

А Вы никогда не встречали

Холодных тех Девочек Лид?

Испытанный Вальтер достану

Однажды. И жизни итог —

Лишь память о Лиде, лишь память.

И ловкая пуля в висок.

Так было со всеми, со всеми —

Короткий кровавый конец.

Пройдет беспощадное время —

И город забудет о ней.

Холодная Девочка Лида,

В могильной и гибельной мгле.

Холодная Девочка Лида

Когда-то жила на земле.

И если бы кто-нибудь выжил

Из тех, кто томился по ней,

Холодную Девочку Лиду

Желал бы еще холодней.

Технократический идеал

Как иные любят состояние затуманенности, я люблю состояние абсолютной трезвости, четкости сознания, того, что я называю тотальной функциональностью — оно практически недоступно и дороже всего стоит, практически недостижимый идеал. Образом, иллюстрирующим подобное состояние может быть «бог из машины», то есть, механизированное сверхсущество. Нетипичная трактовка «бога из машины», собственно, хороша, всем. Произойти от механизма, что может быть приятней, существам моего склада? Технократический идеал. Это уж куда лучше, чем быть «созданием божьим» и происходить от человека.

Тоталитарист и социальное ничто

Когда о тоталитаристе говорят, что он похититель чужой витальности, забывают, что абсолютный тоталитарист не нуждается в другом, в публике, в зрителе в принципе. Конечно, он и не энергетический вампир, ибо, обладая ресурсами, он переживает некое автономное существование — «отчуждение», перефразируя одномерных марксистов и не менее одномерных гуманистических психоаналитиков — это Идеальное, функциональное и комфортное отчуждение. И перефразируя сочиненного Калигулу — вместо — «Публика, где моя публика?», следует говорить — «Нет публики, нет проблем».

* * *

Ежели ты не разделяешь всеобщих пороков (а это здесь карается как смертный грех, ибо во всякой отстраненности видится людям намек на Осуждающую Святость), то ты, как-бы это выразиться… Должен быть несколько поглупей (они полагают это не глупостью, но благоразумием). И идти (существовать) как-бы фоном, где-то на периферии, пока «Более-Важные» Пингвины в костюмах людей занимаются своими «Более-Важными делами».

От того всякий интеллект вытесняется на культурную, социальную, медийную периферию, проще говоря — намеренно маргинализуется. Именно этот процесс мы наблюдаем в современной РФ, особенно в области агитпропа, где «за умных сойдут» какие-нибудь вездесущие Веллеры или кто там у них еще. То есть, можно гарантированно заявить, что на экранах ТВ в ближайшие годы не появится кто-то действительно умный.

* * *

Конечно, такой искусственный конструкт, картонный домик, антиутопическое мутирующее нечто, абсолютно сделанная страна — как нынешняя РФ может продолжить имитировать существование только при условии закрытия границ. Осуществление такого прожекта на такой огромной территории в 21 веке — тот еще сюрреалистический эксперимент!

Нынешний россиянский недототалитаризм пронизан антиутопией, но какой-то медленной, плохо сделанной. Сюжет ее развивается по привычным лекалам, но чудовищно, непристойно растянут, словно в сериале, где каждый последний сезон оказывается предпоследним.

И где рефреном, красно-коричневой ниточкой, окровавленной белой ленточкой идет — «Бояться. И не нарушать предписаний (правил).»

Эгос

Зря полагают эрос и танатос движущими силами. Все, что они движут (длят) — лишь анонимная инерция мира. Подлинной же движущей силой является Эго, Я, субъектное Я — то, что противостоит миру, утверждая свою отдельность, идею, независимость.

* * *

Продолжая тему витальности. Я не верю в сверхъестественное (нематериальное) происхождение энергии. Энергия всегда материальна. Нематериальна — идея. Весь марксизм укладывается в простое — «Либо жить, либо работать». Естественно тот, кто работает не на себя, а на чужие интересы (персона независимая или же — не капиталист) не живут, а исполняют Чужой Интерес. Именно от того им пытаются навязать витальность (валюту нищих) и пугают «отчуждением». Отчуждение следует понимать как благо. Но всякое экономически ущербное государство стремиться лишить индивидуума блага (автономности, дееспособности) — в данном случае — выдавая его за психическую опасность.

* * *

«Осознать свою телесность», как это принято у людей — все равно что тащить за собой пыльный мешок с костями. Поэтому лучше все-таки осознавать бестелесность.

* * *

В наступающем экономическом армагеддоне «новым нищим» уже нечем будет прикрыть свое тщеславие. Проявить себя сможет, пожалуй, лишь смелый. Но имена смелых, как и сам факт их присутствия общество будет замалчивать, в благопристойно-обреченном заговоре предсмертного уже «здравомыслия», смешанного с подавленной (но агрессивной) завистью.

* * *

Конец (истории или же государства) — это всегда экономический конец. А не конец смыслов, идеологий.

* * *

Пренебрежение к понятию «герой», возникшее в последние времена — по сути — верное пренебрежение. В нем скоплено все — деды-воевали — идеологическое прогосударственное использование «героя», где тот машет вождю отрубленной ногой, и «архетипически» — религиозное, где герой не утверждает себя, и то кидает вызов несуществующим богам, то помогает ненужному ему человечеству. Но «добил» ситуацию «управляемый» герой-невротик. фроммо-тизированный «Гитлер», американский психопат, «Фанатик» — это все о нем. Публике и отдельным психотизированным «манипуляторам» такой герой и нужен. В этом смысле — я — конечно, не герой. Избавьте.

* * *

Бытие — криптоколония Небытия

* * *

Выносить бессмысленность куда проще, чем выносить смысл помимо себя. Поэтому меня никогда не трогала бессмысленность мира.

* * *

Тот, кто говорит, что человеку нужен лишь Другой (человек) — ничего не знает о магии Толпы. Тот, кто жаждет лишь магии толпы, ничего не знает о пустоте (Небытии, Ничто.)

* * *

Абсолютная Идея не нуждается в постижении профанов (не желает быть постижимой), не проговаривает себя окончательно. Истина поэтому далеко не тождественна правде. Требовать от носителя Идеи (субъекта истины) правды — стремиться сделать его уязвимым.

Ещё Лиде

(вариант)

Другая какая-то Родина,

Чужая кошмарная мать.

Любого Зигфрида и Одина

Здесь каждый желает предать.

Мерцание камеры газовой.

И догвили вместо вальгалл.

И вместо Европы — Евразии

Хохочущий смрадный оскал.

Вонзит в меня нож или лезвие

Любви твоей хищной оскал.

Ты в позе, как будто в поэзии,

Что черт языком изласкал.

Ты станешь наркозно-нетрезвою

Средь хищных огромных стрекоз.

Ты бросишь меня, ибо брезгуешь

Любовью, как истинный монстр.

Я словно мангуст в дегустации

Твоих неразборчивых уст.

Есть благостность в сей имитации,

В пустой констатации чувств.

В механике совокупления

Ценю безысходности нерв.

Преступником в пре-исступлении,

Преступный паду кавалер.

Как мох махаонистым хохотом,

Кошмарной улиткой скрутись.

Ты в липкую матрицу похоти

Мою не утаскивай жизнь!

И вылечи сверхчеловечье

Влеченье! Калеча — калечь.

Мы станем частицами речи.

Ты вычистишь русскую речь.

Твоя револьверно-венерность

И трепетность нервных манер.

Ты вся формируешь инферно,

Как фэшн иной Люцифер.

Ты вся — дьяволица, убийца,

Ты тянешь в последний Аид

Того, кто посмеет влюбится,

В кошмарное дно Атлантид.

В обличье русалки утянет

Его королевишна Дна.

И в мертвые склизкие сети заглянет

Холодная злая луна.

Часть речи. Часть речи. Часть тела

Лежит червячок рас-чле-нен.

В кровавом пальто как Отелло

Средь демонов и Дездемон

Я в нежное женское рабство

Отдался как преданный паж.

Теперь же распятый на части,

Я вписан в кровавый пейзаж.

Я умер. Твоим расчленением

Мне предан особенный смысл.

Кровавое стихотворение

С кошмарной бумаги не смыть.

И здесь, на родном пепелище,

Влекомый любовью одной,

Мой призрак однажды отыщет

Ту щель, что прельщала тобой.

К предыдущему

— Чаще всего носителя Идеи губит попытка выдать ее за единственную правду. (с)

— Носителю Идеи на абстрактную «правду» плевать. (На общественную «правду») (А.В.)

— Алина, Вы очень просто ответили на философский вопрос, «а почему Абсолют непостижим человеческим сознанием?» Ваш ответ — «Потому что Абсолют этого не хочет». Действительно, Абсолютная Идея обладает и Абсолютной Волей. И одно из проявлений этой Воли Абсолюта как раз и заключается в нежелании быть познанным (профанами). Замечательно! (с)

— Я просто объяснила себя. (А.В.)

Есть ли жизнь после денег?

Апокалипсис — как его следует понимать — это экономический конец мира. Естественно, цивилизованный человек не желает и не может возвратиться в состояние варварства и первобытнообщинного строя. Зато всякий евразиец, всякий традиционалист только о том и грезит — тайно или явно. Их нарочитый антицивилизационизм, реакционность, антитехнократичность — это оттуда. Выводы делайте сами. Есть ли для нормального (европейского) человека жизнь после денег? Ответ прост — после денег жизни нет.

* * *

Это пропагандистская иллюзия, что русский народ может жить исключительно в психической сфере — идеологий, призывов, воззваний и прочих профанаций, к тому же мало вяжущихся с его интересами, а зачастую и напротив — кардинально им противоречащим.

Не живет он в них, а выживает. И более — умирает.

* * *

Герой Конца Мира выглядит несколько иначе, чем архетипический герой, иначе чем все вообще явленные миру герои. Да что там иначе! Это совершенно иной тип. У него может не быть атрибутов, биографии, он может быть анонимен (ровно так же как могут быть атрибуты, биография, имя) — все это не имеет решающего значения. Герой конца мира знаменует (и осуществляет собой (посредством себя) конец мира. И поэтому он не может быть явлен миру в своем героическом статусе, так же как не может быть принят миром до осуществления своей цели (миссии).

* * *

Преодолеть смерть можно только через Ничто.

* * *

Подлинный Субъект, как и Подлинная Идея, никогда не превращаются в свою противоположность. То есть, ежели мы имеем дело со случаем, когда антихристианин превращается в добропорядочного христианина — мы имеем дело с бессубъектностью или неврозом. За исключением той ситуации, когда подобная смена вывески является продуманным обманом — проявлением политической воли. Ведь тому, кто стремится к цели нужна не декларация сама по себе, а Осуществление Цели. Почтенная (и не) публика не различает нюансов. От того — публикой и остается.

Проклятие сверхчеловека

Многим удавалось «преодолеть человека» (это не сложно), но никому — свой психофизиологический тип. Я это вижу как проклятие. Обреченность быть наделенным неискоренимыми свойствами.

«Блаженная» нищета

«Блаженная» нищета, кою воспевает охранка и отдельные наивные, пренебрежение к достатку (читай — достоинству), игнорирование факта тотального экономического коллапса, разговоры о духовности — все это томное дерьмецо из лубянских нор и маргинальных ее углублений — растекается, разливается по россиюшке, скрипит имперский скелет скрепами безжалостно глупых скрепостных, что изничтожатся впоследствии, как и время сие, ускользнет в локальное какое-нибудь ничто, в канализационный люк реальности, откуда… смотрит век когда-то дикий на следы своих же скреп.

* * *

Репрессивна не только культура, но и любой легализованный опыт. Всякий опыт — является системой ограничения и подавления.

* * *

Я стала писать от того, что слово чувствовала насквозь, физиологически. Казалось мне, что овладев словом можно овладеть миром. Но как (в некотором роде) профессионал — скажу теперь — я в слово не верую. Именно по той же причине — указанной выше. Плохо быть умным в стране логократов.

* * *

Быть наученным опытом — в местном понимании — это подчиняться, умерить амбиции, (смирить гордыню), проще говоря — быть метафизически (как минимум) опустошенным.

(И) поэтому я отвергаю всякий опыт. (Опыт проявленного мира)

* * *

Падение — единственная возможность полета.

Повторяй, упрощай

Я не верю ни в выбор, ни в свободу. Мне претит сама «идея полета» или же «желание летать». И некрасиво и бессмысленно и звучит пошло. Апофеоз пошлости. Ежели на локальном уровне (о локальной свободе говорить) — то падение — это тоже выбор. Другой вопрос — что падение — для меня понятие эстетическо-литературное, некий образ, не более. То есть, к себе я это вряд-ли смогла бы применить. К примеру, падать может (в собственном сознании, конечно, добропорядочный христианин). Для нехристианина и внеморалиста падение невозможно.

Жизнеопровержимость

Исчерпать и нивелировать смысл (данной, навязанной) жизни — метафизический мой удел. Странное, отчаянно-смачное «удовольствие». Ведь я ставлю Себя над жизнью. И всякий, подобный мне видит жизнь как обреченное унижение. Нечто, что следует преодолеть. В отличии от Я.

* * *

Из слезинки ребенка можно приготовить все. От маленькой пули до атомной бомбы.

Эгоизм

Самым высшим, цивилизационным, рациональным и идеальным чувством, сверх-мотивацией для обывателя, для всякого «среднего человека» является эгоизм. Недаром против него до сих пор борются социалисты всех мастей.

Отчуждение

Отчуждение — это не только высшая форма интеллектуального развития, но и максимальная возможность частного (личного) комфорта — от метафизического и интеллектуального, до психофизиологического.

* * *

Всякий жест исходящий из отчаянья — радикален. В этом смысле для радикального субъекта в определенный момент становится безразлично — покончить с собой или (к примеру) — выйти на прогулку. Жизнь и смерть, саморазрушение и самоподдержание — равнозначно непереносимы для радикального субъекта и наполнены одинаковым непереносимым экзистенциальным содержанием. В наше время (да и в принципе) — быть радикальным субъектом чрезвычайно пошло. Быть радикальным субъектом — быть паяцем для самого себя. РавнО как и быть героем.

* * *

Возвыситься над трагедией — это начать презирать самое себя.

* * *

Только идиот ищет в подлинном подлинное. И подлинный скрывается от своей подлинности.

* * *

Традиционалисты претендуют на роль идеологов, но идеологи нынешней российской власти становятся не нужны, поэтому традиционалисты выглядят все глупей. Ни один из них не пришел к власти, хотя и мечтал. При этом, если посмотреть на людей, приходивших к власти в революционных ситуациях, то это были персонажи, как правило не обладавшие специфическими знаниями, но при этом сумевшие и не побоявшиеся взять на себя историческую ответственность.

* * *

Литература — это всегда практика бесстыдства. Особенно для перфекциониста вроде меня.

* * *

Почему змей не предложил людям кое-что поинтересней? К тому же, оно существует. Ответ прост. Он, как и вся проявленная тюрьматрица, осуществляет диктатуру софт-насилия. Одним из ее компонентов является наличие Недостаточных Вещей. Недостаточно хороших, недостаточно плохих, недостаточно идеальных, недостаточно чудовищных и так далее…

В данном случае речь идет и о недостаточных «удовольствиях».

Бегство от хохота

Все, что может постмодернистское сознание, вернее, чем оно больше всего обеспокоенно, что его больше тревожит — это наличие чего-либо взаправдашнего рядом с собой. Отсюда их бесконечные — «имидж», «поза», «игра» и пр. — приклеиваемые к пугающим их персонажам клише.

То страх глубинный, болотисто-тревожный, что идет из самого нутра их, такого мякотно-инфантильного, что тронь, кажется — и порвется.

Отсюда их нарочито циническое недоверие и отрицание чужой Трагедии, самой возможности Трагедии.

Ибо также в глубине души своей имеют они непроговоренное, но уже-уже вызревающее знание — о том, что наступит момент и отрицаемая эта Трагедия обернется к ним самим гнилым и хищным, безысходном своим оскалом.

Чтобы Хохотать, Хохотать, Хохотать.

Чтобы глотать.

Чтоб жевать.

И пережевывать.

То, что когда-то было ими.

* * *

В России не любят хороших писателей. Любят писателей «душевных». Поэтому их двух Ерофеевых выбирают Венедикта. Из стимуляторов водку. Из поэзии шансон. Бродского не любят за невитальность. За интеллектуальный стайл. За работу над словом. Вообще за работу. В общем за все то, чего сами не умеют. Когда говорят, что любят, чаще врут. Либо придерживаются принятых норм. Либо воруют-с. Сонм доморощенных подражателей — водочных бабищ, потрепанных жизнью мужичков и старательных школьниц. Всех бы их в литературный «ГУЛАГ», гетто, с глаз долой. Воистину, не плодите лишние сущности.

* * *

Между тем, война — то, что приносит облегчение социально закомплексованным (невостребованным) слоям и отдельным личностям. А таких у нас — 90 процентов.

* * *

Приходит ли в голову «сочувствующим», что в их сочувствии не только никто не нуждается, но и сам акт сочувствия, особенно публичного — есть элемент общественного садомазохистского спектакля? Да, сочувствие — вид легализованного, морально-дозволенного садизма. Ни что иное.

* * *

«Цыпленок жареный, цыпленок пареный» — это своеобразный гений литературного русского трэша. «Когда верблюд и рак пропляшут краковяк, тогда уйдут большевички» — вообще вершины. Страшные тексты, по-настоящему страшные — должны быть как-бы немного детские. Никто не видит так чудовищную нутрь бытия, как ребенок.

Про русский бюджет,

или Ничтосья Филипповна

У них — всяк, кто их денег не берет — тут же Настасья Филипповна. А денег у них не берут от того, что нету у них денег. Есть же такие фантазеры, что и щедрость себе придумают. И Настасью Филипповну заодно. Чтоб все гладко вышло, как по маслицу. Чтоб та денег не взяла, которых нет.

* * *

Есть такой цинический парадокс — от тех, кто оттягивает революцию, потому что крови боится. Так вот, чем больше оттягивать революцию, тем больше крови прольется. Кровь, проливающаяся не за раз, не как в кино — у чувствительно-рукопожатных-мы-все-в-белом — кровью от чего-то не считается. Тогда как они давно все не в белом, а кто в розовом, кто в красно-коричневом.

* * *

Вера в круговую поруку в определенных кругах всегда была основана на архаичных фантазиях и мифологии. Нет, наверное, кое-кто «своим» и помогает. Но круг этих своих узок, а то и ограничен ближайшими родственниками. Я-то ни для кого никогда «своей» не была. Сислиб ныне пошел пугливый, экономный, не то чтоб утопит, но руку помощи не протянет. Ну а ежели никто не видит, то и утопит. С глаз долой, из сердца вон, да и конкуренции меньше. Да что сислиб, всякий. Приличное общество в этом смысле самое опасное. Ну то, которое вы приличным называете. Ничего не видят, ничего не слышат. Но, чу… Зрение и слух прорезается. И резвости вдруг и «долгой памяти» что у твоей царской охранки. От царской охранки до нынешней лубянки, как говорится, не изменился «приличный человек». Так и бегает со своим приличием.

* * *

Мне очень нравится, как советские называют либерализм «бесчеловечным». Ну это из серии про «бездуховный Запад и загнивающий капитализм». Современный язык и стиль мышления чудовищно контрастирует с этой словесной клишированной архаикой. А ежели серьезно — человечней либерализма ничего не придумано. Ну если в термине человечность вообще искать какой-то позитивный (он же полезный, рациональный, он же гуманистический (извините) смысл. Гуманизм следует понимать как общественный эгоизм, индивидуализм, а не как-то там абстрактно. Ибо абстрактного человека не существует.

* * *

Полагаю, ультрабогатому человеку умирать тяжелее всего. Но именно такую смерть я назвала бы осознанной.

* * *

Апокалипсис — это по крайне мере справедливо. Этакий некрокоммунизм. Под справедливостью я полагаю ту ситуацию, где Социальную Личность уже не беспокоит вопрос конкуренции. После «смерти бога» выше Социальной Личности — Личности нет.

* * *

В случае психопата (повторюсь, это мой любимый тип) мне всегда казалось важным довести до предела, до (выносимой) крайности именно черты «патологические», антисоциальные (в рамках закона, конечно). Я бы назвала это натягиванием человека на гения.

К слову, психиатрию, психологию и психоанализ можно считать науками лишь в тех пределах, где они внесоциальны. К сожалению, пределы эти крайне малы.

И подобные науки являются, конечно, служителями диктатуры. В первую очередь.

* * *

«Идешь к женщине, не забудь хвостик Иа-Иа» — как приговаривал Денщик мой, Ванька.

Многие ницшеанцы, прошу заметить, тайные мазохисты, безвольные личности, маменькины сынки. В их глазах всегда просвечивает мутноглазая, печеночная бычья печаль. При приближении зрачок их становится будто бы бульонисто-склизким. Это страх, коий они выделяют из каждой поры, словно медузные какие-то сущности, чтоб присосаться к миру. Иначе — они отваливаются, как-бы теряются. Испытывают отчуждение, одиночество, как-то так.

* * *

Понимание безнадежно. Надежду оставляют интеллектуальным нищим.

* * *

Признаком «взрослости» считают готовность к смерти. Но. Человек, готовый к смерти — не «готов» к смерти. Он уже умер.

Д. Дворня

Некоторые привилегированные слои полагают себя аристократией. На самом деле — номенклатура происходит от одного персонажа Салтыкова-Щедрина — а именно — хозяйского камердинера, потребляющего только те эмоции, которые ему выдают. То есть — вся элита, которую мы имеем — это вышколенная дворня.

* * *

Пропаганда плюс силовой ресурс — то, что дает правду. Никакой абстрактной правды кроме онтологического понимания сути природы вещей и некоторого количества научных законов не существует.

* * *

Новый год — это два потерянных месяца. Дела не делаются в декабре, потому что скоро. И в январе — потому что уже. Ничего хорошего в новом году, как известно, не случается. Все та же советская чушь — пьяные мужички, дурнопомаженные и скороухоженные женщины, некрохолодец, остервенелые фейерверки, речь президента, совкино, гологнь. Сама я не справляю. Но люди говорят. Денщик мой каждый Новый год утыкался в салат оливье. И даже не из мазохизма, а от верности Традиции. Человек знающий, что его ничего не ждет верен традиции. Чем хуже традиция, тем больше верен. Так вышло. Потому все, чего у вас не было в том году и не стало в этом, того еще больше более не будет. Поэтому не желаю. ТакЪ.

* * *

Нелюдь под шубой — Венера в Мехах. В своем окончательном сверхчеловеческом пределе.

Родина-мать-некрофилия

А «груз 200» никого в Россиюшке не отрезвляет. Он как-бы успокаивает и дает такую томно-тоскливую, водочную прелестную меланхолию, такой войно-валиум, такую грудастую домохозяйку из агитпроповского кино, еще не успевшую, да и не смогшую распластаться собственной красочной смертью в мехах.

Так русские матери бегут от потрепанных в злой горошек халатцев, от морщин, старости и уродства, от бессмыслицы тотальной бытия, которую вдруг слизнуло сладостное отчаянье и утробно прокатилось где-то по неатрофировавшейся еще, еще страстной плоти, и там предоргазменным каким-то христианским озарением-катарсисом, остановилось что-то схлопнулось. И успокоилось шаловливым анонимным чудовищем, связанным с этим миром ненасытной утробной глоткой, превосходящей всякую бездну в беспощадной и хохочущей своей глубине.

Ваши матери — ваши убийцы.

Принц Оранжевых Утр

(детское)

Нас уносят с суда,

Где бессмысленно мудр

В белом призраке льда

Принц Оранжевых Утр.

Как кончатель ночей,

Как начатель начал,

Мимо странных зверей

Шел в серебряный зал.

Нас кидают во тьму,

Забывая навек.

Лишь ему одному

Равнодушится снег.

Равнохолоден миг

Лишь ему одному.

И раздарен весь мир.

Лишь его никому.

Нас уносят с суда.

Что здесь грех? Что здесь дух?

Ты привык, что всегда

Ты был первым из двух.

А теперь ты один

Среди льдин обнулен.

Принц Оранжевых Льдин —

Это ты или он?

Нас не стоит прощать.

Мы случайны. Наш срок —

Именная печать

На отделанный гроб.

Сколько слов… Столько слез…

Сколько сомкнутых рук…

Яркий Принц нас унес.

Не надейся на «вдруг».

Ниже, чем самый низ,

Выше, чем самый верх.

Никакие огни

Не досветят до век.

В середине тепла

Не забыть, не уснуть.

И следы мягких лап

Закрывают наш путь.

Вот теперь никогда

Не изменится суть.

В белом призраке льда

Принц Оранжевых Утр.

* * *

Думать, что писатель пишет (только и делает, что пишет) — так же глупо, как думать, что всякий проявленный субъект тождественен своему тождеству. На самом деле — проявленность — в большой степени отрицает субъектность. Навязывание тождества — тоталитарно. Писатель — соцфункция. Нет никакого «писателя вообще».

* * *

Мизантропия — это в некотором роде гуманизм. Только стерильный.

* * *

Диктатура Ничто — это метафизический материализм.

* * *

Назови нечто реализмом, оно тут-же становится советским. Поэтому термин «метафизический реализм» мне никогда не нравился. А Мамлеев нравился всегда. Но вне интерпретаций. То есть, он писал про Нутрь. А трактовали — как Наружь. Про Осознание, а трактовали как Падение. Падение же в свою очередь трактовали чуть ли не как «христианский опыт». (Но пытка опытом не бывает. Впрочем, в России в это не веруют, напротив). Он писал про Дно, а думали — про Россию. Он и сам в это верил. Писал про Россию, а вышло про Дно. (Впрочем, про Россию всегда получается так. Или как-то так). Писал он про уродов. А уроды — думали для. Ну и так далее…

* * *

Местный менталитет таков, что как правило, люди, которые вам помогают, ежели и хотят видеть вас высоко, то не выше себя. И высоко-то высоко, но равно так, чтоб дотянуться можно было.

* * *

Падший ангел — это тот, кто возвысился (поимел силовой ресурс) и кого «свалили». Да и не ангел он вовсе. Некий субъект тотального противодействия. Самостоятельная единица. А «падший ангел» — это, простите, лакей. Лакей демиурга. Так вот — эта сила — не дьявольская и не ангелическая, вне социальных статусов и надиктованных иерархий.

* * *

Для мизантропа нет ничего более унижающего его достоинство, более невыносимого, чем простое человеческое к нему отношение. Даже коли оно будет ему полезно, даже коли он сочтет его рациональным, он будет бесконечно унижен, бесконечно втоптан в грязь, он будет вечно видится чем-то непристойным для самого себя.

«Люди, стремящиеся к величию, суть, по обыкновению злые люди.»(с) Это примерно о том же.

Русский троллинг

Архетипическая женщина — тролль. Повторяет, что ей сказано. Народ россиянский — тоже тролль — от крым-наш, до лишь бы-не было войны — троллизм высшего уровня. Патриот — тролль. Одни лозунги чего стоят! Либерал — тролль — другие лозунги стоят еще больше!

Русский писатель тролль, через одного. Постмодернист — троллит соцреализм и русскую классику. Русская классика троллит русских людей. Страдание не облагораживает, но уже не убивает, только троллит, вымучивает, но как-бы уже не до конца. Люди привыкли.

Троллинг здешнему человеку нечто вроде духовного массажа. Стимулирует и расслабляет. Как-то так.

* * *

Часто говорят, что человеческие пороки проистекают из слабости. Пороки и слабости, конечно, условно. Я полагаю, что человек должен иметь пороков и слабостей сколько ему заблагорассудится. Ведь соприкосновение с «реальной жизнью» — у него как правило одно (пойти работать) на государство. А гешефта — ноль. Сплошной минус. Поэтому пестуйте «пороки», коли не во вред, и остерегайтесь правил — они чужие. К слову — девиантная природа самоограничений — ярко выражена в традиционализме и евразийстве. Там нормальных людей почти и нет. Все это бросившие пить, употреблять, подавившие шизофрению люди. Мир прост.

Безумие и гешефт

Не было ли у вас мысли, что безумие преследует философа или идеолога (Ницше, к примеру) не как само-по-себе органическое расстройство, а как ресурсная несостоятельность?

То есть, по сути — человек сходит с ума лишь от того, что его сверх-гениальная концепция не находит реализации в реальности, радикально не формирует (меняет) реальность? И в конце-концов не поглощает ее? По-моему, так оно и есть. Безумие — это самонаказание за бессилие.

* * *

Еще одно из проявлений социальной архаики — попытка навязать миф о непрестижности одиночества. От того недалеко до домостроя, ячейки общества, отсутствия карьерных гешефтов и пр., и пр., чего бегут вменяемые европейски ориентированные индивиды.

Я же повторюсь — одиночество дорого стоит. И сколько бы оно не стоило, оно того стоит.

* * *

Попался фильм про амбициозного музыканта, который репетировал до стертых в кровь рук. Вот это коричнево-бардовое отвратительное пятно, содранная кожа, запекшаяся кровь освежили столь ненавистную мне, отвергаемую мной память, физиологическую память — нижайший (возможно) вид памяти и я вспомнила, что писала, стирая ручкой пальцы в кровь. Да, я кажется, была последним человеком, кто отказывался при письме пользоваться клавиатурой. Впрочем, пользуясь клавиатурой, я понимаю, что я уже не пишу, а совершаю иное, более профанное действие.

* * *

Что меня никогда не увлекало — самопознание. Желание самопознания — свойство онтологически нецельного, несубъектного существа. От того «колышущийся тростник», не обладающий самостью — всегда принимает сигналы из вне за мерцание собственной сущности. Отсюда же родом женское — «ах, я сегодня такая, завтра другая» (следует понимать как — никакой женщины не существует). И даже набоковское — «вернулся к жизни не с той стороны, откуда вышел.»

Ибо у Подлинного «Я» нет никакой жизни. Но есть «Я».

* * *

К некоторому моменту жизни всякое существо приобретает такое количество излишнего опыта, что порой для того, чтоб приблизится к некому изначальному подобию гнозиса (а его с рождения чует всякий неимпринтингованый и социально не зомбированный (не подавленный) индивид), что кажется — необходимо сдирать с себя лже-знания вместе с кожей и мясом, настолько прочно они впитались, буквально вросли в тело. Дабы обрести вновь тонкокостную истину, разорвать проявленный мир кошмарным хохочущим оскалом ясности.

Благие истины дурно пахнут. Как и общие (во всех смыслах) места. Вот от этого — «кто владеет информацией, тот владеет миром» — прямо-таки разит. Всякий метафизический наперсточник, всякий плешивый ревкомиссар — призывает учиться и учиться, а сам ждет лишь момента, чтобы по привычной схеме урвать нечто (грабить награбленное), утащить некий ресурс, отнять.

Знание без силового ресурса немногого стоит. Как и без возможности его радикального применения.

Проще говоря, ежели бы в мире существовало подлинно гностическое знание (т. е. Знание-Сила), то мира бы не было.

* * *

Разница между обществом потребления и обществом религиозным, идеологизированным, традиционалистским и т. д. — в том, собственно, что общество потребления предлагает мне то, в чем я действительно нуждаюсь. Тогда как иные общества навязывают мне то, от чего лишь хочется избавиться.

Гибридная смерть

Смерть происходит как схлопывание. Скручивание. Выворачивание (в небытие). Мгновенно сей процесс осуществляется только в особых предельных (как искусственных так и естественных) психических ситуациях. Ну или например, в кино. То есть, 41-ый-45-ый, 17-ый год, и прочие катастрофически-судьбоносные моменты истории с мгновенными реакциями, истериками, самоубийствами, мелкой обывательской дрожью и прочими спецэффектами — это киношный нарратив, ускоренная иллюзия. Нынешний крах «империи» происходит по тому же принципу. Но публика ждет кино — то есть, резкого обвала, апокалипсиса. Собственно, они происходят. Но, повторюсь, не как в кино. Или же — как в замедленной съемке. Я бы назвала это гибридным разрушением.

Некророждество

Здесь в недрах русской зимы социалистического райончика высится ДК, словно привнесенный имперским архитектором дна. Там словно в страшной сказке для мертвых детей играет шкатулочная музыка. Стивен Кинг гетто-тайги. Хор принужденных к тоталитарному прикосновению бытия ряженых в мальчиков мальчиков (естественно, никаких настоящих, взаправдашних детей детей здесь никогда и не делали — только пластмассовых пупсов, под опять-таки, гдр-овских пупсов, но похуже, значительно хуже).

И вот этот шкатулочный ад изрыгает в небытие — ВЛЕСУРОДИЛАСЬЁЛОЧКА — какая же адская тоталитарная порнографически-некрофилическая стройность в этом во всем!

* * *

Конечно, никаких нищих духом не существует. Есть просто нищие. Все религиозные конструкты — для них.

Обречённое тождество

Думаю я, что моя идея — есть апофеоз возможной метафизической претензии. От того так беспощадно сопротивление проявленного мира. Существо, подобное мне ожидает лишь два варианта развития событий — абсолютный триумф (немыслимое маловероятное сочетание упорства и обстоятельств). Или же — кошмарный конец. К коему, впрочем я готова и приемлю равнодушно. Насколько равнодушен может быть человеческий (все же) организм, попавший в инфернальную мясорубку (давильню), но отделенный при том от животного (вполне, why not?) страха пуленепробиваемой, монументальной гордыней и надмирным тождеством идее.

* * *

Фатальное несовпадение мировоззрений и высокие планки здесь, судя по всему, путают с аутизмом или же — неоправданной надменностью. Тогда как даже самый что ни на есть мещанин, самый что ни на есть обыватель — годы уже, десятилетия огораживает свои дома тотально непроницаемыми депрессивными заборами, исчезает в звуконепроницаемое — лишь бы «не видеть все это», и всякий местный нищий, всякий «знаток человека», всякое «общественное мнение» — бесконечно попрекают его в гордыне, высокомерии и снобизме.

Тогда как описанное поведение — есть практически единственная возможная норма в коммунальном этом гетто, в колонии нулей.

* * *

Быть лишним человеком легко и приятно. Контекстуальным и «смысловым изгоем» (с) — запредельная метафизическая акробатика.

* * *

Цивилизация — это, конечно, не комфорт. Это прежде всего — антидемиургичность.

* * *

Еще про пресловутое «падение». Нет в нем никакой ни метафизической, ни «духовной» глубины. В материальном мире — падение это — осуществленность. Т. е. тождественность (совпадение) с бытием. Движение, в такт. Как минимум. Как максимум уже — дирижирование. Падение — это, собственно, и есть обретение подлинной дееспособности. Предельно возможной. Здесь.

* * *

«Ты настоящая» — худший из «комплиментов». Конечно же — я «искусственный конструкт». Нечто, сделанное самой собой. С тайным умыслом и явной целью.

* * *

Нет более обесцененого не за столетия, но за десятилетия понятия, чем понятие — герой. При том — верно обесценненого, что редко случается с позитивно-«сакральными» образами. (Верно — следует понимать как правильно, рационально, в духе времени). Герой — всегда не субъект, но манипулянт. Герой — относительно кого-то. Но не для. Самого себя. В последнее же время мы видим исключительно — социального героя-манипулянта (пассионария). Печальный, но при этом убедительно-комиксовый пример — некто, отправившийся на войну, к примеру в Новороссию. Спрос диктует предложение. Спрос диктует жертву. Спрос очевиден. Это агитпроп с метафизической начинкой. Спрос сверху. Это последняя стадия героя — герой-дурак. Где и становится, собственно, очевидна вся его простенькая, манипулятивная сущность. Ныне с героя спрашивает ряженное в одежды идеологических наперсточников государство. А когда-то с него, возможно, спрашивал сам несуществующий «бог». В борьбе с Несуществующим некий античный герой, герой прошлых времен вообще — обретал почти метафизический статус, накачивал, так сказать, метафизические мускулы. Герой, манипулируемый нынешним государством мускулы не накачивает, а все чаще хохочет утробным отрубленным мересьевским смехом. В глухую русскую пустоту.

Революция и снобизм

Тут взяли моду на циническо-снобистскую политику. Мол, и народ — дурак. И дальнобойщики не круты. И заемщики — «сами виноваты». Взгляд мне этот понятен. Я сама редкостный сноб. В отношении себя — в первую очередь. Что же касается политической рациональности — такой подход мне кажется губительным и глупым.

Заемщики, к слову правы, в требовании вернуть свое. Ибо, убыток, причиненный им — причинен непосредственно текущей государственной политикой и не является следствием некоего абстрактного форс мажора. Именно восполнение конкретного убытка, формулирование и требование его должны являться основой радикальных политических изменений. Считайте хоть с семнадцатого года.

Как говорится, считайте убытка, сколько сможете унести. Все — ваше. К кредитам тоже самое относится. Ведь это не вы живете в кредит. Это государство живет в кредит. Натуральный. Человеческий.

* * *

Одна из основ качественного текста — отсутствие так называемого лирического героя. И в самом тексте. И внутри себя. Откуда вы его вообще взяли лирического героя? Ложный романтический этот конструкт? Из вдохновения, вестимо, из самовыражения? Нерациональное вдохновение (отсутствие прагматичного расчета, в принципе) и страсть к самовыражению и дает всю эту разухабисто-лирическую муть, от которой и скучно и тошно.

Качественный текст — если не порождение бесчувственного интеллекта, то сведение чувственности к минимуму, опять таки ее рационализация (глотать эмоции как касторку), помноженный на интеллект и сверхзадачу.

Антилолиточный упырь

Новый феномен. Девочка-ватник. С модельной внешностью, гламурными желаниями и анорексичной фигуркой, вдруг пришпиленной булавкой к какому-нибудь там дебиловатому манифесту. Красота, завернутая в уродство, в истеричной некоей девиации. Антилолиточный упырь.

* * *

Медленное, но целенаправленное сползание в тотальный крах завораживает куда больше голливудского апокалипсиса. В нем присутствует Слово (Слово в конце, или же — Слово Конца). Но реальность, эта реальность краха — не нуждается более в слове. Хотя здесь есть, что проговорить. И есть, что обозначить.

* * *

Писать — это находится в своеобразной депривационной камере, в пустом пространстве, без людей, без контактов, как минимум несколько суток. Писать это — находится в состоянии гиперконцентрации сознания. Писать это — только писать и ничего больше. Писать это — отслеживать каждый нюанс, штрих слова, мысли, сюжета. Писать это — быть хищно внимательным — ко всякому многоточию. Писать — это не жить. Писать — это быть расчетливым и неуловимым, и при этом механическим автором. В некотором роде, писать — это не быть.

Поэтому — когда меня спрашивают — «Вы пишите?», я не то что бы теряюсь… Как правило — говорю — «Нет». По общему мнению, писатель — это эдакий вдохновленный романтик с ручкой, получающий удовольствие от самого процесса. Что есть вдохновение мне так же неведомо. Вдохновлен ли боксер на ринге? Спортсмен на забеге? Я уже заявляла о том, что писательство — пытка (см. «Текст через пытку»). «Ну Вы же пишете» — возражают мне. Нет, статусы в ФБ — не имеют отношения к тому, о чем я говорила выше. Никакого. Уровень не тот.

Антиархетип

Ежели архетип — часть общего бессознательного, то архетип ложь — всегда — когда он является ключом к разгадке иной сущности. Сама же иная сущность может использовать архетип, в качестве азбучного-условного разъяснения к своему мировоззрению. Но сам Иной — никогда — ни в коей мере не архетипичен. Сделать его таким — очеловечить, десакрализовать, ввести в «дискурс» — бессмысленная задача околометафизических профанов.

Территория безвременья

В России надо жить медленно — говорят. На самом деле, мало кто медленно живет. Разве что старики и женщины определенного типа. Старики живут медленно от усталости и нищеты. Усталость и нищета похожи на мудрость. Но только похожи. Томление бренной плоти лишь — усталость. В женщинах же замедленность Тела. Груза. Транквилизирующая безысходность статичности. С компотиком. С леденцами. С Все-как-у людей. Плывет гусыня в ад. В кисельные реки, в молочные берега. В ряженку.

Большинство же живет быстро. Истерично. Невротично. Суетливенько. Не попадает в ритм. Но все они вместе проваливаются в безвременье, в канализацию небытия. Здесь — диктат пространства. Территория безвременья.

* * *

Метафизическая жадность, о коей я писала не раз — не только своеобразный «экзистенциальный невроз», но и некий фактор уравновешивающий страсть к Ничто (Небытию).

Уловка демиурга

Ежели бы кто знал устройство мира — полностью и досконально, это бы обрушило самое мироустройство. Посему я отношусь к науке с некотором скепсисом, конечно же с меньшим, чем к религии, но… Знание об устройстве мира имеет добытийную природу. Но это знание не имеет тождественной (адекватной) формы (воплощения). К слову, из знаний о мире (представленных и сформулированных) я никогда, ни разу в жизни не могла черпать и узнать нечто, о себе, тождественное себе. Всякая подлинность, всякая истина не имеет воплощения, именно потому, что разрушает самою структуру лжизни, основу бытия. В этом и есть основной фокус, основная уловка «демиурга».

* * *

Социалистическое, в особенности неосоциалистическое общество отличает своя особая «иерархия». Сочувствия и помощи здесь удостаивается исключительно общественно-удобоваримая жертва, жертва, не представляющая конкуренции и демонстративно несущая свой крест. Как правило, это существо во всех областях бесперспективное, не вызывающее общественной зависти. И напротив — участь тех, что с умом и талантом тем более страшна, чем более ума и таланта.

Всякому плохому и хорошему, всякому с любой стороны исключительному здесь предпочитают торжественно-убедительно-вопиюще среднее и чуть ниже среднего. Но не окончательно, не трэш вариант, чтобы не садировать общественный нерв, не усугублять беспокойство. Здешнему жителю импонирует не лучший, но социально близкий.

То есть, униженный и оскорбленный. Типический. Ну и тот, что «не высовывается». Таким образом, общество осуществляет свой регрессивный естественный отбор. Таков уклад, помноженный на трусость и зависть.

Можно сказать, что здешнее общество питается из нижайших чувств. Но оно так привычно-умело сакрализует его высшими побуждениями (святынями, скрепами, целями).

Вещи

(детское)

В преддверьи зимы пропадают вещи.

Мозги по утрам попадают в клещи.

Вещи страдают сами.

Они зубами кусают вечность.

Она бессмысленна и беспечна.

Вещи находятся каждый вечер.

Мертвые с красными ртами.

На косматом ковре, под сутулым стулом,

Даже мертвые вещи стоят под дулом.

Плесень распада на бледных скулах.

Мы их берем руками.

Только для них и звучит без пауз

Некий заоблачный Bauhaus.

Вещи не постигают хаос.

Сей хаос постигнут нами.

Вещь существует весьма прерывно.

Вещь называется некрасиво.

Слово на грани нервного срыва.

Все имеет названье.

Но ничто не имеет толка.

Пауза вещи — ее поломка.

Вещи обычно живут недолго.

Дольше — воспоминанья.

Память — лишь человечья пытка.

Вещь не в себе, а в тебе забыта

В вещи есть окончанье.

В вещи есть Абсолютная Гибель.

Небытие идеально, ибо

Вещь лишена сознанья.

Но, как зверек, вещь остатком чувства,

Чует итог свой, в котором пусто.

Вещь — это некроитог искусства.

Вещь иррациональна.

Чем ее продлиться? Прорваться духом?

Вещь бездуховна. И все в ней глухо.

Вещь — почти нереальность.

Нет у нее ни конца, ни края,

Нет у нее ни ада, ни рая,

Впрочем, вещь натуральна.

Натуральность присуща и мне и вещи.

Нет у живущих проблемы резче —

Преодоленья себя, как вещи

В рамках продленья жизни,

Где я похожа скорей на призрак,

Что есть лишь образ, но вряд ли — признак.

«Я» лишено харизмы.

Время похоже на пирамиду.

Время стремится уйти из виду.

Выйти в мертвую зону.

Мы для себя сочиняем время.

Время само для себя — лишь бремя.

У времени нет резона.

Время так долго себя нам дарит.

Время когда-нибудь нас ударит.

Где-то в дали Дали наблюдает

Времени все сюр-призы.

Там где весь сюр переходит в порно,

Вещь, сквозь распад обретает форму.

Вещь принимает Иную Норму.

Вещь нам бросает вызов.

Хайдеггер, воспевавший вещи,

А не людей — в этом был умнейшим.

В вещи есть гениальность.

Если считается, прав сильнейший,

Мне остается лишь пасть пред вещью,

Ибо вещь идеальна.

Я признаю свое пораженье.

Жизнь дается как униженье.

Вещь придает ей ясность.

Я же — с жизнью не сочетаюсь.

Я мучительно вычитаюсь.

Я превращаюсь в разность

* * *

Чтобы в России прийти к власти надо иметь талант — выглядеть не очень умным человеком.

* * *

Противоречие между политическими и идейными (метафизическими) декларациями вполне оправданно. Политическое всегда рационально. Оно имеет целью поддержание функциональности — экономической, физиологической и пр. И в принципе (вообще) и для достижения целей. У традиционалистов, патриотов местного разлива и иже с ними такого противоречия нет. У меня же — напротив, в избытке. Но. Мое — заведомо оправданно. Я сама его констатирую. Те же действуют в парадигме — умри во имя осуществления цели.

«Чьей цели?» — спрошу я. Ради своей цели как раз стоит жить. Еще один камень в огород метафизических наперсточников.

* * *

Кто ставит жизнь выше целого — такие же как те, кто ставит смерть выше целого. Тогда как целое — это Я. Относительно которого — жизнь и смерть — равноценные антагонисты.

У хаоса свои порядки

Надежда умирает последней — говорят. А ведь именно человек без надежды — способен на все. Надежда — иллюзия, тормоз. Тогда как только отчаянье имеет право (с). Что же касается меня — надежды я никогда не имела, а все что получала — вне и помимо ее. Я более чем скептична к позитивному мышлению, не считаю мысль материальной, а добро и зло — и вовсе — определяющими факторами судьбы. Святой часто оказывается ни с чем, а убийца делается героем, знаменитостью и счастливейшим человеком. У Хаоса свои порядки. И они, определенно, бесчеловечны.

* * *

Правильный автор — чувствует время. Окунувшись же в безвременье — желает свернуть язык, отрубить себе речь, дабы не быть использованным всуе.

«Сколько сил надо иметь, чтоб так молчать» — сказали про одного человека. Не сил даже, а безысходного понимания момента.

* * *

Так мне и видится, что местный обитатель вот-вот набьется скопом народным, монстром хороводным в избу свою читальню высокодуховную, свежескрепленную. По дизайну внешнему та изба — этакий архитектурный гибрид из постсоциалистической ИКЕИ и тех самых (амбаров, что-ли?) кои соврежы строили из затхлого мосфильмовского барахла, ну тех, куда фашист архитепический шел люд сжигать по сценарию. Соберутся там и сами себя подожгут, что-нибудь из классиков цитируя, да на картины музейные молясь, что министр культуры впопыхах по стенам развесит.

Живут здесь так от сладостной той лени, что выглядит как мазохизм, но на деле истовая лень и ничто более. И от того самого нелюбопытства, что выглядит как любопытство (вся местная образованность отсюда), да какая-то это недоделанная образованность, псевдоглубокая, да недальнозоркая.

Ибо вместо того как бежать отсюда и спастись, думают — как оно все устроено, что так дурно вышло. А пока думают, так глядь — и время вышло. Так, буквально заживо и горят.

* * *

Мое самоутверждение (и самосоответствие) сводится помимо прочего и к отрицанию Другого как субъекта взаимодействия, к отрицанию взаимодействия, в принципе. Абсолютная субъектность тотально автономна.

* * *

Повзрослеть — это всего-то — разучиться страдать.

Социальность и антибог

Паталогическую социальность, что присуща мне — я вижу уже как своеобразную практику проникновения в самую нутрь реальности. Именно реальности, а не ее экзистенциальных и псевдометафизических наслоений. Убивающий антибог бюрократически трезв. Он пронзительная обыденность. Здесь-и-сейчас, пожирающее «вечность». Конечно, я и всякий мне подобный — антибог. Цивилизация — так же — антибог.

* * *

Мудрость — это старость ума. У стариков на страдание просто не остается сил. И они выдают свою дряхлую инерцию за некий сакральный опыт. Конечно же — их опыт ложь. Ровно в той степени, сколько они готовы лгать ради самосохранения. Молодость всегда приносится на алтарь самосохранения старости. Поэтому никто или почти никто не заинтересован нас образовывать — то есть передавать подлинные знания. В 99 процентах случаях мы имеем дело с профанациями. Разными ее степенями.

* * *

Репрессивное сознание — нафталиновый фатализм.

* * *

«Бог» — тиран, «бог» — авторитарист, а именно (и только) такой «бог» — единственно возможный — некая поистине злая сила, обрекшая бытие на бесконечное инерциальное самовоспроизводство. Безусловно, не «вы убили его». Он намеренно растворился, как злодейский умысел, что не намерен оставлять следов, не желая быть привлеченным к ответственности, но при том желая обеспечить юридическую и иную самостоятельность, самообеспеченность, самоподдержание, самоответственность и псевдонеобходимость творимого зла (мира как такового). Конечно же, это не некий рациональной разум, скорее нечто вроде насекомого, слизи, жуткой микробной силы. Микробной, но стратегически превосходящей свое творение.

* * *

Ежели даже несуществующий (и) (или) мертвый бог так долго-многофункционален и репрессивен, то есть, являет собой некий сюрреалистический почти, неуловимый силовой ресурс, то каким же ресурсом может являться небытие (ничто), возникшее окончательно, и осуществившееся как тотальная идея и тотальная же анти (материальность)?

Культурный и религиозный запрет на деструкцию, запрет на уничтожение — проистекает из этого самого понимания.

* * *

Быть, чтоб быть — вместо быть, чтоб иметь. Фроммовская идейка. Нынешний человек платит как раз за то, чтоб быть. Это — человек нерациональный. Относительно рациональный помышляет о гешефте. Нео-Гамлет знает, что быть и не быть одинаково невозможно. Идеальный «человек» извлекает гешефт из небытия. И не требует доступной возможности.

* * *

Мы не все умрем, ибо умереть, значит согласиться. Принять правила игры. Равно как — и не все живем.

* * *

Человеческой жизни никогда не хватит на воплощение нечеловеческого сверхзамысла. Понимание термина «вечность» проистекает для меня именно отсюда. Я вижу вечность и ад — буквально как надругательство над Я, над самостью, над идеей. Кошмары, которыми пугают «грешников» — это всего лишь физическое воплощение понимания природы вещей, того самого пределья ужаса, что сопровождало меня с рождения. Что же касается метафизики посмертия — для меня ее не существует. Я вижу смерть как материалист — как физический процесс, не более. Это осознание смерти как мгновенного исчезновения сопровождает меня практически ежесекундно.

* * *

Резервом жизни большинства выступает не воля, но инерция. Про волю придумано больше. Жизнь влачит и обеспечивает самое себя посредством заключенного в нее человека. Человек здесь выступает как пленник витальности.

* * *

Те идеи, которые принято считать чудовищными, деструктивными и несовместимые с жизнью, отказ от коих мне пророчили не раз, особенно уповая на то, что опыт жизненного страдания (коего в избытке) — «наставит меня на путь истинный» — они прошли проверку временем и (в отличии от приспособленческих распространенных мнений) оказались единственно верными. Верными — значит — соответствующими мне.

К слову, сама попытка навязывать субъекту некую связь между мировоззрением и страданием (или же наоборот — благом) — некая цыганская подмена, метафизическое жульничество.

Мировоззрения — как частные (не общественные) истины — вещи метафизическо-интимные. Раз. Нет и не доказано никакой связи между взглядами и удачами (неудачами). Из пессимистических или, к примеру, мизантропических взглядов не следует страдание их носителя. Равно как из противоположных его благополучие. Два. Вещь очевидная. Но редко проговариваемая.

* * *

Кстати, любопытный христианский термин «спастись». А вы хотите спастись для чего-то или просто так? И от чего уверенность, что вас кто-то преследует? И, с другой стороны, ежели не преследует, то от чего спасаться? И, наконец, не ясно ли, что спастись, например, от смерти нельзя? Да и для чего вам от нее спасаться?

Самое чувство вины, а именно оно провоцирует желание «спастись» — не только жертвенно-порочно, но и опасно. Признание — царица доказательств. Как в отечественном УК. С той лишь разницей, что чувство и признание виновности (греховности) — есть фактически легитимизация бытийного зла. Игра в поддавки с «демиургом».

* * *

Аскетизм — следствие мизантропии. Одиночество — так же. Не говоря, что способствует собранности ума. И даже вежливость порой — оборотная сторона мизантропии. Иной человек вежлив донельзя, вежлив из последних сил, а от того вежлив — что лишь бы не расплеваться.

Лев Толстой и няшные котики

Лев Толстой говорил что-то о прощении «грехов» и заблуждений. Мол, человек сейчас такой, а завтра он другой. Как правило же человек сейчас такой, а завтра еще хуже. Так что прощать никого не надо, ежели он не котик конечно. Но. Котики в прощении не нуждаются.

Непрощение требует большого усилия и часто — действия. Морду бить не каждый умеет. А кто умеет — тому лень. От того неумения и той лени христианство здесь так и прижилось. Этакая антицивилизационная хохлома.

Отсутствие выгодополучателя и абсурд

Нынешняя РФ-ия, помимо прочего, — пространство отсутствующего выгодополучателя.

Да, здесь имеется некто, играющий его роль — ряженый, назначенец. Но реального выгодополучателя нет. Выгодополучателем я называю владельца рационализируемого гешефта (понятных, большей частью материалистических, но не сиюминутных выгод).

Что означает его отсутствие? Абсурд. Дурную бесконечность. Экзистенциальный, идейный, финансовый и пр. коллапс. Для рациосознания отсутствие выгодополучателя — примерно то же, что для христианина — отсутствие бога. Народ обладает рациосознанием. Вопреки евразийской мифологии. Из рациосознания вырастает политическая субъектность. Медленно, правда растет…

О чувствах и неврозах

Чувства — это, конечно же — 19 век. Недаром околонаучные «травмы» и «неврозы» — так прижилось. Потому, что — верно. Максимально точно.

Именно травмы и неврозы характеризуют тот спектр экзистенциальных переживаний, что раньше принято было именовать чувствами. Современного, конечно, человека.

Не даром владельцы витиеватых писем, как к примеру, г-н «Х» и создатель плохого готического романа с мордочкой районной какой-то местечковой крыски или же обиженного хорька — выглядят в первую очередь бездарно, во вторую — крайне неискренне. Но не той высокой неискренностью, неискренностью Неуловимых — что отличает всякую Личность, Гения, Демонический Субъект, а неискренностью продавца залежалых товаров или что-то вроде.

Современный человек — это не ухудшенная копия несовременного, это человек качественно иной. Действительно, радикально измененная модель. Как правило в лучшую, а не в худшую сторону, как нам навязывают традиционалисты.

Про гностического младенца

Если бы Гностический Младенец (некто, познавший изначально суть бытия) был, что называется социально адаптирован, то он первым делом бы бежал семьи, затем родины, а потом и самого бытия. Но Гностический Ребенок как правило — дезадаптант, часто выглядящий полуаутистом, малоприспособленный к быту. Поэтому он совершает тот же самый путь, но с точностью ровно наоборот. Так Гностический Младенец превращается в Экзистенциальную Личность.

Здесь быт выступает как демиургическая ловушка. А возможность и скорость социальной адаптации — как цивилизационный гешефт.

* * *

Бодлеровский бог, которому, «чтобы всевластвовать нет даже надобности существовать» — это примерно то же, что мой идеал Я-Функционирования — «Иметь и Не быть».

* * *

«Вначале было слово» — это о матричных пропагандистах. Но не о самой жизни. Как и не о смерти. Смерть нельзя заговорить.

О профаническом понимании «тирании», О социалистическом понимании власти, или О власти как «распределителе благ»

Сие — упрощенный и устаревший подход. Удовольствия недорого стоят. Правильная Власть могла бы держаться на разрешении-допущении всяческих удовольствий, развлечении и благ. Ибо Власть есть в некотором роде абсолютная ценность. А счастье — понятие профанно-плебейское. Превращение понятия власти — в синоним «изобилия благ» — обычный кульбит политических и психологических провокаторов-лже-интерпретаторов.

Основной «секрет» современной политики — в том, что блага в избытке всегда (ну или почти всегда) есть. Пропаганда иллюзии их отсутствия — есть основа архаического (социалистического) управления.

* * *

Воспоминания — это подбирающаяся смерть.

Оскорблённая логика

Религиозное «воинство» видит вызов и «врага» везде, даже там, где его и нет вовсе. Судя по отдельным репликам, оно воспринимает и идею Добытия как некую антитезу вере. Т. е. не понимает самой природы и сути Ненуждания в вере. Как иначе понимать заявления вроде — «Каждый нуждается в спасении»?

Не каждый. Я — нет. Мне не от чего и ни к чему спасаться. Даже мысли подобной ни разу в жизни не возникало в моей голове. Спасаются виновные, преследуемые, жертвы. Я — не первое, ни второе, ни третье. Что же касается «опыта Добытия», стоит уточнить — никакого опыта Добытия нет. Есть — Добытие. Я — и есть Добытие, лишь слегка деформированное человеческим воплощением.

Кстати, коли уж существует «оскорбление религиозных чувств», должно так же существовать оскорбление логики и здравого смысла. Почему нет?

Мелкобуржуазное

Помнится, некто в детстве, лет 14-ти, неформал, сказал — «Эту (про меня), эту нет, она в шубе!» Также Лимонов описывает некую юную красотку, которая в отличие от всех, бывших, кои «не красились, а только умывались» имела наглость заявиться в шикарной шубе.

Так вот, подобный взгляд, это не потребительство, и не левачество даже, а чистый совок, озабоченный значимостью фиктивных и демонстративных статусов.

Тогда как по мне — потребитель — это человек, не отвращающийся потреблением, желающий потреблять (угодное) ему, имеющий культуру потребления («Американский психопат» — это тоже своеобразная культура потребления).

Более всего смешно слышать презрительное «потребитель» из уст советских и неосоветских агитпроповцев. Кто-кто всегда был потребителем, так это совчел. Он скупал и молился молился и скупал. Протирал пыль сервилатных сервантов и усталь хрустальных ламп.

Лолитошкольница, коей восхищалась я в детстве, за внешний вид, бойкость и знание (как мне казалось) каких-то неведомых тайн, на вопрос — «Что ты хочешь?» (от жизни) — изрыгнула — «СПОРТИВНЫЙКОСТЮМ», обернулась уродством и рассеялась в замужество и плотедряхление.

А вообще, все хорошее, скажу я вам, мелкобуржуазно. Не мелкобуржуазно только Очень Хорошее. Но его нет.

* * *

Бытие образовалось из утечки энергии. Это злокачественное (буквально) образование принято именовать «богом». Высказывание тождественно реальности ровно в той степени, в коей бытие (проявленный мир) черпает энергию не из себя. А так и только так и черпает.

Именно так функционирует мир — порождает, чтоб насытится. Буквально — никто не живет для себя.

* * *

Трехмесячный младенец имеет в себе много старушечьего. Вообще красота должна содержаться где-то вне организма и «естественных порывов». Иначе говоря — в красоте нет жизни.

Множество

(детское)

На лице несоответствий

Цель его уловок светских.

На кольце цены прелестной

Тень его ночных обид.

Он обряд несочиненный

Прочитает, пораженный

Тем, что в звуках поглощенный,

Он иной, нутра лишенный,

Нищий, смыслами сраженный,

Выражаемым звучит.

Он как НОЛЬ —

Округлость цифры,

Бесконечно-безначален.

Он как «НО»

За стройным шифром

Цифр-ответов к дну печали.

Он — ОНО.

Он — карлик в цирке.

(В люльке смерть его качали.)

Он пятно

На дне пробирки,

Где микробов повенчали.

Как игла

Торчит из неба

Непространственно, отдельно.

Как игра,

В людей,

За нею

Все неценно, все бесцельно.

Для вас он сделается черным.

Для вас он сделается чертом.

Для вас он будет только «Что ты?»

«Да ничего».

Мы дети имени его.

Предчувствуя его пришествие,

Причешем листья комнат вверх.

Он кинет мозг на мутный снег,

Раскроет щели спящих век,

Погладит воздух против шерсти,

Совьет петлю опасных рек,

На шею вскинет грязный век,

И притворится сумасшедшим.

Он брызг

Слезы в пустом стакане.

Он траурный салют весне.

Он крыс

Король, принц датский Гамлет,

Нарцисс

С ослепшими глазами,

И низ,

И верх,

И нутрь из вне.

Он ум

Безумства и безутра.

Он у…

И возле…

И везде…

Суть мест,

И месяц страшных суток,

И паутина на звезде.

Двадцать четыре

И двенадцать.

И даты

Будущих картин.

И вымысел

Без декораций

Настолько многий,

ЧТО ОДИН.

Ловушка дуализма

— Как я уже сказал, Небытие не имеет объективного единичного определения. Кроме отрицательного: «Небытие не есть отсутствие Бытия». Поэтому мне неясно, что вы имеете в виду. (с)

— Тоже самое. Только заменила бы слова отрицательное на «положительное». Ежели мыслить глубже — отыгрывать тему Небытия от Бытия — в некотором роде профанное и проигрышное занятие (ловушка дуализма). Посему, я предлагаю понимать Небытие в высшем своем проявление — как нечто независящее от определенности и диктата бытия, то есть, могущее (не) — существовать самостоятельно. (А.В.)

Страдание «облагораживает»

Про «страдание облагораживает». Ан нет, страдание изворотливым делает, мелочным, подленьким, как-бы в тень себя существо превращает. Если некто с глубоко страдающей душой и опытом, с понимающим высокодуховным лицом, пришел к вам, помощь оказывать, бойтесь его как мошенника, как вора, как грабителя. Ибо пришел он что-то испортить, либо отнять у вас, тем страдание и питается. Оттого и поощряемо. Своего рода бизнес низших сущностей, прикинувшихся высшими.

Инициация текстом

Проблема некоторого непонимания между автором и читателем, не в непонятном и нетипичном языке. Мой язык, к примеру, бывает довольно прост и порой брутален.

Дело в том, что текст ныне (современный и идеальный текст) в принципе не обращен к человеку, или же обращен к нему весьма формально и условно.

Идеальный текст онтологически неконтекстуален. Поэтому ему нет места в какой-либо градации — философской и литературной. Он есть чистая констатация и обращен напрямую к Смыслу. То есть, он и есть Смысл.

Смысл же — в моем случае — субъектен. И не подразумевает мира ни до, ни после себя. Это то, что принято именовать «апокалипсисом смысла». Конечно же не смысла как такового, но некоего общечеловеческого смысла. Поэтому мне нет места ни среди традиционалистов, ни среди классических гуманистов.

Гарантированное бессмертие

Если и есть чаемое вами (не мной) бессмертие, то оно не в мифической вечности или же истории, оно исключительно в небытии (Ничто) — там нет ни вечного возвращения (а значит смерти), ни лже-трактовок, ни лже-интерпретаций. Речь идет об общем небытии как пределе гуманизма, эгоизма, да и всякой идеи, в принципе, идеи в окончательном ее разумении. О небытии как о некоей сверхдемократической гарантии, апофеозе социального гешефта.

* * *

Современные поколения, цивилизованные поколения заработали себе наконец не только новые технологии (как средства восстановления и гламурности), но и некую обороняющуюся инфантильность. Да, именно инфантильность для определенных типов является броней не только от страдания-старения-взросления, но и своеобразным бегством от смерти.

* * *

Архаичное понимание власти связано в первую очередь с подчинением, со всеми этими ролевыми играми в господина и раба или же их вынужденной имитацией. Современное же рациональное сознание идентифицирует власть непосредственно с возможностью, функциональностью, владением ресурсом, и, соответственно автономностью.

Человек больной

Гуманистический психоанализ, гуманизм как таковой легализовали «человека больного», сделали его предметом интереса, неким чуть-ли не абсолютом нового гнозиса. По-сути это было глубоко антигуманным, циническим актом. Больного человека насадили, словно насекомое на булавку в гербарий культуры, и более никто даже не стремится исправить его отчаянное положение. Более того, ему предписано наслаждаться и гордиться своей болезнью — этим сомнительным символом сомнительной «избранности».

Ахиллесова запятая

У «героя», архетипического героя — всегда есть ахиллесова пята. У меня же нет ахиллесовой пяты. В этом смысле — я не герой. Ибо архетипический герой — всегда демонстрация уязвимости. Религиозно-управленческий конструкт.

Ностальгия

1. Как только вы начинаете ностальгировать, придавать воспоминаниям статус законченной личной истории, вы как-бы прописываетесь в смерти.

2. Поэтому я стираю воспоминания, придавая им исключительно статус публичной Биографии. То есть, если я помню, то помню ради галочки. Я не помню — Для Самой Себя. Для меня вспомнить (чувственно) — почти равно умереть.

В этом смысле — лелеять прошлое — некрофилично. И в этом смысле — я человек без прошлого.

3. В смерть можно пятиться. Но можно и опадать.

Мораль

Интеллект противится морали не меньше, чем ей противится безумец. Персона умная лишь изображает моральность. Глупец отрицает. Но среднестатистический идиот как правило является моралистом. Он полагает мораль неким гарантом своей безопасности. Собственно, напрасно. Все великие вещи опровергали и опровергают мораль. Наука опровергает мораль.

История опровергает мораль. Ваш «бог» миллион раз опровергает мораль. Нет ничего более аморального, чем самая идея бога. Притом, мне близка мелкобуржуазная мораль. Исключительно как политический мессидж. Равно как востребывающая, отбирающая и утверждающая мораль отмщения.

* * *

Текст всегда политичен. Оттого субъектный гений, гений с Личным Интересом, как правило находится в проигрыше. Гений в выигрыше — это уже политик.

* * *

Свободное существо заточено в свободу и ограничено ею, куда более, чем рабы заточены в свое рабство и ограничены им.

* * *

Сомнительное утверждение, что ежели бог умер, то вслед за этим наступает смерть героя. Тот, кто существует в навязанной, тем более, религиозной парадигме — не герой, а смысловая марионетка, обычный ролевик.

* * *

Возомнив себя эгоистами в высших целях, мы всегда встречаемся с эгоистами низшего порядка, которые в своем эгоизме оказываются куда упорнее.

* * *

Именно (и только) Ничто являет собой максимально возможную концентрацию гешефта и гештальта. Для существа с абсолютными амбициями, разумеется.

* * *

Гнозис безъязык. Он не только (уже) не нуждается в Слове, он бежит его. И не только от того, что Слово деформирует (то есть, Добытию нет тождественных определений в этом мире, как и Ничто), но и потому что при попытке быть высказанным (то есть, понятым), он обрекает себя на нефункциональность. Инерциальное Бытие неизбежно окажет ему сопротивление.

Посему — Идеальный Гнозис — это Молчание, плюс силовые ресурсы.

* * *

Без силовых ресурсов — Ничто — ничто.

* * *

Искренность это, во-первых, непрофессионализм. Во-вторых, негениальность.

* * *

При всей своей метафизичности остается декларировать себя как существо глубоко социальное. Ибо метафизика мертва. А поле борьбы осталось прежним. Проще говоря, условный «бог» перешел в безусловный социум, не только потеряв, но и нарастив свои мускулы-свойства.

* * *

«„Ничто“ или ничто. А не „все“ или Ничего».

* * *

Идеально умный — уже не поумнеет. Поэтому умный обречен. Благостно-уныло здравствуют лишь дураки и мудрецы. А мудрость есть застывший ум. Приспособленчество интеллекта.

* * *

Обладает ли Небытие свойствами? Конечно, нет. Но порой кажется, что оно убаюкивает.

* * *

Мировоззрение — всегда осознанный выбор. Болезнью может быть состояние, но никак не сформулированная и сформировавшаяся идея. Поэтому мало доверия вызывают упрощенные интерпретаторы Ницше-и-всех-остальных, все эти чувствительные популяризаторы, вроде Эриха Фромма. Поэтому, когда я слышу обывательские трактовки чужого величия (впрочем, как и чужого падения), что-то рационально-механическое во мне (некая пружинистая Истина) тихо и неукротимо хохочет.

* * *

Лайк — удобная минимализация жеста, удачное совмещение вежливости и оплаты. Вот и в жизни бы так — поставил человеку лайк, и более ничем ему не обязан.

* * *

Человеку с гламурным сознанием в жизни то и приткнуться негде. Все шероховато вокруг, все некачественно. (И) поэтому Ничто — гламурно. Вообще — Абсолютный Гламур — есть высшее, даже по отношению к эстетичному. Ибо эстетичное — всегда приспосабливающееся, всегда компромиссное, всегда околоморальное.

* * *

Не отказывайте себе в Ничто.

* * *

Если вспомнить мифологию, редкий герой довольствовался Результатом. Герой, как правило, ничего не получает. Ну и, следовательно, Абсолютный Герой получает Ничто.

* * *

Кстати, вы заметили, что большинство женщин не говорит, а как-бы мурлыкает? Урчит. Шепчет томно-расслабляюще. Так вот, все самые страшные вещи на свете происходят под этот убаюкивающий женский шепоток.

* * *

Просыпаться даже — уже возвращаться в некую унылую обреченную статичность, в неизбежную Точку Отсчета определенной метафизической и экзистенциальной безысходности. Полагаю, идея Вечного Возвращения запечатлена для многих именно в этой физиологической ясности. Впрочем, ясность всегда физиологична. В отличии от Ничто-Истины, коя идеальна в бесчувственном своем отсутствии.

Только волею к власти отныне ведомы

Только волею к власти отныне ведомы

Роковые чудовища, в отрицании тварных страстей.

С васнецовой улыбкой возникнут лубочные вдовы,

Чтоб кровавую Волгу черпать черепами детей.

Взвоют матери мертвые, матрицы злые мокрицы.

Тьмы матрешки разинут влагалища мглы.

В эту бездну смотри, навсегда ускользающий Ницше,

И узнай, наконец, как немецкие страхи малы.

Как погромно-огромна кошмарная мглистая Волга,

В чьих глубинах таится огромное логово

хищной болотистой тьмы.

И бредут средь обрезов берез

безобразные серые волки.

(Их убили голодные зомби в клыках

колдовской Колымы.)

Как же чувственно-нежен

сей смрадный экстаз поглощенья,

Похотливо дурманящий души

червивый болотный обед!

Лишь отеческий череп страшнее

в своем беспощадном прощенье,

В завещании, эхом подземном звучащим:

«Пожалуйста, кушайте, дет…»

И веками людские щенки ненасытно и жадно лакают

Ту могильную, мглистую, гнилостно-липкую кровь.

Бога нет. И прощения нет. И немногие знают,

Что лишь эта жестокая дикая связь

в закольцованном мире

собою являет

То, что в суетной жизни тотально тождественно

слову «любовь».

Шестой палец

(Отрывок из книги «Аномализм»)

Прабабушка Ф именовалась Ф Минус. Минус. Минус. Как-будто бездушные дети с настоящего соскребли корочку, тихо так что-то хрустнуло, время опрокинуло глаза с мясом и кровью назад, в прошлое, Ф Минус наконец-то предложили выйти замуж. Она, как всегда в минуты безделья, смотрела на руки. Левая с четкими жилочками, тонкая, с изощренным узором линий (гадалки всегда шептали что-то невнятное, пугались сами, пугали Ф Минус неясными предостережениями) и правая такая же почти, почти — глумливо расцветала живым (живым!) шестым пальцем. Считала слева направо: «раз, два, три, четыре, пять, шесть», и справа налево: «шесть, пять, четыре, три, два, один», желая вдруг не дойти до нехорошей цифры, понять, что ошибалась, путала, что нет его и не было никогда, этого чужого некрасивого отростка. Когда просыпалась, первым делом глядела на руку. Когда шла по улице, в мороз, неожиданно останавливалась, забегала в безлюдную подворотню, снимала варежку и жадно, подолгу смотрела, каждый раз ошарашиваясь, видя будто впервые, и после, дома жестко и энергично растирала окоченевшие руки.

Возилась на кухне, быстро и умело расчленяла скользкие трупы овощей, особенно ловко выходило с морковкой, похожей на негнущийся заостренный палец оранжевой ведьмы.

На предстоящем замужестве поверх простыней и кастрюль, над неизменными супружескими поцелуями, забавными предчувствиями витал шестой палец, грозя упасть и придавить. Тайная предбрачная улыбчивость Ф Минус сменялась страхом, она оглядывалась по сторонам и назад, желая бежать и не находя ног. Календарные цифры спешили в мусор, и вот, смущаясь и подрагивая, Ф Минус явилась в дне собственной свадьбы. Нехорошо как-то сиделось за столом, доктор (муж уже) беззастенчиво и больно давил ей запястья, подливая вина, заглядывая в глаза настойчиво и развязно, словно уверенное в себе привидение. Ночилось и днилось долго, как Черное, лишенное рамки. Кроились платья, булькало в утробе питье, ребенок вылез, повторяя всеобщие процессы, дрябла оболочка, произносились звуки.

…Он был безумен, глядя в ее ночное лицо, сжимая ту самую руку. Ф Минус вновь хотелось бежать, она была лишней в мире, где царствовала ее тягостная аномалия. Раз, два, три, четыре, пять, шесть — закрывала глаза — шесть, пять, четыре, три, два, один считала, не глядя, чувством. Шесть. Шест. Шестикрылый шершень. Прошедшее стало прошестьшим. Шерсть и спицы валятся из рук. За что? Скучающие дьяволы бежали, заглянув в микросознание доктора — маленькое, карликовое, декоративное как будущее лилипутов, сознание такое однозначное, четкое и удивительное как шестой (лишний) мизинец. Нельзя сказать, что доктор не любил жену. Любил по-своему, исходя из собственного восприятия, где на растревоженном граблями мучительном огороде его души из расцелованного, мокрого, хрупкого, единственного, бесподобного, совершенного пальца возрастало необязательное существо — Ф Минус. Он принял ее как продолжение пальца, как, может быть, нечто питающее его, но личность ее казалась мутна и корява.

Все же он имел с ней общий утренний кофе, газеты, холодный суп на большой террасе. Имел с ней некую пересекаемость как временную так и пространственную, в коей совершал общечеловеческие действия (писал даже ученую статью), но как-то изумительно незаметно, можно сказать помимо себя, словно был ласково и любимо раздвоен.

Очередное утро. Ф Минус вышла за покупками. Было ей никак еще. После замужества мысль, равно как и ощущение начинались в ней ближе к обеду, до этого времени была она словно призрак — видимо, мужнино общество меняло ее в тревожную потаенную сторону. Впрочем процесс этот не смущал ее, как не смущало и не трогало ее ничто, кроме правой руки. Шла она по безлюдной улице (так короче). Хмурые, как будто нежилые дома. На стенах черно-белые рекламы нового мыла — дворник (характерный костюм, метла) моет стройную, нездешне идеальную женскую ногу.

«Как у балерины» — думала Ф Минус. Розовый рак обозначил собой рассвет. По тротуару, едва заметный, передвигается жук-могильщик. «Стойте!» Голос сзади моментально сделал Ф Минус покорно-обреченной. Некто подходит, кладет ей руку на плечо, хохочет (рушатся миры, ребенок кричит на кухне, улитки скрываются в хрупкие панцири). Ведет ее в арку, хохочет, бьет легко сначала, потом сильнее и яростней. Ф Минус изнывает болью, Ф Минус думает о смерти, думает по-новому, как о настоящем, Ф Минус не пытается бежать, Ф Минус только закрывает лицо рукой (ей хочется уберечь глаза, почему-то только глаза, ей хочется как можно дольше видеть). Некто кричит, медленно пятится назад, лепечет злобное «о боже», морщится и уходит, не оглядываясь. Ф Минус отнимает руку от лица — «раз, два, три, четыре, пять, шесть» — плачет и хочет, чтобы кончилось то, что начнется, когда кончатся слезы. Моментальная дорога домой, топор, бесконечная кровь, сознание тихонько сползает под кровать, в темноту. «Надо сказать врачам… Я так не поеду…» — но ее никто не слушал.

Доктор нашел палец на столе. Он указывал на корзину овощей. Он был мертв. Тогда доктор все понял. Понял, что двойственность его возможна была до поры, что пора пришла, что он один и одинок, что любовь более невозможна, понял он, что мир кончился, сконцентрированный в пальце мир существовал, но теперь вся сущность (мебель, небо, лес, ногти) исчезает ненадежным миражом, потому что им больше НЕОТКУДА БЫТЬ. Звук потихоньку сливался за последний предел, предметы таяли, возвращаясь в небытие. Доктору казалось, что ветер немыслимого полета проносится сквозь него, он пытался взглянуть на свое тело, но уже не знал его, последнее ощущение себя, которому еще было слово — «испаряющаяся струйка, стру…»

Про войну

Почему умерла твоя бабушка?..

Ты же помнишь, была она бодрой, розовощекой. Порой появлялось в ней некое кокетливое блядство, интимный какой-то угар, что воплощался в таинственно-распевное, разухабистое «эх», долгое, основательное.

А внутри междометия вибрировали плотские пахучие смыслы, до тех пор, пока старость не устремила ее чувственность в Ничто. Бабушка выдерживала паузу, возбуждала свою Внутреннюю Пустоту, своего Внутреннего Самца-Мертвеца-Иванушку.

(Дед Иван был бессмысленно-припадочно-яростный. Так и умер, кинувшись в сорок четвертом под танк немчуры.)

«О…л ты, о…л Иван!» — орал Командир в оглохшие уши Смерти. То-ли в восхищении орал, то-ли с сочувствием. А потом, завороженный подвигом блаженного, замолчал. Глядел на труп долго так, вдумчиво. А после пошел в деревню ближайшую, и немчуре той самой сдался.

«Расстреляйте меня!» — говорит: «Грешен я, ибо смешно мне все стало — и Родина моя, огромно-корявая и хищная, словно черт, и невеста дебиловатая, с косой до пояса, скользкой и липкой, будто петля, с повешенного снятая… Невестушка опостылела мне, с любовью ее угодливой, да с ляжками жирными, да с грудями огромисто-удушливыми. И смешны мне красноармейцы-паяцы, солдатики ада предательства русского, с оловянной вечностью в монголисто-подлых глазах. И падаль пролетарская, тля гармошечная мутации революционных…

Хаос в горошек… Горошек — в пулю… Слышу я, как Осень хрипло звенит бубенцами Конца, желтой гибелью листьев осеннего праха, как звенит колокол по Руси осиновой.

Все опостылело мне — и Иосиф Виссарионович, насекомое раздутое, кукла грузинская, Карабас-Барабас для наивных мальвиновых мальчиков русских, да для пингвинов в пиджаках чекистких.

Я бы спросил его: „Иосиф, перед кем понтуешься?“ Перед родинойрусьюсакральнойнеистребимойпараллельнойпосторонней, заледеневшей Моргоградом Ничто, Атлантидой перевернутой?.. Так нет такой Руси, нет!»

* * *

Командира расстреливают.

Командир, уже мертвый:

«Чертовая матрица! Не стоило всматриваться в Ивана то мертвого! Многое увидел я. Словно нутрь яви прозрел. А Родина-Мать, она то зрячих не любит! Выколет мне глаза коготками сучьими, садистически-задиристо, разухабисто-чикатилисто. А видение, что было мне — антинародно. Посему, выколят мне глаза колом, расчленят серпом, да молотом ударят по горе-уму. И этапом грустным, поэтом русским унесусь в смысловое гетто, туда, где нас нету. Гением от гниения, от гибельного Ивана, от вечного возвращения, от голоса Левитана…»

Колобок — гностический герой

Летят стрелы вражеские. Летят стрелы отравленные. Летят со всех сторон на Русь. И попадают точно в цель — в душу народа русского, душу широкую, да неуклюжую. Она, душа эта, солнышко распятое, блин расплющенный под вражеским сапогом.

Он же, блин этот — дремотное томление, Неубежавший Колобок. Будь она Подлинным Колобком, душа эта, не была бы она так жертвенно-очевидна, так заплевана, так темна, да затоптана. И шизоидно-революционна, как «Броненосец Потемкин», не была бы. И обманута бы она не была.

И стрелы вражеские не попали бы в нее.

И судьбу другую имела бы Русь. Великую.

Колобок — Гностический Герой (Кол в Боге), идущий с колом, мечом, ножичком, с деструктивной опасной основой своей, с некоей сакральной самостью.

Колобок — символ Тотального Ухода, с изощренной ловкостью Дон Хуана и улыбочкой Иванушки-Дурачка обходящий ловушки злого русского леса.

Он — бесчисленность внутренних кругов ада, бесконечное вращение-возвращение.

Он — великое Множество. Невозможное Число, с миллиардом колобков-нулей. Число, извлеченное из Корня Мандрагоры. Он — вычитание всех возможностей свобод из Черного Квадрата Камеры Мира, где повесился Малевич и замолчал Гамлет.

Колобок — Гамлетовское «или». Избежание всяческой обусловленности. Не «попадание в щель между мирами», а сознательное игнорирование Бытия и Небытия. «Мир ловил меня, но не поймал», — мог бы сказать Колобок словами украинского философа Сковороды.

«Колобок — единственный Христос, которого мы скушаем».

© Жань Поль Лиса

Колобок — «Посторонний» Камю, его абсолютность. Облако, улетевшее в запределье, после кремации Мерсо. Колобок — преодолевшее человека Нечто, данное в полной экзистенциальной концентрированности. Он — лишенное рефлексии и философского многословия, магическое обращение в шар, еще не ушедший в сферы духа, еще плотский, но идеально-геометрический.

Он же — абсолютная протестная субстанция, не подчиненная законам мира, нечто Чудесное — онтологический Танечкин мяч («не утонет в речке»). Облако плотского.

Шалтай-Болтай — аналог Колобка

Камень из «Мифа о Сизифе» Камю мутирует наконец-то в руках Бунтующего Человека — Сверх-Сизифа, дошедшего до вершины горы, не уронив его.

…Это еще не Колобок, а какой-нибудь, например, английский Шалтай-Болтай.

«Шалтай-Болтай свалился во сне».

Жест этот косвенно направлен против власти.

Эта некая Революция Во Сне. Одна из неиспользованных радикальных политик. Революция Во Сне ничем не хуже обычных революций, предсказуемых и вычисляемых.

Быть может, Современная Россия нуждается именно в такой революции — Революции Во Сне…

«Вся королевская конница,

Вся королевская рать,

Не может Шолтая,

Не может Болтая,

Не может Шолтая-Болтая

Поднять.»

Не забывайте этих строк! Ошалевайте от Шалтая! Перечитывайте их, а не Батая! Шалтай-Болтай — отрицание Батая.

Шалтай-Болтай — аналог русского Колобка. Но он более анархист, нежели гностик. В нем больше абсурдного, чем идейного. Он не проходит Путь Героя, а просто Валится, причем Во Сне. Но валится Куда Надо. Он достаточно революционен. В нем, безусловно, протест. Но это шизо-протест. Неизбежное движение одного из нескольких исторических деструктивных элементов. Инстинктивный порыв, брожение низших энергий. Необходимый алхимический компонент исторического взрывного коктейля.

Шалтай-Болтай вторичен по отношению к Алисе, Птице Додо, Чеширскому Коту. Он — разбуженный ими пассионарий. Заметим, разбуженный случайно. Вокруг — гностический мусор.

Шалтай-Болтай — мамлеевское шатание, воля к нулю, упрощение неваляшки.

Он — творца кровоточность.

В нем безумья роскошная сочность

Одуревший Простак

Глашатай магического «Просто Так».

Возможно, Шалтай-Болтай — лукавый мастер эпатажа, экстремальная блажь, политический провокатор, чудесное мясцо сублимаций, денди-Бренер. И лишь комплекция, и некая игрушечность, сказочность мешают ему стать настоящим радикальным практиком.

Вся история Шалтая-Болтая изложена в коротком стихотворении, похожем на страшилку и детское магическое заклинание.

Шалтай-Болтай ведет богемный образ жизни. Его пошатывает. И он постоянно болтает. Но не работает. Судя по всему, он вообще лишен «нравственных основ» и «обязательств». Он психопатическая личность, нуждающаяся во внимании, готовая в связи с этим совершать разнообразные странности, например, «сидеть на стене». Возможно, он поэт.

Обрусевшего Шалтая-Болтая назвали бы «Перекати-Поле». В этом имени сочеталось бы и богемное разгильдяйство, и вызов русскому «Жизнь прожить — не поле перейти» Это явно не его лозунг. Это пословица страдающих, скучных, с чрезмерным, обременительным даже, чувством ответственности основательных людей, с тяжелой судьбой и мертвым взглядом, воспринимающих жизнь как нечто мучительно-обязательное. Помимо абстрактных аналогий потока сознания, инициалы Ш.Б. рождают вполне определенные ассоциации.

Три Поэта Колобка

Хлебников

Колобок же — однозначно Герой, а не Поэт. При этом в нем, несомненно, сосредоточено множество поэтических влияний. Во-первых, Велимир Хлебников. Хлебный мякиш русской души, а в ней весь мир. Хлебников — поэтический Хайдеггер.

Какой там Гедерлинк!..

Если подарить Колобку поэтическое имя, то именно это — Велимир Хлебников.

Плюс хлебниковское мудреное словоблудие — словоблудие — словобытие. Словообразование — могучее и хитрое, дабы насмерть выучить тех, кто живет одномерностью смыслов.

Гений его богатырский и блаженный.

Колобок величаво бездушен, хвастливо дразнит хищников, прямо перед похотью раскрытой пасти. Для них он неПАСТИжим. Это скоморошничанье, игры со смертью, вглядывание в бездну, это поэзия. Колобок — отрубленная голова Велимира Хлебникова. Всему Голова.

Три Поэта Колобка

Бодлер

Шалтай-Болтай — персонификация Шарля Бодлера. А «Цветы зла» в Стране Чудес — это королевские розы, которые подобострастные садовники перекрашивают, повинуясь прихотям Королевы. Хищные васильки готического рабства.

Теперь «Цветы зла» звучит пошловато. Зло — свойства Демиурга, либо человека, длящего демиургическую явь.

«Цветы зла» — это декаданс. А декаданс — это предчувствие ада. А над ним детская надежда на то, что ада нет.

Быть может, опиумно-воздушная мятежная душа Шарля Бодлера, вся его гениальность, сосредоточилась в детском стишке про Шалтая-Болтая, в конце которого Бодлер (он же Шалтай-Болтай) падает не только как бунтовщик, но и как подлинный Проклятый Поэт. Падает, разбивается насмерть. Шалтай-Болтай падает для смеху. Бодлер не смешит. Он пугает. Так же как и смех пугает Бодлера. Он — последовательный эстет, а не Клоун.

И смерть всегда готова поддержать его в падении.

Критиковать гения — занятие неблагодарное. И здесь я не буду уподобляться Сартру, написавшему о Бодлере нечто в высшей степени отвратительное. Сартр выступает как моралист и метафизический предатель.

Три поэта Колобка

Крученых

Второй поэт Колобка — Крученых. Он ловко скручен, разухабисто. Поэтому Крученых, а не Крученый. Круче иных. Звучный ловкач… Курчавые завитки рифм… Нахальный сочинитель мучительных форм. Курехин без музыки.

В нем предельная гениальность авангардиста, когда форма — и есть содержание. И она возникает с той естественностью, которой порой лишена сама жизнь.

Крученых стекает медом густого безумия по усам сюрреалистического Мюнхаузена Хаоса. Он — стервенеющее богоощущение.

Он — То, Пропащее Точное. То, непопавшее в Рот.

Он — заратустрица, пролезшая в щель веков, в Будущее.

Бурлящее Дыр Бул Щел.

Три поэта Колобка

Крученых против Пушкина

…однажды Колобок докатился до Лукоморья…

Куча хищников урчит вокруг. Но не только хищники в русских сказках бывают небезопасны. Странные тревожные звери есть, например, у Александра Сергеевича Пушкина.

Сам Пушкин — холуй, распинающийся и лакействующий перед Царем. Пушкин, поддерживающий декабристов, предал восстание, завидев некоего Зайца. Может быть, отсюда его страсть к демонизации зверюшек, к цирковым выходкам, в духе сатаниста Куклачева?

А декабристы — так, понты современности. Дух, как водится, времени, поэт ловил. Александр Сергеевич безропотно принял власть и Царя и Демиурга. Он — пособник обоих, изощренно и тонко воспевающий рабства прелести.

Вернемся к странным зверям. Так Кот, что по жизни гуляет сам по себе, живет у поэта в некоем сказочном Лукоморье.

Лукоморье — лесной хохломской Холокост, рай для безумного садо-толкиениста. А на первый взгляд, Лукоморье — идеальное пространство. Там вечное лето («дуб зеленый»), богатство («золотая цепь»). Оно престижно, и при этом доступно (демократично). Об этом свидетельствует эклектичное обилие находящихся там персонажей — Леший, Яга (элита), и плебс, безымянный, как народ вообще. На последних указывают только следы. Следы эти — абстракция, как и все представления-обобщения власти (элиты) о народе. (Например, «народ не так глуп».)

Но если народ в России всегда «русский» или вражеский (для контраста) — чужеземцы, фашисты, гастарбайтеры, то звери в Лукоморье «невиданные». Какие неведомые дорожки делил поэт с няней вьюжными зимними вечерами?..

(«Кокаина серебряной посыпью

Все дорожки-пути замело»)

Быть может, «невиданные звери» — лишь галлюцинация? Но, скорее, они придуманы для привлечения туристов. И Пушкин здесь — этакий плутоватый турагент. И дальше с цыганской навязчивостью, наглейшее: «Там чудеса…» Известно, что чудеса — развод, гибрид из шарлатанства и православия. Так что же это за Лукоморье? Русская лоховская хохлома. Колыма с комфортом?

Может, таким привиделось поэту будущее — «современный мир»? Недаром, представляя Лукоморье визуально, видишь что-то дебиловато-диснеевское.

Вернемся к Коту. Кем он посажен на цепь? Демиургом? Новой властью? Опричниками? Сатанистом Куклачевым? Неизвестно. Все элементы насилия умело опущены автором.

Кот, безусловно, — трагическая фигура. Но… Пушкин предлагает нам лишь расслабленную благостность, будто бы Кот кайфует от собственного рабства. «И днем и ночью Кот ученый все ходит по цепи кругом». Он не рвется, не мяучит, не ропщет на судьбу. Напротив, «идет направо — песнь заводит. Налево — сказки говорит». Кот сей являет собой дурной глубинный архетип русского народа.

Это бесконечное хождение «налево-направо» (хотя мы понимаем его ТОЛЬКО как Хождение Кругом, точней, По-Кругу, еще точней, По Замкнутому Кругу) говорит о полной политической исчерпанности мира Лукоморья, о тотальном кризисе идеологий.

Лукоморье — воплощенная антиутопия, идиллия завуалированного рабства, постмодерн до постмодерна, жуткое предвиденье. Кот Ученый «песнь заводит» и «сказки говорит», ибо живет в обществе Спектакля.

Этот Кот просто не может выполнять других функций, он жертва синтезированных Системой новых видов софт-насилия, производное поп-опыта. Он пытается улыбаться улыбкой Чеширского Кота. Но улыбка эта не исчезает на его мордочке. Это «чиз» — улыбка, навязанный символ благополучия.

Но мы-то знаем, что на самом деле — это измученный, обозленный, агрессивный Кот. Он может запросто проглотить Колобка, ревностно чуя в нем невыносимую прелесть недоступной свободы.

Что же спасает Колобка? «От этого ушел, от этого ушел, и от тебя уйду!» Наглый этот заговор Кот давно уже выучил наизусть. Заговор лишается своей магической-гипнотической силы. Колобку требуется нечто, чего не знает Кот, что рушит пушкинский слог и коробит слух.

Колобка осеняет: «Это то самое гениальное Дыр Бур Щел — Крученых!» «Дыр Бур Щел!» — кричит Колобок: «Дыр Бур Щел!» И Кот, услышав заклятье, превращается в Нечто обезумевшее.

Колобок проходит Путь Героя. Обходит демиургические ловушки — Волка, Медведя и других. Его антипод — Репка. Колобок с хвостом, с фаллическим корнем-щупальцем, которым он уцепился за утробу, за пуповину Земли. Он трус. И все, кто растил его — Дед, Бабка, Жучка и другие — демиургические слуги. Они тянут-потянут, но вытянуть не могут. Они хотят вытащить его, но тщетно. Потому что Репка — всего лишь овощ с гностическим понтом.

Мышка, хоть и вытащила его из земли, при этом абсолютно десакрализировала, в прямом смысле слова, махнув на него хвостом.

Все эти Мышки, Жучки и прочее окружение Репки — качественно иные, по отношению к тем, кто вертится вокруг Колобка. У Колобка нет друзей. И вокруг него все недобрые. Все себе на уме.

Колобок аскетичен и свят. Он убивает в себе «человеческое, слишком человеческое», мгновенным разрывом с родным, уютным, близким — «он от бабушки ушел, от дедушки ушел».

На первый взгляд, это анархический эгоизм подростка, безответственность, примитивно понятая неразвитой душой свобода, быть может, даже предательство. Но по сути, это глубокое продуманное действие, полное пассионарного расчета. Магическая инициация, уход, необходимый для «обособленной личности». Обретение подлинного «Я» через одиночество, через безбожное монашество. Гордыня Другого, преодоление равенства. Ведь равенство отрицает иерархию и делает невозможным уход. Безупречное выполнение Миссии. Не об этом ли говорят: «Путь к Совершенству лежит через Предательство»? Колобок предает семью, обретая геометрическое Совершенство. Это Инициация Предательством.

Дедушка и Бабушка страдают. Они сделали Колобка, слепили его, радовались ему, любили его. А он бросил их, и ушел.

Но не торопитесь их жалеть! Оба персонажа не так просты, как кажется. Они олицетворяют собой множество уровней Зла, из них важнейшее — Зло демиургическое (рождение Колобка), и Зло покорно-христианское, сама жизнь, ибо они — атомарные индивиды, обыватели, привыкшие смиренно терпеть. (В них «славянское рабство»).

Они «жили-были», то есть, проявляли инстинктивную, механическую животность, инерциальность простейших. Они — обитатели низших миров, метафизические микробы. Их не жалко. Их страдание не глубоко. Это тупое страдание плоти. При этом они опасны и жестоки, как часть демиургического воинства. Их «жить-быть» обладает настойчивой очевидностью яви. Они «жили-были». И они будут «жить-поживать».

Колобок уязвим рядом с ними. Ведь его страдание экзистенциально, метафизично. Он — более дух, идея. Но при этом он обречен на плотское — его сделали из теста, он вкусен, его можно съесть.

Дедушка и Бабушка не милые, пряничные безопасные старички.

Они как бы недобрые, нехорошие. В них девидлинчевская шизоидность. Они нюхают кокаин. Может быть, они слушают джаз. Они развратны.

Они — та сатанинская парочка, живущая в Домике на Обочине, в замке за лесом, на дьявольском пустыре, там, где пропадали скот и дети.

Не из их ли головок лепили они своих первых колобков? Они — обреченные на маньячество монстры из архетипического фильма ужасов.

Колобок — бунтующая сущность, нарушившая законы жанра.

На первый взгляд, он гностический анархист, ведь он не декларирует ни своих мотиваций, ни целей. Но в нем не кроулианское «делай, что хочешь», а русское «или право имею», нечто, осуществленное «По Щучьему Веленью» (если эта Щука — внутри).

Сатанинская парочка хохочет: «Катись, Колобок! Впереди Догвиль, там тебя и распнут!»

Но Колобок — не Грейс двухсерийного приближения к насилию. Колобок стреляет сразу, разрывая ловкими пулями декорации города. И его фальшивые жители умирают.

А Колобок совершает новую инициацию — Инициацию Убийством.

Дедушка и Бабушка — еще и герои русской некрошизы, неофиты Юфита, с мамлеевскими утробушками.

Утроба — глубина патологии, бездна клыкасто-хищная, кишечник бога. То коллективное бессознательное, что превращает людей в тотальных поедателей.

Большая жратва.

Здесь бегство Колобка деликатесно.

Упустить его — светская игра, гурманство. Этикет позволяет играть в Колобка. Играть в Колобка можно долго. Но, в конце концов, Колобка ДОЛЖНЫ съесть. В этом трагизм, обреченность, Судьба Героя, Камю, «Миф о Сизифе», экзистенция пищи.

И, дабы не погибнуть бессмысленно, Колобок совершает Инициацию Отравлением. Колобок отравлен, но он не мертв, «Вопрос не в том, чтоб „Быть или не быть“, Как избежать обоих состояний?»

Превращение Колобка в особую субстанцию, уходящую за грани жизни и смерти, достигается отравлением. Алхимическая фантазия. Полониевая улыбка.

Колобок, наконец, отдает себя на съедание. Но в этом он не Христос, а Токсический Мститель, Черный Чернобыльский Маг, зариновое озарение Секо Асахары.

И бледным, как античная маска смерти, лицом убитого Литвиненко, губами его мраморными, смрадными изрыгается глумливый убийственный смешок. А над ним щербатым скальпом Ющенко, болезненно-желтым месяцем, повисло НЕЧТО СМЕЮЩЕЕСЯ — ХОХОЧУЩЕЕ

НИЧТО…

А потом тихонько улыбнется месяц, и обернется Колобком.

Впереди у Колобка битва с Богом.

Бог умер. Да здравствует Колобок!

Конец.

Русская дорога в ад

Этой политической осенью в Россиюшке открылась дорога в ад. Она всегда была раскрыта для тех, кто понимает толк в метафизике определенных сфер. Но никогда доныне эта дорога не делалась столь коммунально-доступной, столь открытой для всех.

А в глубине Черной Дыры — и вправду, вместо лубочного «бога», вместо мистического фюрера, даже вместо «батюшки-царя» сидит покрытая волдырями, что твоя карта Евразии, тошнотворно-инфернальной расцветки Крыса. И уплетает за обе щеки какого-нибудь (например) начальника сварочного цеха.

Самое главное, что за всей этой черной воронкой, за всей этой русской бездной — ничего нет, абсолютный ноль, пустота. Которые на поверхности лишь отражаются обманчивым мреяньем псевдосмыслов, порождающими излишние движения, некую призрачную суету, ошибочно принятую за жизнь.

Прогрессист Жиль де Рэ

Вот сняли доспехи

С телес Жанны Д’Арк,

А там гулким эхом —

Мол «путин м…к».

Как в комнате смеха —

Здесь, в «Рашен-Гулаг».

Венера без меха

Одета в пиджак.

Пиджак комиссарский

С чужого плеча.

Щеночек мусарский

Плясал хохоча.

Хотели крамолы,

Протеста. костров.

Цк комсомола

Увидели вновь.

И крестик нательный

Горит на воре

Когда Марат Гельман,

А не Жиль де Рэ…

В связи с аналогиями по поводу «Рussy riot», коих стали сравнивать с неудавшимися Жаннами Д'Арк, заметим, что в отличие от оригинала у них не было знатного продюсера.

А кто был продюсером — да и создателем — Орлеанской девы Жанны? Жиль де Рэ — аристократ, освободитель Франции, сделавший самого короля, возведя дофина на престол и затем казненный за массовые убийства детей и сатанизм.

Но он был еще и актером, свою казнь он тоже превратил в спектакль. Явно человек работал на будущее, его постановка тиражировалась с тех пор бессчетное количество раз. И всегда с аншлагом. Подражатели, которые приближались к оригиналу переживали успех, копировавшие неудачно — справедливо проваливались. Но до уровня самого Жиля де Рэ добрались немногие.

Жиль де Рэ осуществил постановку — постановку политическую — своими силами, но ел ли он детей, как ему приписывается, пытал ли их, насилуя и расчленяя? Скорее всего — да.

Но такова суть аристократии, абсолютное подчинение всех своей воле, даже воле извращенной. Жиль хотел по некоторым причинам быть казненным — это путь в бессмертие, как для него, так и для его героини, которую в противном случае никто бы не запомнил.

Тема девственности вообще в католическом мире довольно банальна и тиражирована. Но девственница боевая, освобождающая Францию от оккупации — это оригинально. Настолько, что тема была позже повторена в виде Елизаветы I Английской, королева-девственница, сокрушающая Непобедимую Армаду и казнящая Марию Стюарт.

Там были свои продюсеры. Но учились они все явно у де Рэ.

Умри, лиса, умри

Промолчу как безъязыкий зверь.

Чтоб узнать, что у меня внутри.

Разложи меня как тряпочку в траве,

И скажи: «Умри, лиса, умри».

Покатились по лесу глаза,

Чтоб на себя не посмотреть.

Ты сказал: «умри, лиса, умри».

Это значит нужно умереть.

Промолчу как рыба и мертвец,

Чтоб тебе спокойно говорить.

Разложив меня как тряпочку в траве:

«МРИЛИСАУМРИЛИСАУМРИ».

Ржавым будущим по мне прошлась коса.

Полумесяц вынул острый нож.

Все сказали мне: «УМРИ, ЛИСА, УМРИ, ЛИСА».

Все убьют меня, и ты меня убьешь.

Я уже не слышу голоса.

Если хочешь, все же повтори:

«РИЛИСАУМРИЛИСАУМРИЛИСА

САУМРИЛИСАУМРИЛИСАУМРИ».

Не узнаешь своего лица,

Попадая вновь все в тот же ритм.

Только не УМРИЛИСАУМРИЛИСА,

А УМРИ И САМ УМРИ И САМ И САМ УМРИ.

Посмотри в мои красивые глаза,

Я хочу тебе их подарить.

Помолись: «УМРИЛИСАУМРИЛИСАУМРИЛИСА»

ИЛИ САМ УМРИ И САМ УМРИ И САМ УМРИ.

Я затем даю себя убить,

Чтоб в шубийство кутаясь в мороз,

Ты бы мог рукой пошевелить,

Как когда-то шевелился хвост.

Перед зеркалом ты рыжий шерстяной,

Словно зверь с чудовищем внутри.

Ты однажды отразишься мной.

Я скажу тебе: «УМРИ, ЛИСА, УМРИ»

Страдание

Страдание — это, пожалуй, основная и единственная российская скрепа. В матрице россиянина казенными нитками на зигующем зингере прошито — «Сам страдал, пусть другие страдают». Это основа основ всех тех, невозможных к существованию особей.

Воплощенное в микробах Небытие. Но не то, высшего уровня Шикарное Ничто. Русская волго-догвилевская болотистая мгла. Болезненная вязь. Ничто Колымы.

Эстафета страдания передается из поколения в поколения. От сердца к сердцу.

Удовольствия здесь — лишь оборотная сторона страдания. Обманка, ловушка. Манипуляция.

Потому и любят здесь закомплексованных и нездоровых людей. От того, что мера их страданий и сомнительных удовольствий — не самое страдание и удовольствие, а чистая манипуляция, Чужая Власть.

Тоталитарист и социальное ничто

Когда о тоталитаристе говорят, что он похититель чужой витальности, забывают, что абсолютный тоталитарист не нуждается в другом, в публике, в зрителе в принципе. Конечно, он и не энергетический вампир, ибо обладая ресурсами, он переживает некое автономное существование — «отчуждение», перефразируя одномерных марксистов и не менее одномерных гуманистических психоаналитиков — это Идеальное, функциональное и комфортное отчуждение.

И перефразируя сочиненного Калигулу — вместо — «Публика, где моя публика?», следует говорить — «Нет публики, нет проблем.»

«Герой»

Пренебрежение к понятию «герой», возникшее в последние времена — по сути — верное пренебрежение. В нем скоплено все — деды-воевали — идеологическое прогосударственное использование «героя», где тот машет вождю отрубленной ногой, и «архетипически» — религиозное, где герой не утверждает себя, и то кидает вызов несуществующим богам, то помогает ненужному ему человечеству. Но довел ситуацию до апофеоза «управляемый» герой-невротик, фроммо-тизированный «Гитлер», американский психопат, «Фанатик» — это все о нем.

Публике и отдельным невротичным «манипуляторам» такой герой и нужен.

В этом смысле — я — конечно, не герой. Избавьте.

Русское гомо

Знаете ли вы русского гея, как знаю его я? Нет, вы не знаете русского гея!

Я знаю русского гомосексуалиста, как самое себя. И даже более, чем самое себя. Кажется — в своей высшей внесексуальной уже ипостаси он и есть я. Я знаю его как нечто переменчивое, но при этом монументально-стойкое в подлинности своей. Как памятник Пушкину. Как выстрел Дантеса. Как текущая нефть. Как растущий курс.

Он был всегда, я хранила его в себе почти с Добытия, как может только Лолита хранить Гумберта (к примеру). Или же — наоборот — как Мальчико-Лолит хранит своего Маленького Адольфика.

Он был во мне всегда, но зафиксировался в плотском каком-то образе, пожалуй в стильных европейских девяностых.

С тех самых пор русский гей четко ассоциируется у меня с прогрессизмом и Европой.

В русском гее не было всего этого — ордынского, татаро-монгольского, евразийского, потрепанного, мужицкого, разухабистого. Вечно-женственного, к слову, в нем так же не было.

Русский гомосексуалист был сама изысканность, сама утонченность, сама отстраненность, сама образованность.

Всему лучшему в себе — я обязана русскому гею.

Я дружила с ним, я делала с ним дела. Я…

Революцию я тоже делала с ним.

Русский гей пришел с рейва, с Байрона, с Берроуза, тогда как ваш «пацанчик» пришел с «района» и все продолжает пятиться то под электричку, то в тюрьму.

Русский гей был талантлив, аферистичен, умен, красив. В какой-то момент он потерял свои отличительные черты, снял черное — черный латекс, черное пальто, снял черный парик, с корнем вырвал прекрасные реснички Миши Бьютифула, он перестал быть богемен, он повзрослел, проник в политтусы, эмигрировал, адаптировался, мимикрировал. Но… Я милого узнаю по походке.

И вот — из путинского небытия, из тревожного, затхлого русского мира, из мордоровского морока — вновь возникает Он!

Первого заприметила я здесь, на местности, в салоне. Сидел он средь ширококостных, широкобедрых, с кустодиевским унылым оскалом женщин — встревоженный, с синячками, утомленный сомнительного гешефта бессонницами, молодой, но как-бы уже покоцаный здешней жизнью, как-бы уже заранее не свежий, исполненный провинциального (как часто они) трагизма.

Поверх воробьиного его тельца в попытке облепить — болталось нечто дермантиновое, волосы были уложены лаком, будто вылез он из фильма «Ликвид скай», но местного изготовления, к примеру, какого-нибудь там Луцика.

Глаза его, повстречавшись с моими, загорелись, тем (известным мне издревле) светом, и мы смотрели друг на друга в упор несколько еще мгновений, как делают это те незнакомцы, что вдруг опознают друг в друге носителей некоего общего тайного знания…

Второй — холеный донельзя, бледный, с черными (но не дорого крашенными), при этом еще прекрасными волосами — вперился в меня взглядом на эскалаторе, как, впрочем, и я в него — и опять — синхронно.

Меж этих двух было еще много — однотипных, конвеерных, собранных будто специально к русскому апокалипсису, но эти двое запомнились мне более.

Все они были словно неудачной копией с тех (из девяностых) — антично-идеальных — плохонько одетые, бедные, в вышедших из моды рейверских курточках — символизировали они наступившее безвременье, упадок, опять-таки русский мирЪ, грядущую нищету, предсмертные оргии, безработицу, помойки, нечто невыразимо-отчаянное, но (уже) некрасивое. Столь некрасивое, что их даже не было жаль.

Знаете ли вы что сделала Россия с русским геем, так как знаю это я?

Уют

Долготерпение, как и долгострадание создают даже некий, кажется, специфический уют. Уютно хрустят, старческие, к примеру, кости. Не после удара, аварии, а в рамках какого-нибудь медленного дегенеративного заболевания. Старикам уютно стареть, обращаться в морщинистое уродство, сухаристым скелетом соскальзывать в «тре-ни-ки» и «тап-ки» (или же «та-по-чки» — так уменьшительно-ласкательно — еще уютней и еще страшней). Уютно вязнуть в болоте, есть в этом какой-то тревожный некроэротизм. Уютно даже лежать в могилке, готовятся здесь к ней загодя, многие — почти с рождения, к старости готовность эта обретает благостно-религиозные черты.

Россиянский уют комфортен только нутрянному онтологическому жильцу, эдакому мамлеевскому червю. Для других же (как для меня) он смертельно опасен. От него разит катастрофой. По возможности избегайте россиянского уюта.

Штирнер двойной, пожалуйста!

Русская литература лжет. Ну ежели не вся русская литература, то ее заученные хрестоматийные выводы — точно. Чему там учит страдание? Терпимости, терпению, человеколюбию? В переводе на евразийский — конечно — податливости и рабству. Сакрализатор страдания в литературе — хуже попа, хуже агитпроповца.

А меня страдание не учит (а только мучит и мучит). Опыт — он для дурачков. А мне все заведомо известно. Добытийный, знаете ли, гнозис.

Ну а ежели уровнем пониже, ближе к жизни рассуждать — страдание меня одному выучило — убежденности в верности следованию эгоистическому курсу.

Я и Моя Идея — вот что единственно важно. В первую очередь.

Штирнер двойной, пожалуйста!

Депрессивный уклад

Депрессивен так же сам неосоциалистический уклад-дизайн-стиль. Некрасивые и неудобные районы и строения. Нутрь и наружь архитектуры. Там, где годами преодолеваемое Неудобство наконец обращается в Страдание.

Собственно, страдание и есть цель социалистического тоталитарного общества, к тому же не имеющего экономических источников в самом себе. Страдание — валюта всякого тоталитарного конструкта.

Посему будет уместным ввести оборот «сидеть на страдании», аналогичный обороту «сидеть на нефтяной игле».

Манипулируемый «герой»

Нет более обесцененного не за столетия, но за десятилетия понятия, чем понятие — герой. При том — верно обесцененного, что редко случается с позитивно-«сакральными» образами. (Верно — следует понимать как правильно, рационально, в духе времени).

Герой — всегда не субъект, но манипулируемый объект. Герой — относительно кого-то. Но не для. Самого себя.

В последнее же время мы видим исключительно — социального манипулируемого героя (пассионария). Печальный, но при этом убедительно-комиксовый пример — некто, отправившийся на войну, к примеру, в Новороссию. Спрос диктует предложение. Спрос диктует жертву. Спрос очевиден. Это агитпроп с метафизической начинкой. Спрос сверху. Это последняя стадия героя — герой-дурак. Где и становится, собственно, очевидна вся его простенькая, манипулятивная сущность.

Ныне с героя спрашивает ряженное в одежды идеологических наперсточников государство.

А когда-то с него, возможно, спрашивал сам несуществующий «бог».

В борьбе с Несуществующим некий античный герой, герой прошлых времен вообще — обретал почти метафизический статус, накачивал, так сказать, метафизические мускулы.

Герой, манипулируемый нынешним государством, мускулы не накачивает, а все чаще хохочет утробным отрубленным мамлеевско-мересьевским смехом.

В глухую русскую пустоту.

Душевнообязанные

Душа — несомненно — понятие из области социо-религиозного принуждения. Каждый человек здесь — душевнообязанный (как военнообязанный, по аналогии).

При том, принуждение к душе — идет не от религиозных маньяков, от вполне светских, добропорядочных граждан, откуда-то у них святая уверенность, что душа — есть атрибут всякого человека. Добрая такая уверенность, благожелательная, что в своей мягкой и утомительной настойчивости — куда страшней злой.

Ёще один липкий, хищный оскал матрицы в теплице добра, где задыхается всякий трезвый разум, всякая необусловленная личность.

Общество жертв

Социалистическое, как и неосоциалистическое общество отличает своя особая «иерархия». Сочувствия и помощи здесь удостаивается исключительно общественно-удобоваримая жертва, жертва не представляющая конкуренции и демонстративно несущая свой крест. Как правило, это существо во всех областях бесперспективное, не вызывающее общественной зависти. И напротив — участь тех, что с умом и талантом тем более страшна, чем более ума и таланта.

Всякому плохому и хорошему, всякому с любой стороны исключительному здесь предпочитают вопиюще среднее и чуть ниже среднего. Но не окончательно, не треш вариант, чтобы не садировать общественный нерв, не усугублять тревогу.

Здешнему жителю импонирует не лучший, но социально близкий. То есть, униженный и оскорбленный. Типический. Ну и тот, что «не высовывается». Таким образом осуществляется регрессивный естественный отбор.

Таков уклад, помноженный на трусость и зависть. Можно сказать, что здешнее общество питается из нижайших чувств. Но привычно-умело сакрализует его высшими побуждениями (святынями, скрепами, целями).

«Бог» как гностический куратор и все, все, все

Меня часто попрекали отсутствием авторитетов и учителей. Проблема не в том, что я патологически скептична, что я некий сумрачный негативист, обесценивающий знание. Вовсе нет. Но весь мой опыт говорит о том, что в качестве пресловутого учителя мне назначат метафизического наперсточника, куратора, а что еще хуже — просто хорошего человека.

С тем и вовсе сладу нет. Ведь вся суть его прозрений и советов сводится к желанию умереть спокойно в своей постели и быть обеспеченным мелкими гешефтами до сего момента.

Не раб я вам, «„гностические“ начальнички».

Отсутствие выгодополучателя и абсурд

Нынешняя РФ-ия, помимо прочего, — пространство отсутствующего выгодополучателя.

Да, здесь имеется некто, играющий его роль — ряженый, назначенец. Но реального выгодополучателя нет.

Выгодополучателем я называю владельца рационализируемого гешефта (понятных, большей частью материалистических, но не сиюминутных выгод).

Что означает его отсутствие? Абсурд. Дурную бесконечность. Экзистенциальный, идейный, финансовый и пр. коллапс.

Для рациосознания отсутствие выгодополучателя — примерно то же, что для христианина — отсутствие бога.

Народ обладает рациосознанием. Вопреки евразийской мифологии. Из рациосознания вырастает политическая субъектность. Медленно, правда растет…

О чувствах и неврозах

Чувства — это, конечно же — 19 век. Не даром околонаучные «травмы» и «неврозы» — так прижилось. Потому, что — верно. Максимально точно.

Именно травмы и неврозы характеризуют тот спектр экзистенциальных переживаний, что раньше принято было именовать чувствами. Современного, конечно, человека. Не даром владельцы витиеватых писем, как к примеру, г-н «Х» и создатель плохого готического романа с мордочкой районной какой-то местечковой крыски или же обиженного хорька — выглядят в первую очередь бездарно, во вторую — крайне неискренне. Но не той высокой неискренностью, неискренностью Неуловимых — что отличает всякую Личность, Гения, Демонический Субъект, а неискренностью продавца залежалых товаров или что-то вроде.

Современный человек — это не ухудшенная копия несовременного, это человек качественно иной. Действительно, радикально измененная модель. Как правило в лучшую, а не в худшую сторону, как нам навязывают традиционалисты.

Птичку жалко

Чем лучше у человека развит интеллект, чем функциональней работает его мозг, тем меньше он способен на то, что принято именовать тонкими душевными переживаниями и глубокими чувствами (особенно к кому-то), то есть, человеку невозможно быть, к примеру, романтичным.

Интеллигент же, в общем представлении, напротив, «глубоко и тонко чувствующий», его романтические переживания так же тотальны и изысканы.

Сие, конечно, несусветная чушь. «Глубоко и тонко» — это вообще ни о чем, некая невротическо-женская абстракция, почти истеричность.

Что же касается чувств к кому-то — интеллект расставляет свои приоритеты — например — сверхцели (идеологические и пр.), социальные амбиции и т. д., и тут уже не до «другого».

Но попробуй сказать в «приличном» «интеллигентном» обществе — что ты не испытываешь чувств по каким-то общепринятым поводам! Забьют ногами!

Хотя, что «греха таить». Птичку жалко. Бывает. Да.

Потребление против страдания

Потребление, против коего здесь так пошло и истерично принято высказываться, это, помимо прочего, антидепрессивный процесс, цивилизационный гешефт интеллекта — интеллекту.

Комфорт — презираемый левацкими снобами — так же бегство от страдания. Разве это плохо? Напротив. Страдание есть практически легализованная система управления. (Христианство, далее везде).

Всякий бегущий от страдания — становится более свободен. Это очевидно.

Русская церковь, русская литература и «русский» мирЪ — конечно же против. Ибо они выгодополучатели массовых страданий.

Но человек разумный страдать не желает. И прав всегда, когда ему это удается. Тем или иным образом, посредством потребления и комфорта в том числе.

Исключением является ситуация, когда страдание провоцирует переход к радикальному мышлению (действию), изменению ситуации. Но на такое 99 процентов человеческой популяции не способны по причине онтологического страха, не дающего им принять реальность как она есть.

Оскорблённая логика

Религиозное «воинство» видит вызов и «врага» везде, даже там, где его и нет вовсе. Судя по отдельным репликам, оно воспринимает и идею Добытия как некую антитезу вере. Т. е. не понимает самой природы и сути Ненуждания в вере. Как иначе понимать заявления вроде — «Каждый нуждается в спасении»? Не каждый. Я — нет. Мне не от чего и ни к чему спасаться. Даже мысли подобной ни разу в жизни не возникало в моей голове. Спасаются виновные, преследуемые, жертвы. Я — не первое, ни второе, ни третье. Что же касается «опыта Добытия», стоит уточнить — никакого опыта Добытия нет. Есть — Добытие. Я — и есть Добытие, лишь слегка деформированное человеческим воплощением.

Кстати, коли уж существует «оскорбление религиозных чувств», должно так же существовать оскорбление логики и здравого смысла.

Почему нет?

Внеморальность

Я внеморальна именно в той степени, что мне нечего возразить направленному на меня «злу» (здесь зло следует понимать, как нечто вредящее непосредственно мне), как принять (или же отвергнуть — в зависимости от обстоятельств) тот факт, что оно в данный дискретный момент обладает бОльшими относительно меня силовыми ресурсами. (Ну или же, напротив, ими обладаю я).

Конечно, бытие, как правило обладает превосходящим любого отдельного субъекта силовым потенциалом, что приходится с сожалением констатировать.

Исходя из сего, можно утверждать превосходство Силового Ресурса над моралью («добром» — «злом») и его высшую относительно них субъектную ценность.

Мелкобуржуазное

Помнится, некто в детстве, лет 14-ти, неформал, сказал — «Эту (про меня), эту нет, она в шубе!» Также Лимонов описывает некую юную красотку, которая в отличие от всех, бывших, кои «не красились, а только умывались» имела наглость заявиться в шикарной шубе.

Так вот, подобный взгляд, это не потребительство, и не левачество даже, а реакция советского человека, озабоченного значимостью фиктивных и демонстративных статусов.

Тогда как по мне — потребитель, это тот, кто не отвращается потреблением, желает потреблять (угодное) ему, понимает контекст самой культуры потребления («Американский психопат» — это тоже своеобразная культура потребления).

Более всего смешно слышать презрительное «потребитель» из уст неосоветских агитпроповцев. Кто-кто всегда был потребителем, так это советский человек. Он скупал и молился молился и скупал. Протирал пыль сервелатных сервантов и усталь хрустальных ламп.

Лолитошкольница, коей восхищалась я в детстве, за внешний вид, бойкость и знание (как мне казалось) каких-то неведомых тайн, на вопрос — «Что ты хочешь? (от жизни)» — изрыгнула — «СПОРТИВНЫЙКОСТЮМ», обернулась уродством и рассеялась в замужество и плотедряхление.

А вообще, все хорошее, скажу я вам, мелкобуржуазно. Не мелкобуржуазно только Очень Хорошее. Но его нет.

Равенство

А кого-то равенство угнетает как предельный инферно-кошмар. Этот «кто-то» и на дне готов очутиться, и в бездне, и в тюрьме, лишь бы не быть равным. Он онтологически прав. Ибо равенство — в своем пределе — есть полное стирание личности. Христианское «откажитесь от гордыни» — это оттуда. Матрица — она еще и ластик. Пожирающая стерилизация. Именно так она и разговаривает поповскими ртами. И стирает Я-Самость ядовитым ласковым языком.

Субъектная справедливость

Субъектная Справедливость. Проистекает оттуда же, откуда Представление Об Иерархии. Конечно же никакой общей справедливости (на всех и для всех) не существует и быть не может. Как не может быть, к примеру, идеальной демократии.

От того упреки к оппозиции, мол она дескать, недостаточно идеалистична, простонародна, кристально чиста (а проще говоря — лоховата) выглядят более чем комично.

К слову, мечта о лоховатой оппозиции — общая для прокремлевских и «взаправду оппозиционных» троллей. Простая мысль о том, что оппозиция не должна находиться в статусе «Иванушки-Дурачка», верней, даже всеми пинаемого Неваляшки во имя абстрактных идеалов — как-то: борьба с властью (но не за власть!) — будто бы не приходит никому в голову.

Именно — будто бы.

Эгос и окончательное решение вопроса

Ничто так не переоценено, как пресловутые Эрос и Танатос. За Танатосом ничего нет. Да и за Эросом — не густо, мягко скажем.

Как я уже писала Я (Эго, Эгос) — превыше всего. И всего значительней.

Другое дело, что де-факто Смерть (Танатос) побеждает Эгос. И человек слабый ищет от того в нем какую-то спасительность, сакрализует, так сказать, небытие. Вместо того, чтоб ударить по Танатосу окончательною Смертью — то есть, Небытием.

«Смерть смертию поправ» — как вы любите.

Это и будет Окончательное Решение Вопроса.

Маркс как капитал

Непонятно, отчего Маркс «антибуржуазен». Особенно, непонятно в его критике Гегеля.

Ведь это Гегель — певец субъективного мышления, своеобразный анархист смысла.

То есть, (условно) — революционер и эстетический пролетариат.

Тогда как Маркс, напротив, воспевает величайшее Божество Материи, объективности и здравого смысла, всего того, что не приемлет экзистенциалист, анархист, и так называемый «свободный человек», мало смыслящий в науке и даже в гнозисе, и даже в вере (высшей).

Верует он в одно — в свободу личного безумия, в так называемое «Я». Удивительно, что чаще всего поет об этом «Я» — пустой Аноним, ни «Я», ни Самости, не имеющий. То есть, речь идет о несубъектном Я.

Спорить с Марксом не имею нужды, ибо верю в экономику. Единственное, что не приемлю — антикапитализм. Полагаю лишь, что Маркс — был политхитрец, а никакой не антикапиталист.

А игра с пролетариатом всегда ведется в пользу и в интересах Капитала (благопроцветания, цивилизации и здравого смысла).

Модернистский пароход

Поскольку модернистский пароход уже уплыл, верней сказать, затонул, объяснять что-либо людям на голубом глазу, выдавая вторичную информацию за «откровения» — сюда в первую очередь относятся традиционалистские трактовки Ницше, современных французских философов и т. п. — в настоящем не имеет никакого смысла и не является эффективной методологией усовершенствования человеческого интеллекта.

То есть, проще говоря, набор знаний, структурированных и транслируемых тем или иным образом — более не представляет ценности, разве что кроме архивно-библиотечной.

Но чаще всего он применяется для бахвальства эрудицией в какой-либо компании, чтобы пользуясь общественной некомпетенцией, попытаться занять место в общественной иерархии. То есть мы имеем дело с банальнейшим аферизмом.

Отмщение

Страдание питается страданием. И страдание воспроизводит страдание. Чтобы некто выносил свое «плохо», надо, чтоб он видел чужое «плохо». Никак иначе. Эта полуиллюзия страдальческого неравенства — основа матричных основ. Христианство и фиктивная идея справедливости — оттуда. Справедливость следует понимать как распределенную пытку.

Страдание — устремленная внутрь матричная саморефлексия, прогрызающая словно дрель некий «всеобщий мозг». Этот «всеобщий мозг» сакрализует распятого — ибо видит в нем концентрацию Себе Подобного Организма, его апофеоз.

Даже бунтующий человек — здесь только экзистенциальная попытка к бегству, но не само бегство. И даже не месть. Между тем как с отмщения начинается воплощенная субъектность и остановка колеса сансары — иначе говоря радикальное переформатирование мира.

Кто против страдания, тот и за отмщение. Тот не только не молится на распятого, а напротив, за страдание свое — он готов и весь мир распять.

Обращение к расцивилизованному человеку

Русские преступления становятся все символичней.

Здесь было все — и отрубленная голова и «демонический» касьянов день, и крики о демократии, и наркотики, и вдруг (!) обнаруженные следы взрывчатки.

Сам сюжет, скорей, не московский и не а-ля девяностые, веет от него, скорей, чем-то около стивен-кинговским, и за собой тянет он не только тревожный пейзаж какой-нибудь американской деревеньки, вопреки здешнему индустриальному, но и ту полурелигиозную полуязыческую архаику, архаику простейшего и смертельно запуганного сознания, РАСЦИВИЛИЗОВАННОГО почти (так!) человека.

Мессидж сегодняшнего преступления — безусловно направлен к управляемому дикарю, его онтологической простоте. Здесь доверчивость идентична управляемости.

О том, что стивен-кинговщина сродни мамлеевщине я уже писала. Здешний старший брат словно бы и исходит из какой-то болотистой тревоги, распространяясь почти лавкрафтовскими щупальцами.

Декапитация реальности

Удивительно не то, что женщина разгуливала по центру Москвы с отрубленной головой. Удивительно, что этого не произошло раньше. Что множество женщин не бродили по городу, размахивая отрубленными головами. Или же играя ими в королевский крокет. Ибо именно это было бы тождественно и моменту и пространству — тому пределу, той концентрации дурной (!), низшей хаотизации и абсурда, коим является сейчас Россия.

Ежели в иных случаях уместно говорить — «Если бы чего-то, не было, то его стоило придумать», здесь мы имеем обратный феномен — манифестация придуманного явилась слишком поздно.

И, продекларировав очевидное (самое себя), не то чтобы полностью десакрализовалась, но как-бы истощилась, обесточилась, слилась с пейзажем.

Это уже даже не постмодернистская, а какая-то неконтекстуальная полностью смысло- и эмоционально-истощенная декларация. Пострефлексия. Остаточность.

Тем не менее, навязчиво напрашивается образ «карающего „бога“» — в лице той самой няни, ежели бы он был и как-то выглядел, то на мой вкус (убеждение) — именно таким и именно так.

Голова, катясь от гильотины,

Хохотала. Тонет в речке мяч…

В капюшоне черном легитимный

До утра работает Палач.

С возвращеньем, Вечный Инквизитор!

Ваш алмаз иезуитских глаз

Отражает кровь грядущих пыток

Даже атлас красен как атлас.

Все пейзажи серы и унылы.

Вспоминаю только об одном —

Видя сущность гибельного мира, П

розреваю тот Армагеддон

Смертная казнь

Смертная казнь — подарок для преступника, а не то, что вы привыкли за этим мыслить. Тягостная постылая жизнь, тщета, нищета, бесперспективность — это то, от чего тайно и явно желают избавиться и часто, не способные на поступок, ищут выход из вне.

Иногда кажется, что русская литература и здешний интеллигентский гуманизм — с их некритикуемой идеей фикс — о ценности любой жизни, жизни как таковой — некие общественные инквизиторские конструкты, инструменты подло — «ласкового» софт-насилия.

Измерение чистого хаоса, измерение чистого зла

«Измерение Чистого Хаоса, измерение Чистого Зла» — фраза протагониста из фильма «Горизонт Событий».

На самом деле — нечто неведомое, иррациональное, так называемое Чистое Зло — для сознания гностического (назовем его условно так) или же иного — это то или примерно то, что справедливость — для обыденного сознания. Все «трэшевые», бесчеловечные и главные бессмысленные преступления являют собой истинные мотивации существ, загнанных в угол — в ту самую ловушку детерминизма — из которой не остается выхода. По сути происходящее являет собой неадекватный, но ответ на насилие существующего ныне лжеструктурированного мира, стремительного обрушивающегося, не в силах более содержать и воспроизводить собственную иллюзорность.

Самопознание

Что меня никогда не увлекало — самопознание. Желание самопознания — свойство онтологически нецельного, несубъектного существа. Оттого «колышащийся тростник», не обладающий самостью — всегда принимает сигналы из вне за мерцание собственной сущности. Отсюда же родом женское — «ах, я сегодня такая, завтра другая» (следует понимать как — никакой женщины не существует). И даже набоковское — «вернулся к жизни не с той стороны, откуда вышел». Ибо у Подлинного «Я» нет никакой жизни. Но есть «Я».

Кто вечно желает быть…

Приписывать «Злу» очистительную функцию — смысловое и культурное насилие. Тотальное искажение. «Зло» никого не очищает, не спасает. И не играет против себя. «Зло» — есть свой интерес. Не более. Интерес «Зла» всегда рационален. И лежит в области силовых ресурсов, влияния. Рассуждая честно и последовательно, никакого «Зла» не существует в принципе. И только фальшивая парадигма, ложная иерархия вынуждает его вновь осуществляться. Так же «Зло» — это и есть Истина в последней инстанции. Оттого, кстати, его так любят девочки и дети. Ибо понимают суть вещей, но еще как-бы стесняются проговаривать.

Равенство в безысходности

Кажется мне, что социалистическое, большевистское равенство с гражданами злую шутку сыграло. Заметила — люди разных слоев (прослоек), разных статусов, «аристократы духа», аристократы и полу (по крови) — все в приближении имеют свойство наслаждаться всяким падением ближних, недосягаемостью определенных сверхвершин, всеобщей недоступностью как Великого, так и даже Приличного.

Все здесь будто влачат существованье —

нищие в дырявых надеждах,

и шикарные женщины,

выходящие из авто

также влачат манто.

И всякая возможность выхода за грани этого сплетенного общей безысходной общества — здесь ровно страшит — и нищего и богатого, низменного и духовного — все они равны в зоркости своей, все возвышение, вся карьера, вся статусность отдельных персон — подобны возвышению вышки над зоной, откуда всеобщей и недрожащей рукой будет расстрелян всякий отчаянный и бессмысленный беглец.

Яма

Юрий Мамлеев полагает, что падение — есть возвышение. Чем глубже падаешь, тем больше выталкивает вверх. По мне же — падение невозможно. Жизнь, самая осуществленность — и есть предел, яма. «Падение». Так же важно помнить, что пресловутые «добро» — «зло», «верх» — «низ» — манипуляции, по сути. Имеющие место в социуме, но метафизически, онтологически отсутствующие. Пустые понятия. В первую очередь по отношению к Подлинному Я.

И только подлинное Я — есть мера мер.

Кое не в падении. И не в возвышении.

А в Преодолевающих Отстраненности-Удаленности. Преодолевающих. И побеждающих.

Самодостаточность

Самодостаточность — эта не та распрекрасная прелесть, о которой вы все мечтаете. Это, в первую очередь, отчетливое понимание, что все ваши необходимости, все ваши надобности — вне человека, и помимо него.

Капитал матрицы

Коли речь зашла о репрессивном значении семьи, стоит отметить характерную черту нашего общества — тотальным фоном, жутким дизайном, инферно-пейзажем — орущие дети, дети на которых орут, орущие дети, визжащие дети, как-будто заранее измотанные жизнью, устремленные в небытие, морщинистые, связанные пеленками младенчики.

Не дети даже, а некие сущности, вынужденные изображать детей, подчиняясь насилию и согласно предписанию.

Дети эти, бесправные эти сущности — есть продукт сублимации так называемой «воли к власти» (не люблю этот термин, но здесь употребляю для простоты), «воли к власти» их импринтингованных родителей, реализующих компенсаторную цепочку насилия в безопасном (и, безусловно, удобном) для государства русле, не претендуя, таким образом, на реальную, политическую власть.

Воистину, мир (бытие) не только стОит слезинки ребенка, но и оплачены ею.

Вот он ваш золотой резерв, пенсионный фонд. И нефтяные ресурсы в придачу. В кубе.

Жди и ты

Жди и ты, когда по реке Вол-га

Будет плыть труп твоего врага.

И придут волшебные волки-волки,

Шедшие издалека долго.

Август

Еще не осень не сень, ни тень,

Ни туч обезглавленное тягучее мленье.

Август густ, как сок выжженных деревень.

И мир, как безнаказанное преступленье.

Хаосень

…Здесь сгорел сумасшедшим пухом

Скарлатинный оргазм ХаОса.

И как хармсовская старуха

Жизнь беззубо сжевала Осень…

В хохотанье хаоса

В этой столице, чей пафос безлицый таит то сиротство,

Русскую сырость, тоскливую почву — болотце —

Плацем кремлевским, где строем пацанчики-монстры

Ходят — не принцы — в хтони кошмарной —

никто они —

Нити из ада, растения тины

и комы смертельносекомые.

Носят они в нарисованных мордах росписи мордора.

Рот их дыряво орет как деревья отрубленным голосом

Славят топор, расчленяющий сущность отсутствия

И извиваясь медузно и грязно, вы более водоросли…

Русская хтонь в хохотанье ХаОса утонет ли?

Или фатального Курска дождется

В патриотическо-некрофилической гордости?

Примечания

1

Террористическая организация запрещена на территории РФ.

Content

Алина Витухновская
Человек с синдромом дна

Необтесавшаяся

Человек с синдромом дна Стихотворения и афоризмы

Нулевая колония

О непереводимости ада

Мир как враг

Скрепостные

Мертвые и срам

Сжатие реальности

Иметь и не быть

Клеймо

Эгостенциализм

Заблуждения о литературе

Политература

Мир как конкурент

Метафизика шатунов

Числа

Экзистенциальный Мамлеев

Спасение и вина

Ибо вопрос есть повешеность точки

Агрессивно-послушные

Холодная девочка Лида

Технократический идеал

Тоталитарист и социальное ничто

Эгос

Ещё Лиде (вариант)

К предыдущему

Есть ли жизнь после денег?

Проклятие сверхчеловека

«Блаженная» нищета

Повторяй, упрощай

Жизнеопровержимость

Эгоизм

Отчуждение

Бегство от хохота

Про русский бюджет, или Ничтосья Филипповна

Д. Дворня

Родина-мать-некрофилия

Принц Оранжевых Утр (детское)

Русский троллинг

Безумие и гешефт

Гибридная смерть

Некророждество

Обречённое тождество

Революция и снобизм

Антилолиточный упырь

Антиархетип

Территория безвременья

Уловка демиурга

Вещи (детское)

У хаоса свои порядки

Социальность и антибог

Лев Толстой и няшные котики

Отсутствие выгодополучателя и абсурд

О чувствах и неврозах

Про гностического младенца

О профаническом понимании «тирании», О социалистическом понимании власти, или О власти как «распределителе благ»

Оскорблённая логика

Мелкобуржуазное

Множество (детское)

Ловушка дуализма

Страдание «облагораживает»

Инициация текстом

Гарантированное бессмертие

Человек больной

Ахиллесова запятая

Ностальгия

Мораль

Только волею к власти отныне ведомы

Шестой палец (Отрывок из книги «Аномализм»)

Про войну

Колобок — гностический герой

Шалтай-Болтай — аналог Колобка

Три Поэта Колобка Хлебников

Три Поэта Колобка Бодлер

Три поэта Колобка Крученых

Три поэта Колобка Крученых против Пушкина

Русская дорога в ад

Прогрессист Жиль де Рэ

Умри, лиса, умри

Страдание

Тоталитарист и социальное ничто

«Герой»

Русское гомо

Уют

Штирнер двойной, пожалуйста!

Депрессивный уклад

Манипулируемый «герой»

Душевнообязанные

Общество жертв

«Бог» как гностический куратор и все, все, все

Отсутствие выгодополучателя и абсурд

О чувствах и неврозах

Птичку жалко

Потребление против страдания

Оскорблённая логика

Внеморальность

Мелкобуржуазное

Равенство

Субъектная справедливость

Эгос и окончательное решение вопроса

Маркс как капитал

Модернистский пароход

Отмщение

Обращение к расцивилизованному человеку

Декапитация реальности

Смертная казнь

Измерение чистого хаоса, измерение чистого зла

Самопознание

Кто вечно желает быть…

Равенство в безысходности

Яма

Самодостаточность

Капитал матрицы

Жди и ты

Август

Хаосень

В хохотанье хаоса

Примечания