Александр Тамоников

Архив смертников

Глава первая

До хутора Ольховый по прямой оставалось метров триста — через сохлую речушку и гущу тальника. Если по дороге, заросшей чертополохом, — то куда дольше. Такое ощущение, что ее тянули какие-то нетрезвые лешие — лишь бы запутать людей. Местность капитан Макаров приблизительно знал. Он загнал свой «виллис» повышенной проходимости в ближайшую пологую низину, побежал обратно, стойко игнорируя грозди переспевшей малины, свисающие с веток, пересек дорогу и, глянув на «командирские» часы, способные выдерживать все, кроме пули, расстроился, долго, капитан, слишком долго…

Речка, протекающая по Курячему лесу, превращалась в ручеек. Хрустела галька под сапогами. Он нагнулся, сполоснул лицо и, выпрямившись, застыл, навострив уши. Пятый час пополудни, дневные краски уже тускнели. Вторая половина сентября 1943 года радовала погодой, лето отступало как-то вяло, листва в общей массе еще не опала, но прорехи в шапках зелени уже намечались. Полевая офицерская гимнастерка промокла от пота. Он преодолел очередные тальниковые дебри, поднялся на косогор, присел у разлапистой осины. Автомат Судаева с рожковым магазином висел за спиной, почти не мешал. Запасными не озаботился — не хотелось обременяться лишней тяжестью. Рука машинально потянулась к кобуре — «ТТ» на месте, две запасные обоймы в кармане.

Дальше капитан двигался бесшумно, перешагивая сухие ветки. «Плясал» от дерева к дереву, косясь по сторонам. Лес расступился, он пристроился под кустом боярышника и стал наблюдать. На хуторе Ольховый царило запустение. Остатки плетня заросли бурьяном. Сорняки пробивались сквозь трухлявые стены, свешивались с продавленной крыши. В старые времена здесь находились два домовладения, банька, несколько подсобных сараюшек, включая курятник. Из строений уцелело лишь одно, но и оно производило горестное впечатление. Оконные рамы висели на ржавых гвоздях — их выдрало взрывами гранат. В стенах зияли пулевые отверстия. До лета 41-го здесь кто-то жил, потом подался на восток, прихватив самый нужный скарб. Подразделение Красной Армии, пробиваясь из окружения, встало здесь на постой. По их следу пришли немцы и устроили кровавую бойню, забрасывали хутор гранатами, крошили заспанных красноармейцев из автоматов. Тела сожгли в овраге. Поэтому во время оккупации хутор не использовался, слишком уж недобрая аура над ним висела.

Алексей перебежал поближе, залег под плетнем. Он был на верном пути, с этим хутором что-то неладно — чутье редко его подводило. Но, скорее всего, уже опоздал…

Уцелевшая хата не подавала признаков жизни. Фасадная часть обросла крапивой, на траве валялась сломанная лестница, телега без колес со сгнившим сеном. Со стрехи, словно глыба льда, свисала прелая солома. Левее чернела сгоревшая хата. Уцелел лишь скорбный дымоход — излюбленный «насест» для здешних ворон. Черная птица оседлала закопченную трубу и перебирала лапками. Под дымоходом развалилась кирпичная горка, увенчанная лопухами, — все, что осталось от русской печи. Алексей поводил носом. Может, мерещится? Или запах гари никогда не выветривается?

В штаб гвардейской дивизии, расположенный в селе Ложок, сигнал пришел полтора часа назад. Комвзвода радионаблюдения Савушкин с горящими глазами взлетел на второй этаж сельского клуба, приютивший дивизионный отдел контрразведки, и вломился к подполковнику Крахалеву, забыв постучать. «Товарищ подполковник, это снова та рация! — Он глотал половину слов от волнения. — Клянусь, тот самый почерк, он мне уже ночами снится! Пеленгаторы засекли сигнал к северу от Грязино, точнее сказать не могу, но где-то в Курячем лесу! Километра два-три от деревни…»

Через минуту капитан контрразведки «Смерш» Алексей Макаров уже водил карандашом по карте, а подполковник Крахалев в нетерпении подпрыгивал у него за спиной. Это мог быть хутор, мог быть просто лес… Радиста «пасли» уже третий месяц. Он периодически выходил на связь — то под Ложком, то южнее Грязино, то в болотистой местности недалеко от Осиновки. Имелось подозрение, что это кто-то из своих, чье отсутствие в расположении не вызовет вопросов, — снабженец, офицер инженерной или саперной части, связист. Немцам на данном участке ненавязчиво скармливалась «деза»: прорыв явно заскучавшего фронта планируется в районе Ревзино — в тридцати километрах юго-западнее Ложка. Там наблюдалось вялое перемещение частей, боевой техники. На самом же деле удар планировался в районе Калачана — десятью верстами севернее Ревзино. Но об этом знали лишь несколько человек. Хотелось верить, что дезинформацию уже проглотили и теперь от таинственного радиста больше вреда, чем пользы. «Надо брать, товарищ капитан, — недвусмысленно намекнул Крахалев. — Бегом туда, еще успеете!» Но закон пакости работал, как никакой другой! Вся оперативная группа — старший лейтенант Шевченко, лейтенанты Одинцов, Мазинич — с утра убыла в распоряжение штаба ударной армии, повезли «особо ценного» немецкого полковника, владевшего оперативной обстановкой по другую сторону передовой. Алексей был против: «Смерш» — не конвой! Но пришлось смириться. Да и кто же знал, что опять вылезет этот проклятый радист! В оперативном отделе — шаром покати! «Хоть красноармейцев с собой возьми!» — ругался в спину Крахалев, когда он кубарем скатывался по лестнице. К черту красноармейцев, от них только шум и бардак.

Он несся на хваленом союзном «виллисе» по проселочным дорогам, пытаясь выдумать хоть какой-то план. Лес большой, а командир отсутствующей опергруппы — такой, черт возьми, маленький! Алексей пролетел через Грязино, достойно оправдывающее свое название. Из населения деревушки остались лишь несколько старух, они испуганно смотрели из окон развалюх. Почему-то он сразу решил осмотреть хутор Ольховый…

На хуторке было тихо. Неугомонные пташки пищали в лесу, ветер теребил листву, ломал сухие ветки. Голова капитана усердно трудилась. Радист не будет сидеть и ждать, пока его приберут, знает, что служба пеленгации работает круглосуточно. Но рация — это тяжесть, в карман не положишь. Установка, настройка, потом сворачивать работу. Должен понимать, что органы мгновенно не отреагируют. И на чем он, собственно говоря, сюда прибыл?

Алексей отполз назад, припустил, пригнувшись, в обход хутора. С севера в заброшенное хозяйство упиралась еще одна дорога, ею лет сто не пользовались, но для внедорожника это разве помеха? Он пролез через низину, одолел канавку, замаскированную молочаем, — и мысленно поздравил себя с успехом! В колдобистой колее стоял подержанный «ГАЗ-64», приписанный, судя по номеру, к частям обеспечения ударной армии! Алексей попятился за дерево. У машины никого не было. Он приблизился на цыпочках, обнажив ствол, заглянул внутрь. Никаких «улик», обычная армейская машина. Используется командирами среднего звена, связистами, разведчиками. Можно использовать в качестве тягача для орудия 45-го калибра. На заднем сиденье лежал ящик с инструментами, мотки проводов, свернутый брезент…

Он мог отступить за дерево и спокойно дождаться водителя, но мысль эта была какая-то неудачная. Не придется ли ждать до весны? Где гарантия, что субъект намерен вернуться к машине? До линии фронта через болота — километра четыре. А если уже сделал свое черное дело?

Следы на сухой земле отпечатались плохо, и все же парочку он выявил. Человек в армейских сапогах 43-го размера шел к хутору. Алексей прокрался через кустарник, перебежал дорогу, пролез под плетнем и стал смещаться вдоль разбитой стены. Палец поглаживал спусковой крючок. Высунулся за угол, выждал пару минут и, проскользнув к крыльцу, затаился за ржавой бочкой. Из дома — ни звука. Не было там никого, если через крышу, конечно, не забрался! На крыльце лохматилась грязь, вездесущие колосья мятлика пробивались через половицы. Последние месяцы тут точно никто не ходил. Аналогичная картина под окнами. Раскрошенное дерево, трава, которую никто не примял. Но кто-то тут отметился. Зачем? Относительно внятный ответ он обнаружил, зайдя за обгоревшее строение. Там имелось что-то вроде небольшого подземного овощехранилища. На засохшем навозе четко отпечатались следы — те же сапоги, один человек. Следы вели к хранилищу, спуск в который зарос лопухами. Он осторожно подошел ближе и обнаружил еще одну порцию следов. Они начинались у хранилища и уходили направо, к лесу. Здесь человек делал короткие шаги, возможно, тащил что-то…

Алексей спустился вниз, включил фонарь. Поиски не затянулись. Практически весь подвал был засыпан — мешанина досок, бревен, земли. Здесь что-то хранили, часть месива была разрыта, а под ногами валялся скомканный кусок брезента. Сомнений в том, ЧТО ИМЕННО здесь держали, не оставалось, брезентовая ткань еще хранила характерные перегибы. Он опустился на корточки, на четвереньках прополз во двор, затем проскользнул по завалившемуся плетню и выбрался на поляну. За кустами почва была мягкой и рыхлой, следы неплохо сохранились. Сердце екнуло — их оставили совсем недавно! «И зачем отказался от услуг приписанного к «Смершу» подразделения? — мелькнула тоскливая мысль. — Сейчас бы оцепить клочок леса — да вперед облавой…»

Он двинулся по следам, навострив все чувства. Вражеский агент давно все сделал и удалился… но вдруг обстоятельства заставили задержаться? И вообще, интуиция подсказывала, что далеко свою ношу агент не потащит. Алексей не ошибся. Впереди замаячил овраг с крутыми склонами, на которых топорщилась трава. Он зашел с фланга, подполз к обрыву. Картинка как на ладони — временное прибежище таинственного радиста. Плоский камень на дне оврага, на камне громоздкая рация, а под камнем все истерто не только подошвами, но и коленями. На зрение Алексей не жаловался — там же валялись три окурка — значит, радист тут сидел не меньше двадцати минут. Возможно, ждал ответного сообщения…

Нервы звенели, но капитан терпел. Взгляд его скользил по дну оврага, по дальнему склону. Он обнаружил то, что хотел! Небольшой обвал на противоположной стороне — горка глины у подножия. Значит, радист вылез из лога и отправился дальше на запад. А линия фронта по-прежнему в четырех километрах! Алексей осторожно, чтобы не обвалить глину, спустился, сел на корточки, стал слушать. Как-то неприятно оказаться в западне — недостойно бывшего командира разведвзвода, а ныне — оперативника военной контрразведки. Затем подобрался к рации, осмотрел ее. Агенту стоило посочувствовать, могли бы выдать что-то компактнее. Советская коротковолновая радиостанция РБМ, ее производил новосибирский завод «Электросигнал», эвакуированный из Воронежа. Универсальное устройство, при наличии проводной связи можно использовать как телефон. Действует на несколько десятков километров. Вес приемопередающего «ящика» — 13 килограммов, сопутствующая упаковка с питанием — еще 15. Далеко не унесешь. Питание обеспечивают сухие батареи БАС-60 и аккумулятор 2 НКН-22, срок работы отнюдь не долговечен. Полный комплект такой штуковины переносят два красноармейца, и тем непросто. Но, в принципе, вещь надежная, американцы в 42-м даже просили лицензию на производство.

По-видимому, агент использовал рацию в последний раз. Батарейный отсек был распакован, элементы питания разбросаны. На лицевой панели красовалась вмятина от удара прикладом. Алексей на минуту закрыл глаза. Если враг был один, то ему действительно можно посочувствовать, возил устройство в машине, пряча под хламом, в удобной местности выходил на связь, а закончив сеанс, сразу сваливал. Но, видимо, стало опасно. После предыдущего сеанса привез РБМ на хутор, спрятал в подвале. Сегодня прибыл порожняком, машину бросил в лесу, радиостанцию потащил за пределы хутора, не чувствовал себя в безопасности, нервничал…

Толку от РБМ уже не было. Да и от капитана «Смерша» толк был сомнительный! Скрипя зубами, он полез на склон и принялся снова искать следы. Наконец нашел — они вели через папоротник и уходили в канаву. Этой канавой агент и воспользовался. Алексей подмечал все мелочи. Окурок «Беломора», брошенный под ноги, — спешил, выкурил только половину… Корень под ногами тянулся, как растяжка. Он опустился на колени и обнаружил с чувством глубокой радости, что попал в точку! Споткнулся, болезный, — и со всего, мать его, разгона! Стенка канавы у натянутого корня была обильно орошена кровью, а края ее обвалены с двух сторон. Видимо, быстро шел, нога попала в западню, а инерция тащила вперед. Открытый перелом голени, обильное кровотечение. Можно представить, как его тут корежило… Катался от боли, теряя кровь, возможно, пытался вставить кость обратно. Но для этого нужен пониженный болевой порог и хоть какое-то представление о медицине. Оружие у него имелось, но аптечки не было, не рассчитывал «приболеть». Судя по следам, радист продолжал движение, прыгал на одной ноге, хватаясь руками за края канавы, а когда последняя сгладилась, как-то вылез из нее и пополз, опираясь на локоть и здоровую ногу.

Загнанный зверь опаснее здорового — нельзя забывать. И все же Алексей прозевал яму с буреломом — природа так «удачно» ее замаскировала! Затрещало на весь лес, он чертыхнулся, кинулся за соседний выворотень. Следы волочения неплохо сохранились — сам себя волочил! Впереди был овраг, перед ним — горка преждевременно осыпавшегося кустарника. Он побежал к нему, пригнув голову…

Очередь стегнула словно хлыстом! Соперничать с пулей — заведомо глупо, но иногда приходится. Охнув, Алексей слетел с маршрута, закопался в гуще папоротника. Стреляли из «ППШ». Он полз, орудуя всеми конечностями, ткнулся в ствол поваленного бурей дерева. Нормальное укрытие, если сплющиться, как камбала… Затем привстал на миг, чтобы оценить ситуацию, и рухнул обратно — пули веером разлетелись над головой. У стрелка имелась позиция, видимо, понял, чем дело пахнет, когда услышал шум погони. Прыгать в овраг с раненой ногой было глупо, он забрался в первую попавшуюся канаву и имел все шансы подстрелить капитана контрразведки, не обладай тот отменной реакцией. Алексей распластался за деревом, стащил со спины автомат, приподнял его, расположив магазин параллельно земле, и прошелся «пробной» очередью. Ответ не замедлил, пули ударили в спасительный паданец, раскрошили сухую кору. Алексей покатился вдоль дерева — благо длина у того была приличной. Противник уловил движение, снова начал стрелять. По счастью, магазин в автомате был неполный — следующая очередь оборвалась, едва начавшись. Послышались щелчки, сдавленная русская матерщина. «Наш», стало быть, — взял на заметку Макаров и напряг слух. Человек за кустарником глухо застонал — видно, неловко повернулся — и передернул затвор. «ТТ» — командирский самозарядный Тульский Токарева. Значит, с гранатами и запасными дисками туго. Тихо стало, только сиплое дыхание, в котором теснились боль вперемешку с отчаянием…

— Ты наших будешь? — выждав паузу, спросил Алексей. — Ну, не скромничай. Я знаю тебя? Сознавайся, уже можно. Третьего не будет — либо ты меня, либо я тебя. Скорее, последнее. С тобой, сволочь, говорит командир оперативной группы дивизионной контрразведки капитан Алексей Макаров. Группа чуть западнее пошла, скоро будет. Если хочешь, давай потрещим по душам. Ты как?

Он приподнялся, и фашистский агент снова дважды выстрелил. Одна пуля пролетела в угрожающей близости от уха, он чувствовал ее смертельное дыхание. Четыре патрона осталось у предателя. Перезарядить не успеет — капитан бегать умеет…

— Хочешь гранату? — спросил он. — Будет тебе граната, на кусочки порвет и по веткам разбросает. Но ты же ценная птица? Живым бы взять, чтобы поделился с нами информацией. Давай сделку? Я беру тебя живым, и какое-то время тебя не расстреляют, будешь немцам донесения бросать по нашим подсказкам. А проявишь себя с положительной стороны, принесешь пользу Советскому государству, то и вовсе получишь тюремный срок с перспективой когда-нибудь выйти… Ну, ты как?

— Да пошел ты… — процедил агент. — Сволочь ты паскудная…

Голос был отчасти знакомым, но пока, к сожалению, никак не идентифицировался.

— Ну, конечно, — рассмеялся Алексей. — Я тебе прямо всю жизнь сломал. Кабы не я, ты бы до своих добрался, накормили бы, напоили, спать с немками положили, да? Ох, уж эти немки… — Он прижался к земле, когда прогремел одиночный выстрел, и сделал мысленную зарубку — три патрона у паршивца. — Хотя, знаешь, нет, не пойдет, не получится перевербовка, выйдешь ты из доверия своих дружков из секретной разведслужбы абвера.

— Это почему? — переварив услышанное, проворчал агент.

— Объясняю. Мы из кожи лезли, чтобы пустить достоверный слушок о грядущем прорыве у Ревзино. Какие-то части туда-сюда двигали. Отправил окончательную и бесповоротную дезинформацию? Не будет под Ревзино удара — пыль мы вашим в глаза пускали, понимаешь? А вы сожрали «дезу». Но ты все равно выходи, бросай оружие, умирать ведь не хочешь?

Агент подавленно молчал. Впрочем, на движения противника реагировал молниеносно. Алексей рискнул, было, привстать — и вновь «пятнашки» со смертью! Агент стрелял ожесточенно, выпустил две пули. Одна снесла пилотку с буйной головы капитана, другая чуть не чиркнула по плечу. Да что за жизнь такая? Гадалка в Великих Луках нагадала, что жить он будет долго и отчасти счастливо. Попробовала бы не нагадать, когда этой мошеннице, обчищающей обездоленных беженцев, ствол к затылку приставили! Сомневался в этом капитан Макаров, ох, как сомневался…

Но шансы выжить росли, как на дрожжах. Один патрон у врага, есть о чем подумать. И тот, похоже, задумался, снова начал стонать, ворочаться.

— Извини, что сижу у тебя в печенках, — подал голос Алексей. — Но, может, хватит уже ерундой маяться? Выбрасывай пистолет, поднимайся как-нибудь, к машине пойдем.

Выстрел прогремел без видимой причины, он даже вздрогнул. Выстрел без причины… признак дурачины? Он помедлил, приподнял голову. Стреляли точно из «ТТ».

— Ау! — на всякий случай позвал Алексей. — Ты здесь?

Агент помалкивал. Возможно, у него имелись для этого убедительные причины. Алексей стиснул зубы: дождался, капитан! Он откатился, медленно поднялся, держа палец на спусковом крючке «ППС». Со стороны противника не отмечалось никаких телодвижений. Он подходил, готовый отреагировать в любую секунду, плавно перекатывался с пятки на носок, весь на взводе, напружиненный. Кустарник был редкий, но он предпочел обойти его и остановился на краю ямки. Агент был в форме старшего лейтенанта Красной Армии, лежал, откинув голову и неловко подвернув ногу. Штанина взмокла от крови, выпирала сломанная кость. Последнюю пулю он пустил себе в висок, отчего правая сторона головы превратилась в кашу. Агент скалился, хотя лично капитан Макаров в происходящем не видел ничего смешного. Он знал этого парня. Старший лейтенант Дмитрий Орехов, командир взвода связи, приписанного к штабу гвардейской дивизии. Алексей поморщился — что, товарищ старший лейтенант, тянем связь в отдаленные отсталые районы? Их помещение располагалось по соседству, через коридор. Там постоянно царила суета, их «газики» шныряли по району, как муравьи по муравейнику. Интеллигентный, исполнительный, приветливый. Здоровались за руку, курили на крыльце, если время позволяло. Однажды выпили «наркомовского» спирта под занавес дня. Дмитрий разговорился, вспоминал учебу в Куйбышевском институте связи, показывал фотографии мамы, девушки, поклявшейся ждать его с войны. Взял, по нетрезвому делу, с Алексея слово, что как только все закончится — первым делом к нему, в Куйбышев, там отличные пивные забегаловки, а какая там рыбалка на Волге…

«Тьфу ты, гадость…» — сплюнул с досады Алексей. Не сумел вывести на чистую воду агента. Кто такой на самом деле этот «старший лейтенант Орехов»? Явно не немец. Эмигрантский выкормыш? — тоже вряд ли, он идеально ориентируется в советской действительности. Бывший офицер Красной Армии? В плен попал? Сам сдался? А дальше все понятно — разведшкола абвера, заброска в глубокий тыл с хорошими документами и «легендой», а уж из тыла в рядах Красной Армии материализовался на фронте. Врал с три короба, что окончил ускоренные офицерские курсы, провоевал два месяца, потом опять учеба, но экзамен провалил, капитана не дали…

И сколько же еще в прифронтовой полосе бегает подобных «Ореховых»? Вредят, дезинформируют, вынюхивают, всячески пакостят, если выдается возможность…

Именно для борьбы с такими «залетными» в апреле 43-го на базе Управления особых отделов НКВД создали Главное управление контрразведки «Смерш» и передали его в ведение комиссариата обороны. Все особисты автоматически перекочевали в контрразведку. Но требовались люди, реально способные работать в трудных условиях, — не для «галочки», не закрывать какие-то сфабрикованные дела, не расправляться с пленными и гражданами, находившимися в оккупации (подавляющее большинство которых оставалось вполне лояльным Советской власти), а выявлять настоящих вражеских агентов, бороться с диверсантами, с фашистским подпольем, активно противодействовать хитрецам из абвера… Капитан Макаров в Особом отделе не служил и, честно говоря, недолюбливал тамошнюю публику. «Недовыпусник» Красноярского технологического института, офицерские курсы, полковая разведка, где зарекомендовал себя с лучшей стороны. Предложили перейти в «Смерш», с попутным ростом в звании: задумался — почему бы нет? Реальная работа, реальная польза стране…

Он закурил, опустился на колени, обшарил мертвое тело. Ясное дело, что «Орехов», отстучав последнюю радиограмму, засобирался обратно к немцам. Бросил машину, бросил рацию, сделал все, что должен был. Ничего интересного при нем не оказалось. Вещевая книжка, офицерская книжка — разумеется, подлинные, какая-то рублевая мелочь, мятое курево, уже знакомые фотографии (явно взял у кого-то из убитых офицеров). В планшете карта местности крупного масштаба — тоже ничего удивительного. Алексей развернул ее, стал выискивать особые пометки. Обыкновенная топографическая карта, такие есть у всех офицеров связи. Район предстоящих боевых действий, в котором неприлично затянулось затишье. Враждующие стороны группируют силы, зарываются в землю, возводят укрепрайоны. Юго-запад Калининской области, на западе — Латвийская ССР, на юге — Белорусская. Великие Луки отбили у немцев в январе 43-го, и до сих пор советские войска фактически топчутся на месте. Не за горами наступление на Невель, который фашисты лихорадочно превращают в неприступную крепость. Позиционные бои, незначительные прорывы в ходе разведки боем. Карта изображала участок фронта с севера на юг шириной 35 километров. Лесисто-болотистая местность, холмы, отвратительные дороги. Справа — части 3-й и 4-й ударных армий, 78-я танковая бригада, на 80 процентов укомплектованная танками «Т-34». На немецкой стороне — пять дивизий вермахта 16-й и 3-й танковой армий. Части усиления «СС», несколько эскадрилий 1-го воздушного флота. Наступать фашистам нечем, дивизии потрепанные. Да и советские войска не спешат, группируют силы то на одном участке, то на другом. На немецкой стороне в 12 километрах от линии фронта — замшелый городок Калачан, окруженный болотами и озерами. На юге — Ревзино, город покрупнее, узел железных дорог, который советским частям давно пора забрать…

Никаких особых пометок он не нашел. Забрал у «Орехова» документы, фотографии, упомянутую карту, хоть будет, что Крахалеву показать. Труп агента он забросал осиновыми ветками, нагреб ногой листву, присыпал сверху, чтобы не просвечивал. Лесная живность все равно найдет, ну, да черт с ней. Не тащить же на себе. Пичуги, напуганные стрельбой, снова начинали тренькать. Не за горами сумерки. Он убрал трофеи в планшет и начал выбираться из леса. Отдуваясь, добрел до оврага, постоял пару минут у раскуроченной рации и полез на обрыв.

Обратная дорога короче не показалась. Устал он как собака. Отдуваясь, выбрался из кустарника, пошатался по хутору. Вспомнил, что до машины еще киселя хлебать, закинул автомат за спину, потащился в дебри тальника…

Глава вторая

Колдобистая дорога тянулась на юг. Алексей пролетел через Грязино, провожаемый взглядами выживших (и из ума тоже) старух. Дорога уходила в поля, забирала на восток. До Ложка, где находился штаб, 14 километров. Даже по рытвинам и буеракам — сорок минут езды. Он успевал до темноты. На западе усилилась канонада, работали дальнобойные гаубицы. Подобное по вечерам входило в норму — советские артиллеристы били по выявленным мишеням, приводя немцев в ярость. Изредка немцы отвечали. Стреляли реже, экономили снаряды. Военные объекты практически не доставали, но могли разнести деревушку вроде Грязино, мостик через речку, фильтровальную станцию. На этот раз канонада сопровождалась работой крупнокалиберных пулеметов. Алексей заслушался и проглядел крутую колдобину! Автомобиль влетел в нее на полном ходу, подмял передний бампер. Что-то затрещало в рессорах, крякнул двигатель. Он чуть не выбил головой стекло, спохватился, резко выжал заднюю передачу. Двигатель ревел, колеса крутились вхолостую. Запах гари окутал машину. Он ругался, как сапожник, — да что за день невезучий! Орудовал рычагом, педалями — бесполезно. Вышел из машины, забрался в яму. Даже с фонарем ни черта не видно, сплющиться нужно. Снова работал переключателем скоростей, пытался вытянуть машину на пониженной передаче. Разве это мощность — 60 лошадиных сил? Сам себя вытащить не может! Впрочем, и советский внедорожник «ГАЗ-64» избытком «лошадей» похвастаться не мог, максимально вытягивал 50. Зато маневренный, проворный и хорошо разгоняется — не то, что это американское барахло, которое по ленд-лизу закупили аж 52 тысячи!

Он нервно слонялся вокруг машины, курил, посматривал то на часы, то на небо. Двенадцать километров пешком по непонятно какой дороге, он только ночью явится в расположение! Стрельба на линии фронта затихла, лишь иногда постукивал пулемет. Невдалеке была развилка, там сходились прифронтовые дороги ужасного качества. В сторону Грязино прошла колонна, «виллисы» тянули пушки 45-го калибра. Алексей изобразил понятный жест — вытащи! Майор, сидящий рядом с водителем, сделал постное лицо и уставился в небо, как будто капитана «Смерша» тут вовсе нет! Колонна объехала «клюнувшую» машину, потащилась дальше. Алексей плюнул им вслед — занятые, чтоб их, трудно помочь человеку? Потом прогрохотал пятитонный «ЗИС» — и тоже с сопровождающим офицером. Автоматчик в кузове охранял затянутые брезентом ящики. Все трое, включая водителя, таращились на Алексея, как на конченого диверсанта. Какого черта? Была бы особая форма — как миленькие бы останавливались! Но, согласно приказу наркома обороны, всем бывшим особистам, перешедшим в контрразведку, присвоили общевойсковые звания (без приставки «государственной безопасности»), а униформу предписали носить ту же, что и в обслуживаемых ими подразделениях. Не махать же у них под носом красными «корочками». Только это и осталось…

Других машин в этот час не было, как отрезало. Он сидел на обочине, курил, уныло смотрел, как по дороге приближается подразделение красноармейцев. Их было человек двенадцать, оборванная пропыленная форма, многие перевязаны, один вообще ковылял на костылях. Судя по форме, какие-то ошметки войск НКВД по охране тыла. Эти люди недавно вышли из боя, тащились вяло, с какими-то равнодушными лицами. Впереди, прихрамывая, вышагивал капитан с серым от усталости лицом. За ним следовал невысокий усатый сержант — на каждом плече висело по «ППШ». Замыкал процессию молодой лейтенант с поджатыми губами. Солдаты ломали строй, но никто на них не покрикивал. Машина, застрявшая посреди дороги, не производила впечатления.

— Что кручинишься, капитан? — подмигнул офицер. — Сломался, что ли?

— Сломался. — Алексей скептически оглядывал доходяг в форме. В принципе, если навалиться на машину всем скопом…

— Думаешь, поможет? — Капитан правильно расценил его взгляд, остановился, почесал макушку, не снимая фуражки. Потом поднял руку: — Взвод, на месте стой!.. Разойдись, привал!

Бойцы медленно опустились на обочину, закурили. Простуженно кашляя, подошел молодой лейтенант, на его гимнастерке чернели брызги крови.

— Парни, помогите, — вздохнул Алексей, — ни одна сволочь не останавливается.

— Давай поможем, — невесело рассмеялся капитан НКВД. — Моим калекам больше всего на свете сейчас требуются физические упражнения. Садись за руль, капитан, вытащим твою американскую развалину.

Впятером навалились на передний бампер — оба офицера, сержант и двое бойцов, не обремененных бинтами. Остальные сидели на обочине, вяло пошучивали. «Раз, два, взяли! Еще раз взяли!» — хрипел усатый сержант. Машина раскачивалась, надрывался двигатель. Еще один рывок, и она выскочила задним ходом из рытвины.

— Ну, ты и угодил, — заметил капитан. — Как проморгал-то, приятель? Ворон ловил?

— Вроде того, — проворчал Алексей. — Спасибо, мужики. Сами-то откуда? Документы имеются?

— Во как! — удивился капитан НКВД. — Мы ему, значит, помогаем всей душой, а он… Ладно, без обид, прифронтовая полоса, мать ее… — Он извлек офицерскую книжку, сунул Алексею: — Капитан Маргелов Денис Петрович, отдельная рота НКВД, охраняли склады в Пятницком. Со мной лейтенант Аннушкин, сержант Васюков… и те, кто уцелел от второго взвода…

— Что случилось, капитан?

— Ты тоже документы покажи, — нахмурился Маргелов, — а то сидишь совсем один на прифронтовой дороге, помощи клянчишь. Времена-то, сам понимаешь…

— «Смерш», — вздохнул Алексей, показывая «корочки». — Отдел контрразведки гвардейской дивизии. Сижу не просто так, а по служебной необходимости.

— Ох, ни хрена… — Сержант Васюков опомнился, сделал отсутствующее лицо и как-то бочком начал отдаляться.

— Мы тоже не в одуванчиках валяемся, — оскалился Маргелов, — службу тащим, так сказать.

— Минуточку, прошу прощения, товарищ капитан… — У лейтенанта Аннушкина вдруг побелели скулы, он взял документ, начал всматриваться. Поколебался, вернул. Лицо расслабилось, снова сделалось вялым и аморфным.

— Не «липа», лейтенант? — улыбнулся Алексей.

— Виноват, товарищ капитан, — смутился Аннушкин, — бывали прецеденты. На днях у одного такой же документ конфисковали. А потом в кустах и кончили, когда он гранату пытался из штанов извлечь… Серьезно, товарищ капитан, простите.

— Да все в порядке, — отмахнулся Алексей. — Что случилось, Маргелов?

— Фрицы напали на склады в Пятницком, — мрачно объяснил командир отряда, — то ли заблудились, то ли с диверсией к нам шли… Ну, вы, если в «Смерше» служите, должны знать, что эти якобы арсеналы — форменная «пустышка». Снаружи все серьезно, охрана, вышки, а внутри — шаром покати. Один из элементов оперативной «липы», так сказать. Даром, что ли, их «рамы» над лесами кружат, высматривают, что тут у нас интересного.

«Рамы» — тактические разведывательные самолеты «Фоккевульф-189», похожие на воздушные катамараны, напичканные аппаратурой для аэрофотосъемки, — действительно летали, как над своим домом. Кружили над объектами, действовали на нервы. Когда на перехват поднимались «МиГи», спешили убраться, а если попадали в клещи, огрызались из пулеметов «MG-17», могли и бомбы сбрасывать — в каждой «раме» имелся боекомплект из четырех штук.

— Фрицы же не знали, — посетовал Маргелов, — шли на полном серьезе взрывать склады. Часовых посшибали с вышек, подорвали забор. Третий взвод моей роты там стоял, и я очень кстати прибыл с Васюковым. Пришлось оборону налаживать. — Тень легла на усталое лицо майора. — Отогнали, короче, фрицев, положили человек восемь, но и своих потеряли полтора десятка… Они и не поняли, что на фуфло напоролись… На шум прибыл взвод из Луковки, взяли объект под охрану, а нас, что осталось, — в тыл. Доложить комбату, да на отдых с лечением… Это все мое войско, — кивнул он на солдат, оседлавших обочину. — Пятерых зацепило, Шакуров ногу сломал, Яценко — вон тому, что забинтован, как Тутанхамон, — шрапнелью голову посекло, скальп срезало, но сильный мужик, на месте вытащили, вроде идет пока, отшучивается…

— Капитан, не поверю, что вас пешком отправили.

— Вон за тем леском наша полуторка, — снова кивнул Маргелов. — Сходи, проверь, если не веришь. Думаешь, сочиняю тебе на «голубом глазу»? Сломалась, как и твое полноприводное корыто. На всем ходу, колесная ось пополам… Усталость, видать, накопилась в железе, не только в людях она копится… Ну, ладно, капитан, бывай, дальше побредем, — небрежно отдал он честь. — Приятно было познакомиться, все такое. Хлопцы, подъем!

— Так давай довезу твоих тяжелых, — предложил Алексей. — У меня четыре места пропадают… Ну-ка, погодь минутку, капитан, проверим, жив ли еще агрегат.

Он забрался в машину, перевел рычаг трансмиссии. Машина задрожала, заволновалась. Педаль продавилась до пола, машина дернулась… и никуда не поехала. Солдаты, окружившие машину, разочарованно загудели.

— Ну, что и ожидалось, — махнул рукой лейтенант Аннушкин. — Дерьмо, а не техника.

Вторая и третья попытки тоже провалились.

— Прерыватель-распределитель зажигания сдох, — задумчиво покрутив ус, вынес вердикт сержант Васюков. — Даже не сомневайтесь, товарищ капитан, я эту буржуинскую технику наизусть знаю. Не проходит искра зажигания. На завод силенок достает, а для начала движения не хватает.

— Можешь починить, сержант?

— Давайте новый трамблер — починю, — пожал плечами Васюков. — Только хрен вы его, товарищ капитан, даже на матскладе найдете.

— И что же делать?

— Сочувствую, капитан, — вздохнул Маргелов. — Ладно, долбись со своим авто, а нам идти надо. Может, кто сжалится, возьмет тебя на буксир.

Побитое подразделение потащилось дальше. Начинало темнеть. Ни одной машины на богом проклятой дороге! Алексей снова дергал рычаги, проклинал вредителей-американцев и весь хищный оскал империализма в их лице. Шикарно выполняет задание командования! К стенке таких оперативных работников! В итоге он поставил рычаг в нейтральное положение, скатил машину в кювет, чтобы кто-нибудь сослепу не долбанулся, выключил двигатель, сунул в карман ключ зажигания. Он нагнал уходящую группу минут через пятнадцать, когда она втягивалась в лес. Бойцы спотыкались, вязли в колдобинах, вполголоса выражались. Работали несколько фонарей. Услышав топот за спиной, они обернулись, стряхнули оружие.

— Это капитан Макаров из «виллиса»! — выкрикнул Алексей. — Не стреляйте, товарищи!..

— Что, капитан, не вынесла душа поэта? — послышался насмешливый голос Маргелова, и брызжущий свет облизал его с ног до головы. — Страшновато ночью одному?

— Я с вами, — отдуваясь, сказал Алексей. — Примите в компанию, Денис Петрович?

— Присоединяйтесь, нам-то что? — пожал плечами капитан НКВД. — Допрашивать не будете? Расстрелом стращать не собираетесь?

— Можно подумать, ваше ведомство — такие ангелы, — огрызнулся Макаров.

— Мы всего лишь солдаты, выполняем приказы. Стоим в оцеплении, когда прикажут, ловим диверсантов и предателей Родины, прикрываем тыл наступающих частей в качестве заградительных отрядов. Ладно, не будем собачиться на ночь глядя. Сам-то откуда, капитан?

— Из Красноярска, — ответил Алексей. — Вернее, не совсем, учился там. Родом из Минусинска — есть такой мелкий городишко в Красноярском крае.

— Ничего себе! — присвистнул Маргелов. — Далеко же тебя занесло, капитан.

— Ничего особенного, — проворчал бредущий сзади боец. — Я из Хабаровска, это еще дальше. Заячья Губа на Амуре, может, слышали? Поселок Листвянский, у нас еще завод построили по производству авиационных комплектующих.

— Ну, и какого хрена, Дробыч, ты выдаешь военную тайну? — ехидно заметил лейтенант Аннушкин. — Завод у них, видите ли, построили…

— Так я-то что? — испугался Дробыч. — У нас про этот завод знает весь поселок до последней собаки…

«И все окрестные шпионы», — подумал Алексей.

— Возьмите на заметку, товарищ капитан, — шутливо посоветовал сержант Васюков. — Болтун — находка для шпиона.

Алексей обогнал растянувшуюся колонну. Дорога втягивалась в темный осинник и превращалась в едва очерченную загогулину. Передвигаться можно было только с фонарем. Солдаты спотыкались, глухо матерились. «Одному нужно было уходить, — думал Алексей, дожидаясь отстающих. — За три часа добрался бы до штаба. А с этими калеками и к утру не доберешься…»

— Связался ты с нами, капитан, — догнал его Маргелов, — теперь и сам, поди, не рад. Эй, не растягиваться! Шире шаг, товарищи бойцы! Иначе придется потом объяснять ответственным лицам, где нас носило, — добавил он тише. — А некоторым ведь и не докажешь, везде врагов видят — даже там, где их нет…

— Снова камень в мой огород, капитан? — проворчал Алексей. — Не волнуйся, уж объясню ответственным лицам, где вас носило… Был нелегкий опыт, капитан?

— В сорок втором было дело, — неохотно подтвердил Маргелов. — Старшим лейтенантом был, командовал заградительной ротой на Волховском фронте. Вторая ударная армия в болотах погибала, а ее командующий генерал Власов уже к немцам переметнулся. Получили приказ наступать под Антоновкой — прорвать участок фронта шириной четыре километра, чтобы нашим сделать коридор для отхода. Непродуманный приказ, и отдал его человек, плохо знакомый с ситуацией. Куда там наступать? Мы и отступать-то толком не могли, катились на восток, в болотах тонули. Собрали два потрепанных полка, ударили по отборным немецким частям. Те, конечно, удивились, на пару часов подвинулись — наши и вклинились на пару верст. Потом фрицы надавили с флангов — захлопнули капкан. Всю ночь шел бой, от полков по роте осталось. Наступать — нереально.

— То есть по своим из пулеметов вы уже не стреляли? — уточнил Алексей.

— Не стреляли, — согласился Маргелов. — Наша заградительная рота свой бой приняла. Отсекли нас от штурмовой группы, обложили со всех сторон. Танковая рота и до батальона пехоты — всё нам досталось. Бились, как проклятые, дважды за ночь в контратаку переходили, три танка подбили из шести возможных. Во взводах по шесть-семь бойцов осталось. Утром немцы отошли — тоже выдохлись. Нам тропинку оставили — в болота. Уходить пришлось. Могли бы еще повоевать, но боеприпасы кончились, а с саперными лопатками шибко не навоюешь. Три дня по болоту шли. Еще семерых потеряли. А только вышли — свои же и повязали. «Смерш» еще не придумали — особисты орудовали. Всех за колючку, и давай на допросы гонять. Картину боя восстанавливали. Почему не приняли мер для успешного наступления, почему не остановили бегущих бойцов, почему позволили немцам загнать вас в котел? Словно мы тут чертовы полководцы и способны переломить ситуацию на фронте. Несколько ночей пытали, ловили на нестыковках, инкриминировали измену и сотрудничество с немцами… Тогда я и понял, капитан, что этим людям плевать, кто на самом деле виновен, а кто нет. У них план по выявлению предателей, они работают, из кожи лезут… лишь бы привлечь кого-нибудь и к стенке поставить. Вздорные обвинения — ничего более вздорного я в жизни не слышал. Уши вянут, отчаяние берет — и ведь ничего не можешь доказать…

— Но ты же не расстрелян, капитан, — подметил Алексей. О том, что вытворяли особисты в сорок первом и сорок втором, он знал не понаслышке. Бесконечные допросы, подтасовка улик, фабрикация дел, а когда пришлось столкнуться с реальным врагом, многие спасовали, просто не знали, как работать. По привычке искали там, где «светлее». И от таких «работяг» приходилось избавляться в первую очередь…

— Так воевать оказалось некому, — хмыкнул Маргелов, — а может, адекватная голова нашлась. Признались сквозь зубы, что не нашли состава преступления в наших деяниях. Всех, кто выжил, из-за колючки в часть отправили, в бане помыли, новое обмундирование выдали. Ничего, воюем за Родину…

Разговаривать не хотелось, да и Маргелов потерял желание, пыхтел, волоча ноги. Они вязли, как в киселе, в этом чертовом лесу! Лейтенант Аннушкин покрикивал на раненых — не спать на ходу, граждане военные! Скоро придем! Это «скоро» как будто отодвигалось, превращалось в несбыточную химеру. За час пути они не встретили ни одной живой души.

— Товарищ капитан, мы глупостями занимаемся, — тяжело задышал в затылок запыхавшийся Аннушкин. — Не видно ни хрена, не идем, а на месте топчемся. Людям отдых нужен, раненым — перевязка… Где мы находимся — Хвалынский лес? Где Баратынка?

— Баратынка тут везде, — усмехнулся Алексей, — петляет, как змея, по району, дважды через Калачан протекает, Ревзино цепляет… До моста через Баратынку — километра четыре.

— Телячью балку проходим, — подал голос сержант Васюков. — Гадом буду, это она, товарищи офицеры. Здесь у товарища Станового резервная база находилась — в ста метрах от лесной дороги. Оборудовал лагерь для личного состава на случай отхода из Хвалыни, узел связи и запасной командный пункт. Грамотно расположил — вроде и дорога рядом, но никакая техника не пролезет, достаточно пары мин, чтобы заблокировать любой карательный отряд…

— Вы про майора Станового, сержант? — спросил Алексей.

— Он самый, — охотно отозвался Васюков. — Из окружения выходил летом сорок первого, да завяз в здешних болотах с остатками своего батальона. Штыков сорок у него осталось. Затаился, немцы мимо прошли. Добыл у фрицев рацию, связался с нашими — получил «добро» возглавить местное партизанское движение. Потянулся к нему народ — окруженцы, местные штатские… Хорошо он тут за два года покуролесил, натерпелись от него фашисты. Дважды немцы его окружали, разбивали отряд. Люди рассеивались, потом опять сходились. Неуловимым считался товарищ Становой. Несколько тайных баз имел в окрестных лесах. Пару месяцев назад покинул район, ушел со своими партизанами за линию фронта по приказу командования. Помните, товарищ капитан, наша рота принимала у них оставленное хозяйство, прочесывали базовые лагеря на предмет дезертиров и мародеров?

— Я и днем-то местность не узнаю, Васюков, — проворчал Маргелов. — Уверен, что это здесь?

— Так вот же она, Телячья балка, — лощина за опушкой тянется…

— Ладно, дорогой товарищ из контрразведки, — вздохнул Маргелов, — хочешь — иди своей дорогой, хочешь — оставайся с нами. Не выдержать моим доходягам этот ночной переход…

Алексей сдался — ладно. Не расстреляют, в конце концов. За что? С заданием справился, радист нейтрализован.

Маленький отряд ушел с дороги, углубился в лес. Лучики света прыгали по залежам сухого валежника, по старым деревьям с бугристой корой. Овраг оказался глубоким — сначала спускались здоровые, помогали раненым. Карабкались наверх, снова погружались в лес. Чаща расступилась метров через семьдесят. Возникла заброшенная партизанская база. В темноте выделялись дозорные гнезда на деревьях — с них еще свисали веревочные лестницы. Извилистые траншеи на границах лагеря, полузасыпанные землянки, кустарное подобие блиндажа. Несколько сараюшек, жмущихся к покатому холму, пятачок для построения личного состава, вымощенный бревенчатым настилом. Под деревьями — примитивные лавочки для курения, рукомойники, открытая печь. Красноармейцы неприкаянно блуждали по базе, кто-то падал в траву.

— Занять две центральные землянки, — скомандовал Маргелов. — Аннушкин, выставить посты, назначить смену. Васюков, проследить, чтобы перевязали раненых. Всем спать, подъем в пять утра.

— А как насчет спирто-водочной смеси, товарищ капитан? — пошутил кто-то. — Будут выдавать на сон грядущий?

— Дюлей вам выдадут на сон грядущий, — отрезал капитан. — Самым остроумным, разумеется…

Солдаты разбрелись по землянкам. Алексей потащился к крайней, ее замшелый накат выделялся неподалеку от подножия холма. С одной стороны завалился полупустой дровяник, с другой — землянку подпирал перекошенный сарай. У входа валялись заросшие грязью доски, ржавые ведра, в одном еще поблескивала вода, покрытая зеленью. Земляные ступени уперлись в скособоченную, срубленную из горбыля дверь. Конструкция рассохлась, не входила в створ. Внутри прибежище героических партизан выглядело еще плачевнее. Труба в потолке — буржуйка под ней фактически развалилась. Стены осыпались, а вот нары, сбитые из досок, стояли, как стальные. От мешковины несло гнильцой, но капитану было плевать. Он свернулся в позе зародыша, пристроил автомат между колен. Холод пока не ощущался, и он спешил уснуть, пока не замерз. В соседних землянках шумели солдаты. Ругался сержант Васюков, очень кстати обнаруживший нехватку медикаментов и перевязочных материалов, стучали ведра, лилась тухлая дождевая вода. Кто-то ворчал: ты еще портки свои дырявые сними — в баню, блин, пришел. «Они не дырявые, они заштопанные», — отшучивался боец. Сон пришел, как всегда, без оповещения…

Кошмарные сны давно превратились в элемент бытия. Черный «ворон» под окном, «каркает» двигатель, три демона в черном поднимаются на крыльцо. Уводят бледного отца — заместителя председателя минусинского райисполкома. Остальных не трогают, но дом перерывают основательно, ищут доказательства связи отца с врагами трудового народа. У матери отнимаются ноги, плачет младшая сестренка Лиза. Происходит невероятное: неделю спустя раздается стук в дверь, и на пороге возникает отец. Простуженный, сломленный, измученный побоями и непрерывными ночными допросами. Связи с троцкистами не выявлены, органы перестарались. В 37-м они действительно перестарались, кампания репрессий, получившая в народе название «ежовщина», обернулась против своих же создателей. Слишком рьяно взялись истреблять население собственной страны. Недолгое счастье в доме. Как просто сделать счастливым советского человека: отбери что-нибудь важное, а потом верни, как было. Но вернуться на рабочее место отец уже не смог, и жизнь покатилась под откос. Болели отбитые почки, харкал кровью. Замкнулся в себе, потом переселился в больницу, где и скончался через три месяца…

Черный «ворон», увозящий отца, сменили лучи прожекторов в ночном небе, хлопки зениток. Отблески света вырывают из темноты купол Исакия, затянутый маскировочными сетками. Пронзительный рев пикирующего «мессера», вспыхнувшая крыша пятиэтажки, на которую устремляются женщины с ведрами и баграми. Катается по крыше, крича от боли, загоревшаяся Лиза — младшая сестренка. Перед самой войной переехали в Ленинград — матери предложили работу на оборонном заводе. Да там и остались — в списки на эвакуацию не попали, жили, как могли, вносили свой вклад в общее дело… Он карабкается, задыхаясь, на эту проклятую крышу, где всё в дыму (совпала краткая командировка в героический город), в ужасе падает на колени перед обгорелым тельцем Лизы, которой едва стукнуло семнадцать… Бьется в истерике мать, безжалостный сердечный приступ — и ее, завернутую в старые одеяла, отвозят на окраину в район деревни Пискаревки, где в огромной братской могиле хоронят ленинградцев… Смеющееся лицо младшего сержанта Риты Пономаревой, вот она бежит к нему через поле, усыпанное ромашками, расстегивает на бегу гимнастерку, русые волосы переливаются на солнце. Он чувствует ее запах, знает, как пахнет каждый кусочек ее тела. Бомба падает рядом с зенитной батареей — орудие всмятку, разлетаются мешки с песком. Гибнет весь расчет — все четыре молодые девушки. Он снова на коленях, гладит каждый кусочек ее тела — слишком много их, этих кусочков, и все еще собрать надо, чтобы похоронить…

Очнулся Алексей на рассвете от какой-то безотчетной паники. Серая хмарь просачивалась сквозь дверную щель. Холод впитался в организм. Он сполз с нар, стуча зубами, вскочил, чтобы резкими упражнениями изгнать стужу и, ударившись головой о низкий потолок, выругался сквозь зубы. Время без нескольких минут пять, пора в путь. Еще не рассвело, но сизая полумгла уже витала. В девять утра нужно быть в расположении, пока не объявили дезертиром.

Лагерь просыпался, неподалеку бубнили люди, позвякивали ведра, оставшиеся в «наследство» от партизан. Затрещали ветки кустарника, кого-то выплюнули — по нужде человек ходил. Споткнулся, сдавленно выругался:

— Oh, Scheisse…

Словно водой из ведра окатили! Алексей застыл, не веря своим ушам. Что это было? Хрустели ветки под ногами, человек удалялся. Потом остановился, стало тихо. Руки онемели, но это не помешало подтянуть к себе автомат, ощутить гладкий перегиб приклада. Он перенес центр тяжести, сделал осторожный шаг к двери, опустился на корточки, чтобы лучше видеть. Вот уж точно дерьмо… В поле зрения возник напряженный профиль лейтенанта Аннушкина. Человек изменился, он был совсем не такой, как вчера. Лицо обострилось, стало мордой хищника, выперли скулы — такое ощущение, будто молодой офицер войск НКВД СССР собрался обернуться в волка. Ноздри раздувались, глаза шныряли. Он прислушивался, стоял, положив руку на кобуру — и, казалось, смотрел прямо в глаза капитану «Смерша»! Рука рефлекторно потянулась к затвору автомата. Нет, не мог его видеть лейтенант Аннушкин, или как там его. Тот поколебался, хотел направиться к землянке, но передумал, плавно развернулся и отправился к своим. Видно, не пришла еще пора раскрывать карты…

Обливаясь потом, Алексей попятился, перевел дыхание. Немцы? Ну, не станет советский офицер ругаться по-немецки. Споткнулся и невольно выдал себя. Аннушкин — точно немец, сотрудник абвера, остальные, скорее всего, нет. Не так уж сложно по речи и манере отличить русских людей. И Маргелов — русский. Больше того — не врал про Волховский фронт, про то, что случилось с его подразделением. Это было давно, год назад, сколько воды утекло, сколько народа переметнулось к немцам — кто по трусости, чтобы выжить, кто из ненависти к коммунистам и неприятия Советской власти…

Мысли худо-бедно выстраивались. Под Калачаном работала школа абвера, ковала кадры для заброски в советский тыл. Будучи офицером контрразведки, Алексей располагал этой информацией, правда, без подробностей. Раньше для немцев это был глубокий тыл, теперь — передний край. Но школу могли и не закрыть. И неизвестно еще, удастся ли Красной Армии прорваться в Калачан. У немцев тоже работает фантазия. Диверсионная группа под видом раненых. Кто докажет, что все не так? Не разматывать же с них окровавленные бинты? Очевидно, сами и разнесли тот склад, переоделись. А машина реально сломалась, другой под боком не оказалось, и на дороге ничего не встретили, кроме «сломавшегося» капитана контрразведки. Решили не размениваться, очевидно, имели задание важнее, чем жизнь какого-то офицера «Смерша». А с ним идти — еще лучше. В случае опасности прикроет, доведет, куда следует, а там можно и в расход… Куда они идут — в Ложок, где расположен штаб дивизии, непростительно оторванный от основных частей? Готовится крупная диверсия, убийство или похищение высокопоставленных советских военных? Можно не сомневаться, что с документами у них все в порядке. Секретные подразделения абвера — та еще «кузница советских военных и хозяйственных кадров»…

Время текло, секунды щелкали под темечком. Лагерь уже проснулся, бубнили люди. Кто-то ходил по веткам на опушке. Тянуть нельзя, любое промедление смерти подобно! Алексей решился. Главное, не подавать вида, что все знаешь. Он повесил автомат за спину, открыл дверь, широко зевая и растирая воспаленные глаза. Вскарабкался по осыпавшимся ступеням, потащился к ржавым ведрам, в которых было немного дождевой воды. Угол сарая прикрывал от «плаца» и центральных землянок. Очень кстати оказался завалившийся дровяник и остатки бревенчатого колодца. По лагерю расползался легкий туман. За углом шумели люди, кто-то посмеивался. Аннушкин пропал. Из кустов, застегивая штаны, вышел долговязый Дробыч, мазнул капитана мыльными глазами. Алексей приветливо помахал ему, нагнулся над ведром, зачерпнул воду. Водица была страшноватой и пахла соответственно. Он сполоснул лицо, распрямился. В поле зрения оставался только Дробыч. Он выбил из пачки мятую папиросу, долго щелкал зажигалкой и одновременно следил за капитаном — пусть не нагло, боковым зрением, но контролировал. На всякий, как говорится, случай. Алексей стряхнул воду с рук, вытер их о штаны. Снова зевнул и поволокся обратно к землянке, кожей на затылке чувствуя взгляд! Спустившись до двери, обернулся, негромко позвал:

— Слышь, служивый, помоги, если не трудно. Тут какой-то оружейный склад под нарами… — И, уже не оборачиваясь, с колотящимся сердцем втиснулся в землянку.

Дробыч озадаченно почесал щетину, посмотрел по сторонам. Только бы не позвал своих! — мысленно взывал к небесам Алексей. Дробыч не стал это делать, видно, не почуял подвоха. Он двинулся к землянке, поправляя ремень автомата, спустился вниз, протиснулся в дверь:

— Что тут у вас, товарищ ка…

Алексей схватил его за горло, втащил внутрь, стиснул шею сильными пальцами, чтобы не закричал, коленом ударил в промежность. Дробыч захрипел, руки обвисли. Алексей продолжал все сильнее сжимать его горло, пока глаза у того не закатились и не подломились ноги. Он осторожно опустил его на пол. Дробыч вздрагивал, пытался продохнуть. Алексей усилил нажим, чтобы окончательно умертвить, и вдруг засомневался. А вдруг ошибся? Вдруг никакие они не диверсанты — бес попутал, слуховая галлюцинация спросонья? Он ослабил удавку, стиснул кулак и хорошенько врезал в челюсть. Дробыч откинул голову и отключился. Макаров навострил уши — пока тихо. Проверять документы у этого доходяги смысла не было — уж «воспитатели» постарались, все у них в порядке, лучше, чем подлинные: научились талантливо рисовать вещевые и расчетные книжки комсостава, командировочные предписания, продовольственные аттестаты, выписки из приказов о переводе в другие части… Он вытащил из подсумка запасной диск для «ППШ», две гранаты «Ф-1». Неплохое приобретение. Конструкция автомата Судаева позволяла использовать диски от «ППШ». Лихорадочно рассовал боеприпасы по карманам, на корточках подкрался к двери, выскользнул наружу, быстро перекатился к дровянику и энергично пополз в жухлую траву. Теперь от посторонних глаз закрывал колодец. Нетерпение гнало — хотелось встать, пробежать последние метры. Но он заставлял себя ползти, не замечать, как впиваются в кожу корневые отростки, как последние в этом сезоне комары выедают лоснящийся от пота лоб…

Оказавшись на опушке, Алексей поздравил себя с маленькой победой. Теперь ничто не мешало отползти за деревья и припустить прочь. Сто метров до оврага, а там лесная дорога… Но вместо этого он лежал за кочкой, всматривался. Уже рассвело, рассасывалась туманная мгла. За спиной пролегала траншея, ее он мог преодолеть без сложностей. Партизанская база предстала, как на ладони. Диверсанты отлично ориентировались на местности, владели информацией, раз были в курсе об этом лагере майора Станового. Неясные фигуры возились в рассветном мареве. Солдаты строились на «плацу». Белели повязки «раненых». Доносились приглушенные русские матерки. Алексей стиснул зубы. Он все понимал — сам критически относился к системе и ее отношению к гражданам. Считал, что ничем нельзя оправдать массовые репрессии — никакой безопасностью единственного в мире социалистического государства. Можно быть обиженным, можно не любить (так обижайся себе где-нибудь в сторонке!), но чтобы переметнуться к фашистам, уничтожать свой же народ… Это было выше его понимания. Подобные люди заслуживали только одного, и даже пули на них было жалко…

Он насчитал двенадцать фигур в рассветной дымке. Перед строем прохаживался Маргелов, сунув большие пальцы рук за ремень. В стороне переминался лейтенант Аннушкин, посматривал на часы.

— Где этот хренов Дробыч? — донесся его недовольный голос (видимо, по факту он явно был главнее Маргелова). — Васюков, найди его! И буди контрразведчика, хватит уже спать!

Спасибо, разбудили… Нервная смешинка выпорхнула из горла. Сержант Васюков засеменил в направлении колодца, выбежал на окраину базового лагеря, недоуменно повертел головой, позвал отсутствующего бойца и, немного поколебавшись, направился к землянке, в которой ночевал капитан Макаров. Маргелов что-то внушал своим подчиненным, приказывал заправиться, принять подобающий вид.

Алексей ловил в прицел лейтенанта Аннушкина, но тот сместился вбок, зашел за строй. Тогда он, мысленно ругнувшись, отыскал в прицеле спину Маргелова. Тем временем сержант Васюков вылетел из землянки, как пробка из бутылки! Споткнулся о последнюю ступень, тревожно заверещал, потеряв пилотку:

— Тревога, господин гауптман! С Дробычем разделались, большевик утек!

Дальше некуда было тянуть. Алексей стрелял, как на полигоне по ростовым мишеням! «ППС» плевался свинцом, больно отдавался в плечо. Магазин, дай бог памяти, был заполнен на две трети — для начала хватит. Маргелов вздрогнул — словно оса в спину ужалила, — рухнул на колени, неловко завалился боком. Остальные с криками разбежались и залегли. Конечности в бинтах, измазанные чем-то красным, нисколько не сбавляли прыти, понятно, что муляжи. Кто-то, лежа в траве, уже срывал с себя повязку. Алексей стрелял короткими очередями. Три неподвижных тела остались на бревенчатом накате. Еще один, задумав перебежать, поймал пулю в бок, и из раны обильно потекла кровь. Катился к дальней канаве лейтенант Аннушкин, ругался по-немецки. Сержант Васюков при первых выстрелах рыбкой отправился за колодец, там и сидел, дожидаясь конца вакханалии. Потом вскочил, помчался зигзагами к своим, ловко увертываясь от пуль. Вот что значит — уметь быстро бегать! Их осталось человек восемь. Аннушкин надрывался: четверо направо, остальные налево! Уничтожить большевика! Позицию Алексея давно засекли, он ее и не менял. Пришлось вжаться в землю, пули выли, едва не касаясь затылка. Подняв голову, он обнаружил, что противник разбежался. Во фланги пошли! И стал отползать, меняя магазин. Последний остался, хотя и вместительный, 71 патрон, на всю компанию хватит! Лес, по счастью, не был разреженным. Местность волнами, завалы бурелома, кустарники. Он откатывался к оврагу, уже догадываясь, что дорога будет тернистая, и неизвестно, что в финале. Диверсанты врывались в лес слева и справа, рассыпались, непрерывно вели огонь и передвигались быстрее, чем Алексей! Его преследовала неуютная мысль, что дорогу к оврагу вот-вот перережут. Стоило рискнуть, пойти навстречу — иначе просто зажмут! Он побежал, пригнувшись, влетел в какую-то канаву, засеменил по ней. Левый фланг противника был уже рядом, доносилась матерная «перекличка». Выхватив «лимонку» из подсумка и вырвав чеку, он продолжал бежать, прижимая рычаг взрывателя к насечкам корпуса, и буквально вклинился в «дружную компанию»! Они летели на него все четверо, растянувшись в цепь. Помогла внезапность. Алексей выкатился из канавы, рухнул, метнув гранату, и успел заметить, как отшатнулся приземистый тип с лицом завхоза овощебазы. Взрывом умертвило, по меньшей мере, двоих — не ожидали лобовой контратаки. Оставались еще двое, но пробиться через эту парочку уже не удавалось — их ярость была на пределе. Овраг был где-то рядом, и он, пробив очередной заслон из шиповника, скатился в Телячью балку. Каждый кувырок отдавался болью, он стискивал зубы, закрывал голову руками. Противник висел на «хвосте»! Несколько человек, тяжело дыша, уже подбегали к оврагу. Какие-то секунды до показательного расстрела. Вторая «лимонка» уже в руке, чеку к черту — он швырнул ее вверх, за гребень. Истошный визг — кому-то под ноги попала, а времени отпихнуть уже не осталось. Взрывом разметало куски дерна, вырвало молодое деревце…

Алексей уносился прочь по дну балки. Сзади сыпалась земля, гремели выстрелы и взрывы. Вся компания гналась за ним. Сколько их там уцелело — штыков пять? Он немного оторвался от погони, не пропустил ступенчатый подъем — взлетел на него прыжками. Снова лес. Где-то впереди опушка, лесная дорога… Алексей, виляя между деревьями, юркнул за трехствольную осину — и угадал: «нечистая сила» уже лезла из оврага, одуревшая от злобы и ярости. Хрипел «лейтенант Аннушкин»: «Быстрее, скоты, что вы копаетесь?!» Первым на капитана выскочил сержант Васюков — и получил пулю прямо в лоб. А он продолжал поливать огнем из-за дерева, заставляя выживших залечь. Сам же стал пятиться к дороге и повалился за мшистый холмик. Похоже, наступил перелом в сражении, диверсанты уже не рвались в наступление. Двое высунулись, он загнал их очередью обратно за деревья и вдруг почувствовал, что автомат заметно полегчал. Отстегнул магазин — пустой. Забросил автомат за спину, извлек «ТТ», передернул затвор. Какое-то время еще продержится.

Но противник выдохся. За деревьями сквернословил Аннушкин — русский матерный он освоил в совершенстве. Выл раненый, но неожиданно прозвучал одиночный выстрел, и вой оборвался. Остались двое и Аннушкин. Где-то недалеко раздался треск сучьев, диверсанты уходили. Стоило порадоваться, группа фактически уничтожена, самое лучшее, что они могут сделать — это вернуться на базу.

Несколько минут Алексей выжидал. Оторвал стебелек мятлика, стал жадно жевать — давненько во рту ничего не было. Противник ушел — туда ему и дорога. Он перевернулся на спину, молитвенно посмотрел на светлеющее небо, затем поднялся и побрел обратно к оврагу. Нужно было убедиться, что все закончилось. В траве валялся бесхозный труп, раненого диверсанта застрелили в голову. За ним еще один — сержант Васюков с широко открытыми глазами. От головы осталась ровно половина, включая глаза. Алексей нагнулся, порылся в его вещевом мешке. Отыскал булку ржаного хлеба, завернутую в чистую фланель, консервированную сельдь Астраханского рыбзавода, но не стал ничего брать. Вытащил из нагрудного кармана красноармейскую книжку — вполне доброкачественное удостоверение бойца подразделения по охране тыла действующей армии — и убрал ее в планшет. Брезгливо сморщившись, отобрал документ у первого мертвеца. Еще одного он обчистил на другой стороне оврага, двоих в лесу. Делать нечего, надо все собрать…

Несколько минут он лежал за траншеей на своей же «испытанной» позиции, изучал обстановку. Все тихо. Белка сидела на стволе сосны, грызла шишку и косилась в его сторону — словно сомневалась, можно ли ему доверять. Остатки диверсионной группы сюда не заходили, ушли другим маршрутом. Алексей вышел на поляну и увидел, как из землянки выползает смертельно бледный Дробыч с наганом в руке. Он успел выстрелить первым. Дробыч тут же покатился обратно в землянку. Зря старался, столько сил потратил, чтобы вылезти…

Несколько минут капитан собирал документы у мертвых. Образовалась приличная стопка. Маргелов умер не сразу — ползал по бревнам «плаца», пока не истек кровью. Глаза его были бессмысленны, как бессмысленно любое предательство. Алексей покачал головой: эх, Маргелов, Маргелов… Забрал у офицера планшет, повесил себе на плечо — пусть в штабе разбираются, есть ли там что-то ценное. К дороге он вышел уже почти с закрытыми глазами…

Глава третья

Через полчаса его подобрала полуторка — автомобильный патруль рыскал по дальним окрестностям Ложка. Машина вывернула из-за леса и мчалась на него, расшвыривая сухую грязь. Он поднял руки, дескать, сдаюсь, подбросьте. Водитель затормозил у самого носа. Станковый пулемет, установленный в кузове, смотрел ему прямо в лоб. Из машины высыпались красноармейцы, наставили на него автоматы.

— Ни с места! — грозно проорал кто-то. — Не шевелиться! — И, схватив за шиворот, стал стаскивать со спины автомат. — Смотри-ка, форму нашу нацепил, падла фашистская! Ну, ничего, мы его быстро расколем!

— Парни, мне бы в штаб, в отдел контрразведки, к подполковнику Крахалеву… — вяло бормотал Алексей. — А тот, кто обозвал меня фашистской падлой, получит лично от меня по зубам. Но не сейчас, устал чего-то…

— Отвезем, не волнуйся. — Обшаривавший его старший сержант вытащил документ и тупо уставился на него. Потом громко расхохотался: — Смотри-ка, парни, фрицы окончательно обнаглели!

— Слушай, старшой, — высунувшись из кабины, проговорил дрогнувшим голосом водитель. — Кажись, это правда наш, видел я его… Ты бы поосторожнее его мутузил…

— Ладно, — немного смутился сержант, — в штаб доставим, пусть разбираются. Лыков, Дорофеев, хватайте его — и в кузов! Руки не распускайте, но смотрите за ним…

Отдохнуть в дороге не удалось — кузов трясся, все бока отбил. Надежная машина — этот прославленный «ГАЗ-АА», но до чего же неудобная…

Минут через двадцать его выгрузили у штаба. Навстречу уже бежали радостные оперативники из его группы: старший лейтенант Саня Шевченко, лейтенанты Коля Одинцов, Вадим Мазинич. Вот уж не ожидали увидеть живого командира!

— Товарищ капитан, живой, чертяка! — грохотал Шевченко, восторженно хлопал его по плечу. — Ты куда пропал, мать твою? Эй, бойцы, осторожнее с ним, это же не картошка!

Красноармейцы смущенно отдали честь, ретировались. Ну, и леший с ними. Но того, кто обозвал его «фашистской падлой», Алексей на всякий случай запомнил.

— Парни, потом все разговоры, ладно? — бормотал он, с трудом переставляя ноги. — Уморился я за эти сутки, а еще Крахалеву докладывать… Меня еще не объявили фашистским перебежчиком?

— Еще нет, — радостно объявил молодой Коля Одинцов, — но к тому уже шло. Товарищ подполковник вчера молнии метал: мол, найти и доставить капитана Макарова, в каком бы виде он ни оказался! Ты, кстати, вовремя, — еще часок-другой, и нас бы снарядили на твои поиски.

Чуть позже Алексей сидел у кабинета Крахалева, вытянув ноги, и наслаждался покоем. Начальник отдела контрразведки изволил отсутствовать. За столом в конце коридора зарылся в ворохе бумаг полноватый, какой-то обтекаемый капитан Верищев — политработник караульного батальона, он же секретарь первичной партийной организации и, по совместительству, политрук батальона. На боевых заданиях этого офицера практически не видели, он воевал на собственном фронте: осуществлял политическое наблюдение за личным составом, формировал политико-просветительскую и воспитательную работу. Верищев листал личные дела и с подозрением поглядывал на капитана.

— Ну, и где ты был, Макаров? — проворчал он недобрым голосом. — Люди с ног сбились.

— Где был, там меня уже нет, Верищев, — не без удовольствия отозвался Алексей. — Наслаждался осенней природой, устроит? Ты работай, не отвлекайся.

— Не нравишься ты мне, Макаров… — процедил Верищев. — Ох, не нравишься…

— Вызовешь на бюро парткома? — встрепенулся Алексей.

— Да вызвал бы, — скривился политработник, — будь ты членом ВКП(б), и не опекай тебя лично подполковник Крахалев. Надо же нянчиться с тобой, как с писаной торбой… А то давно бы дотянулся до тебя хотя бы по партийной линии…

Алексей решил не нарываться. Много он перевидал на фронтах таких чистеньких, самоуверенных, пользующихся своей безнаказанностью (подотчетных лишь членам Военных советов), рьяно следящих за идеологической чистотой подразделений, пасущих офицеров (особенно боевых), только и ждущих момента, чтобы прижать к ногтю тех, кто выходит за рамки. А сами — полные ничтожества, не нюхавшие пороха… «В свободной стране живем, — печально подумал Алексей. — Кого хотим, того и сажаем».

— Нарисовалась, душа пропащая! — взревел подполковник Крахалев, возникая в другом конце коридора. Схватил Алексея за плечо, потащил к себе в кабинет. — Садись, бродяга, садись! — И ногой подтолкнул ему стул. — Вижу, что еле держишься. Ты, Алексей, как тот мартовский кот, который гуляет, пока ноги не начинают подкашиваться. Имеешь, что сказать? — пытливо уставился он на подчиненного.

— И даже показать, товарищ подполковник… — Алексей поднялся, козырнул и начал извлекать из планшета стопки документов. — Затем бросил отдельно серые «корочки» и добавил: — Вот это офицерская книжка нашего радиста, товарищ подполковник.

Крахалев жадно схватил их, стал вчитываться.

— Это шутка, Макаров? — поднял он изумленные глаза.

— Это вражеский радист, — терпеливо объяснил Алексей. — Тот самый, что колесил по району на служебном транспорте, выходил на связь с фашистами и быстро линял, пока его не успевали запеленговать. Он покончил с собой… под давлением внешних обстоятельств.

— Подожди, но это же… — Крахалев недоверчиво всматривался в фотографию.

— Ну да, за той стенкой сидел, — кивнул Алексей на портрет Виктора Семеновича Абакумова. — Старший лейтенант Орехов, командир наших связистов. Это он, товарищ подполковник, не извольте сомневаться. Пойман на месте преступления, когда разбил рацию и пытался смыться к немцам. Отстреливался до последнего патрона, а последний, увы, — себе. Насколько понимаю, невелика потеря.

— Надо же, век живи — век удивляйся, как говорится. Другому бы не поверил, но вот тебе… А это что за публика? — Крахалев придвинул к себе стопку потрепанных документов.

— Сделано в абвере, — пояснил Макаров. — Передайте в нашу секретную часть — пусть учатся подделывать документы. Качество на уровне мировых стандартов. Однако не помогло. Пара минут найдется, товарищ подполковник? — И он лаконично описал, что случилось после самоубийства радиста и досадной поломки автомобиля. — Собственно, поэтому я и задержался, — завершил свой рассказ Алексей. — Их, в принципе, можно найти, не думаю, что за ними придет очередная диверсионная группа. Не такие уж святые.

— Подожди, Макаров, ты меня запутал… — Начальник контрразведки сегодня неважно соображал. — Объясни, какое отношение вот это, — потряс он подлинным документом Орехова, — сочетается вот с этим? — придвинул он Алексею стопку фальшивых книжек.

— Никак, — ответил Алексей, — разные истории, товарищ подполковник. Радист, уверен, к диверсионной группе абвера не имеет отношения.

— А-а, — неуверенно протянул Крахалев, — так бы сразу и сказал…

— А я не сказал, Виктор Иванович?

— Тебя не поймешь, ты такого нагородил, без бутылки не разберешься… Ну, ты и погулял, Макаров! Тебя послушать — прямо свадьба… Почему со всеми не разобрался? Упустил этого, как его, Аннушкина, и с ним еще парочку?

— Виноват, товарищ подполковник! Их чертова дюжина была, а я один. Не уследил за всеми, каюсь. Я арестован?

— На два часа, — засмеялся Крахалев. — Сядешь в отдельной комнате и напишешь сочинение — как ты провел последние сутки. Со всеми подробностями, ничего не упуская. Личность Маргелова — поищем такого, возможно, реальный персонаж. В деталях опишешь Аннушкина — не только внешне, но и психологический портрет, на кои ты мастак. Твои предположения, где они могли бросить машину. Где ты оставил свою — это, вообще-то, казенное имущество, Макаров… Мы выясним, что произошло на тех складах, — и вообще происходило ли там что-то… А потом решим, наградить тебя или арестовать суток на шестьсот… Иди, Макаров, отдыхай. Голодный, поди?

— Очень, — признался Алексей, — даже вас бы съел. Меня еще не сняли с довольствия?

— Ой, иди в столовую, — отмахнулся Крахалев, — у них сегодня голубцы. Такие же, как наша контора.

— В смысле?

— Ленивые. Все, ступай, капитан, загрузил ты меня по самые гланды. — Крахалев как-то скептически уставился на стопку документов, разложенных веером: — Буду пасьянс раскладывать. Напишешь объяснительную… тьфу, докладную, можешь отдыхать до завтра. Да смотри, не налегай… на свои сэкономленные «наркомовские».

Голубцы в штабной столовой оказались не только ленивые, но также рыхлые и безвкусные. Качество компенсировалось количеством, но сытнее от этого не стало. Похоже, мясо разжижали не только капустой, но и черствым хлебом, подгнившей картошкой и еще какой-то огородной ботвой. «Неужели воруют? — размышлял Алексей, давясь произведением местных кулинаров. — Коммунизм еще не построили, а коммуниздят уже все подряд. Давно никого не расстреливали».

Баба Нюра в хате на улице Светлой, где он встал на постой, накормила лучше.

— Нарисовалось ясное солнышко… — ворковала пожилая женщина в платочке, снимая с печи горячие горшки. — Аж не верится, а мы-то с Дуней все глаза проглядели, все ждалки прождали, где же наш квартирант, почему так редко приходит, не случилось ли чего…

— Дела военные, баба Нюра, — бормотал Алексей, обгладывая ароматную куриную ногу и украдкой поглядывая на глуховатую внучку хозяйки, которая в крохотной спаленке застилала ему койку. — В штабе приходится ночевать, такая уж служба, не нами придумана…

Дуня за шторкой прыскала в кулачок, лукаво поглядывала. Эта «куриная глухота» (как с юмором величала баба Нюра недуг внучки — последствия взрыва в огороде снаряда дальнобойной артиллерии) была, пожалуй, ее единственным недостатком. Острая на язык, смешливая, миловидная, совсем молодая, а уже вдова — она нарисовалась в его кровати в первую же ночь постоя. Забралась, как змея, без одежды, прижала палец к губам, дескать, тише, незачем бабу Нюру будить, — а потом закатила ему такую «постельную сцену», что он начисто забыл про усталость и узнал много нового! Дуня покинула его «клоповник» лишь в середине ночи, сыто мурлыча, вся такая довольная, призывно виляя бедрами. На следующую ночь визит повторился. Потом она надувала щеки, когда приходилось ночевать на службе, и расцветала, когда он появлялся. Баба Нюра давно уже все поняла, махнула рукой и разве что свечку не держала. Вот и сейчас — поел, составил грязную посуду в тазик (не мыть же, когда в доме две бабы), сладко потянулся. Хозяйка погремела посудой, удалилась в огород. И как Дуняша дотерпела! Примчалась, вся такая одухотворенная, дрожащая — и ведь не объяснишь, что дико устал и душа в запустении. Стащила сарафан, улеглась ему под бок и уставилась так трогательно, что сердце сжалось, а руки сами отправились в поход…

Поспать до вечера удалось урывками — час или полтора. А вечером в дверь забарабанили, и Дуня поскучнела, расстроилась. Нарисовались все трое — члены лично им скомплектованной группы. Саня Шевченко — рослый, улыбчивый, родом из Подмосковья; ершистый, с крючковатым носом иркутский сибиряк Вадим Мазинич и молодой, не боящийся холодов уроженец Воркуты Николай Одинцов. Всех парней он нашел в армейской разведке. Долго изучал дела, послужные списки, личные пристрастия. И с тех пор ни разу не пожалел. Уже полгода работали вместе, научились понимать друг друга с полуслова. Вот только вчера не повезло — не туда их отправили, куда бы хотелось…

Они ввалились в хату бесцеремонно, вели себя раскованно, топали сапогами. Мускулистый Шевченко взгромоздил на стол вещевой мешок.

— Так, надеюсь, все помнят, как вести себя в приличном обществе? — предупредил Алексей.

— А что такое приличное общество? — озадачился Одинцов, украдкой подмигивая надувшейся Дуняше.

— У нас сегодня повод, — важно сказал Мазинич, отодвинул Одинцова и извлек из вещмешка бутылку водки. — Помнится, на днях у одного из нас был день рождения — юбилей, так сказать, а мы были столь заняты, что прошли мимо.

— Ну, был, — смутился Алексей. Тридцать лет исполнилось четыре дня назад, но война закрутила, не до юбилеев.

— Тогда позвольте вручить юбиляру этот памятный подарок. — Мазинич поколебался и вытащил вторую бутылку. Потом начал извлекать консервы, хлеб, трофейные немецкие галеты, причудливую колбасу, изогнутую баранкой. — Ты пойми, командир, сегодня, может быть, единственный вечер, когда мы можем спокойно посидеть и по душам пообщаться. Что будет завтра, только Ставка Верховного Главнокомандования знает.

— Баба Нюра, осталось что-то с обеда? — повернулся к женщине Алексей. Странно устроен русский человек: устал, как собака ездовая, хочется отдыха, покоя, чтобы никто не трогал, а вот придут друзья, достанут бутылку (а лучше две), поставят перед фактом — и где та самая усталость?

— Батюшки, ну, конечно, как же не уважить людей? — всплеснула руками баба Нюра, сделала «тайный» знак Дуняше и убежала хлопать шкафами.

Дуня вздохнула, ушла на свою половину, стала там зачем-то щелкать застежками чемодана.

Товарищи перемигивались, ржали, наблюдая за Макаровым. Он никогда не хвастался своими амурными похождениями, но разве что-то утаишь от опытных оперов?

— Я не понял, — нахмурился Алексей, — приказа зубоскалить никто вроде не отдавал. Так что помалкиваем в тряпочку, товарищи офицеры, и держим свою больную иронию при себе. Сами не лучше.

— Хуже, — кромсая ножом разведчика колбасу, сказал Одинцов. — Помнишь медсестру Клавдию Ульяновну из второго медсанбата? Не хочу показывать пальцем, но вот эти двое второго дня навестили ее с полевыми цветами. Как бы по делу заехали — больного замполита навестить… Мне лейтенант Ряшенцев по секрету рассказал…

— Так мы и навестили больного товарища майора, — возмутился Шевченко. — И цветы ему…

— Ну да, заодно и навестили, — хрюкнул Одинцов. — А что, Клавдия Ульяновна — женщина отзывчивая, добрая, никому не отказывает. К ней часто люди с полевыми цветами приезжают… Я так понимаю, товарищ капитан, если существует сын полка, то где-то должна существовать и жена полка, нет?

— Ты просто злишься, что с нами не поехал, — оборвал его Мазинич. — А если бы поехал, сейчас сидел бы довольный, дышал бы полной грудью.

Разгулу этих циников Алексей не препятствовал — лишь бы за дело болели. Баба Нюра оперативно накрыла на стол и покинула помещение.

— Эксплуататор ты, командир, — завистливо вздохнул Шевченко. — У тебя и прислуга, и повариха, и наложница. За что боролись в семнадцатом году?

— Это не прислуга, а обслуга, — поправил грамотный Мазинич. — Разные вещи. Обслуга в Советском государстве желательна и необходима, прислуга — буржуазный рудимент. А то, что они похожи, — так это, у кого что болит… Слушай, командир, нам уже рассказали про твои подвиги. Как ты догадался, что эта кучка раненых — фашистские диверсанты?

— А что тут непонятного? — удивился Одинцов. — Это же фашисты. У них рожи мерзкие. Как увидишь — все понятно. А командир с ними вечером повстречался — лиц, понятно, не видно, по-нашему бухтят. А спозаранку разглядел, все понял — и давай их истреблять пачками…

— Весельчаки вы сегодня, — укоризненно заметил Алексей. — Серьезнее надо быть, товарищи офицеры. Почему не наливаем, Шевченко? Ждешь, пока командир за вас все сделает?

Старший лейтенант спохватился, разлил в доставленные бабой Нюрой стаканы. Первый тост оригинальностью не отличался: за Победу! Недолго осталось. Скоро вышибем фашиста из Советского Союза, а дальше сам до Берлина покатится!

— Не тот фашист пошел, что в сорок первом, — глубокомысленно изрек Мазинич. — Вот раньше — да, наглый был фашист, самоуверенный, шел в атаку под губную гармошку и даже не пригибался. А сейчас обмельчал, невзрачный какой-то стал, не страшный. Вроде и «Тигра» нового изобрел, и фаустпатроны всякие, а все не то. Дух у фашиста сломался, не верит он в победу. А мы верим…

— Ты наливай, наливай, — ухмыльнулся Одинцов, — закрепим, так сказать, нашу веру. Кстати, товарищ капитан, прибыли разведчики, которые проверяли вашу информацию. Все точно. «Виллис» цел и невредим стоял, где вы указали. Кто-то слил бензин из бака. Ну, это нормально. Взяли на буксир, доставили в Ложок, сейчас специалисты «чешут репы», как заставить работать это вредоносное американское изделие. За развилкой на Бараниху обнаружили сломанную полуторку, машина приписана к подразделению войск тыла, подвергшемуся нападению в Пятницком. Там действительно имитация крупных армейских складов, на которые пришли фашистские диверсанты. Напали внезапно, уложили два отделения необстрелянных красноармейцев. Выжил один — получил тяжелое ранение, заполз под фундамент. Сейчас он в больнице, состояние стабильное, дает показания. Группа диверсантов вышла из леса, забросала охрану гранатами, а там в радиусе десяти километров ни одного нашего солдата. Обнаружив пустые складские помещения, пришли в ярость, все подожгли. Он видел, как они переодевались в нашу форму, мотали себе повязки… Того, которого ты знаешь под именем лейтенанта Аннушкина, он видел. Сравнительно молодой, белобрысый, какой-то прилизанный. Был еще в этой гвардии капитан, но парню показалось, что лейтенант главнее…

— Ты уверен, что не подстрелил его? — спросил Шевченко.

— Ушел, гад, — поморщился Алексей. — Он за спинами своих подчиненных прятался, на рожон не лез. Немецкий офицер, сотрудник абвера. С ним были рядовые выпускники разведшколы, плюс бывший советский офицер с документами Маргелова. Раньше были специальные абверкоманды — отводили диверсантов за линию фронта. А теперь, видать, не доверяют бывшим советским гражданам — с ними ходят, на месте контролируют. Склады в Пятницком были промежуточной целью, шли дальше, в Ложок, а возможно, еще дальше. Диверсант, кстати, тоже уже не тот, — брезгливо усмехнулся он. — Хромает подготовка абвера, берут, кого попало, обучают по ускоренной программе. Ликвидировать безусую охрану, ни разу не бывавшую в бою, это легко. А как столкнутся с более опытным противником — пиши пропало, терпят поражение…

— Тела нашли, — сказал Мазинич. — Порезвился ты на славу — десять душ к чертям собачьим. Рацию и старшего лейтенанта Орехова тоже нашли, по твоим следам прошли разведчики. Там уже живность потрудилась — нос выели и оба глаза, м-да…

— Это ты уместно к столу сказал, — «похвалил» Одинцов. — Я как раз хотел за рыбкой потянуться… Эх, ладно! — Он схватил раскрытую банку с сардинами и стал с аппетитом уплетать ложкой.

— Командир, похоже, что-то намечается, — понизил голос Мазинич. — Ты не в курсе? Наши к наступлению готовятся… Составы приходят, разгружают их по ночам, осуществляется скрытное перемещение войск, орудий. Дезинформацию о готовящемся наступлении в районе Ревзино немцы проглотили, а вот поверили ли в нее — неизвестно. Но они ведь не идиоты. У них повсюду агенты — в лесах, селах, так что шила в мешке не утаишь. Что-то секретничают наши военачальники, не создается такое мнение?

— Стоп! — сделал предостерегающий жест Алексей. — Обсуждать то, что происходит, мы не будем. У каждого есть свое мнение, и оно недалеко от истины. Что-то будет. Когда — неизвестно. Надеюсь, не завтра… — Он покосился на закрытую дверь женской половины, потом на оприходованную бутылку водки, на вторую — еще не оприходованную.

— Заметь, ты первый на нее посмотрел, — обрадовался Саня Шевченко и начал сворачивать «объекту» горло…

Глава четвертая

Шестнадцатого сентября 1943 года, после короткой, но интенсивной артподготовки части Калининского фронта перешли в наступление на Невельском направлении. Атаки ждали под Ревзино, но реальный удар пришелся севернее — на городок Калачан, который обороняли два потрепанных мотопехотных полка 16-й армии вермахта. Городок не имел принципиального значения, не являлся транспортным узлом, в отличие от Ревзино, однако именно здесь советские части устремились в прорыв, вклинившись между группами войск «Север» и «Центр». Местность озерно-болотистая, много лесов, населенных пунктов — раз-два и обчелся. Саперы разминировали две пригодные для тяжелой техники дороги, по ним и двинулись к городу четыре танковые роты 78-й танковой бригады. Пехотинцы ударно-штурмовой группы ехали на броне. Севернее и южнее Калачана тоже что-то происходило, доносились звуки ожесточенной канонады. У сводного соединения 3-й ударной армии была своя задача — освободить город и ближайшие окрестности, перекрыть все дороги на запад и закрепиться на западном рубеже — вдоль дороги Шалыпино-Невель. Особое внимание уделялось нейтрализации некоего секретного объекта, расположенного севернее городка — за Шагринским лесом. Его отрезали в первую очередь, работали специальные команды 12-го мотострелкового полка. Для немцев это все стало как гром среди ясного неба. Связь не работала (заранее позаботились советские диверсанты), никто не знал, что происходит на флангах. Зенитные орудия на восточном рубеже, установленные на прямую наводку, были мгновенно выведены из строя советской артиллерией. Танки «Т-34» выезжали из леса, вытягивались в цепь и по полю устремлялись к городским окраинам. Автоматчики спрыгивали с брони, шли за танками. Проходы в минных полях уже имелись. Потери по ходу атаки были незначительные, немцы еще не пришли в себя после артподготовки. Танки давили оборонительные позиции, автоматчики врывались в окопы, бросались врукопашную. Бились, чем придется, — кулаками, касками, саперными лопатками. Сопротивление смяли, выжившие солдаты вермахта подняли руки. Пленных собирали в поле под охраной жиденькой цепочки автоматчиков. Основные же силы, прорвав укрепление, устремлялись к городу.

Калачан представлял собой компактное поселение. До войны в нем проживало восемь тысяч человек, к 43-му году уцелело не больше трех. Несколько промышленных предприятий — практически все при оккупации не работали, щебеночный карьер — на юге, песчаный — на северо-востоке. Ближе к центру городка — кучка двухэтажных бараков, пара кварталов приличных каменных зданий, а остальное — скученный частный сектор с узкими улочками и тесными переулками. Три основные улицы, протянувшиеся с запада на восток, — Подъемная, Центральная и Рассветная, и масса неудобных перпендикулярных проездов. В центре располагалась комендатура, оккупационная администрация, отделения жандармерии и гестапо. Тут же райотдел полиции, в котором служили полторы сотни местных коллаборационистов.

Маневренные танки «Т-34» растеклись по трем упомянутым улицам и продвигались к центру. Пехота зачищала каждый дом. Мирные жители прятались в подвалах, в огородах. Танки били по очагам сопротивления. Внедорожники «ГАЗ-64», используемые в качестве тягачей, подтаскивали орудия, которые мгновенно устанавливали на позиции и пускали в дело. Ближе к центру сопротивление немцев становилось ожесточеннее, скорость продвижения падала. Несколько десятков человек скопились в здании обувной фабрики, отстреливались из пулеметов и ручных гранатометов. Атака в лоб ничего не дала, штурмовое подразделение понесло потери. Горела «тридцатьчетверка», едва успевшая протаранить ворота фабрики, чадила едким дымом. Подошли еще два танка, встали в переулках, пришлось смять пару заборов. Потные артиллеристы тащили орудия, разворачивали на прямую наводку. По зданию фабрики били жестко, не жалея боеприпасов, сначала снесли второй этаж, потом взялись за первый. Несколько человек пытались выбраться из горящего ада, их положили автоматчики, залегшие по периметру. Когда от здания осталась кучка чадящих развалин, пехота пошла на штурм — сопротивление было минимальным…

Передовая группа, продвигавшаяся по Центральной улице, отбила здание комендатуры и приближалась к бывшему горсовету, который облюбовала фельд-жандармерия. Немцы оборонялись за баррикадой из горящих машин. В дыму перебегали автоматчики, стреляло орудие на выезде из дальнего переулка. Еще один танк поник стволом, завертелся, разбрасывая гусеницы. Но подошло подкрепление. Место выбывшей «тридцатьчетверки» занял тяжелый танк «КВ-2», открыл беглый огонь по баррикаде. Из полуторок в дыму высаживались пехотинцы, бежали вдоль заборов.

Толковых резервов у немцев не было, они несли тяжелые потери. Несколько штабных машин под прикрытием бронеавтомобиля пытались вырваться из города. Руководство гарнизона бросило в бой «последнюю надежду»: морально сломленную роту местных полицаев. Боевая единица была так себе: «разброд и шатание», мотивации — ноль, только страх за собственную шкуру. Пили без меры, прежде чем отправиться в бой. Лакали самогонку, выбрасывали пустые бутылки. Во дворе горсовета это «потешное войско» сделало попытку перейти в контратаку. Полицаи бежали, выпучив глаза, с «маузерами» наперевес, орали что-то безумное, матерное. Стучал пулемет, они валились гроздьями, но остальные не останавливались. Схлестнулись две лавины. Красноармейцы выхватывали клинки, саперные лопатки, отстегивали штык-ножи от карабинов. Бросались стенка на стенку, бились смертным боем, не скупясь на матерщину. Трещали черепа, хлестала кровь. Попались, голубчики! Пленных не брали, добивали всех без разбора. Самогонка не помогла. Полицаев смяли, небольшой группе удалось просочиться в ближайшие переулки, остальные побежали обратно в здание. Там их и отлавливали по одному — в кладовках, подвалах, на темных лестницах, расстреливали выпрыгивающих из окон…

Лавина катилась дальше, отвоевывая квартал за кварталом. Немцы пятились, яростно огрызались. Раненых уже не подбирали. Несколько трехтонных грузовиков «опель-блиц» пытались выехать в западные предместья. Горел командирский внедорожник «кюбельваген», кучка офицеров сбивала брезентом пламя с горящего майора. Немцы все же продолжали удерживать западные кварталы, сохранялась какая-то видимость организованного сопротивления. Но ненадолго, пока две стрелковые роты под командованием капитана Саблина не ударили с юга — с улицы Рассветной. Там сопротивление было незначительным, бойцы за полчаса отвоевали почти всю улицу. Красноармейцы, воодушевленные успехом, просачивались переулками к Центральной улице, тащили станковые пулеметы. Немцам ударили во фланг губительным кинжальным огнем. Вспыхивали трехтонные «опели», перевозящие офицеров и штабные архивы. Воцарилась паника. Уцелевшие спешили покинуть город, пока не захлопнулась «дверца». Мимо горящих частных домов неслись покореженные грузовики, несколько штабных и санитарных машин, бежали оборванные, деморализованные солдаты 16-й армии. Небольшой арьергард еще оказывал сопротивление наседающим подразделениям Красной Армии, но это были смертники — выйти живыми из боя шансов не имели. Била дальнобойная артиллерия — в рядах отступающих гремели взрывы. Нескольким сотням счастливчиков удалось добраться до западного леса, там их пытались перегруппировать. Но танки, прорвавшиеся через весь город, продолжали давить, загоняли фашистов в лес. Наступление развивалось. Подходили свежие части, шли ускоренным маршем через освобожденный город. Рычали танки, тягачи тащили тяжелые орудия. Командование вермахта отдало приказ отступать. Лесистая местность играла на руку гитлеровскому командованию. В ней вязли танки с пехотой, дорог было мало. На флангах происходило примерно то же. На отдельных участках войска продвинулись на 10–15 километров, на других топтались на месте, встречая яростное сопротивление. Взяли Ревзино, продвинулись дальше на пару верст и встали в ожидании подкреплений. К западу от Калачана происходило что-то подобное. Войска ушли в прорыв, рассосались по лесам и болотам. «Финишной ленточкой» стала автомобильная трасса Шалыпино — Невель. Войска оседлали ее, спешно возводили укрепления, зарывались в землю. Резервы задерживались — через Калачан к двум часам дня части Красной Армии уже не шли. В городе осталась комендантская рота капитана Несмелова. Бойцы зачищали дома, где еще могли оставаться фашисты. Периодически гремели выстрелы. Еще один взвод блокировал засекреченный объект к северу от города, солдаты взяли под контроль небольшую плотину на озере, дизельную электростанцию, все дороги, ведущие к объекту.

В город вернулась Советская власть, которой здесь не видели уже больше двух лет. Под немцами жилось несладко. Под Советами тоже не шиковали, но не до такой же степени! Большинство населения приветствовало красноармейцев. Люди выбирались из подвалов, из нор, в которых переживали штурм, выходили на дорогу, обнимались с бойцами. Мужчины совместно с патрулями приступали к прочесыванию зданий, где могли прятаться полицаи и немецкие солдаты. Прибывшие похоронные команды занимались уборкой улиц…

Капитана Макарова к вечеру текущего дня срочно вызвали в штаб. В отделе, помимо подполковника Крахалева, присутствовал невысокий сухопарый субъект в полковничьем кителе. У него была бледная кожа, скуластое лицо и цепкие въедливые глаза под густыми бровями.

— По вашему приказанию… — щелкнул каблуками Алексей.

— Добрый вечер, капитан, — вкрадчиво поздоровался сухопарый товарищ и протянул руку: — Полковник Вяземский, уполномоченный представитель контрразведки 3-й ударной армии. Присаживайтесь, капитан, вас вызвали по важному делу.

Алексей присел на краешек стула. В комнате было как-то неуютно, сам Крахалев был напряжен, хотя не подавал вида. По кабинету стелился пахучий табачный дым.

— Курите, если хотите, — предложил Вяземский.

— Спасибо, товарищ полковник, уже покурил.

— Нам нравится ваш послужной список, капитан, — продолжил Вяземский, пристально разглядывая Алексея. — А еще мне поведали о ваших похождениях двухдневной давности, когда вы нейтрализовали вражеского радиста, а потом в одиночку сразились с диверсионной группой, которая могла доставить нам серьезные неприятности… Позвольте небольшую вводную лекцию. Сегодня, как вам известно, наши войска отбили у неприятеля Калачан. Продвинуться удалось на немного, оседлали дорогу и свесили ножки, так сказать… — Полковник криво усмехнулся. — По планам командования, уже послезавтра войска получат подкрепление и двинутся на Невель. Калачан, в отличие от последнего, не имеет важного стратегического значения. С взятием же Невеля мы вобьем хороший клин в стык вражеских групп войск. Операция по взятию Калачана была практически образцовой, — покосился он на Крахалева.

— Согласен, товарищ полковник, — кивнул тот. — Разбили два полка, полицейскую роту. Ушло порядка полутора сотен, и те, поди, завязли в болотах. Сейчас люди капитана Несмелова отлавливают по городу так называемых «хиви»…

«Хиви», Ost-Hilfswilligen — так называемые восточные добровольные помощники вермахта — набирались из местного населения на оккупированных землях (иногда из военнопленных). Добровольцы — громко сказано, многих привлекали принудительно. И тем не менее эта публика трудилась на благо Германии. Поначалу они служили во вспомогательных частях — шоферами, поварами, санитарами. Когда положение Германии стало ухудшаться, «хиви» начали привлекать к боевым действиям, бросали их против партизан, доверяли им под присмотром «старших товарищей» карательные акции против мирного населения.

— Командование пошло нам навстречу, — развивал тему Вяземский. — Особой нужды занимать сейчас Калачан у нас не было, и все же мы это сделали. Назад, понятно, не отдадим, да и нет у немцев сил перейти в контрнаступление. Городок депрессивный, железной дороги там нет, стратегических магистралей — подавно. Карьер давно заброшен. Вся тамошняя промышленность — швейная и обувная фабрики, льнозавод, мебельная фабрика, пара металлообрабатывающих предприятий, где фашисты пытались ремонтировать побитую технику, да комбикормовый завод Великолукского мясокомбината. К западу от города, в селах Знаменское и Кругловка, функционируют два колхоза…

— Это как, товарищ полковник? — не понял Алексей.

— Странно звучит? — сухо засмеялся Вяземский. — И тем не менее факт остается фактом. Немцы далеко не идиоты. Кое-где они сохраняли существующие колхозы и машинно-тракторные станции. Социалистические лозунги, конечно, поснимали, но где-то в качестве юмора даже оставили. Сменилось только руководство. Колхозы работали, производили продукцию. Немцам ведь надо что-то есть? И за подобными организациями легко следить. Немцы обещали колхозникам, что будут покупать у них продукцию, и в редких случаях даже покупали, рассчитываясь рейхсмарками. В основном провиант конфисковывали, оставляя колхозникам лишь минимум, чтобы не умерли с голода… Основная цель наступления на Калачан — вот этот объект. Прошу сюда, капитан. — Он расстелил на столе мятую крупномасштабную карту.

Офицеры склонились над ней. Тонко заточенный карандаш скользил по складкам плотной бумаги.

— Северные предместья Калачана за улицей Подъемной — от нее через Шагринский лес ведет грунтовая дорога, которой немцы еще в сорок первом придали приличный вид, хоть за это им спасибо. Здесь несколько озер, самое глубоководное из которых — озеро Щучье. К нему и примыкает интересующий нас объект. С трех сторон его окружает лес, на востоке — озеро, от которого к объекту немцы прорыли канал и поставили плотину. Фашисты пришли сюда в июле сорок первого и сразу же начали возводить объект. В случае опасности открываются шлюзы, и озерная вода через канал затопит наземные строения и все, что под землей. Наше наступление было внезапным, немцы не успели эвакуировать свой объект, который эксплуатировали до последнего дня. Взорвать плотину тоже не успели. Наше спецподразделение первым делом взяло ее под контроль…

— Работы на объекте велись с августа сорок первого, — вступил в разговор Крахалев. — Для начала провели карательный рейд, стерли с лица земли пару окрестных деревень вместе с населением. Потом ввели там запретную зону. Объект расположен на площади в несколько гектаров, замаскирован деревьями, маскировочными сетками. Участок огорожен, по периметру металлическая сетка высотой два с половиной метра, над которой протянуто два ряда колючей проволоки. На территории комплекса — несколько так называемых финских домиков из бруса, несколько бараков и два глубоких бункера, соединенных меж собой коридорами и тоннелями. В строительстве участвовали военнопленные, которых впоследствии расстреляли. На объекте все по уму — дизельная электростанция, водонапорная вышка, цистерны с топливом в подземном хранилище. За пределами — несколько замаскированных дотов. К северу от объекта — небольшой аэродром для самолетов связи. Объект серьезный, там нужна углубленная инженерная и саперная разведка… Комплекс фактически автономный. Сверху над подземельем сооружены бронеколпаки — для защиты от бомбардировок. Благоустроенное подземелье, принудительная вентиляция, канализация, туалетные кабины…

— Еще одна ставка Гитлера? — спросил Алексей, и офицеры снисходительно улыбнулись.

— Нет, — покачал головой Вяземский, — для ставки фюрера объект мелковат. Ставка находится под Винницей, другой, насколько знаю, на территории Союза нет.

Вопрос был действительно непродуманный, вырвался машинально. Сверхсекретный объект «Вервольф» под Винницей был хорошо знаком «Смершу». Ставку Гитлера возводила небезызвестная строительная организация Фрица Тодта. Работы стартовали с осени 41-го. Объект был неприступен, оборудован по последнему слову инженерной техники. Настоящий укрепрайон с многотысячной охраной, доты, дзоты, артиллерийские и пулеметные гнезда. Воздушное прикрытие «Вервольфа» обеспечивали зенитные орудия и истребители, базирующиеся на соседнем аэродроме. Гитлер навещал свое хозяйство трижды. Впервые прибыл в ставку в июле 42-го и пробыл в ней до конца октября. В то время и была им подписана директива о взятии Сталинграда, Черноморского побережья Кавказа и дальнейшего наступления на Баку. Вторично он прибыл в ставку в январе 43-го, пробыл там до марта, приказав уничтожить части Красной Армии на Курской дуге. В последний раз он навестил свое «волчье логово» совсем недавно. Возможно, и до сих пор там сидел, ломал голову, как удержать стратегически важный Донбасс, и раздраженно отмахивался от своих фельдмаршалов, требующих новых дивизий.

— На засекреченном объекте «Waldhutte», что в переводе означает «Лесной домик», находились подразделения военной разведки, — проинформировал Вяземский. — Прежде всего это разведывательная школа абвера. Не диверсионная, прошу учесть, а именно разведывательная. Впрочем, в последние месяцы профиль школы мог измениться, — допустил полковник, — чему косвенное подтверждение ваша встреча с диверсантами. Она занимала наземные строения — классы, тренировочная база. В бункерах — подразделение секретной службы радиосвязи вермахта. Шифрование и дешифрование с помощью электромеханических роторных машин «Энигма», слышали о таких? Аналитический центр абвера, куда стекалась вся информация, добытая военной разведкой. В отдельном бункере трудилась группа Z — архивы абвера. Систематизация секретных донесений, картотека, архивы документов с грифом строгой секретности…

— Да это целая фабрика… — позволил себе замечание Алексей.

— Забудьте про абверштелле, секретную радиослужбу и аналитический центр. В данный момент нас интересуют только архивы. Бункер «В» — тот, что севернее. А точнее, списки агентов абвера на территории Союза Советских Социалистических Республик. И это списки не только агентов, выпущенных данной школой, но и многих других. Агентура глубокого залегания, если можно так выразиться…

— Я так понимаю, это дело не контролирует «СС»…

— Ни в коем случае, — кивнул Вяземский, — с сорок первого года на территории объекта «Waldhutte» не побывал ни один офицер «СС». Не мне вам объяснять, почему. Хотя, уверен, многие из них мечтали бы там побывать…

Дополнительных пояснений не требовалось. «СС» не любит абвер, абвер не любит «СС» — это в гитлеровской Германии сложилось исторически. Тому было множество предпосылок. Плюс личность руководителя армейской разведки адмирала Вильгельма Канариса — весьма интересная и нетрадиционная. В начале 41-го Канарис провел успешную операцию по дезинформации советского командования, убедил советскую разведку, что Германия не собирается нападать на СССР, а намерена это сделать в отношении Великобритании. Что и обеспечило «феномен лета 41-го», когда фашисты продвигались в глубь СССР с такой скоростью, о которой даже не мечтали. Больше адмиралу похвастаться было нечем. Небольшие тактические успехи — не более. Ни одной значимой победы. Провал операции «Боярышник» в Южной Африке, операции «Тигр» в ходе афгано-индийского конфликта, полная неудача на Кавказе, где опозорился полк бравого спецназа «Бранденбург-800»… Список можно было продолжать. Полным бездарем Канарис не был. По слухам, он весьма не любил Гитлера и уже в 42-м установил связи с разведслужбами союзников и даже встречался в Испании с руководителями британской и американской спецслужб. Он понимал, что Германия обречена, и делал ставку на союз с Западом. Доказательств тому не было, иначе голова Канариса давно скатилась бы с плеч. В начале текущего года нескольких сотрудников абвера арестовало гестапо по подозрению в организации убийства фюрера. Было начато расследование деятельности ведомства Канариса. Все это для адмирала могло закончиться очень плачевно.

— Мы не утверждаем, что в этом бункере хранятся ВСЕ личные дела агентов абвера, — вкрадчиво проговорил Вяземский, — но то, что большинство, — определенно.

— Странный выбор места для хранения… — Алексей как-то не по-уставному почесал затылок. Офицеры с усмешкой переглянулись — слишком уж озадаченным выглядел Макаров.

— Вас никто не водит за нос, капитан, — сказал Вяземский, — не вижу необходимости. Впрочем, одобряю ваш здоровый скепсис. Я дышу, значит, сомневаюсь, верно? Информация по объекту «Waldhutte» у нас не полная, но, в принципе, достоверная, поскольку получена из разных источников. В эти тонкости вам незачем вникать. Объект был выбран не случайно. Держать подобные архивы где-нибудь в Берлине, и вообще в Европе, Канарису крайне не выгодно. Положение его весьма шаткое. Связи с союзниками могут всплыть. Обвинение в измене, арест, и все бесценные архивы мгновенно станут достоянием «СС». Их следовало запрятать как можно глубже. Территория СССР — самое подходящее место. Эмиссары из Берлина сюда не доберутся, а если возникнут — у абвера хватит сил их нейтрализовать. И линия фронта рядом — удобнее вести дела.

— Вы уверены, что архивы уже не вывезли или не уничтожили?

— На девяносто процентов, — кивнул Вяземский. — Уничтожать их нельзя, даже если имеются копии. Это не выгодно ни немцам, ни нам. Абвер до последнего верил, что удастся сдержать наше наступление, и нужда в эвакуации объекта не возникнет. Тем более что с января фронт фактически топчется на месте. Подобные ошибки абверу не в диковинку. Разведка докладывала, что из бункера ничего не вывозили. Это проблемно — в Европу везти не хочется, а на территории СССР — уже чревато. Нужно подходящее место, не удивлюсь, если его так и не построили. Поэтому мы спешили с ударом по Калачану, дезинформировали немецкое командование, создавали у абвера представление, что время для размышлений пока есть. Первым же ударом мы перерезали дороги с базы, заняли плотину, отключили электричество. Теперь все это — наше…

— Моя задача, товарищ полковник?

— У вас и вашей группы — особые полномочия. Вы получите письменный приказ. Не позднее завтрашнего утра вам предстоит войти в бункер. Советуем соблюдать осторожность. Немцы уходили в спешке, но могли и заминировать объект. Или оставить кого-то внутри. «Лесной домик» блокирован нашими солдатами. У них приказ не заходить внутрь, ничего не трогать и ждать прибытия уполномоченных «Смерша». Электричества нет, стальные двери в бункер блокированы. Изучите ситуацию с проникновением внутрь. Вы должны локализовать архив — не мне вас учить, как это делается, и на что он похож. Знакомиться с материалами не стоит, да у вас и времени не будет. Архивы следует собрать в ящики, последние — опечатать. Установить надежную и нелюбопытную охрану. Когда закончите, связаться с нами, и к вам выйдет бронированный транспорт с конвоем. Груз поедет в Москву. Вопросы, капитан?

Как-то неприятно попахивало это дельце. Вроде ничего сложного, архивы (если они существуют) уже под надежной охраной, и все же неприятный запашок начинал струиться. Ожидания полковника Вяземского явно простирались дальше озвученного.

— А если нужных архивов там нет?

— Ищите, капитан, должны быть, — снова сухо улыбнулся полковник.

— Нам известно, что ваша группа осталась без транспорта, — подал голос Крахалев. — Вам будет выделено два ленд-лизовских «харлей-дэвидсон» с колясками.

Алексей лихорадочно размышлял. Возможно, во всем, что он услышал, не было ничего абсурдного. Серьезный комплексный объект. Руководство абвера до последнего тянуло с вывозом документов (говоря по-русски, куда ни кинь — везде клин). А тут внезапный бросок Красной Армии — объект отрезали. Если кто-то остался внутри, им ничто не мешает сжечь архивы. Без вентиляции, электричества — ничего, справятся. Но только в том случае, если в бункере кто-то остался… Разведшколы абвера еще с тридцатых годов ковали кадры, отправляли агентов глубокого залегания в СССР, Соединенные Штаты, в Британию, куда угодно по всему глобусу! Советское направление — особое. Лиц для обучения вербовали в основном из военнопленных (как знакомых с советскими реалиями), из убежденных антисоветчиков, оставшихся на оккупированной территории. Срок подготовки разведчиков глубокого тыла — не менее шести месяцев. Агенты по окончании заполняли подробную анкету, давали подписку о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой. Каждому агенту присваивался псевдоним, принималась присяга на верность рейху. Случалось, что агентов дактилоскопировали. Они изучали структуру советских войск, знаки различия, основы картографии, топографии. Многие были неплохими психологами. Обучали всем тонкостям радиодела — умение работать ключом на слух, нюансы выхода на связь, виды шифрования и дешифровки полученных сообщений. Подготовленный радист умел отправлять и принимать до 80 знаков азбуки Морзе в минуту. Агенты в глубоком тылу Союза собирали сведения о формировании воинских частей, местах дислокации, местах назначения. Собирали оборонно-экономическую информацию, сведения об оборонных заводах, особенно тех, что производят артиллерию, танки, авиацию. География распространения этой плесени была необъятна. Агенты проникали и обживались в промышленных центрах — в Свердловске, Челябинске, даже в Ташкенте, в Новосибирске, — в который эвакуировали тьму заводов со всей страны и больше ста тысяч жителей Ленинграда…

Гитлер войну проиграет. Планы Канариса спасти Германию, вступив в союз с Западом, не оправдаются. Но агенты, закрепившиеся в Союзе, останутся. Сейчас они работают на немцев, позднее станут работать на американцев, британцев. Эти люди врастут в советское общество, станут его частью, будут постоянно гадить…

— Я все понял, товарищ полковник. — Алексей поднялся и вытянулся в струнку. — Задание выполним.

— Вот и отлично! — Вяземский, поколебавшись, протянул руку: — Удачи, капитан! По исполнении доложите своему начальству. А уж ваше начальство… доложит в армейский отдел. Честь имею!

Не оглядываясь, он вышел из кабинета. Секунд через двадцать заработал мотор ожидающей у крыльца «эмки», и посланец из армейского отдела убыл.

Крахалев облегченно вздохнул, выхватил, как гранату, портсигар, стал пристально разглядывать содержимое, как будто одна из папирос была особенной.

— Разрешите идти, товарищ подполковник? — спросил Алексей.

— Иди, — кивнул Крахалев. Потом спохватился: — Нет, подожди.

Алексей терпеливо ждал. Начальник дивизионного отдела задумчиво разминал папиросу, смотрел на нее, как на симпатичную девушку, которую вынужден пристрелить, затем шумно вздохнул, поднял и глаза.

— Там что-то не так, товарищ подполковник? — подтолкнул его Алексей.

— Да нет, все так… — Крахалев колебался. — Ты должен проникнуть в бункер, используя свои исключительные полномочия, собрать архивы и никого к ним не подпускать, включая свою группу. Самому при этом лучше тоже не открывать глаза… Ладно, шучу, — резко повел он плечом. — Жить будем, прорвемся, — и натянуто улыбнулся. — Командование настаивает на том, чтобы к архивам никого не подпускать. Командир взвода, блокировавшего подземное хозяйство, имеет категоричный приказ впустить только «Смерш»…

— Проблемы с агентами абвера? — пошутил Алексей.

— В том-то и дело, что неизвестно, кто там может оказаться. — Крахалев резко вскочил и заходил по кабинету. Потом остановился, вперился взглядом в Макарова: — Ты, конечно, в курсе, что происходило в тридцать седьмом, тридцать восьмом годах? Арест и расстрел заместителя наркома обороны Тухачевского — по «делу военных», вся его честная компания — Примаков, Путна, Уборевич, Якир, Фельдман… Через год Блюхер…

— Ну, конечно, товарищ подполковник… Была большая чистка в вооруженных силах в связи с вскрытием заговора в РККА, целью которого было насильственное свержение власти и установление в СССР военной диктатуры. Эти люди планировали подготовить поражение Красной Армии в войне с Германией… Тухачевский все признал, да и остальные не молчали. Доказательства заговора были исчерпывающие. Они передавали германской разведке сведения, составляющие государственную тайну, — о том же сосредоточении РККА в пограничных областях…

— Да, все правильно, — поморщился Крахалев. — Небезызвестная «красная папка», которую президент Чехословакии Бенеш передал товарищу Сталину, — доказательства конспиративных контактов Тухачевского с германским Генштабом. Имелась альтернативная версия, что документы сфабрикованы ведомством Вальтера Шелленберга — начальника внешней разведки Службы безопасности — тот хотел скомпрометировать собственный Генштаб. Но Тухачевский признался, что руководил заговором, ну, а раз признался, значит, так оно и было. Признание вины, знаешь ли, — краеугольный камень доказательства, гм… Оттого и били смертным боем нашу армию в тридцать восьмом и тридцать девятом, обезглавили ее практически полностью, оставили без комкоров, комдивов, били и по младшему командному составу, чтобы извести антисоветскую гадость… Тухачевский сам виноват, самолюбия было немерено, считал себя непревзойденным специалистом в области армейского строительства, постоянно собачился с Ворошиловым, не понимал, что делает… Давай начистоту, Макаров, что ты сам думаешь по этому поводу? Не бойся, не побегу тебя закладывать, потому что сам от этого пострадаю.

Алексей растерялся. Собственное мнение всегда имелось при себе, но чтобы с кем-то им делиться…

— Я считаю, товарищ подполковник, что то, что делали с нашей армией, не всегда было оправдано… Во многом перестарались, страха нагнали перед реальной войной с Гитлером. Опять же органы НКВД спешили выслужиться… Нет, у меня отсутствуют сомнения в правильности генеральной линии нашей партии и политического руководства… Опять же: лес рубят — щепки летят…

— Понятно все с тобой, — отмахнулся Крахалев. — Ни хрена ты не веришь, что был какой-то заговор. Считаешь, что наших маршалов репрессировали незаслуженно и несправедливо. А теперь послушай умного человека, Макаров. Контакты наших военных с германской разведкой в конце тридцатых годов БЫЛИ. И контакты такие, что сейчас, вскройся эти факты, их без промедления поставят к стенке, какими бы героями они себя ни показали в текущей войне. Не знаю, был ли это Тухачевский или кто-то другой, но тайная связь поддерживалась, информация текла, причем в обе стороны. Немецкие генералы хотели сместить Гитлера, ну, не нравился им этот бесноватый. Наши военные хотели сместить товарища Сталина… В общем, данные контакты — бесспорный медицинский факт. Они осуществлялись через посредников в Европе, но бывали и случаи визитов немецких вербовщиков в Москву, скажем, под прикрытием дипмиссий. Абвер, разумеется, заводил дела на этих людей — все упорядочивал, документировал. Многие военачальники втайне считали, что войну с Гитлером мы не выиграем, и спешили таким образом себя обезопасить. Сейчас они, конечно, кусают локти, жалеют о содеянном. Большинство из них прервали контакты — зачем им это надо, если Красная Армия наступает, сломали немцам хребет под Москвой, в Сталинграде? А кто-то не смог прервать связь — держат на компромате… В общем, ты умный человек, Макаров, должен уловить посыл моей тихой, но пламенной речи…

Как-то «безвоздушно» сделалось в желудке, и под ложечкой неприятно засосало.

— Оттого и интерес к этим архивам более чем пристальный, — добавил Крахалев. — Так что, давай, Макаров, работай. Жду доклада об исполнении. Орден не получишь, но на медаль можешь заработать.

Мысли вертелись, как веретено. Интерес командования к этим архивам, безусловно, оправдан. Если все так, как повествуют старшие офицеры, то это полная победа на «невидимом фронте». Тот, кто доставит архивы командованию, без награды не останется. Наградой может стать и стенка — тут уж как повезет, все под Богом ходим. Но можно посмотреть с другой стороны, помыслить отвлеченно. Кому-то из командования крайне невыгодно, что вскроются некоторые факты из его прошлого. Он достойный советский человек, храбро воюет, ну, дал слабину несколько лет назад… Может такое быть? Как узнал, что его дело здесь? Это не важно, как-то узнал. Что он предпримет? И как это коснется лично товарища Макарова и его группы?

Он отдал честь, поколебался, взявшись за дверную ручку, и спросил:

— А что, нам правда «харлеи» дадут, товарищ подполковник?

— Ага, догонят и еще дадут, — проворчал Крахалев. — Получишь свои «харлеи», не волнуйся. Нас теперь только ими и снабжают — свои «М-72» практически не видим… Ты, кстати, знаешь, как американцы их называют?

— Как?

— Liberator, чтоб их… «Освободитель», по-нашему. Всю Европу этим железом завалили…

Глава пятая

В Советском Союзе американские мотоциклы «харлей-дэвидсон» модели WLA-42 называли просто — «влашками». Машина надежная, неприхотливая, оснащенная двухцилиндровым двигателем мощностью 25 «лошадей» и мощными грязезащитными крыльями. Собственных колясок не имели, приделывали советские — от «М-72». Группа «Смерш» въехала в Калачан вечером того же дня на двух мотоциклах. Документы проверяли дважды — на дальних подступах к городу и на восточной окраине, у руин все еще горящей швейной фабрики. Над обширным частным сектором стелился серый дым. Остальные пожары потушили, а у фабрики не нашлось хозяина, да и тушить там уже было нечего. На чадящих руинах ковырялись какие-то люди с баграми и ведрами.

— Все в порядке, проезжайте, товарищ капитан, — козырнул старший сержант на пропускном посту. — Комендатура в центре города, улица Центральная, 99. Там у фрицев тоже комендатура была, перешла, так сказать, по эстафете. Не удивляйтесь, там такой бардак…

Мотоциклы медленно ехали по Центральной улице, огибая воронки от снарядов, горы мусора. Над отдельными зданиями уже развевались красные полотнища. У посеченного осколками магазина стояла полуторка с хлебной будкой, красноармейцы раздавали населению хлеб. К машине выстроилась длинная очередь. Красовались распотрошенные пулеметные гнезда, скорбно возвышались обугленные останки танка «Т-34». Тела убитых с улиц убрали, но кровь еще не отмыли, она была везде — на заборах, в воронках. На подъезде к комендатуре ветхая полуторка застряла в колдобине. Ее выталкивали несколько красноармейцев, вибрировал и сотрясался двигатель под крышкой капота. Мат в помощь, как говорится… Объезжать это «несчастье» пришлось по обочине.

На центральной городской площади тоже было людно. У здания комендатуры — краснокирпичного «купеческого» особняка — толпились люди в форме и штатском. Здание выглядело целым, но в окнах не осталось ни одного стекла. Бурые пятна забросали землей. Красные флаги со свастикой уже стряхнули, они валялись под крыльцом, и люди с удовольствием по ним топтались. Развевались красные флаги с серпом и молотом. Площадь оцепили автоматчики комендантской роты. Из подвалов выгоняли оборванных, окровавленных людей. Они слепо щурились, затравленно смотрели по сторонам. Солдаты не скупились на удары прикладами, гнали пленных к грузовику с откинутым задним бортом. «Полицаи, — догадался Алексей, — добровольные помощники вермахта». Пленные безропотно подчинялись, закрывались руками. «На хрена их везти в район, товарищ капитан? — выкрикивал какой-то злобный красноармеец. — Выстроить у стенки, да всех в расход! Мы что теперь — их кормить обязаны, бензин на них переводить?» «Отставить разговорчики! — ругался худощавый капитан. — Всех в машину и в район — судить предателей будем, каждому воздастся за грехи его тяжкие!»

На площади собралась изрядная толпа. Двое или трое что-то злобно выкрикивали, остальные угрюмо наблюдали за происходящим.

Алексей с досадой посмотрел на часы. Начинало темнеть. Слишком долго копались. Поздно выехали из Ложка, да и дорога оказалась тернистой, ждали, пока саперы настелют накат на разрушенный мост, потом дважды сворачивали не туда, карты безбожно врали, а проселочных дорог оказалось больше, чем предполагалось. Регулировщиков не выставили — слишком стремительно прокатилась по местности красноармейская лавина. Потеряли драгоценное время, помогали вытаскивать из кювета застрявших связистов. «Замечательно, — беззлобно ворчал под нос Коля Одинцов. — Недолго продержался немецкий порядок. Снова, куда ни глянь, — милый сердцу советский бардак…»

— Что за народные гуляния, капитан? — спросил Макаров, доставая служебное удостоверение.

Жилистый офицер резко повернулся, нервы у всех ни к черту, — сглотнул, мельком глянув на красную книжицу, как-то подтянулся, козырнул:

— Здравия желаю… товарищ капитан. Комендант Калачана капитан Несмелов. Выполняем приказ — всех пленных под конвоем доставить в район. Немцев уже увезли, остались эти сволочи… Видите, что творится? У парней руки чешутся, моя бы воля, самолично бы всю толпу на удобрения… Но нельзя, советская законность, итить ее… А мы, между прочим, восемнадцать бойцов потеряли, когда с этими подонками схлестнулись…

— Ничего, им воздастся, — успокоил Алексей. — Советская законность — превыше всего. Доложите обстановку.

Люди угрюмо смотрели, как красноармейцы закрывают борт. Конвойные последними забирались в кузов, зуботычинами тесня пленных к кабине. Машина, чадя зловонным дымом, уходила с площади. Ей в хвост пристроился грузовик с открытым кузовом — дополнительная охрана на случай непредвиденной ситуации.

— Сами видите, полная неразбериха, — вздохнул Несмелов. — На весь городок только наша рота — восемьдесят шесть штыков да три офицера. Наши ушли на запад, по лесам рассосались, заглохло, кажется, наступление. Весь день дорога через город пустая, ни людей, ни техники. Мы люди маленькие, нам не докладывают, где именно развивается наступление. Раньше канонаду на западе слышали, а сейчас совсем тихо стало. Несколько дозоров выставили на западной окраине — с ними телефонная связь. Зачищаем частный сектор — «набело», так сказать. Пару часов назад засекли немецкую группу, отсиживались в подвале на Подъемной улице. Пацан прибежал — сообщил, что немцы его маманьку повязали и никуда не отпускают. Мы их окружили, гранатами забросали, хату спалили… Четверо их было и унтер-офицер при них. Все раненые, оборванные. Сдаваться не хотели, отстреливались до последнего, потом с ножами бросались. Пришлось уничтожить всю группу. Двоих потеряли. И маманьку пацана не уберегли, ее фашисты кончили. Теперь не знаем, что с пацаном делать, ревет, с ума сходит, мы его в медсанбат на всякий случай определили… В лазарете три десятка раненых, много тяжелых. Обещают утром прислать машины, всех увезти в район — там бывший немецкий госпиталь, он уцелел, условия лучше, чем здесь. — Он снова вздохнул и развел руками: — Людей не хватает, не знаем, за что хвататься. Но ничего, наладим мирную жизнь, нам местные товарищи помогают, те, что не были замечены в сотрудничестве с оккупантами…

— Много предателей? — спросил Алексей, провожая взглядом уходящие машины.

— Много, — вздохнул Несмелов. — Военнопленных сюда сгоняли, согласившихся работать на фашистов. А еще в сорок первом ворота колонии для уголовников открыли под Раменкой, ее не успели эвакуировать, слишком быстро мы тогда отступали. Целая комиссия, говорят, работала, отбирали недовольных нашей властью, кому оружие давали, кого во вспомогательные подразделения отправляли. Ну, и прижились тут эти упыри, два года терроризировали местное население… Вопрос позволите? Вы по какому-то конкретному делу?

— Нет, капитан, в отпуск приехали, — улыбнулся Алексей. — Говорят, на Баратынке рыбалка знатная.

— Может, и знатная была, — мрачно отозвался Несмелов. — Только сейчас в ней трупов больше, чем рыбы…

— Что известно по объекту, сооруженному немцами за Шагринским лесом? Там размещалась школа абвера и… парочка сопутствующих учреждений.

— Есть такой объект. Но нам туда дорога заказана, да и слава богу. Там все заблокировано. Нам пришло распоряжение выделить им дополнительный взвод для охраны… как будто бойцов девать некуда.

— Моей группе предписано явиться на объект. Выделите людей для сопровождения? Не волнуйтесь, капитан, они назад вернутся.

— Да езжайте, мне-то что, — пожал плечами Несмелов. — У каждого своя задача. От центра города километра четыре — если на север. Немцы там дорогу хорошую проложили, трудно ошибиться. Выделю людей, если хотите. Только знаете… — Он вдруг помялся и добавил: — Решать, конечно, вам, я не знаю, какой у вас приказ… Уже темнеет, там нет электричества, ноги сломаете в этих подземельях. Лейтенант Ходасевич там был, сопровождал выделенный взвод. Говорит, серьезный объект, но наши его полностью контролируют. Человек тридцать там, все входы-выходы стерегут. Мощные стальные двери заблокированы, без электричества не открыть. Можно подорвать, но тогда есть угроза обрушения подземных конструкций. Утром должны прибыть специалисты, будут разбираться, что там с энергией… Хотите туда — езжайте, но вряд ли найдете, где переночевать. Советую провести ночь в городе, подберем вам жилье, отоспитесь, отдохнете по-человечески, а уж утром — в добрый путь. Решайте, мое дело предложить.

Алексей колебался. Приказа не терять ни минуты вроде не было. Охрана пустит на территорию школы абвера только «Смерш». Какой смысл ходить кругами всю ночь вокруг запертых бункеров?

Люди, собравшиеся на площади, подходили ближе, видимо, ждали, что новая власть в лице коменданта скажет что-то доброе. Немцы убивали, терроризировали, но при них хоть какой-то порядок был. Детишки жались к матерям и бабушкам. В толпе было несколько пожилых мужчин. Алексей перехватил взгляд невысокой молодой женщины. Одета неброско — в длинной юбке, затертом жакете, голова повязана платком, тонкое обостренное лицо, с выступающими скулами, глаза окружали серые круги. Она смотрела как-то странно, потом опустила голову, отвернулась. Ее загородили другие люди.

— Граждане, внимание! — поднял руку комендант. — Я отвечу на все накопившиеся вопросы через тридцать минут у здания исполкома! Пошумите там, сообщите соседям — пусть придет побольше людей! Я не намерен все повторять дважды! А сейчас расходитесь, нечего вам тут торчать! Все в порядке, товарищи, нет причин для переживаний, Советская власть вернулась навсегда!

Алексей недолго совещался со своими людьми. Идею провести ночь в городе оперативники восприняли с энтузиазмом. Хоть выспаться по-человечески!

— Капитан, на минутку! — Макаров снова поманил пальцем задавленного заботами коменданта. — В здании комендатуры есть место для ночлега?

— Да сколько угодно, — нервно усмехнулся Несмелов. — Если вам привычно спать на стеклах, в лужах засохшей крови… Сейчас устроим, товарищ капитан, — сказал он и подозвал еще не старую, но седую женщину в вязаной кофте: — Ильинична, а ну, поди сюда! Анна Ильинична Божкова, — буркнул он на ухо Алексею. — Активистка ярая, помогает нам тут, весь день суетится. До войны секретарем трудилась в местном отделении облпотребсоюза — потребительскую кооперацию курировала. Старые грамоты свои показывала, почетные значки — схоронила все при немцах, не выбросила… Вроде нормальная баба, из наших… Ну что, Ильинична, пометила свой старый кабинет? — подмигнул он женщине. — Не волнуйся, скоро определим тебя на старую работу, восстановим нашу славную потребительскую кооперацию. Короче, хватит метаться, женщина, без тебя разберемся. Ты где у нас обитаешь — на Рассветной улице?

— Там, Павел Витальевич, — охотно закивала Божкова. — Переулком можно выйти, тут три минуты ходьбы.

— Дом-то целый?

— Целый, Павел Витальевич, только заросло там все в огороде, при немцах-то шибко хозяйничать не приходилось — зачем оно нужно, если все равно все заберут? Мой муж-то, Петр Силантьевич, вчера обрадовался, когда Советская власть в город вернулась, аж казачка сплясал. Ну, все, говорит, Аннушка, берись за свой огород, будем советских солдатушек кормить…

— Повезло тебе, красавица, — слегка улыбнулся Несмелов. — Хата целая, мужик целый. Кем, говоришь, при немцах трудилась?

— Павел Викторович, не вели казнить! Полгода в заготовительной конторе работала, сметы на работы составляла, складские документы оформляла. Дважды немцев обманывали, занижали количество товара, а потом люди из леса приходили и «излишек» продуктов к партизанам в Заболотье увозили… Мне однажды их командир даже просил благодарность передать…

— Ладно, тетка, — отмахнулся комендант, — позднее разберемся, чем тут наше население при немцах занималось… Четыре офицера к тебе на постой, уж расстарайся, определи их по первому разряду. Это «Смерш», уяснила? Чтобы никаких претензий к тебе у товарищей не возникло. Накорми, напои и спать уложи. А с петухами разбуди и снова накорми.

— Ой, правда? — заулыбалась Анна Ильинична, и даже морщины на лице разгладились. — Конечно, Павел Викторович, окажем самый радушный прием товарищам офицерам. Правда, баньку не обещаю, — стушевалась она. — Две зимы при немцах такие холодные были, печку топить было нечем, мой Силантьевич баньку на дрова и разобрал…

— Переживем, Анна Ильинична, — произнес Алексей. — Показывайте дорогу к своему убежищу.

Хата семейства Божковых ничем не отличалась от окружающих — невзрачная, облупленная, с перекошенным фундаментом и маленькими окнами. В хате имелось несколько комнат, два выхода и крохотный чердак, по которому передвигаться можно было только на четвереньках. В палисаднике произрастал скромный садик из нескольких яблонь, а пространство позади дома полностью поросло бурьяном. На задворках возвышались груды мусора, кучка дров — все, что осталось от разобранных подсобок.

— Хоть сортир не разобрали — и то хорошо, — ворчал Одинцов, посетив не столь отдаленное «заведение». — Там, между прочим, командир, есть что почитать — немецкие газеты на русском, с призывом ко всем русским людям объединиться в борьбе с большевистской нечистью. Значит, газетки немецкие почитывали?

— Если в сортире почитывали, то это нормально, — отмахнулся Вадим Мазинич. — Почитал — сразу использовал, как надо. А вот если в хате на видном месте — тогда, конечно, надо разбираться.

В избе ничего компрометирующего не обнаружили. Хозяин — приземистый небритый мужик лет пятидесяти — носил заштопанную овчинную безрукавку, сильно хромал. Сначала помалкивал, посматривал с подозрением, потом разговорился, начал робко улыбаться. Пока он зажигал дополнительные свечи, ковырялся в подвале, вытаскивал на свет завернутую во фланель бутыль самогона, соленые огурцы, остатки квашеной капусты, его супруга стелила кровати офицерам в дальних комнатах. Потом прибежала, стала выставлять на плиту чугунные емкости с картофелем, с костлявым мясом.

— Увы, товарищи офицеры, разносолов не держим, время такое, — добродушно бурчал Петр Силантьевич, протирая полотенцем запыленные стаканы. — Тайничок у меня в подвале имеется, ни один фриц не найдет, даже с собакой, — вот там и схоронил чекушку. Сейчас попробуем — с сорок первого года, между прочим, хранится, вас ждет…

— Ну, ты даешь, Силантьевич, — улыбнулся Шевченко, наблюдая, как «целебная» жидкость наполняет посуду. Остальные тоже вытянули шеи, настороженно взирали на командира, не последуют ли запретительные меры.

— По стаканчику можно, — трезво рассудил Алексей. — Если не отравит, конечно.

— Да и я, пожалуй, с вами, — бормотал хозяин, делая знаки супруге, чтобы подала пятый стакан. — А то еще подумаете, что действительно яд вам какой предлагаю…

— Ну что ж, давайте выпьем, — откашлялся Алексей. — Кончилось ваше мучение под немцами, вернулась родная Советская власть. Теперь все по-другому будет. Забыли уже, поди, что такое Советская власть?

— Нет уж, сынок, нам немцев больше не надо, — передернул плечами хозяин. — В сорок первом расстреливали нас почти что каждый день. Специальные команды по домам ходили, документы проверяли. Соседи «стучали» друг на друга. Евреев хватали, несколько сотен их в Казачьей балке постреляли. Всех активистов Советской власти, всех коммунистов, комсомольцев… Табор на Баратынке стоял — вроде люди как люди, почти не шалили в городе, плотниками работали, столярами. Лошадок иногда тискали, но это у них национальное… Каратели окружили и из пулеметов весь табор — с детками, бабами, стариками, никто не вырвался… «Новый немецкий порядок» объявили, сказали, что теперь все должны работать и служить на благо рейха, пропади он пропадом… Молодых баб и парней в Германию на работы увозили. Каждый месяц приходили да кого-нибудь забирали. Вон через дорогу у Ордынских обоих деток в Фатерлянд увезли, на заводах работать…

— Вы ешьте, товарищи, ешьте, — хлопотала Анна Ильинична. — Не слушайте этого брехуна, не расскажет он вам ничего нового…

— А ну, цыц, баба! — резко оборвал ее хозяин, наливая по второму стакану. — Накипело у меня, неужели непонятно? Живешь вроде на своей земле, а такая, понимаешь, хрень…

— Силантьич, а ты кем при немцах работал? — спросил Шевченко. — Тоже, поди, ударно трудился на благо тысячелетнего рейха?

— Ага, щас, — фыркнул тот. — До сорок первого мастером был на комбикормовом заводе — две бригады держал в подчинении. Немцы завод, разумеется, прикрыли — на хрена он им? Ну, я без работы и остался. А тут еще так удачно ногу сломал… — Он с кряхтением продемонстрировал подвернутую конечность. — С обрыва на Баратынке сверзился, на камень попал… Вон Ильинична свидетель, чуть концы от боли не отдал… Хорошо, соседские пацаны до дома дотащили, фельдшер шину наложил. Все кости наружу торчали. Срослось как на собаке, но криво, вот и приходится ногу волочить… Поэтому и обошла меня стороной нелегкая доля: народ в «хиви» забирали — кого на кухню, кого полы в комендатуре и гестапо мыть, или баранку крутить в местном гаражном хозяйстве. А меня куда с такой ногой? Ладно, хоть не расстреляли. Летом поденщиной в полях занимался, грузчиком работал. Сам-то хромаю, но сила есть… Зимой в столярной мастерской подвизался, гробы сколачивал для немецких солдат. Тут целые похоронные колонны проходили с востока на запад — две зимы почти непрерывно. И мы работали почти без выходных…

— А что, хорошее дело, — рассудительно заметил Мазинич. — Колотить гробы для немецких солдат — это почетно и полезно. Я бы тоже без выходных трудился.

— Ты их лучше убивай, — хихикнул Одинцов, — а гробы найдется кому колотить.

— Работка тоже аховая, — посетовал Божков. — Это вам не наши гробы — сколотил как попало из нестроганых досок, да и ладно. У немцев все по стандартам, гробики должны быть аккуратными, специальной кожей обтянуты, крышка на защелках. Привозили тела, их в холодильниках для мяса хранили. Так пока других не подвезли, нужно было с каждого мерочку снять, чтобы не тесно было в деревянном-то костюме, чтобы все по размеру сидело. Не успеваешь — могут расстрелять. Ведь на родину в Германию отправляли, а там все должно быть чинно, торжественно, родственникам показывать… А потом, когда наши стали побеждать немцев и их поступало уже больше, смягчили, так сказать, требования. Бывало, и в мешках отгружали товар, гм… поторапливали нас господа германские офицеры. Люди говорили, что им не хватает транспорта, времени, и своих же немцы начали хоронить в лесах, да в больших оврагах — в братских, так сказать, могилах… Ну, ничего, вот окончится война, — осклабился Силантьевич, — заставим пленных разрывать все это дело — и пусть закапывают на такую глубину, чтобы никакой червяк из них наружу не выполз. Или пусть к себе в Германию увозят…

Оперативники украдкой посмеивались, видимо, представляли, как это будет выглядеть. Почему-то разговор о гниющих вражеских трупах не портил аппетит.

— Детишек-то не нажили, Анна Ильинична?

Супруги сразу же поскучнели, начали вздыхать.

— В сороковом году нашего Сережу убили, — неохотно призналась Анна Ильинична. — На речке было дело… С друзьями он был, рыбку наловили, уху варили в ведре… Рядом компания молодежи развлекалась — на машине приехали… Потом нам рассказали, что это детки партийного начальства из Великих Лук проводили выходной… Пьяные напились, со своими девками голые в реку ныряли — фу, срамота… Потом наших ребят задирали. Сережа попался под горячую руку — ударили, он упал, шею сломал… Эти паршивцы со своими девками быстро в машину — и прочь… Потом, уже после похорон, к нам милиция в дом пришла, сказали, чтобы мы обо всем забыли, дескать, несчастный случай, никто не хотел… А что нам делать, мы люди маленькие, послушные… Сереже тогда семнадцать исполнилось… — всхлипнула она.

«Через год забрали бы на войну и все равно бы убили», — мрачно подумал Алексей.

Все молчали. В воздухе витало какое-то напряжение. От детишек партийных и прочих функционеров в те годы можно было ожидать чего угодно. Чистки в ВКП(б) и НКВД притихли, война еще не началась — партийные боссы разных уровней чувствовали себя вольготно. Отпрыски прожигали жизнь, пили алкоголь, волоклись за девочками — и никто не мог им отказать без риска дальнейших жизненных неприятностей.

— Нам очень жаль, товарищи, примите наши соболезнования, — буркнул Алексей и вскинул голову: — Ну что, товарищи офицеры, наелись, напились, пора и честь знать. Спасибо, хозяева, за корм, все было очень вкусно…

Ночью он несколько раз просыпался с чувством какой-то неясной тревоги. Вышел во двор, потащился в туалет, не забыв захватить с собой пистолет. Потом постоял на крыльце, выкурил папиросу. Ночь для сентября выдалась теплая. Дул какой-то вкрадчивый ветерок, теребил заросли бурьяна. Плыли рваные облака. В прорехах «небесного конденсата» поблескивали звезды. На улице Рассветной было тихо, как в морге. Он напрягал слух, но не слышал никакой канонады. На фронтах Великой Отечественной творилось что-то странное — как будто всем разом надоело воевать. Городок мирно спал, словно не было под боком линии фронта.

Почему-то на цыпочках он поднялся на крыльцо, просочился в сени. Лязгнула щеколда. Прошел мимо кухоньки, вышел в просторную комнату, где еще чувствовался запах недавней трапезы. Слева спальня хозяев, справа еще два помещения, окна выходили в палисад. В большой комнате ночевали подчиненные, а он облюбовал тесную «одиночку», куда входила единственная кровать. Рядом с комнатой находился коридор к черному ходу. Дверь последнего выходила в огород, заросший сорняками. Он стянул сапоги, сунул пистолет под подушку и с наслаждением растянулся. Из-за стенки прозвучал глухой голос Мазинича:

— Это ты там шатаешься, командир?

— Я, спи.

— Да как тут уснешь, если ты шатаешься?

Военная профессия научила сверхчувствительности. Он что-то упустил и не мог понять, что. Супруги спали, он слышал, проходя через комнату, их дружный храп в две носоглотки. Алексей закрыл глаза и сразу провалился в сон…

Глава шестая

«Первые петухи» прогремели в начале седьмого. Еще не рассвело, только начинало. Мощный взрыв прогремел на дороге, забился в судорогах крупнокалиберный пулемет! Алексей резко сел на кровати, ошарашенный, ни черта не понимающий. Стены тряслись, ходили ходуном, попадали на пол какие-то старые фотографии в рамочках. Пулемет не унимался, доносился нарастающий гул — по улице Рассветной с западной стороны ползла тяжелая техника. Хлопали одиночные выстрелы, лаяли автоматы, но их трескотню глушил пулеметный грохот. Он запрыгнул в сапоги, натянул через голову гимнастерку, защелкнул ремень с подсумками и схватил автомат, висящий на спинке кровати. Взрыв прогремел совсем рядом, за палисадником! Из ограды вываливались штакетины, звенели стекла, от грохота заложило уши…

Происходило то, что советскому командованию не снилось в самых страшных снах. Пользуясь растянутостью фронта, сложной местностью, неразберихой в частях РККА, немецкие войска перешли в контрнаступление! Командованию вермахта удалось подтянуть к Калачану несколько мотопехотных батальонов 16-й армии, пару рот из моторизованного корпуса 3-й танковой армии генерал-полковника Георга Райнхардта. Эти части лесами и болотами просочились мимо вырвавшихся вперед разрозненных подразделений гвардейской дивизии и к рассвету вышли на позиции у западного леса. Удар был стремительным, не оставляющим шансов крохотному гарнизону. Прийти на помощь оказалось некому — боеспособные части в этом районе отсутствовали. Танки пронеслись до городских окраин, высадили пехоту и отправились дальше. Основная масса войск шла по Центральной улице, остальные рассыпались по параллельным Подъемной и Рассветной. Фашисты шли волной, без труда пробивая себе дорогу к комендатуре…

Это было что-то запредельное, не поддавалось осмыслению! Алексей кинулся к окну. Яблони в палисаднике препятствовали обзору, но частичная видимость сохранялась. За стеной шумели товарищи, ругался Шура Шевченко на протяжной ноте. Пальба не стихала, нарастал рев двигателей. Он, спотыкаясь, кинулся к двери, вылетел в коридор. Ногой распахнул дверь:

— Не стрелять, это я!

Коля Одинцов цедил забористые выражения, наматывал портянки. Мазинич поступил умнее, портянки в расправленном виде лежали на голенищах, он просто запрыгнул в сапоги. Шура Шевченко — рассупоненный, голый по пояс — распахнул окно, распластался с автоматом на подоконнике, стряхнув на улицу горшок с какой-то засохшей флорой.

— Товарищ капитан, что за хрень? — прошипел Одинцов. — Это немцы, что ли?

— Нет, китайцы! — гаркнул Алексей. — Не стрелять, Шевченко, подожди…

По улице в восточном направлении пробежали несколько красноармейцев. Они ругались, беспорядочно отстреливались. «Хлопцы, в переулок!» — истошно завопил кто-то. Но уйти все-таки не успели. С интервалом в пару секунд прогремели два взрыва — в самой гуще бегущих. Людей разбросало. Ударной волной перекосило ограду, треснула и упала, как подкошенная, молодая яблоня.

Какого хрена немцы вернулись в Калачан?! Нет, понятно, собрали в кулак на отдельном участке фронта разрозненные силы, нанесли удар… Но что это даст? Все равно придется отступать, это и ежу понятно, не говоря уж про немецкое командование! Это в 41-м могли прорваться, оторвавшись от основных сил, пошалить в тылу у русских, а потом отойти. В 43-м такой номер не проходит, нужны ресурсы, воля, значительный перевес, которого немцы навсегда лишились… Временное явление, продержаться день-другой, пока советские генералы будут обтекать от удивления, а потом опять — в западные болота?

Да это же ради объекта «Waldhutte» за Шагринским лесом! — пронзила дикая мысль. Не успели вывезти архивы, пришлось срочно бежать. Абвер в истерике, надавили на командование сухопутных сил, резонно решив, что русские со своим бардаком еще не добрались до бункера! Бесценные архивы, если русские их захватят, то войну можно сворачивать! Несомненно, цель немцев — этот объект, а там охраны — с гулькин нос! Быстро вскроют свои запоры, вывезут все самое ценное, объект взорвут или затопят, тогда и Калачан покинет эта отчаянная сводная группа…

Техника лязгала уже у соседнего дома.

— Командир, уходить надо огородами! — выкрикнул благоразумный Мазинич.

Принимать бой, естественно, глупо. У них свое задание, за срыв которого по головке не погладят. Но обстановка менялась молниеносно, шансы на успешный исход стремились к нулю. Алексей попятился, выскочил в коридор и устремился в комнату. Там окно было шире, и с обзором дела обстояли лучше. Он отогнул занавеску, отмахнулся от Шевченко, нечего тут страстно дышать в затылок! Дьявол, какого черта?! Вдоль дороги, прижимаясь к заборам, бежали немецкие солдаты, по проезжей части, огибая воронки, надвигался восьмиколесный бронеавтомобиль «Пума» — с него и работал пулемет, поливая огнем огороды и строения вдоль дороги. Разбилось стекло где-то слева — хозяйская спальня! Какая-то возня, ломались трухлявые доски под окном. А в следующий миг образовались сами Божковы в исподнем. Женщина путалась в длинной сорочке, седые волосы падали на плечи. Муж в обвисшем нательном белье подталкивал ее в спину, орал благим матом: «Нихт шиссен! Нихт шиссен! Я свой!!!» Он так махал руками, что его заметили. Солдат вермахта вскинул карабин, но другой что-то бросил ему, и он опустил руку. Божковы уже добежали до калитки, вывалились наружу. Алексей со злостью вскинул автомат, чтобы пропороть Петра Силантьевича, но его закрывала собой женщина. Он мог прибить обоих одной очередью, но что-то остановило. Ну, не приучили офицера «Смерша» стрелять в баб, какими бы гнидами они ни оказались! Вот тебе и лояльность Советской власти! Гнидами были, гнидами и остались. Вернулись Советы — затаились. Комендант Несмелов подноготную этой парочки, конечно, не знал. Наверняка фашистам прислуживали! Оба, спотыкаясь, уже бежали по улице, в объятия немцам. Мелькнула офицерская униформа. «Господин офицер, мы свои! — истошно вопил Божков. — В доме офицеры «Смерш», их четверо, хватайте их!»

Вот же подпевала фашистская! Алексей ударил длинной очередью, отпрянув от окна, чтобы не пораниться осколками. Окно разлетелось вдребезги, пули крошили штакетник, летели на улицу. Завизжал раненый солдат, стал кататься в пыли. Божковы куда-то сгинули. Возможно, офицер немного понимал по-русски, а возможно, выучил единственное слово «Смерш», которое немцам весьма не нравилось. Посыпались гортанные команды. Немцы разбегались вдоль ограды, залегали, как на полигоне. Алексей поймал себя на мысли, что они невозмутимы, как сфинксы, работают, как роботы, пулям практически не кланяются. Духом воспрянули? Выпили для храбрости?

Справа разбилось окно, забились автоматы. Одинцов с Мазиничем вступили в «дискуссию». Бранился Шевченко, крошил ограду короткими очередями. Снова застрочил пулемет, пули крупного калибра выламывали оконные переплеты. Опять послышалось натужное рычание, и Алексей похолодел: по улице к месту событий подтягивался разрисованный камуфляжными разводами тяжелый танк «Т-5», известный как «Пантера», оснащенный бронебойно-трассирующими снарядами. Танк остановился напротив соседнего дома, лязгнули гусеницы. Неподалеку от танка что-то трещало — солдаты крушили сапогами соседскую ограду, врывались в сад. В обход пошли!

— Прекратить стрельбу! — заорал он. — Все к черному ходу, живо!!!

Главное крыльцо простреливалось со всех сторон, там нечего делать. Шевченко увлекся, пришлось оттаскивать его за шиворот. Все четверо вывалились в коридор, кинулись влево. Алексей замешкался, выбрасывая отстрелянный магазин. Шевченко оттеснил его, первым выпрыгнул в огород. Захлопали «маузеры», залаял пистолет-пулемет «МР-40». Шевченко охнул, споткнулся, покатился в траву. Пули кромсали косяки, угрожающе выли в непосредственной близости.

— Саня, назад! — задыхаясь, хрипел Мазинич. — Саня, ты что?

Прохода не было! Вроде поленница рядом, ограда, разделяющая участки, трава по пояс, а выйти никак невозможно! Противник залег в огороде, вел прицельную стрельбу. Раньше надо было шевелиться! Скрипя зубами от злости, Алексей подполз к порогу, высунулся. Старший лейтенант Шевченко лежал в паре метров от двери, подмяв жухлую полынь. Он раскинул руки, смотрел в небо широко открытыми глазами. Никогда еще капитан Макаров не видел у своего подчиненного такого ясного взгляда! Боль, изумление, неверие, что все вот так глупо закончилось… Из груди убитого струилась кровь, несколько прямых попаданий, и никакого шанса, что случится чудо!

Алексей пополз назад, и как вовремя — залаял «косторез», и половицы, на которых он лежал, вздыбились волной.

— Командир, давай вытаскивать Шевченко… — прохрипел где-то сзади Одинцов. — Куда ты на попятную?

— Отставить, мужики, нет больше Шуры… Мазинич, оставайся в коридоре, сейчас фрицы пойдут… Да от гранаты поберегись… Одинцов, за мной!

Молодой лейтенант что-то мямлил, неумело матерился, но послушно бежал за капитаном. Они припали к окну в комнате… и замерли! Танк, остановившись неподалеку, медленно поворачивал башню! С трех сторон по дому строчили автоматы, ухали карабины. Мимолетное злорадство: что, получили, уважаемые Анна Ильинична и Петр Силантьевич? Трижды бы подумали, зная, что их дом разнесут в щепки…

— Коля, назад! — заорал Алексей дурным голосом. — Сейчас шмальнут, к едрене фене!!!

— Пусть выкусят, падлы! Это им за Шуру! — завопил Одинцов, выхватывая гранату из лежащего под ногами подсумка. Он успел ее метнуть в выбитое окно и залился каким-то зловещим смехом. Да что он вытворяет, дурачок? Все равно не долетит, слабо ему добросить до танка!

Время поджимало, волосы шевелились на затылке… Где-то в палисаднике взорвалась граната, не причинив никому вреда. Алексей схватил Одинцова в охапку, поволок из комнаты. Тот сопротивлялся, рвался в бой. Ни хрена не осталось от здравого смысла! Гавкнул танк, бронебойный снаряд воткнулся в дом — еще ладно, что в фундамент, а не пробил его насквозь! Фасадная часть подпрыгнула, как картонная сарайка, взрывом вывернуло цоколь, рушились бревна, трещали и сыпались перекрытия. От этой части дома ничего не уцелело. Оба упали, когда на них в атаку отправился вздыбленный пол, покатились обломки мебели. Одинцов остался сверху, Алексей под ним надрывался от кашля, давился известкой и пороховой гарью. Вокруг творился какой-то ад, трещали деревянные конструкции…

— Николай, слезай с меня, бежим отсюда… — прохрипел он, выбираясь из ловушки.

Одинцова сверху придавило столешницей. Голова его висела, как у куклы. Он принял на себя весь град осколков, поневоле прикрыв собой командира. Алексей теребил парня, что-то орал, призывал очнуться, бежать отсюда, к чертовой матери! Одинцов не реагировал, из пробитого живота, пузырясь, вываливался кишечник.

Макаров отполз на четвереньках, поднялся на дрожащих ногах, уперся гудящей головой в стену. Сейчас танк опять шмальнет, образовалась ленивая мысль.

На улице деловито перекликались фашисты, кто-то посмеивался, постукивал «МР-40». Пошатываясь, Алексей выбрался в коридор, рухнул на колени. «ППШ» Мазинича трещал над ухом, он продолжал удерживать коридор с выходом на черный ход, по которому стелился дым. И неплохо, похоже, удерживал, на пороге валялся труп в немецкой форме. Немцы наседали, стреляли из огорода, но пока не спешили врываться. Видно, мертвое тело на пороге слегка отрезвляло.

— Командир, ты весь в крови… — отшатнулся Мазинич.

— Это не моя кровь, Вадим…

— Где Одинцов? — заорал ему в лицо Вадим. Потом осекся, все понял, заблестело что-то в глазах.

— Вадим, нельзя тут оставаться… — хрипел, давясь кровью, Алексей. — Сейчас танк опять пальнет, зажмут окончательно… В огороде их немного, выскакиваем, они не ждут такого, сразу залегаем… Ориентир — соседский участок…

Он первым устремился на прорыв из раскуроченной хаты. О смерти не думал, они вырвутся, переживут и это! В несколько прыжков одолел коридор, выпрыгнул на улицу, прыжком добрался до мертвого Шевченко, повалился за ним. Немцы были совсем рядом! Двое прятались за дровяником, один корчился за бочкой.

— Вадим, давай! — крикнул Алексей и ударил с вытянутых рук врассыпную. Немцы не выдержали, стали отползать. Один из них набрался храбрости, приподнялся, чтобы выстрелить, его и «успокоил» вылетающий с черного хода Мазинич. Солдат повалился ничком, покатилась с головы пробитая каска. Алексей поднялся, кинулся к дровянику, опустошая магазин. Последний немец вознамерился дать деру, елозил, как таракан, всеми конечностями, в глазах метался ужас. Он заслонился руками, истошно орал, видя, как из ствола вырывается его смерть.

— Вадим, к соседям!

Вот именно, не пора ли навестить соседей? Оба устремились к ограде, которая отзывчиво пала от удара сапогом. Запоздало выстрелил танк. На этот раз танкист взял выше, снаряд пробил остатки здания, взорвался далеко в огороде. Опалило горячим воздухом, взрывная волна подтолкнула в спину. Алексей перекатился в соседний огород, сшибая хлипкие посадки, рядом плюхнулся Мазинич. Поздно отложилось в голове, что вдогонку им заполошно стреляют. Немцы выбегали из-за угла горящей хаты, лезли от дальних соседей. Не могли они упустить возможности захватить (или перебить) офицеров «Смерш»! Надрывался офицер, похоже, все происходящее переставало ему нравиться.

— Вадим, давай, еще один рывок… — пробормотал Алексей. Их прикрывали какие-то жалкие кусты, остатки русской печи «уличного типа».

— Спекся, командир, ногу прострелили… — скрипя зубами, пожаловался Мазинич.

Ногу прострелили выше колена, да так неудачно, черт возьми! Кровь выплескивалась фонтаном! Артерию пробило… Алексей схватил его за шиворот, стал тянуть на себя, перетаскивая через клумбу. Немцы на участке Божковых, вытянулись в цепь, пошли вперед. Он кряхтел, принимая приемлемую позу, умудрился выплюнуть с одной руки остатки магазина.

— Командир, ты что делаешь? — ужаснулся Мазинич и вцепился ногтями в землю. — Обоих же убьют, а у нас задание, забыл? Руки убери, говорю… — Он извивался, отрывал от себя намертво впившиеся пальцы капитана. — Вали отсюда, я прикрою… Да поспеши, командир, обойдут же сейчас…

— Нет уж, парень, вместе уйдем…

— Леха, дурак, отпусти… — Мазинича уже трясло, глаза затягивала поволока. — Это не помощь, пойми, это преступление против народа… Соображай же скорее, эти твари скоро все вывезут с объекта, и получается, что мы подохнем абсолютно задаром… А это обидно, командир, все равно не вытащишь меня, я уже не ходок… Проваливай, говорю… — Он резко оттолкнул от себя Алексея, и тот покатился между грядками.

Ошеломленный, он шарил по земле, тщетно пытаясь найти автомат, в котором все равно не осталось патронов, а Мазинич уже забирался за каменную горку, в руке возник пистолет «ТТ». Вадим успел сделать три или четыре выстрела, но тут, в то место, где он залег, прилетела граната с длинной ручкой, и выстрелы оборвались.

Солдаты вермахта, стреляя на бегу, кинулись вперед, перепрыгивая через поваленную изгородь.

Дымовая завеса хорошо помогла. Алексей нырнул за подвернувшуюся бочку и пополз среди облетающей жимолости и малины. За спиной кричали, разбегались солдаты. Потеряли его в дыму! Он поднажал, энергично работая конечностями и закусив губу. Гора сухой травы, на которую он пытался взгромоздиться, оказалась верхушкой компостной ямы, и он провалился в нее, упав на спину. Сухая солома сомкнулась над головой, но не полностью, оставались щели, сквозь которое он видел небо, затянутое облаками. В яме было тесно, но Алексей сумел нащупать кобуру, вынул «ТТ», сподобился передернуть затвор… и потерял сознание.

Придя в себя, он сразу услышал звуки стрельбы в городке. Где-то на Центральной улице били карабины Симонова, прогремел «ППШ». Эти звуки быстро задавили хлопки «маузеров» и лай «косторезов». Рычали танки и другая техника. Немцы снова заняли Калачан. Как долго они смогут тут продержаться? День, два, пока советское командование будет выискивать резервы. Потом отступят, чтобы не оказаться в котле. Хотя зачем им тут торчать два дня? Максимум день, чтобы разобраться с делами на объекте. Прав полковник Вяземский — объект представляет немалую ценность…

Словно через вату в ушах, доносилась немецкая речь. Хрустели сухие ветки, покатился ржавый таз, посланный каким-то «футболистом». Немцы шли широким фронтом, прочесывая огороды. Значит, не видели в дыму, в какую сторону он подался. Прогремела очередь, посыпались гнилые доски.

— Заглянуть в сарай не хочешь, Карл?

— Сейчас заглянем… Пусто, Гюнтер, сбежала куда-то эта сволочь…

Автоматчик прошел практически рядом. Шаг влево — и провалился бы в яму. Насмешливые выкрики доносились из дома, солдаты обыскивали все жилые постройки. Испуганно вскрикнула женщина, что-то упало с крыльца. Трещало дерево, солдаты крушили мебель. Наконец голоса стали затихать. Кажется, пронесло… Зубы выстукивали морзянку. Чувство стыда не уменьшалось. Нечто абсурдное: сдали город, как летом 41-го — практически без сопротивления! Гарнизон крохотный, только со стрелковым оружием. Ни танков, ни орудий, ни минометов. Восемь десятков красноармейцев, разбросанных постами по городу, да на объекте душ тридцать… Кранты, похоже, гарнизону…

Голоса затихли, но вражеское присутствие ощущалось. Алексей знал, что немцы где-то рядом, еще не смирились с потерей офицера советской контрразведки. Он снова проваливался в небытие, приходил в себя, распахивал глаза. Несколько раз ему мерещилось, что к яме кто-то подходит, отбрасывает траву, нагибается. Он вскидывал ствол… и видел только небо, которое почти не менялось.

Потом к его убежищу действительно кто-то подошел, но он уже не реагировал. Человек опустился на колени, тихо пробормотал: «Не стреляйте, я не сделаю вам ничего плохого», стал отбрасывать траву. Алексей открыл глаза и обнаружил, что над ним склоняется женщина лет пятидесяти, обычная, с простым лицом. Голову обтягивал серый платок. У нее были живые выразительные глаза, которыми она сейчас смотрела на человека в советской офицерской форме.

— Не бойтесь, — повторила она, — немцы ушли, они далеко. Я здесь живу, вы на моем участке…

Алексей решил, что это галлюцинация, и тряхнул головой. Видение не пропадало, наоборот, стало четче.

— Успокойтесь, я не сдам вас немцам… — шептала женщина. — У меня муж и брат погибли от рук эсэсовцев, сына забрали в Германию, ему едва исполнилось шестнадцать… Вставайте, пока нет никого, пойдемте в дом… Вы же не ранены?

— Кажется, нет. — Он стал ощупывать себя. Головная боль притупилась, он вновь обретал способность мыслить и существовать, — Подождите, а как вы узнали, что я здесь?

— Я смотрела в окно, видела, как вы провалились в яму… Потом ко мне в дом пришли немцы, все обыскали, шкаф перевернули… Вам повезло, что вас не нашли, они совсем рядом проходили… Пойдемте скорее в дом, будем надеяться, что во второй раз они не придут. А если придут, есть хороший тайник на чердаке. Он за потайной дверцей, там мой муж хранил ценные вещи, когда мы уезжали к родственникам на несколько дней…

Болели мышцы, ныли суставы. Алексей на четвереньках выполз из ямы, поволокся к простенькой хате из сбитого гвоздями бруса. Женщина заперла дверь и вздохнула с облегчением:

— Проходите в комнату, садитесь, я зашторю окна.

Он опустился на колченогий табурет, тоже перевел дыхание. Об утрате товарищей старался не думать, чтобы не оказаться в черной яме меланхолии. Все тело скрипело, просило отдыха. А ведь, если вдуматься, день только начался…

— Как вас зовут, гражданка? — спросил он.

— Титова Ольга Матвеевна. Да вы не смотрите так волком, офицер, я действительно не собираюсь вас сдавать. Давно бы сдала, имей к тому расположение… Вы лечь не хотите?

— Хочу, Ольга Матвеевна, — улыбнулся Алексей. — Но лучше не стоит, иначе не встану. А мне еще воевать, сами понимаете…

— Господи, воевать он собрался, — всплеснула руками женщина. — Немцы кругом. Раньше надо было воевать.

— Так я и раньше воевал…

— Ненадолго же вас хватило. — Она кивнула в сторону окна: — Посмотрите, что делается. Люди обрадовались, Советская власть вернулась, погонит оккупантов на запад, теперь все наладится… Только день в нашем городке продержалась Советская власть… Вы есть хотите?

— Спасибо, Ольга Матвеевна, кусок в горло не полезет. Я трех друзей потерял…

— Простите, ради бога! — смутилась она и присела рядом. — Как вы себя чувствуете?

— Сносно, ни ранений, ни переломов…

Вдруг Алексей насторожился, за окном послышался шум. Женщина вскочила, отогнула шторку. По Рассветной улице проехал трехтонный «опель» с солдатами в кузове. Нестройно пиликали губные гармошки, хохотали мужчины.

— Веселятся, ироды… — в сердцах задернула она занавеску. — Словно в сорок первом, ничего не изменилось… Не волнуйтесь, они мимо проехали. Впрочем, именно так они и вели себя до вчерашнего дня, когда наши пришли. Видать, не ожидали, что так быстро их выбьют. Вечерами пьяными шатались, песни свои немецкие распевали. Офицеры в центральных ресторанах шнапс и коньяк глушили, с падшими женщинами тешились… И полицаи себя вольготно чувствовали, по дворам ходили, хозяйничали, тьфу…

— Вы местная, Ольга Матвеевна?

— Да, уже лет пятнадцать как местная, — сухо улыбнулась женщина. — В двадцать восьмом сюда приехали, я еще молодая была, сынку Алешеньке только годик исполнился… Муж сельскохозяйственный институт окончил, на льнозавод определили. Тут брат его Митька жил, на Подъемной улице, — он-то и позвал нас сюда, дескать, места красивые, зимой не такая стужа, как у вас в Тобольске, да и инженеры на завод требуются. Здесь он в партию вступил, отсюда на фронт ушел вместе с Митькой — двадцать пятого июня сорок первого. Потом «похоронку» принесли, погиб мой Павел, а Митька без вести пропал… А недели через две фашисты в город вошли, давай свои порядки наводить… Многие местные к ним в услужение пошли, тут целое полицейское управление стояло…

— Вам-то не досталось, что муж — коммунист?

— Могло достаться, — пожала она плечами. — Я русский язык и литературу в средней школе преподавала. Полицай Гришка Сенчин прямо в школу со своими вояками нагрянул, он Павла знал, тот ему однажды за тунеядство хорошенько всыпал. Давай кричать, чтобы собиралась, пришла, мол, пора отвечать за мужика-коммуниста… Директор наша заступилась, ее старшая дочь уже с немецким офицером спелась из комендатуры… в общем, так «по блату» и избежала расстрела… Два года больше не приставали, заставили работать по специальности, только Алешеньку моего в Германию забрали. Может, и жив еще. — Ольга Матвеевна шмыгнула носом. — Свидимся когда-нибудь…

— Обязательно свидитесь, даже не сомневайтесь. Наши не сегодня завтра вернутся, просто недоразумение вышло, на фронте такое бывает… Вам известно, что происходит в городе?

— Я не сорока сплетни разносить, — улыбнулась Ольга Матвеевна. — Вчера рано утром был страшный бой, когда немцев из Калачана гнали. Многие дома пострадали. У меня лишь чердачное окно с фасада посекли, уже забила досками. А сегодня спозаранку опять круговерть — немцы вернулись… Я в подпол спряталась, чего уж греха таить. Земля тряслась и сыпалась, когда тут танки проходили… Храбрости набралась, вылезла, ну, думаю, двум смертям не бывать… А тут пальба через два дома от моего, взрывалось что-то. В огородах стрелять начали. Потом смотрю, человек в советской форме в мою компостную яму проваливается… Везунчик вы, — заключила она, — мимо вас прошла беда. Ко мне ворвались, автоматы наставили и давай все обыскивать. Злые были… Нашли бы вас на огороде, нас обоих бы расстреляли…

«Меня бы не расстреляли, — подумал Алексей. — Я — ценный информированный кадр».

— А только немцы ушли, Нюша, что через дорогу живет, прокралась ко мне и давай всякие страсти излагать. Мол, немцы теперь опять пойдут на восток и через месяц точно Москву возьмут. По всем фронтам наступают… Говорит, что перебили всех красных, оставшихся в городе, окружили госпиталь на Центральной улице, который не успели в тыл эвакуировать, и всех, кто там находился, из огнеметов пожгли. Красноармейцы, те, что выжили, отступили, разбежались, и их теперь специальные команды отлавливают. А на площади опять население собирают, немцы речь толкать будут, дескать, со счастливым возвращением… Убежала к себе, испугалась очень, когда опять палить начали. Вы не волнуйтесь, она не вернется, и вас у меня никто не видел… Если хотите, я вас могу спрятать.

— Ольга Матвеевна, я вам очень признателен, — с чувством поблагодарил Алексей. — Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, пойду своей дорогой. Несколько вопросов, если позволите. Вы ваших соседей Божковых, что через два дома, хорошо знаете?

— Стараюсь их не знать, — передернула плечами «добрая самаритянка». — Нехорошие они какие-то, и вы ошибку совершили, что к ним на постой определились. Злобу они таят на Советскую власть. Но пугливые, открыто с немцами побоялись сотрудничать. Сына их отпрыски важных людей порезали, избежали ответственности, вот и затаили они злобу на коммунистов. Божков — угрюмый бирюк, мобилизации не подлежал — ни немцам, ни нашим, потому что хромой, работал плотником, но с полицаями якшался, выпивал в их компании, Советы ругал… Супружница его в «Потребсоюзе» работала до войны, подворовывала «на хлебушек», потом у немцев в заготконторе числилась… Не судья я им. У вас о них куда объективнее мнение сложилось, верно?

— Бог им судья, — кивнул Алексей. — Советская власть не накажет — Бог точно накажет, даже если нет его… Вам что-то известно о сооружениях, которые немцы строили на севере за Шагринским лесом? Запретная зона, подземные городища, плотина с электростанцией…

— Нет уж, увольте, — натянуто улыбнулась женщина, — школьных преподавателей мало интересуют запретные зоны. Хотя знаете… — Она задумалась. — Дети в классе рассказывали, как ходили по грибы в Шагринский лес и, должно быть, лишнего прошли, уперлись в колючую проволоку, охрана на них собак спустила, еле удрали. А Сереже Синицыну овчарка пятки покусала. Солдаты смеялись им вдогонку. И я однажды видела колонну грузовиков, она свернула с основной дороги и пошла на север, в леса. Там было несколько бронированных машин, вроде инкассаторских или почтовых. Грузы под брезентом туда возили… Еще мы людей видели в странной форме: вроде как советские, но без знаков различия. Их привезли в закрытой машине и в клуб заводили под охраной автоматчиков. Офицеры там толклись, тоже форма непривычная. Люди явно русские, может, украинцы, пара таджиков или узбеков… Точно не пленные. Но и не полицаи, те ведут себя развязно, не боятся ничего, а эти какие-то скромные, сдержанные…

«Курсанты абверштелле, — предположил Алексей. — Выпускной вечер под присмотром старших товарищей».

— Хорошо, Ольга Матвеевна, забудьте об этой зоне. Найдете какую-нибудь старую мужскую одежду? В том плане, — улыбнулся он, — что чем хуже, тем лучше. А мою форму давайте упакуем и зароем где-нибудь под крыльцом. Буду жив, вернусь, и откопаем.

— Конечно, — вздохнула женщина. — Я не выбрасывала старую одежду мужа. Говорят, плохая примета, но я не верю. Мы что-нибудь вам подберем. Хотите пробираться к нашим?

— Хочу, — сдержанно согласился Алексей.

Глава седьмая

Он стоял за калиткой, наблюдал из-за листвы, как поддатые немцы катаются на мотоциклах «харлей-дэвидсон», отнятых у группы «Смерша». Всю ночь эти «влашки» простояли во дворе семейства Божковых, в ходе штурма не пострадали и теперь превратились в трофеи германской армии. Немцы развлекались — носились кругами перед разрушенным домом Божковых, веселились как дети. Один гонялся за другим, тот улепетывал зигзагами, едва не перевернулся, съехав в кювет. Преследователь улюлюкал: иду на таран! Треск, задорный смех — он врезался сзади в мотоцикл, ухитрился усидеть в седле. У пораженного «харлея» оторвалась люлька, запрыгала свободным ходом к ближайшему забору, из-за которого подглядывала старая бабка. Люлька вонзилась в забор, проломила пару досок. Посыпались горшки, насаженные на штакетник. Бабка в страхе попятилась, заковыляла прочь. Солдаты гоготали, тыкали в нее пальцами. Что-то раздраженно выкрикнул офицер. Солдаты оставили свою забаву, бросили мотоциклы и неторопливо потянулись строиться. Через несколько минут мимо ограды протопала маленькая колонна из шести военнослужащих вермахта. Офицер шел сзади, постукивал тонким прутиком по голенищу сапога. Алексей присел, его не заметили. Он дождался, пока патруль удалится, покосился на окно, где из-за шторки подглядывала Ольга Матвеевна, открыл калитку…

Преобразился он на славу. Сутулый мужчина неопределенных лет сильно хромал, опирался на старомодную трость с тяжелым набалдашником. Ватные штаны с заплатами, рваный пиджак с «бухгалтерскими» налокотниками, стоптанные ботинки «прощай молодость». На лоб он надвинул неприметную кепку, нацепил очки со слабыми диоптриями, дужки которых нестерпимо жали, — у сына Ольги Матвеевны, угнанного в Германию, было слабое зрение. Хотелось верить, что он не переусердствовал. Ржавый складной нож покоился в брюках, сзади за пояс он втиснул «ТТ».

Улица словно вымерла — пустая в оба конца. Свернуть через сто метров в переулок, выйти на Центральную улицу, изучить обстановку…

Советские войска не спешили отбирать у немцев Калачан. Тот самый случай, когда НЕЧЕМ. А немцы все правильно рассчитали. У них имелась фора — как минимум до завтрашнего утра. Можно представить, как кусают локти подполковник Крахалев, полковник Вяземский и прочие заинтересованные лица…

«Пума» с «Пантерой» покинули поле боя. Мертвых солдат вермахта увезли. Посреди дороги красовались воронки от снарядов, валялись тела в советской полевой форме образца текущего 43-го года. Их никто не убирал. Наглядное подтверждение, что немцы не собираются надолго задерживаться, в противном случае согнали бы местных жителей для проведения «санитарной обработки». Дом семейства Божковых представлял собой незабываемое зрелище. Фронтальная стена отсутствовала, внутри все было искорежено, просела крыша. Горы мусора валялись внутри и снаружи. Благодарности от вермахта семейство, конечно, не получило, но жизнь на свободе им снисходительно даровали. За разрушенной стенкой шевелилась приземистая спина Петра Силантьевича в фуфайке, он растаскивал мусор и хрипло ругался. Супруга находилась где-то в саду — костерила своего мужа за тупость. Он не срывался на ответный крик, лишь что-то матерно бурчал под нос. Алексей притормозил, посмотрел по сторонам. Вроде чисто. Он плавно сменил направление и двинулся к дому, натягивая козырек на глаза и опустив голову. Пришлось перебираться через горы мусора, балансировать на какой-то неустойчивой балке. Еще раз оглянулся, взобрался на фундамент. Божков вытаскивал из-под рухнувшей кровати обитый железом сундучок. «Запасы на черный день», — подумал Алексей. Мужчина услышал шум, резко повернулся:

— Чего надо? Ты кто такой?

Алексей поднял голову, оскалился, чтобы тот все понял. В глазах предателя мелькнул испуг, и тут же ржавое лезвие без натяга втиснулось в живот, продрало кишечник в вертикальном направлении. Божков захрипел, схватился за дужку кровати, с ужасом посмотрел на нож, хозяйничающий в организме, потом поднял заплывающие глаза и просипел:

— Это ты, падла…

Алексей молчал, не вступал в дискуссию. Все и так понятно. Предатель затрясся, выстрелил рвотой и повалился на кованый сундучок. Алексей вытер окровавленное лезвие, прислушался. Где-то в огороде раздраженно бубнила Анна Ильинична. Ладно, он дело сделал, а бабу пусть Бог наказывает или кто там еще. Задерживаться в доме не хотелось, он еще вернется сюда, похоронит своих товарищей…

В центре городка вспыхнула короткая, но ожесточенная перестрелка, и Алексей быстро заковылял мимо разрушенных и уцелевших строений. Люди выглядывали из калиток и смотрели на него с удивлением, здесь все друг друга знали, а этого «инвалида» впервые видели. Из дальнего переулка со стороны Центральной улицы выехал трехтонный «опель-блиц», из кузова посыпалась солдатня. Облава намечалась. Надо же чем-то занять страдающих от безделья солдат! Алексей машинально сместился к забору, где росла густая трава, заспешил в переулок. Электрический столб с оборванными проводами и полынь в полный рост прикрыли его, и он облегченно перевел дыхание. До улицы Центральной метров триста, здесь еще сохранились заборы, колыхались колосья сорной травы. Сплошных оград практически не было, повсюду прозрачный штакетник. Возвышались неприхотливые избы за деревьями с облетающей листвой. Он торопливо хромал по переулку, прикидывая, как будет «форсировать» Центральную улицу. Проход расширился, обозначилось здание барачного типа — какая-то контора. Нехорошо он тут оказался… И поздно обнаружил, что оказался в ловушке! Сзади немцы, впереди тоже какая-то хрень…

— Эй, любезный, а ну, притормози! Ты что за крендель? Покажи аусвайс!

Со стороны конторы с настороженными лицами приближались двое. Серая полицейская форма, воспаленные глаза, небритые рожи. Они держали на изготовку короткие карабины. Алексей чертыхнулся про себя, машинально подивился — местная полиция? Еще не всех извели и вывезли в район? Хотя, возможно, отдельные экземпляры из так называемых «сил правопорядка» удирали вместе с гитлеровцами, а потом с ними же и вернулись.

— Здравствуйте, хлопцы, — отозвался он тонким голосом. — Службу несете? Молодцы! А я — Герасим Шнобарь, в Корабельном переулке живу, что у мебельной фабрики, вот домой и возвращаюсь от матери…

— Да нам плевать, кто ты такой и где живешь, — швыркнул носом конопатый верзила с мелкими подозрительными глазками. — Ты аусвайс покажи да вали, куда хочешь.

Лихорадочно работало боковое зрение. Натаскали этих холуев, на мякине не проведешь. Один чуть подальше, другой поближе, оба готовы стрелять. Пистолетом не воспользуешься, работа ножом тоже проблематична. К тому же из конторы вышли два немецких солдата, закурили, стали лениво озираться. Они все видели, впрочем, происходящее их мало интересовало. Вот если бы на Алексее была форма советского офицера…

— Так такое дело, братушки… — замялся он и начал источать подхалимские гримасы. — Все было, и аусвайс был, все законно, мы же добропорядочные граждане… Советы вчера нагрянули, на площади собрание было, все аусвайсы отобрали, сказали, что больше они не понадобятся, будут действовать документы советской комендатуры, которые еще не выдали…

— Слушай, Костян, тебе он нравится? — процедил сквозь зубы рыхлый коренастый тип со шрамом в половину лба.

— Не, ни хрена не нравится, — отозвался детина.

— Вот и мне не нравится, — крякнул обладатель шрама, машинально подходя ближе. — А если нам кто-то не нравится, что мы делаем?

Оба переглянулись и заржали.

— Парни, я же свой, — заволновался Алексей. — Советы не люблю и никогда не любил, у меня младший брат в Великолукской полиции служит… Служил, — поправился он, вспомнив, что фашистов из Великих Лук выбили еще в январе.

Полицейские переглянулись. Детина выразительно повел стволом. «А ведь пристрелят на месте, — пронеслась тревожная мысль. — Человеческая жизнь ни хрена не стоит, дешевле газировки за десять копеек. Прибьют, да в полынь ногами затолкают».

Немцы на крыльце продолжали курить, сложив руки на висящие на груди автоматы. Метнуть нож — плевое дело. Одного он убьет, а вот остальные…

За зданием конторы захлопали одиночные выстрелы. Рванула граната, посыпались чахлые строительные конструкции. Заголосили немецкие «МР-40». Полицейские аж присели, но оружие не выпустили, сообразили, что не по ним стреляли. Немцы на крыльце побросали сигареты, побежали за угол — воевать. Видимо, облава нарвалась на прячущихся красноармейцев. Бегущий последним фельдфебель обернулся, замахал рукой, делая свирепое лицо:

— Эй, рус, форвертс, форвертс, давай, давай!

— Костян, смотри этого кренделя! Можешь пристрелить его, к чертовой матери! — встрепенулся полицейский со шрамом, перехватил карабин и не очень быстро побежал за немцами. Стрельба в глубине дворов разгоралась, в схватку вступил ручной пулемет.

— А ну, лапы в гору! — зарычал конопатый, вскидывая карабин. — Ишь, расслабился тут, смирно стоять! Давай к забору, — махнул он стволом.

В пяти шагах от места действия под забором образовалась глубокая канава, вполне достаточная, чтобы утрамбовать ногами мертвое тело. Алексей подчинился, не спуская глаз с полицейского. Нож находился в правом брючном кармане — не дотянуться, пока тот таращится на него. Перестрелка оборвалась, слышались только крики, кого-то гнали между домами за конторой. Костян напрягся, вытянул шею, дожидаясь, пока появятся люди, и проворонил главное событие в своей недостойной жизни! Алексей метнулся и, проведя подножку, ловко извернулся, оказавшись у Костяна за спиной. Тот задергался, но поздно, чья-то рука сдавила горло, дыхание перехватило, тело потеряло чувствительность от нехватки воздуха, его словно парализовало. Он лишь вращал глазищами, беззвучно открывал и закрывал рот. Алексей оттащил безвольное тело через подгнившую продольную балку на задворки огорода. Костян начал проявлять активность, почувствовав чуток свежего воздуха, но Алексей всадил ему нож под ребра и повалил на землю. Полицай еще стучал ногами, а он уже расшвыривал прелую траву. Закатил в перегнивающее месиво свежеиспеченного мертвеца, карабин отправил туда же, затем завалил травой, ногами подчистил следы. Присел на колено с обнаженным «ТТ», стал сканировать глазами окрестности. Пусть «лицо со шрамом» думает, что Костян увел задержанного в укромный уголок и там пристрелил. Вряд ли что-то заподозрит. Большого ума там точно нет.

Он снова крался вдоль забора, лежал в траве на другой стороне проезжей части. Странная какая-то прогулка у него вырисовывалась, обильно смоченная кровью предателей…

Солдаты выгнали из-за угла конторы двух избитых красноармейцев. Оба молодые, русоволосые. В плен попали, как же их так угораздило! Люто избитые, босые, в оборванных гимнастерках. Полицаи подталкивали их прикладами, награждали зуботычинами. На небольшом отдалении шли четверо немецких автоматчиков. Знакомый полицейский огрел пленника прикладом в затылок, вытолкал на дорогу и стал озираться, недоуменно моргая, ну, и где его подельник? Но отвлекаться не стал, правда, еще несколько раз оглянулся. Процессия поволоклась к Центральной улице. Автоматчики шли следом, держа оружие наготове, то и дело оборачивались. Несколько раз Алексей вскидывал пистолет, чтобы открыть огонь, отпускал и снова припадал к прицелу, терзаясь муками совести. Что он может сделать? Успокоить душу? Причем навечно успокоить! У него задание особой важности, контратака немецких войск задание не отменяет. Он должен, по крайней мере, попытаться его выполнить! Все равно он тут никого не спасет…

Вдруг из переулка раздалась пальба. Один из пленных резко ударил локтем идущего сзади полицая, и тот согнулся пополам. Парень выхватил карабин из ослабевшей руки, перемахнул через поваленную ограду и помчался вперед, выбрасывая ноги. Второй оттолкнул конвоира и устремился за товарищем. Загомонили солдаты, надрывали глотки обескураженные полицаи. Кто-то прыгнул за пленниками, но неудачно, треснулся черепом о продольный брус, взревел от боли. Остальные стали остервенело палить, вскидывали карабины, передергивали затворы. Беглецы упали в сорняки, эта спонтанная затея была заведомо обречена на провал…

Алексей справился с желанием опустошить обойму. Сколько их — безвестных бойцов Красной Армии, погибших от рук фашистских палачей… Он переполз на соседний огород, выждал какое-то время, затем поднялся и заковылял на Центральную улицу…

Здесь было людно, и он не выглядел «белой вороной». Появилась возможность затеряться, слиться с массой. Улица выглядела страшновато. Дважды за последние двое суток по ней прокатился безжалостный молох. Дома через один были разрушены, дорогу перепахали мины и снаряды. Механический голос в рупоре на ломаном русском вещал, что всем городским жителям надлежит собраться на главной площади, где перед ними выступят представители вернувшейся оккупационной администрации. Люди брели на запад, к городской площади. В основном это были женщины, старики. Молодежь давно угнали в Германию. На перекрестках стояли патрули — солдаты, сложив руки на автоматы, презрительно смотрели на толпу.

Участие в «торжественном мероприятии» по случаю «триумфального» возвращения немцев в планы капитана Макарова не входило. Он как бы ненароком смещался к правой стороне дороги, чтобы переулком выйти на Подъемную улицу. Переулки располагались через каждые двести метров. Первый был завален обломками рухнувшего дома. На руинах копошилась воющая женщина в платке, жалобно звала какую-то Нюсю, пыталась оттащить тяжелую балку. У нее явно намечались проблемы с психикой. Невдалеке стоял приземистый бугай в форме вермахта, равнодушно смотрел на ее потуги. Местные жители тоже привыкли к чужому горю, опускали головы, отворачивались. В следующем переулке стоял мотоцикл. Солдаты позевывали, томились бездельем. Пройти мимо них было нереально, обязательно привяжутся. Из следующего переулка высовывался танк — самая ходовая в немецких войсках «Пантера», считавшаяся тяжелой, хотя недавно поступивший в войска «Тигр» был куда тяжелее.

Алексей брел, опустив голову и опираясь на палку. Свернуть было некуда. Он приближался к площади. Если немцы вздумают обыскать подозрительного типа (видно, что не старый, хоть и корчит из себя последнего инвалида), то придется погибать с «музыкой». Вооруженных врагов в окрестностях дороги становилось все больше…

Людская масса делалась все гуще, люди стояли отдельными кучками, приглушенно переговаривались. Они выглядели растерянными, выбитыми из колеи. Впрочем, кто-то радовался. «Что, коммуняки хреновы, недолго продержались? Вышибла вас непобедимая германская армия!» — хихикал пьяненький заморыш в овчинной безрукавке. Алексей смещался на северную оконечность площади — ближе к переулку, в котором переминались два автоматчика, всех впускали на площадь, никого не выпускали. Собралось несколько сотен гражданского населения. Скорбно возвышались когда-то прилизанные административные здания: горсовет, переоборудованный в комендатуру, райком партии, райотдел НКВД и милиции. В комендатуре зияли свежие пробоины, лежали трупы, которые никто не убирал. На другом конце площади стояла восьмиколесная «Пума», еще один танк, возле него курили члены экипажа в черных комбинезонах. Прохаживались солдаты и офицеры. Площадь была оцеплена. Выделялись несколько крепышей в полицейском обмундировании, они задирали женщин в платочках, знакомый коренастый тип отвешивал затрещины (не больные, но обидные) робкому юнцу, который после каждого удара втягивал голову в плечи.

Ожидание не затянулось. Из легкого штабного автомобиля вышел надменный чин в звании майора, исподлобья обозрел собравшихся. Такое ощущение, что он видел всех, никто не ускользнул от его внимания. Холеное лицо офицера перекосила гримаса. Он что-то сказал сопровождающему его гауптману, тот засмеялся. Подбежал какой-то юркий «тушканчик» в мятом пиджаке, стал подобострастно слушать, что говорит ему офицер, а потом надрывно взвизгнул:

— Граждане городские жители! Командование германских вооруженных сил от всей души поздравляет вас с новым витком освобождения страны от ига большевизма! Германские войска перегруппировались и нанесли сокрушительный удар, освободив ваш город! Вы свободны, горожане! Германское командование предупреждает вас: любой, кто будет замечен в действиях, направленных против Великой Германии, подлежит немедленному уничтожению на месте без суда и следствия! Все, кто прячет большевиков, жидов и солдат Красной Армии, подлежат расстрелу! Все обязаны собрать и через два часа доставить на эту площадь имеющиеся продукты питания — для нужд наступающей немецкой армии! Все, способные работать, включая лиц пенсионного возраста, обязаны прибыть на эту площадь с шанцевым инструментом через три часа! Не заставляйте немецких солдат ходить по домам и настойчиво вас упрашивать! Любое неподчинение — расстрел!

Похоже, немцы собирались восстанавливать укрепрайон на востоке города, смятый советскими танками. Многое бы отдал капитан Макаров, чтобы быть в курсе оперативной обстановки на фронте. Если немцы продвинулись вперед и на других участках, то дело худо. Но оперативную обстановку он знать не мог, приходилось плутать в потемках.

«Тушканчик» продолжал вещать, срывал натруженный голос, но Алексей уже не слушал. Его обступали люди — мрачные, раздавленные. «Слышь, Поликарпыч, а Советы-то надолго ушли? — спрашивал седой пенсионер другого. — Мы ни хрена не поняли, вроде появились, заняли город… а теперь опять немчура вокруг… По мне так лучше Советы, нежели эти басурмане…» — «Отвяжись, Петрович, я тебе что, Совинформбюро? — гундел плешивый сосед. — Самому это ни хрена не нравится… Злой нынче немец пошел, вот как начнет всех крошить без разбора… Наши хотя бы немного разбираются, прежде чем стрелять…»

Дальше стало происходить что-то непотребное. Из подвала комендатуры немцы начали выгонять избитых людей в нательном белье. С ними не церемонились, били прикладами, пинали ногами. Если кто-то сопротивлялся, то налетала целая стая, била смертным боем. Несчастные стояли, держась кучкой, их было десятка полтора. Алексей похолодел. Не всех красноармейцев уничтожили во время штурма. Малую часть взяли в плен, а сейчас собрались показательно ликвидировать, чтобы преподать запуганному населению наглядный урок! Автоматчики обступили людей в исподнем, подталкивая к стене здания, орали и приказывали повернуться спиной. Но пленные не хотели смотреть в стенку, вставали лицом к людям. Их били, но они продолжали поворачиваться. «Черт с ними! — крикнул офицер. — Хотят видеть — пусть видят!» Надрывался неугомонный «тушкан»: «Эти люди воевали против германской армии и за это будут наказаны! Так случится с каждым, кто поднимает руку на немецких солдат! Смерть жидам и большевистской заразе!» Пленные стояли ломаной шеренгой, исподлобья смотрели на отделение автоматчиков, занимающее «расстрельную» позицию. У кого-то подкашивались ноги, их держали товарищи. Алексей узнавал лица, он видел их вчера на этой же площади. Бойцы комендантской роты, попавшие в ловушку. В центре шеренги стоял капитан Несмелов. Из него старательно выбивали дух, но так и не выбили. Лицо превратилось в заплывшую сливу, глаза — в еле различимые щелочки. Ему было больно, но он держался прямо. Глаза капитана скользили по толпе, словно он искал в ней кого-то знакомого, торопился найти, пока жив. «Тушканчик» продолжал орать: «Если кто-то не хочет умирать за жидо-комиссаров, загнавших Россию в нищету и деспотизм, если кто-то хочет послужить Великой Германии, которая щедро оценит их заслуги, — пусть выйдет из строя на два шага! Его немедленно напоят, накормят, предоставят безвозмездную медицинскую помощь!»

Легкое волнение пробежало по шеренге приговоренных к расстрелу. Кое-кто заколебался, но вперед не вышел никто. Выйти — значит обрести позор в глазах товарищей (которых через минуту все равно не будет). Их не так воспитали, это неприемлемо…

В этот момент взгляд Несмелова зафиксировался на Алексее. Макаров не ошибся — несостоявшийся комендант советского гарнизона смотрел именно на него. Тень пробежала по лицу Несмелова. Он шевельнулся, сглотнул, как-то нервно передернул плечами. Стали шире глаза-щелки. Он узнал капитана контрразведки! Почти невероятно, но так оно и было! Алексей почувствовал, как краска отливает от лица. Он кивнул, незаметно для окружающих, но понятно для коменданта. Несмелов, помедлив, тоже кивнул. Ясно, что «смершевец» не трус, не предатель, скрывается, как может…

— Фойер! — гавкнул унтер-офицер. Шквал огня обрушился на горстку красноармейцев, и они падали, отброшенные к стене. Раненых добивали, избавляя от мучений. Несколько секунд — и пятнадцать душ, сбросив телесные оболочки, устремились к небесам…

Люди пятились, кто-то судорожно крестился. Надрывно плакал ребенок. Автоматчики невозмутимо брали «МР-40» на ремень. Капитан вермахта стоял лицом к толпе, глаза лихорадочно бегали по лицам. У этого демона были хорошо развиты наблюдательность с интуицией! Алексей невольно попятился, глазки офицера пробежали мимо него. Потом вернулись, остановившись… Брови офицера взлетели, как рука в нацистском приветствии. Он еще колебался, испытывал неуверенность… Алексей продолжал пятиться за чью-то спину. Он тоже узнал этого гауптмана. Офицер командовал группой, штурмовавшей дом, где засели оперативники «Смерша». Возможно, с огорода и разглядел лицо убежавшего контрразведчика, зафиксировал в памяти…

Алексей оступился, невольно толкнул кого-то. И еще один взгляд, совсем рядом! Женщина смотрела весьма странно, предвзято, именно на него, а не на кого-то другого, словно знала, кто он такой. Он уже встречался вчера с этим взглядом на этой же площади. Дама та же самая — невысокая, в платочке, с тонким скуластым лицом. Только обстоятельства при этом были другие! Вчера он не должен был куда-то бежать, спасаться… На женские взгляды он плевать хотел! Люди смыкались, заслоняли его от глазастого офицера. Женщина в платочке осталась где-то сбоку, она не собиралась его задерживать. Сердце колотилось. Толпа пришла в движение, волнение немцев передавалось людям. «Никому не уходить с площади! — надрывался тем временем «тушканчик». — Всякий, кто попытается уйти, будет расстрелян!» Кто-то для острастки пальнул в воздух. Люди закричали, начинали метаться.

Алексей уже не хромал, стащил с носа очки, растоптал их, выбрался из толпы и припустил к бывшему зданию милиции, за которым находился нужный переулок. Дерево, поваленное взрывом, разбитое крыльцо… Из переулка выбежали двое с погонами ефрейторов, они вертели головами, передергивали затворы.

— Хальт! — заорал пухлогубый вояка, вскидывая ствол. Он бы выстрелил с перепуга, но капитан контрразведки был уже в родной стихии: лезвие ножа дважды перевернулось в воздухе, вошло в грудь, прошив нашивку на правой стороне: орла Третьего рейха, вцепившегося когтями в свастику. Солдат согнулся пополам, выпустил автомат, повалился на забор и, схватившись за рукоятку, выдернул из себя нож. Это оказалось ошибкой: кровь брызнула, как из брандспойта. Стегнула очередь, но Алексей ушел от нее, упав на бок. Взмах тростью, она нарисовала петлю в воздухе, и тяжелый набалдашник огрел по скуле второго ефрейтора. Тот рухнул, взмахнув руками, схватился за разбитую кость. А ведь капитан чувствовал, что рано или поздно эта «тросточка» пригодится! В запасе оставались жалкие секунды. В переулке никого, а вот сзади… Он схватил валяющийся на щебенке автомат, побежал, пригнувшись, затем распластался в траве и пополз под прикрытие бревенчатого сруба колодца. Целая ватага солдат выбежала в переулок. Не видя противника, они помчались вперед. Слепыми надо быть, чтобы пробежать и не заметить! Он начал стрелять, уперев магазин в землю. До чего же неудобная «стрелялка»! Автомат вибрировал. Для эффектного огня надо упор раскладывать, но когда с таким дефицитом времени? В один присест Алексей выпустил весь магазин. Трое попадали, изрешеченные пулями, — молодые, вихрастые, белобрысые, так и не успевшие раскаяться, что пришли с войной в чужую страну… Четвертый был ранен, катался по земле, путаясь у выживших под ногами. Несколько человек залегли под забором, стали огрызаться короткими очередями. Алексей выхватил «ТТ», стиснул его обеими руками, стал ждать. Согласно уставу, стрелять из пистолета в Красной Армии полагалось с вытянутой правой руки, повернувшись боком. Но однажды он обнаружил, что с двух рук удобнее — выше кучность, точность попадания, отдача менее чувствительна. Еще бы свой корпус не подставлять врагу во всей красе…

Он дождался: поднялись два солдата, припустили по переулку. Один залег через несколько шагов, другой решил переплюнуть товарища и получил пулю в бок. Вопли раненого огласили переулок. Показалась рука, сделала замах, отправляя в полет «колотушку». Алексей покатился за колодец. Взрывом тряхнуло маленький бревенчатый сруб, но даже уши не заложило. Он уже предчувствовал, как валят фашисты в дыму! Ему же этот дым — неплохое подспорье. Он поднялся на колени, пробрался через пролом в ограде, обнаружив себя в дебрях полыни и крапивы. За растительностью ветхий сарай, пристройка с летней кухней. Испуганно ахнула женщина, заскрипели половицы. Он промчался мимо кухни, не без юмора отметив, что из трубы вьется сизый дымок (война войной, а кушать людям надо), кинулся за поленницу с дровами. Еще один рывок — за угол дома, в какой-то боковой проулок, не имеющий выхода на Подъемную улицу. Но, по ощущениям, эта улица была где-то близко. Он бежал, катился, перепрыгивал через препятствия, углубляясь в дебри частного сектора. Несколько раз нелогично менял направление, крушил ограду. На него с тоской смотрели какие-то люди, не все в этот час ушли на площадь.

Наконец Алексей в изнеможении опустился на завалинку рядом со слепым стариком, тот сидел, подавшись вперед, опираясь на тросточку, и курил самокрутку. Он слышал шум, на слух не жаловался, но давно разучился проявлять какие-либо эмоции. Старик повернулся к нему, глубоко затянулся. Погоня отстала, в далеком переулке хлопали выстрелы.

— Отец, дай затянуться, — попросил Алексей.

Старик поколебался, потом протянул ему цигарку:

— Затянись, сынок…

Самосад был что надо, и Алексей надрывно закашлялся. Вторая затяжка прошла удачнее. Он выдохнул дым и с наслаждением откинул голову. Голова закружилась. Появилось глупое желание засмеяться.

— Хорошо тебе, сынок? — прошептал старик.

— Замечательно, отец… Держи свое «химическое оружие».

— Да кури, чего там, — отмахнулся старец. — Я себе еще скручу.

— Ну, ладно, спасибо. — От третьей затяжки окончательно поплыла голова. Не хотелось шевелиться, куда-то идти. В межквартальных дебрях перекликались немцы, матерились подтянувшиеся полицаи.

— За тобой гонятся, сынок?

— Ага, за мной, — кивнул Алексей. — Не понравился я им.

— Бывает, — вздохнул старик. — А ты кто — еврей, цыган, коммунист, красный солдат?

— Идиот я, отец. Полный идиот, проваливший задание начальства. Надо исправлять, но как? Знаешь, я пойду. — Алексей, пошатываясь, поднялся. — Если придут сюда супостаты, сможешь им сказать, что никого не видел?

— Да я и так тебя не видел, — кивнул «абориген», вытаскивая из кармана кисет с табаком. — Ты у меня навроде пятна в глазу. Еще в германскую шрапнелью шарахнуло, полгода по госпиталям мыкался. Лицо зажило, а вот глаза так и не видят…

«Да и хорошо, что слепой, — подумал Алексей. — Лучше не видеть этот мир, нет в нем ничего светлого и радостного, помимо того, что обещают»…

Он отряхнулся в переулке, заправился и, уже не хромая, зашагал на север. Попутно размышлял. Капитан, засекший его на площади, знал, что Макаров — сотрудник «Смерша» (покойный Петр Силантьевич оповестил об этом всю улицу), отсюда такой интерес к его персоне. Люди из абвера понимали, если где-то «Смерш», значит, что-то замышляется. А что интересного может находиться в данном квадрате, кроме секретного объекта за Шагринским лесом? Поэтому ловля продолжится.

До ближайшего проулка было метров семьдесят. Район, казалось, вымер. Но нет, со стороны Центральной улицы лихо вывернул мотоцикл с коляской, за ним еще один! Блеснула кокарда на офицерской фуражке.

— Хальт! — резануло по ушам. Простучала предупредительная очередь. И откуда они берутся! Пришлось опять прыгать на корточках, когда предупредительные выстрелы переросли в стрельбу на поражение. Последние метры до переулка Алексей летел, как ошпаренный, мысленно поздравил себя, что пока еще жив, и помчался дальше — к руинам мебельной фабрики, при штурме которой особо постарались советские танкисты. Ограда фабрики лежала в пыли, кирпичные корпуса за оградой были разрушены до основания. От мощных когда-то стен уцелели лишь фрагменты. Возвышались горы мусора, металлолома, посреди двора лежали останки подъемного крана. Он припустил между цехом и небольшим строением фабричного управления, на котором еще красовался ободранный нацистский плакат: мускулистый солдат вермахта с лицом суровым, как само воздаяние, сжимал мозолистый кулак, в котором трепыхались похожие на червей людишки, по задумке автора наглядной агитации, «большевики и жидо-комиссары». В «ТТ» оставалось пять патронов, в кармане — две запасные обоймы. Ни ножа, ни даже тросточки — все посеял. Он залег в углу за грудой искореженного железа. Оба мотоцикла уже неслись по переулку. В каждом — экипаж из трех человек. Первый промчался дальше, в коляске сидел офицер с поблескивающей кокардой на фуражке. Второй резко остановился, перегородив переулок. Солдаты спрыгивали на землю, настороженно озирались. У мотоциклиста был «МР-40», у остальных карабины «Маузер-98 К». Полная амуниция, прорезиненные плащи, маскировочная сетка на шлемах. Троица посовещалась, потом солдаты, растянувшись цепью, двинулись к руинам фабрики. Надоело постоянно принимать бой! Уходить надо, пока не собрали всех немцев в городе. Отсюда до леса уже немного… Алексей начал отползать, потом поднялся, припустил вприпрыжку за угол…

За зданием управления начиналась свалка, за ней пересохшая сточная канава из бетонных полуколец. Он распластался в канаве, прислушался. Сбоку перекликались немцы. Там всего трое. Пока осмотрят порушенный цех, пройдет масса времени. Подкрепление получат не сразу. Канава выведет в лес, где-то ведь должен обрываться сток. Есть еще трое на первом мотоцикле, они где-то там, впереди, на это «обстоятельство неодолимой силы» он повлиять не мог…

Канава тянулась в стороне от вспомогательных фабричных корпусов. Здесь забор был не разрушен, она пролегала у его подножия. Голоса за спиной становились какими-то рваными, то затихали, то снова «ласкали» слух. Где-то впереди заработал мотоциклетный мотор, кашлянул несколько раз и затих. Обозначился пролом в заборе. Алексей остановился, привстал на коленях и внимательно огляделся. Территория фабрики обрывалась, с севера ее ограничивал аналогичный забор. Он метнулся в пролом, перелез на другую сторону. Сердце призывно заколотилось, он все же вышел из города! Впереди за грядой кустов возвышался осинник. Местность понижалась перед кустами. Оказалось, что по лощине проходит дорога, правда, колея уже поросла травой. Она огибала с севера территорию фабрики, и неизвестно, в какие концы пропадала. Судя по ее виду, это была не та дорога, что вела на объект «Waldhutte». Та дорога была где-то рядом, но Алексей пока не сориентировался. Он присел за ивой, склонившейся над колеей, снова прислушался. Фабрика затихла — вымерли они там? За поворотом вдруг взревел мотоциклетный мотор и заглох. Хоть какая-то ясность…

Дорога забирала влево, повторяя форму лощины. В колее стоял тот самый мотоцикл с офицером в составе экипажа. К сожалению, не тот капитан, что мозолил глаза на площади. Сравнительно молодой мужчина в пехотной форме обер-лейтенанта. Начищенные сапоги, фуражка с задранной тульей. Кобура была расстегнута, «люгер-парабеллум» он держал в руке. Мужчина, прислонившись к люльке, озирался по сторонам. Один из солдат ковырялся в моторе, так некстати сломался «железный конь». Второй прохаживался по другой стороне дороги, держа карабин на изготовку. За спиной солдата висел походный ранец, поверх которого была наброшена утепленная форменная куртка. Алексей лежал метрах в тридцати от этой компании. Можно было мимо пройти, отправиться своей дорогой, всех фрицев все равно не уничтожить. Но очень уж симпатично смотрелась офицерская форма. Захотелось такую же. Размер практически совпадал. Не соваться же на секретный объект в «костюме нищего»?

Подкрасться незамеченным было невозможно. Поднять стрельбу — сбежится весь город. Те трое точно прибегут, они и так неподалеку. За жидкой лесополосой проглядывал фабричный забор. Почему-то вспомнился практически бесшумный ампуломет — несуразное оружие Красной Армии на начальном этапе войны. Громоздкий лафет из сваренных стальных труб, ствол с патронником, прицельное приспособление. Все это «несчастье» было неповоротливо, весило 28 килограммов. С ампулометом справлялись трое — наводчик, подносчик и заряжающий. Ампула с горючей смесью выбрасывалась на 250 метров, и в случае прямого попадания вражеская техника (живая сила, полевые укрепления) охотно сгорала. Проблема состояла в том, чтобы попасть и самому не загореться. Эти штуки применялись при обороне Ленинграда, и в целом с задачей справлялись. В 42-м производство ампулометов свернули, появлялись другие средства ведения боя: новые артиллерийские образцы, противотанковые ружья.

Офицер что-то бросил мотоциклисту. Тот захлопнул крышку багажника, используемую как хранилище инструментов, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель работал ровно, без пробуксовок. Офицер удовлетворенно кивнул. Одобрительно крякнул гуляющий по опушке обер-гренадер. Все трое рассаживались, когда за их спинами выросла фигура! Они не слышали за треском мотора, как кто-то подбегает. Два выстрела из «ТТ» — больше и не надо. Мотоциклист уткнулся лицом в руль, сидящий сзади повалился на сослуживца. Офицер, гнездящийся в коляске, резко повернулся, холеное лицо исказилось от страха. Он начал подниматься — искривленный позвоночник свела судорога. Стрелять (то есть «портить шкурку») не хотелось. Багажник на закорках оставался открытым, Алексей выхватил из него тяжелый гаечный ключ, шарахнул плоской гранью по виску. Офицер издал неприличный звук и потерял сознание. Ноги стали разъезжаться. Алексей подхватил его, пристроил вниз головой поперек люльки, забрал автомат, а сам стал пятиться за приземистую, расползшуюся по оврагу лещину. Он лежал за ней, наблюдал. Трое на втором мотоцикле где-то здесь, они не могут покинуть территорию без приказа, вряд ли у них есть рация. Терпения не хватало, местность за дорогой, прилегающая к фабрике, не подавала признаков жизни. Играют с ним, что ли? Он вскинул руку с часами. День неторопливо тащился, скоро три часа пополудни. Слишком многое вместил в себя этот день, а результатов бурной деятельности как не было, так и нет. Мертвые солдаты «паровозиком» сидели на мотоцикле. Тот, что сзади, доверчиво положил голову на спину «пилота». С этими все было ясно. Внезапно офицер застонал, сполз с люльки, сел на землю, привалившись к ней спиной, открыл мутные глаза и начал ощупывать пострадавшую голову. Последняя плохо соображала, он не понимал, что происходит. Но рука машинально потянулась к кобуре, впрочем, упала, сил извлечь пистолет не хватило. Он попытался подняться, снова схватился за край коляски. Пришлось Алексею снова пуститься в путь. Офицер услышал шаги, обернулся, снова потянувшись к кобуре. Алексей ускорился и сильно ударил его во второй висок. Офицер повалился, как набитое песком чучело. Округа, как ни странно, безмолвствовала. Далее Макаров работал быстро. Стащил солдат с мотоцикла, у одного позаимствовал пару запасных магазинов к автомату, с другого снял походный ранец, вытряхнул содержимое в траву, а ранец надел на себя. Схватил офицера за шиворот, поволок за лещину. Пока тащил, тот опять начал издавать какие-то звуки. Он аккуратно спустил его вниз, чтобы не испачкать мундир, забрал пистолет и, вскарабкавшись наверх, распластался за лещиной. Терзало неясное беспокойство. Но фабричный забор за опушкой помалкивал. Он терпеливо выждал несколько минут, потом снова скатился вниз. Обер-лейтенант стоял на четвереньках, смотрел на него мутным взором. Кобуру он уже проверил и не обнаружил в ней «парабеллума».

— Кто ты такой, черт тебя подери? — прохрипел он по-немецки. — Что ты хочешь?

— Я много чего хочу, — усмехнулся Алексей. Язык Гёте, Шиллера и Йозефа Геббельса он знал почти в совершенстве. Хотел он действительно многого: мира во всем мире, чтобы Германия поскорее загнулась и советские люди перестали гибнуть (а также всех погибших вернуть обратно), чтобы в Советской стране воцарились мир и справедливость без всяких репрессий, перегибов и «головокружений от успехов». Имелось и «узкое» пожелание: выловить в ручье золотую рыбку и упросить ее сделать так, чтобы гитлеровцы не спешили с вывозом архивов. — Но ты о моих желаниях уже не узнаешь, господин обер-лейтенант.

Он ударил офицера в горло — жестко, не оставляя никакого шанса. Тот захлебнулся, испустил дух. Несколько минут ушло на то, чтобы снять с него одежду. Алексей аккуратно свернул галифе, китель, уложил в ранец, сверху пристроил ремень с кобурой, фуражку, пришлось помять горделиво выпяченную тулью. Места для сапог уже не осталось. Он примерил, оказались впору, даже чуть великоваты. Решил оставить себе. После этого с любопытством повертел офицерское удостоверение: обер-лейтенант Теодор Вальтман, 31 год, 49-й отдельный мотопехотный батальон сил специального назначения. «Податель сего» был мертв и уже начал синеть. Ох, уж эта неистребимая привычка все доводить до конца… Он взял мертвеца за лодыжки, потащил за изгиб лощины, где забросал сухой листвой и ветками. Видимо, так увлекся, что ослабил внимание…

А через кустарник уже ломились трое солдат с каменными лицами! Нарисовались, мать их за душу! Что не давало это сделать раньше? Возможно, подвела «глухая» зона — необычная акустика в этой покатой лощине, и они на фабрике просто ни черта не слышали. Все обшарили, задались вопросом: а где остальные с господином обер-лейтенантом? Отправились искать…

Алексей попятился. Поздно, его заметили! Очередь простучала над головой, хорошо, что успел присесть и не выскочил на открытое пространство! Он полоснул, кувыркнулся обратно за лещину — наполовину висел в овраге, а верхняя половина туловища оставалась еще за деревом. Его позицию засекли. Пули срезали ветки перед носом, земля полетела в глаза. Прицелиться было невозможно. Бежать? Нельзя, поднимется тревога, пойдут облавой, на объекте объявят повышенную готовность. Он усиленно моргал, ловил мишени в прицел. Солдаты ползли, стреляя короткими очередями, не давали поднять голову. Один перебежал за дерево, сел там на колени. Тот, что по центру, прыжками бросился к мотоциклу. Алексей выстрелил, но тот уже скорчился за грудой железа и выкрикивал: «Вайсман, зайти справа! Абель — левый фланг!» Из-за мотоцикла вылетела граната, понеслась к орешнику. Алексей заерзал, сполз вниз и покатился на дно лощины, собирая камни и маты. Взрывом разодрало мощный куст, треснул ствол. Осыпь вперемешку с ветками и стеблями покатилась вслед за ним, но он рывком подался прочь, лишь чудом не угодив под завал. И припустил влево — туда, где спрятал обер-лейтенанта. Бежалось тяжело, трясся ранец за спиной. Пять секунд на отдых, хотелось бы больше, но раз такое дело… Вся надежда была на то, что побегут к оврагу, посчитав его убитым или заваленным. Он рвался наперерез, сжимая автомат. Обернулся солдат, идущий по левому флангу, — он приближался к оврагу и услышал треск слева от себя… Свинец разорвал китель, он заорал, как подорванный — страшно не хотел отправляться в страну мертвых, потом захлебнулся кровью, затих. Нападение было быстрым, немцы не ожидали. Они привыкли действовать размеренно, вдумчиво, а тут такая свистопляска… Оба залегли на краю лощины, а Алексей прыжками несся к мотоциклу, выплюнул очередь, прежде чем упасть. Приподнялся, руку в багажник, нащупал какую-то стальную муфту, издал заупокойный вопль и швырнул ее как гранату!

И ведь попались на удочку! Оба закричали от страха, не разобрались. Алексей подлетел, стал стегать из автомата. Те отвечали, один стоял на коленях в орешнике, другой метался правее, захваченный врасплох. Оба били, не целясь, абы куда, а он целился! Тот, что справа, продолжал орать — уже со свинцом в груди, даже палец пристыл к спусковому крючку — автомат трясся, пока не опустел весь магазин. Второму пуля попала в каску, он повалился навзничь, раскинув руки.

Алексей облегченно вздохнул, неземные какие-то нагрузки… Состояние отвратительное, словно оброс избыточной массой, ноги еле волочились. Он чувствовал себя средневековым рыцарем в доспехах, слезшим с лошади… Подошел к последнему, чтобы добить. Обер-гренадер лежал, оскалившись, разбросав конечности. В автомате было пусто, он передернул затвор — все равно пусто. Экая досада! Хотел нагнуться, чтобы забрать автомат и добить врага его же оружием, но тот вдруг распахнул глаза! Мускулистый светловолосый молодчик лет двадцати семи. Глаза навыкат, бледный, как призрак. Каска слетела с головы, волосы, мокрые от пота, стояли дыбом. Он рявкнул что-то гортанное, схватил Алексея за руку. И ведь вывел, паршивец, из равновесия! Не успел опомниться, как немец схватил его за ворот второй рукой, в мускулистых лапах таилась невероятная сила! Ноги потеряли опору, завертелась земля, он куда-то падал… Почему все так плохо? Расслабился, «доверился» фашисту… Туша орущего обер-гренадера придавила его к земле, стальные лапы сжимали горло. Немец хрипел, злорадно скалился, сжимая удавку. Растерянность, какой-то безумный страх, неужели вот так все кончится?! Алексей извивался, пытался ударить его ногой, но нижние конечности противника его блокировали. Дышать было нечем, голова разрывалась, бешеные круги плясали перед глазами. Он схватился за волосы на затылке фашиста, рвал их, тянул от себя. Но сила в пальцах уже была не та, он постепенно слабел. Выдавить глаза тоже не получилось. Последняя попытка — дотянуться до пистолета — тоже провалилась, мешала туша, полностью его накрывшая…

Сознание угасало, и Алексей почти смирился. Но не пришел еще час капитана контрразведки предстать перед вечностью. Он практически выбыл из игры, когда раздался хруст лопнувшей черепушки. Кто-то подошел сзади и приложил знакомый гаечный ключ к голове обер-гренадера. Никогда ему уже не стать ефрейтором… Ослабла хватка, разжались пальцы. Последовал второй удар — добивающий. Силачом-тяжеловесом спаситель, мягко говоря, не был, но как-то стащил с него тушу, обливающуюся кровью и рвотой.

Потом его приводили в чувство хлесткими пощечинами. Но до конца так и не привели. Он слышал чей-то приглушенный голос, его куда-то вели, грузили в коляску, как парализованного инвалида, ревел мотор, кто-то пристраивался рядом…

Глава восьмая

Может, ангелу-хранителю надоело на все это смотреть и он спустился по его бренную душу? Странная мысль возникла, когда он очнулся. Впрочем, обознался, если Бога нет, то и с ангелами туго…

Алексей лежал на траве в какой-то низине, окруженной кустарником, рядом журчал ручей. На голову тонкой струйкой лилась вода из немецкой фляжки. Дышать он, в принципе, мог, но шею до сих пор сдавливал обруч. На него пытливо смотрели женские глаза. А говорят, что у войны не женское лицо…

— Все, хватит, не лей больше, — прохрипел он. — Очнулся, достаточно… — и, приподнявшись, посмотрел по сторонам.

Травянистая низина, вокруг кусты, за кустами лес. Солнце от полуденного положения склонилось градусов на тридцать. Позади журчал ручей, вытекал из кустов и там же пропадал. Автомат лежал рядом — никто на него не покусился. Пистолет — в кобуре. Рядом с автоматом — немецкий ранец. Любопытный глаз, похоже, заглянул в него, ранец был приоткрыт. Женщина завинтила колпачок на горлышке фляжки, убрала в вещмешок. Помимо фляжки, там было что-то еще — довольно длинное, угловатое. Она сидела на коленях, под рукой лежал немецкий «МР-40». «Штука нужная, — машинально подумал Алексей. — Без оной в наше сложное время — никуда». Женщина смотрела на него как-то странно, словно сомневалась, правильно ли сделала, что спасла. Она была невысока, в мешковатом одеянии, самую скучную часть которого составляла плотная холщовая юбка, закрывающая косточки лодыжек. Платок на голове, тонкое, какое-то остроконечное лицо, плотно сжатые губы, большие серые глаза. Из-под платка выбилась прядь волос, она поморщилась, сняла платок. Пепельные волосы были коротко пострижены, по плечам не рассыпались, но лицо кардинальным образом изменилось, приобрело женственность, даже какую-то беззащитность, доверчивость. Ей едва ли было больше тридцати.

— Привет, — негромко сказала женщина. — Ты, наверное, удивлен.

«Мы уже на «ты», — констатировал Алексей.

— Не то слово, — пробормотал он. — Как лыжами по морде… Всем непоняткам непонятка…

— Иди, умойся, — сдержанно улыбнулась она. — У тебя блевотина с кровью на груди. Это не твое, но все равно противно.

Он с трудом добрел до ручья, опустился на колени, тер себя, избавляясь от «трупных» выделений. Озверевшая физиономия немца до сих пор стояла перед глазами. Когда вернулся, на поляне ничего не изменилось, только женщина снова обмотала голову платком. В принципе, правильно, лучше не отвлекаться, когда все так запутано и напряжено. В женской компании Алексей обычно не терялся, но сегодня что-то шло не так, он испытывал неловкость, какую-то глупую скованность.

— Вот так гораздо лучше, — разглядывая его, кивнула женщина.

Он сел на корточки, подтянул к себе автомат, прислушался. Лес жил своей беззаботной жизнью, журчал источник. Пернатая мелочь в кустах затеяла голосистую перепалку.

— Где мы? — спросил Алексей, невольно потирая шею, сдавленность в горле проходила, но очень медленно.

— Шагринский лес, — пояснила женщина, — примерно в трех верстах к северу от Калачана. Мы съехали с дороги на тропу, плутали какое-то время. Мотоцикл в овраге вон за теми кустами, — кивнула она острым подбородком. — Он больше не понадобится, не самое удобное средство. Я не волокла тебя на себе, не пугайся. Ты сам шел, но шатался, бессвязно разговаривал, похоже, ничего не помнишь. Объект, который нас интересует, расположен к северо-востоку от этой поляны. Еще восточнее — заброшенный песчаный карьер, местность вокруг глуховатая…

— Кто ты? — перебил ее Алексей. — И почему какой-то объект интересует НАС?

— Не знаю, как тебя, а меня он точно интересует, — произнесла она, растягивая слова. Русский язык был для девушки второй родной. Судя по плавности речи и характерной манере, «первым» был белорусский. В принципе, ничего удивительного, до городишка Езерище, что в Витебской области, рукой подать. — Старший лейтенант Кушинская Эмма Григорьевна, — представилась девушка. — Спецотдел НКВД, контрразведка, выполнение особых заданий.

Алексей исподлобья ее разглядывал. Что-то в ней было не так. Хотя что он понимает в бабах из контрразведки? 19 апреля 43-го года секретным Постановлением СНК СССР на базе Управления особых отделов было создано не только ГУКР «Смерш». Упомянутых контрразведок было три: «Смерш» наркомата обороны, народного комиссариата ВМФ и Отдел контрразведки «Смерш» НКВД. Где заканчивались полномочия одного ведомства и начинались полномочия другого — не все понимали. ОКР «Смерш» руководил комиссар госбезопасности Юхимович. Но подчинялось ведомство наркому Берии — известному интригану. При этом коллеги из наркомата обороны могли и не знать, чем занимаются сотрудники ОКР. Об этом мог не знать даже сам Верховный главнокомандующий, считающий Берию в доску своим…

И почему бы не женщина? Их так же готовят, натаскивают, обрабатывают. Женщину меньше подозреваешь, и порой они работают эффективнее мужчин.

— Я должен тебе верить? — пробормотал он. Верное представление все никак не выстраивалось.

— Мне все равно, — пожала она плечами.

— Ты одна?

— Есть еще три товарища. Они контролируют единственную дорогу, ведущую с объекта, и при необходимости сделают все, что в их силах. Это партизаны с Витебщины. Меня и еще двух товарищей забросили в леса под Езерище примерно месяц назад. Товарищи, к сожалению, погибли. — Она скорбно поджала губы. — Но командир отряда был в курсе операции, выделил людей. Надеюсь, ты понимаешь, что меня, как и тебя, интересуют архивы школы абвера на объекте «Waldhutte». Задание — воспрепятствовать вывозу архивов в Третий рейх. В крайнем случае, уничтожить. Мы давно окучиваем этот объект, и наши сотрудники в курсе, что планируют параллельные ведомства. Ты — сотрудник ГУКР «Смерш» капитан Макаров Алексей Витальевич. Прибыл в Калачан вместе с группой…

— Которая погибла, — проворчал Алексей.

— Мне очень жаль. Я сама из Белоруссии, училась в Минске, окончила курсы при республиканском наркомате внутренних дел. Участвовала в обороне Минска… вернее, в отступлении из Минска, — невесело усмехнулась Эмма. — Сейчас наш отдел базируется под Калинином. Только избавь меня от мучительных допросов, какой я вклад внесла в будущую победу, кого потеряла на этой войне, за кем замужем, кто мой непосредственный начальник…

— А ты замужем?

— Нет, — отрезала Эмма, — хотя однажды собиралась. Ну, хорошо, мой непосредственный начальник — полковник госбезопасности Пахомов Константин Сергеевич, получающий приказы непосредственно от комиссара ГБ Юхимовича. У меня есть значок ГТО, я — комсомолка, активистка, предана делу партии и неукоснительно выполняю приказы своих командиров. Хорошо ориентируюсь на местности, умею маскироваться, неплохо стреляю. А главное, тебе не подчиняюсь, хоть ты и старше по званию. Сам понимаешь, почему.

— Я дважды тебя видел, — задумчиво покачал головой Алексей. — Каждый раз — на площади перед комендатурой. Если ты знала, кто я такой, почему не подошла? Хотя бы в первый раз, когда город был наш.

— Прости, но мы из разных ведомств, и у каждого свое начальство. Я не имела права контактировать с кем-то еще. Второй раз у меня не было возможности, ты сам это помнишь. Немцы прорвали фронт неожиданно для всех и снова взяли Калачан, думаю, для того чтобы закончить свои дела в «Лесном домике». Но я шла за тобой, ты очень шумно уходил из города, согласись. Орудовал, как слон в посудной лавке…

— Тогда зачем ты меня спасла, если мы из разных ведомств?

— Ну, все-таки свой, — смутилась она. — Повсюду немцы, своих практически не осталось. У нас с тобой одно и то же задание… Досадно, что мы отчитываемся перед разными людьми, но это критическая ситуация, когда на карту поставлено слишком много. Надеюсь, наши ведомства смогут найти общий язык и как-то договорятся…

— Хорошо, хоть это понимаешь, — усмехнулся Алексей. — Спасибо тебе, Эмма Григорьевна, что спасла от верной смерти. Ты очень вовремя появилась, хотя могла бы и раньше обозначить свое присутствие, а не прятаться по кустам.

— Ты как-то сквозь зубы благодаришь, Макаров, — подметила девушка.

— Не люблю быть кому-то обязанным. Хотя на самом деле я очень тебе признателен.

Он замолчал. Сквозь звуки леса прослушивалась отдаленная канонада, словно гром рокотал. Хотя, вполне возможно, это и был отдаленный гром.

— Красная Армия на этом участке фронта оказалась в глупом положении, — снова заговорила Эмма. — Все части растеклись, действуют обособленно, связи зачастую нет, а резервы еще не подтянулись. До утра, если не дольше, этот квадрат будет точно под контролем немцев. Наше счастье, что их части обескровлены, не могут себе позволить продолжать наступление.

— Заинтересованные лица в абвере знают, что в Шагринском лесу отсиживается офицер «Смерша», питающий интерес к объекту «Waldhutte», — пробормотал Алексей.

— Это не значит, что по лесу пойдут облавой с собаками, — пожала плечами Эмма. — Шагринский лес — большой, а немцев мало, все свои силы они сосредоточили в Калачане и на секретном загородном объекте. Еще им нужно контролировать дорогу, по которой с объекта пойдет грузовой транспорт. К твоему сведению, вывозить будут не только интересующие нас архивы. Там располагался центр связи, секретная радиослужба, парочка исследовательских лабораторий, служба радиоперехвата — функабвер. А это рабочая документация, куча оборудования, радиостанции, пеленгационная техника, шифровальные и дешифровальные устройства…

— Они уже могли все вывезти, — возразил Алексей, — если первым делом устремились на объект…

— Нет, еще не вывезли, — решительно качнула головой Эмма. — Уж поверь, я поддерживаю связь со своими ребятами.

— Голубиную? — усмехнулся он. — Изобрели телефоны, которым не требуются провода? Такие штуки, к твоему сведению, появятся лет через двести…

— Это не важно, на каком телепатическом уровне я общаюсь со своими сотрудниками, — отрезала Эмма. — Немцы орудуют на объекте, подготавливают эвакуацию, но пока ничего не вывозили. Они уверены, что имеют в запасе вагон времени. У них тоже бардак, насколько известно, колонна машин на объект еще не подошла.

— И откуда тебе все это известно? — недоверчиво пробормотал Алексей. — Ты располагаешь информацией, которой не располагает даже мое ведомство…

— У нас на объекте был свой человек, — приоткрыла завесу Эмма. — Немецкий антифашист, работник Коминтерна, по совместительству офицер немецкой разведки. Для тебя не секрет, что немецкая разведка абвер — структура разнородная, люди там служат самые разные. Большинство не любит Гитлера, но ратует за сохранение фашистского режима. Но есть и такие, что хотят его скорейшей ликвидации. Этот субъект был связан с нашим руководством и Генеральным штабом РККА. К сожалению, недавно он провалился, был расстрелян, после этого мы можем полагаться только на себя. Вопрос на засыпку, товарищ Макаров, ты идешь со мной выполнять свое задание? Это трудно, практически невозможно, но мы должны это сделать.

— Предпочел бы это сделать один, — буркнул Алексей.

— Мы не ставим вопрос подобным образом, — ехидно улыбнулась Эмма. — В противном случае тебе придется меня пристрелить. По дороге перекусим, у меня осталось немного хлеба и холодной картошки. Но в начальники не лезть, самостоятельно тропу не протаптывать, а следовать только за мной.

— Ты ведешь себя так, словно знаешь эту местность, — недоверчиво заметил Алексей.

— Знаю, — согласилась Эмма. — Я уже неделю хожу вокруг да около. Однажды немцы чуть не изнасиловали, еле отбрехалась. Пришлось доказывать, что у меня запущенная вшивость…

С этой женщиной, хоть тресни, было что-то не так! Мозги капитана контрразведки не засорила пропаганда, он умел критически мыслить, наблюдать, анализировать. Инстинкт самосохранения был развит превосходно (что не исключало авантюрный склад ума). Эта женщина ненавидела фашистов, ее действительно интересовали архивы абвера, и все же что-то с ней было не в порядке. Она не была врагом, но была ли она другом? Какие мысли вертелись в симпатичной головке? Сколько процентов правды было в том, что она наплела?

Но разбрасываться союзниками в данной ситуации было глупо. Он жив — одно из доказательств ее способностей.

Они двигались в северо-восточном направлении, иногда останавливались, прислушивались. Канонада рокотала на северо-западе, в районе Невеля. Возможно, в ту «степь» и стянуло советское командование основные силы, оголив южный участок фронта. Сердце Шагринского леса было непроходимо, как сибирская тайга. В стороне осталась низина с болотом, там гудел гнус, которому, судя по календарю, давно пора на покой. Эмма практически бесшумно шла перед ним, ступала плавно, обходила опасные груды бурелома, средоточия кустов. Она высоко поднимала ноги, обутые в резиновые сапоги, как-то плавно обтекала торчащие повсюду ветки. Колыхался вещмешок за ее спиной. Автомат висел на груди, такое ощущение, что она его и не чувствовала. В этой женщине таилась какая-то потрясающая выносливость. Казалось, она совсем не уставала. Несколько раз оборачивалась, мерила его насмешливым взглядом:

— А ну, не отставать, товарищ капитан! Вы же не хотите, чтобы вам лейтенанта дали?

Алексей не понимал, с чем связана эта насмешливость. Он с трудом выволакивал ноги из чавкающего месива, хватался за стволы деревьев, чтобы мимолетно передохнуть. А она без устали шла вперед и только набирала скорость. Чаща понижалась, кустарник вставал стеной. Под ногами теперь не только чавкало, но и хлюпало. Сапоги немецкого офицера пока справлялись. Эмма остановилась, задумчиво повертела головой.

— Что-то не так? — насторожился Алексей.

Она достала из кармана скомканный маленький тюбик, выдавила содержимое на ладошку и протянула ему:

— Держи, это немецкая мазь от комаров — их химическая промышленность делает и такое. Намажь лицо и руки. Комарам, конечно, плевать, но первые пятнадцать минут рьяно наскакивать не будут. Поверь, их здесь полчища.

— Спускаемся в болото? — нахмурился Алексей.

— А что, Макаров, нет вдохновения? — Она с ухмылкой смотрела, как он втирает в себя мазь. — Можно обойти, но потеряем время. Это недолго, главное, держись за мной, проскочим.

Он ловил себя на мысли, что ему начинает нравиться ее напевный мелодичный голос. Однако жутко раздражают ироничные нотки в этом голосе! Он явно угодил не в ту сказку. Темп движения снижался, Эмма всматривалась в еле заметную тропу под ногами. Вились стаи комаров, самые голодные, наплевав на достижения немецкой химической промышленности, атаковали лицо и сразу же вгрызались в кожу. Алексей терпел, комариные укусы — именно то, что можно и нужно терпеть! Не настолько совершенной оказалась Эмма в плане физической подготовки! Она оступилась, схватилась за ветку, но та сломалась, и девушка погрузилась почти по голенища в вязкую жижу! Алексей бросился к ней, подхватил под мышки, чтобы совсем не утонула.

— Не лезь, без тебя справлюсь… — прошипела она, отмахнувшись от него и хватаясь за ствол.

— Успокойтесь, девушка, — хмыкнул он, — вам есть что показывать, характер показывать не обязательно. Ну, провалилась, подумаешь, невидаль…

— Ой, ладно, Макаров, ты лучше помолчи, глядишь, за умного сойдешь, — пробормотала Эмма, выбираясь на сухую тропу. — Радуйся, но только потише…

Болотистую низину прошли за несколько минут, местность стала подниматься в гору. За спиной разочарованно гудел ненасытившийся рой. Снова начинался старый осинник, груды валежника. На поляне передохнули. Эмма стащила сапог, слила болотную воду. Развернула тряпку, в которую была завернута краюха ржаного хлеба, несколько треснувших яиц и еще одна тряпочка с печеной картошкой.

— Давай, Макаров, не стесняйся, — кивнула она на яства. — Надо съесть, пока не испортилось, когда еще удастся? В Калачане добрые люди собрали. Что с тобой? Ты ключи проглотил?

— Целую вечность не ел, — объяснил Алексей. — Эти сутки — настоящая вечность… — И поведал в нескольких словах, как оперативников потчевала семья предателей, а наутро они же сдали оперативников немцам.

— Ну, хоть накормили, — улыбнулась Эмма. — А я жила не у предателей, но тетушка оказалась настолько бедной, что неловко было брать у нее еду. Она совала перед уходом: возьми, дочка, немцы все равно отнимут, уж лучше тебя накормлю, чем этих вурдалаков. Я успела выбраться огородами, а они уже хату трясли… — В женских глазах промелькнула меланхолия, но тут же ее сменил саркастический огонек: — Макаров, не ешь с ножа! Ты и так весь злой и надутый… Хотя ешь, черт с тобой!

— Долго еще идти? — спросил Алексей.

— Нет, — покачала она головой. — Будь этот участок прямой и сухой, мы бы пробежали его за сорок минут. Скоро будет дорога, на ней пост…

Откуда она все знала? Они перебежали поляну, снова погрузились в лес. Дорога возникла внезапно, она пролегала за канавой и небольшим валом, увенчанным полынью и ядовитым борщевиком. Они лежали за косогором, уныло созерцали представшую картину. Это и была дорога, проложенная немцами от Калачана до объекта. Асфальтом ее не покрывали, но гравий выглядел ровным и укатанным. По обочинам торчали пни, при ее строительстве пилили деревья, чтобы уменьшить вероятность диверсий со стороны партизан. Дорогу перегораживал мобильный пост вермахта. Поперек проезжей части стоял мотоцикл с коляской. На обочине — легкий пятнистый внедорожник, еще пара мотоциклов со встроенными в люльки «MG-42». Прохаживались солдаты в прорезиненных плащах, при полной амуниции, настороженно смотрели по сторонам, иногда лаконично переговаривались. Вояки держались напряженно, чувствовали себя неуютно. В машине сидел военный в пилотке, накручивал диск телефонного аппарата, встроенного в переносную рацию. «Значит, провода уже протянули», — подумал Алексей. Пост выглядел солидно, здесь несло службу не менее дюжины военнослужащих вермахта. А благодаря наличию радиосвязи часть из них могла быстро реагировать на чрезвычайные ситуации.

— И что ты думаешь по этому поводу? — повернулась к нему Эмма.

— Встретили врагов — значит движемся в верном направлении, — пошутил Алексей. — Не могу не восхититься вами, барышня, вы прекрасно знали, где находится этот пост. Надеюсь, мы не собираемся его штурмовать?

— Нет, у нас другие планы.

— Кстати, Эмма, если ты такая информированная… Объект «Waldhutte» возник не на пустом месте, верно? До войны там что-то было?

— Конечно, — кивнула Эмма. — До войны там работал пионерский лагерь «Зорька». Иногда в нем проводились спортивные состязания — «Охота на лис», «Зарница», устраивались заплывы на Щучьем озере. Место было очень популярным. После шестнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года общественная жизнь в этом районе оборвалась. Карательные отряды уничтожили деревни Благое и Пионерка, находившиеся неподалеку. Жителей там было немного — и тех уничтожили. Территорию — гораздо превышающую размеры лагеря — обнесли колючей проволокой, заново уложили дорогу из города. Пионерские бараки снесли, вместо них построили какие-то мощные сооружения вроде ангаров и десяток финских домиков. Ввели режим закрытой территории. Ловили всех любопытных и расстреливали, кто-то пропадал без вести. Потом сюда согнали военнопленных, вели подземное строительство под руководством немецких инженеров строительной организации Тодта. Больше этих пленных никто не видел…

— Тихо!.. — зашипел вдруг Алексей.

От группы солдат отделился плечистый здоровяк с заплывшим лицом и вразвалку направился в их сторону! Видимо, справить нужду в стороне от своих. Но что-то почуял, возможно, ветер подул от леса. Он остановился, прислушался. Широкая лапа взялась за рукоятку автомата, висящего на груди. Эмма сделала большие глаза, прижала палец к губам. Как будто это не он ее предупредил! Они застыли, почти перестали дышать. Гренадер настороженно водил головой, разглядывал кусты, определенно что-то услышал. В глазах появлялся хищный огонек, сжалась челюсть. Он взял автомат на изготовку, сделал попытку забраться на косогор. Доболтались! — мысленно чертыхнулся Алексей, он тоже нащупал автомат и стал ждать. По такому «шкафу» трудно не попасть. «Заодно и проверим, насколько точно она умеет стрелять», — мелькнула мысль…

Солдат оступился, упал на колено и выругался. Товарищи на дороге засмеялись, выкрикивали что-то обидное. Он злобно ругнулся в их адрес, но дальше не полез.

Тем временем радист в машине бросил телефонную трубку и нацепил наушники. Потом стащил их с себя, позвал унтер-офицера, который прохаживался по обочине. Последний внимательно выслушал доклад, кивнул, повернулся к солдатам и что-то передал по цепочке. Особого фурора новость не вызвала, но немного оживила.

— Мы же не собираемся ликвидировать этот пост? — прошептал Алексей.

— Мне бы волю, я бы с удовольствием… — процедила сквозь зубы Эмма. — Пошли отсюда по этой же канаве, на северо-восток…

Они, пригнувшись, отдалялись от поста. И снова Алексей с трудом поспевал за Эммой. Девушка остановилась передохнуть. Она раскраснелась, тяжело дышала. Ослабила завязки косынки, непослушные пряди тут же устремились со лба. Пост остался за деревьями. Вдруг с той стороны донесся гул. Он делался громче, надрывнее. Работали несколько мощных моторов. Эмма облизнула пересохшие губы, сделала знак — ложись! Они опять укрылись за косогором, ждали. К посту приближалось что-то тяжелое, и не одно. Пришлось набраться терпения.

Когда колонну остановили для проверки документов, двигатели продолжали работать на холостых оборотах. Вскоре трехтонные «опели-блиц» — излюбленные грузовые машины вермахта — проследовали мимо, их сопровождали еще четыре машины. В кабинах находились водители и по одному охраннику. Первые две единицы автотранспорта были самые обычные, с деревянными бортами, со стальными дугами в кузове, на которых колыхался брезент. Замыкающие машины представляли интерес. Их кабины были обшиты толстыми стальными листами, в передней части имелись дополнительные фары, а на кабинах — что-то вроде небольшого прожектора. Судя по звуку, машины оборудовали форсированными двигателями, и с натяжкой их можно было назвать вездеходами. Они были раскрашены камуфляжными пятнами и имели закрытые стальные (возможно, даже герметичные) кузова в форме «домика» с усеченной крышей. Сизая гарь вырывалась из выхлопных труб. Чадя и громыхая, колонна прокатила мимо и исчезла за деревьями.

— Пустые идут… — пробормотал Алексей.

— На объект за грузом, — согласно кивнула Эмма, — больше некуда. Что подтверждает нашу теорию: объект еще не эвакуировали.

— Но если они быстро загрузят эти машины… — хрипло проговорил Алексей, не узнавая своего голоса.

— Не надо паники, товарищ капитан, — покосилась на него девушка. — Немцы — не русские, впопыхах работать не будут. У них все по порядку, по документации, по накладным. Я уверена, что у нас есть время. Раньше темноты колонна обратно не пойдет.

— А если пойдет? Наши войска в любой момент могут сорваться в наступление… Подожди, я скоро вернусь…

Он вскарабкался на косогор, скатился вниз и пополз по высокой траве к дороге. Мобильный пост остался справа за деревьями. На проезжую часть выходить не стал. Колонна уходила куда-то вправо, слышался ее тающий лязг. Несколько минут он лежал в траве, ожидая, что проедет кто-то еще. Но в лесу было тихо. Чертыхаясь сквозь зубы, Алексей начал отползать…

Когда он перевалился за косогор, то обнаружил интересную картину. Эмма скорчилась на дне канавы. Глаза ее возбужденно поблескивали. Рядом с девушкой валялся раскрытый вещмешок. У уха она держала занятную штуковину прямоугольного сечения и глухо бормотала в выступающий в нижней части микрофон:

— Алесь, повторяю, они только что проехали… Четыре грузовых «опеля», идут порожняком… У двух — бронированные герметичные кузова, подозреваю, что именно они и предназначены для транспортировки архивов… Со мной находится капитан контрразведки Макаров… Прием, Алесь… — Она отпустила переключатель на боковой стенке устройства, стала слушать. Потом опять его надавила. — Да, конечно, капитан советской контрразведки, какой же еще? Ждите, Алесь, колонна должна проследовать мимо вас… Уже проезжает? Отлично, минут через пятнадцать встречайте нас…

Она завершила сеанс связи, задвинула в корпус антенну, закрутила колпачок, запихнула переговорное устройство в рюкзак и раздраженно покосилась на Алексея. Профаном в современной технике он себя не считал, всегда знакомился с новинками, если представлялась возможность. Эмма только что продемонстрировала американскую портативную радиостанцию двусторонней связи «SCR-536» — для работы на небольших расстояниях. Дальность действия устройства едва превышала полтора километра. Чего-то более компактного в 43-м году промышленность предложить не могла. В длину рация достигала 40 сантиметров, с выдвинутой антенной — еще столько же. Алюминиевый корпус, окрашенный темно-зеленой краской, в разрезе — прямоугольник, со сторонами девять и тринадцать сантиметров. Для управления рацией хватало одной руки. Она весила чуть больше двух килограммов, работала на новейших миниатюрных радиолампах в диапазонах частот от трех с половиной до шести мегагерц. Внутри — батарея с неплохой емкостью, аппаратный отсек. Устройство было примитивно, как пять копеек, обеспечивало вполне приличную голосовую связь. Управлялось нажатием и отпусканием клавиши на корпусе. Регулятор громкости не предусматривался. Кнопок включения и выключения тоже не было — отворачиваешь колпачок, вынимаешь антенну, и устройство готово к работе. Менять волну нельзя — действовали заводские настройки. Нажимаешь кнопку — говоришь, отпускаешь — слушаешь. В американской армии устройства пользовались бешеной популярностью, их прозвали «handie-talkie» — «ручная говорилка».

— Ага, у нас имеется портативная американская радиостанция, — задумчиво подметил Алексей.

— Имеется, — кивнула Эмма. — Тебя что-то настораживает?

— Только то, что советское правительство их практически не закупает.

— Ошибаешься, — возразила она. — С одной стороны, да, советское правительство предпочитает закупать громоздкие неудобные радиостанции, которые лучше всего перевозить на внедорожниках типа «ГАЗ-64». У них характеристики лучше, они хорошо работают в лесу, в горах, под дождем — в отличие от этой слабенькой «говорилки». Однако несколько десятков таких устройств мы все же закупили, и часть их пошла в ОКР. Барахло, конечно, связь отвратительная, деревья мешают. Но лучше такая, чем никакой, верно?

— С кем ты разговаривала?

— Скоро ты с ними познакомишься. Это партизаны из отряда товарища Гриневского. Отряд действует на севере Белоруссии, он контролирует несколько деревень, крупный райцентр и постоянно пакостит немцам на железнодорожном перегоне Славничи — Межецк. Гриневский выделил мне трех парней, у нас есть взрывчатка, средства связи, небольшой запас боеприпасов… Пошли, Макаров, время не ждет…

Глава девятая

За поворотом начинался участок со скалистой местностью. Они перемещались короткими перебежками. Эмма усомнилась, что здесь стоят немецкие посты, и все же предложила соблюдать осторожность. Дорога втягивалась в небольшой скалистый массив. Две гряды нависали над дорогой. С боков их поджимали кустарники, под ними простирались болотистые низины. Каменные глыбы вросли в землю, их покрывали клочки лишайника. Эмма присела за камнем, жестом позвала Алексея. Он добрался до нее, привалился к камню.

— Видишь вот эту штуку? — Эмма кивнула на зависшую над дорогой глыбу. — Семен Камарник — опытный взрывник. Он знает, как подорвать эту скалу, чтобы она упала на дорогу и перекрыла проезд. У нас четыре килограмма динамита, этого должно хватить. Взрывчатка уже помещена под скалу и замаскирована. Бикфордов шнур засыпан листьями и ведет в низину. Если его поджечь, через тридцать секунд будет взрыв. Колонна встанет перед завалом и дальше не пойдет. Объездной дороги нет. Влево, вправо — увязнут в болоте, упрутся в лес, в скалы. За озером Щучьим есть дорога на восток, но немцев она не устроит, поскольку ведет в расположение Красной Армии. Да и трудно им будет здесь развернуться — проезжая часть очень узкая. Начнут выбираться задним ходом, мы будем со скал расстреливать их в упор, забрасывать гранатами, которых у нас по пять штук на брата… В этом плане объект расположен неудачно, слишком мало подъездов к нему. Но во время строительства это немцев мало волновало.

— Я так понимаю, это план на крайний случай. — Алексей скептически почесал переносицу. — Вас мало, вы не можете не понимать, что конвой всех уничтожит. Повредить гранатами бронированный транспорт — проблематично. Подгонят экскаватор, разберут завал… Но согласен, это работает только в том случае, если у немцев вагон времени. Объект далеко?

— В том-то и дело, что объект рядом, — усмехнулась Эмма. — Дорога уходит вправо, через бугор, с него все видно. Там позиция наших парней. От бугра до места подрыва — две минуты бодрой рыси по тропе в кустах. Она давно протоптана. Если мы заметим с поста наблюдения, что с объекта уходит груженая колонна… мы успеем взорвать скалу. К моменту ее подхода проезд будет перекрыт. Немцам придется вручную перетаскивать свои ящики через завал, но прежде — сразиться с нами… — Она как-то приосанилась и высокомерно посмотрела на него.

— Героически погибнуть — это тоже вариант, — улыбнулся Алексей. — Но у немцев будет время уничтожить груз. Этого допустить нельзя. Архивы абвера должны быть у нас. Только при таком условии допускается погибать. Иначе — бессмысленно, потомки не оценят. Улавливаешь мысль?

Эмма посмотрела на него как-то странно, но кивнула. Снова в этом деле было что-то не так. Больше недели она с кучкой партизан находились вблизи объекта. Сама Эмма иногда посещала город. Позавчера его отбили у немцев. Что не давало в течение суток выполнить задание — без героизма, без жертв? Приди в комендатуру и предъяви свои полномочия, пока то же самое не сделал «Смерш», глядишь, успели бы первыми. Никто же не знал, что немцы снова возьмут Калачан. Вместо этого партизаны (или кто они такие?) оставались, где были, сидели на своей взрывчатке, наблюдали за базой. Словно знали, что снова переменится власть! Надо быть осторожным. Но какого черта Эмма спасла его от смерти, предложила «сотрудничество»?..

Вдруг посыпалась каменная крошка, и из-за валуна выбрался мужчина, похожий на лешего. В таком наряде уместно передвигаться прыжками на четвереньках. Он так и делал! Алексей от неожиданности вскинул автомат. Эмма шикнула, отвела ствол. «Леший» подполз, сел на корточки, оказавшись улыбчивым молодым человеком с зелеными смешливыми глазами и курносым профилем. Ободранный маскировочный халат поверх легкой фуфайки смотрелся, конечно, впечатляюще. Борода по молодости лет еще не росла, но желтоватый пушок топорщился на скулах и подбородке. На ремне у парня болтались два набитых подсумка, за спиной висел плоский вещмешок. В руке он держал «ППШ» с прикладом, испещренным насечками, видимо, по числу уничтоженных фашистов.

— Привет, я — Василь, — добродушно улыбнулся он, протягивая черную от грязи руку. Запашок от парня исходил соответствующий, можно представить, сколько дней он не снимал свою «униформу».

— Василь Мазурович, — уточнила Эмма. — Самый молодой и самый героический. Любимое развлечение — уничтожать фашистов. Когда угомонишься, Василь?

— Никогда, Эмма, — шмыгнул носом парень.

Алексей ответил на рукопожатие, тоже представился.

— Все в порядке? — спросила Эмма.

— Колонна, которую вы видели, уже на объекте, — проинформировал Василь. Он говорил по-русски, но так же мягко и затейливо, как Эмма. — Две машины остались у бараков, а бронированные грузовики подались к бункерам. Видать, на них и повезут… Но пока незаметно, чтобы осуществлялась погрузка, машины скучают на стоянке… Конечно, у фрицев же уйма времени… — усмехнулся он. — Может, они знают что-то такое, чего не знаем мы? — и вопросительно уставился на Макарова.

— Могут знать, — согласился Алексей. — Разведка у немцев действует, связь работает, на всех рубежах дозоры с радиостанциями. Знают, что в ближайшее время мы в наступление не соберемся, так что спешить им некуда. Отчасти это играет нам на руку.

— Тоже не будем спешить? — хохотнул Василь.

«Весельчак», — подумал Алексей и тоже отшутился:

— Будем. Но прежде посидим с задумчивым видом. Веди, Василь, на ваш командно-наблюдательный пункт.

Они ползли по пологому склону, взбираясь на косогор. На вершине холма произрастали искривленные ветрами деревья, стелился ползучий кустарник. Вершину рассекала канава, в которой партизаны и устроили наблюдательный пункт. Объект располагался в низине и отсюда был виден практически полностью. Навстречу выполз мужчина «партизанской наружности» — невысокий, худощавый, с каким-то заостренным лисьим лицом — и подавал знаки, чтобы не вставали, сползали в канаву. Когда они по одному перебрались в яму, он сунул Алексею костлявую конечность:

— Камарник. Семен Камарник. — Голос у него был грубоватый, надтреснутый. — Присоединяйтесь, рады подкреплению…

Чуть выше по склону зарылся в кустарник еще один партизан, курил в рукав, вероятно, дело привычное. Широкоплечий, неулыбчивый, с настороженным взглядом из-под густых бровей. Он сполз, затоптал ногой окурок и представился:

— Алесь Волынец. До войны милиционером работал в рабочем поселении Ежевица, был начальником уголовного розыска. А ты кто такой, товарищ?

— «Смерш», — лаконично отозвался Алексей. — Капитан Макаров Алексей Витальевич. Направлен на объект для изъятия немецкой документации. Вот только немцы так не вовремя решили вернуться в Калачан…

— Да, это было впечатляюще, — подал голос Камарник. — Мы сами тут слегка опешили.

С холма открывалась вполне исчерпывающая картина. Пологий травянистый склон спускался в долину, окруженную лесами. На севере змеилась речка, задевая выступами излучин территорию бывшего пионерского лагеря. Слева от холма в долину убегала дорога — та самая, в Калачан. На северо-востоке за кустами и деревьями голубело Щучье озеро. Виднелась искусственная насыпь, что-то вроде канала. По долине разбегались небольшие перелески, островки кустарника. Под ними и под выцветшими маскировочными сетками обретался засекреченный объект абвера. Со стороны — ничего особо зловещего, если не брать в расчет два ряда металлической сетки на столбах, увенчанной мотками колючей проволоки. В отблесках опустившегося солнца проглядывали изоляторы — значит ограда находилась под током. Дорога из Калачана упиралась во внушительные ворота, но сейчас они были разбиты и не закрывались. Видимо, последствия штурма подразделением разведчиков. У ворот мерцали автоматчики в шлемах, стояли броневик и командирская машина. По территории пестрели так называемые финские домики, вполне опрятные, но явно необитаемые. На южной оконечности в редком лесу располагалась полоса препятствий, крохотный пруд, как составная часть полосы. Под навесом стояли парты, возвышалось что-то вроде классной доски. Несколько бараков, за ними плац, еще какие-то строения, спортивная площадка. Между объектами петляли дорожки. У зданий мельтешили люди в форме, стояло несколько машин. Солдаты что-то вытаскивали, складировали на плацу. Объект был внушительным и растянутым. Но самое интересное находилось на северо-восточном краю, недалеко от озера. Пресловутые входы в подземелье в глаза не бросались, но за деревьями проявлялись несколько возвышенностей шарообразной формы, явно рукотворные «неровности». Кустарники, растущие на макушках, не должны были вводить в заблуждение. Ворота тоже замаскированы, а может, находились на обратной стороне. Между холмами на стоянке находились бронированные «опели», замеченные на дороге. Особой кутерьмы там не наблюдалось, изредка шастали невнятные личности. Погрузка еще не начиналась.

По спине пробежал предательский холодок, Алексей поежился. Вполне возможно, что после удаления архивов немцы заминируют подземелье… Он обернулся. За спиной аналогичный склон, кустарники, скалы. За скалами не видно дороги, пропадающей в лесу. Эмма была права: отход груженой колонны можно выявить заранее. Скатиться по склону, пробежать по тропе, отыскать засыпанный листьями огневой шнур — дело трех минут. За это время колонна даже с территории не выйдет…

— Где вторая дорога? — спросил он, сожалея, что не позаботился о бинокле.

— Ее не видно за холмами, товарищ капитан. Видите лесок в районе озера? — кивнул Камарник. — Там небольшие ворота, но они на замке, все проржавело, мы проверяли. Выбить тяжелой машиной, конечно, можно… Но эта дорога на Радищево, там Красная Армия…

— Ты кем работал на гражданке, Семен? — поинтересовался Алексей.

— Так подрывником и работал, — сдавленно хихикнул Камарник. — Карьеры в округе — один на одном. И галечный, и щебеночный, и песчаный. Везде проводились взрывные работы, долбились лазы, штреки, заказы на работы поступали почти постоянно…

— Представь на минуту, что немцы к ночи не съезжают, погрузка не проводится. Можно вынуть часть динамита из-под скалы, пронести на территорию и взрывом блокировать проезд в бункер, чтобы заклинило ворота?

— Видать, можно, — пожал плечами Камарник. — Не знаю, как это будет выглядеть технически, но, видать, можно, — повторил он. — Только зачем? Бункеры под землей соединяются, есть запасные выходы. Ну да, фрицы время потеряют, осуществляя погрузку…

— Или уничтожат свои архивы, почувствовав опасность, — покосилась Эмма.

— Нетактичный вопрос, товарищи, — решился Алексей. — Какого хрена вы тут торчали, когда наши взяли объект? Все происходило на ваших глазах. Фрицы дали деру под влиянием паники, не исключаю, что кто-то заперся в бункере, полагая «героически» себя взорвать вместе с содержимым. Потом передумали, у них имелась связь с «волей», получили сообщение, что объект постараются отбить. Все это время объект блокировали не меньше тридцати бойцов. Вниз не спускались, у них был соответствующий приказ… — Он покосился на задумчивого Волынца.

Тот перехватил взгляд, смутился и пробормотал:

— А нам-то что, наше дело маленькое — выполнять ее приказы, — кивнул он на Эмму. — Так нам Гриневский приказал. Пусть сама и объясняет.

— Да спускалась я туда, — раздраженно бросила Эмма. — Им плевать на контрразведку НКВД, у них свои приказы. Только посмеялись, мол, давай, девушка, иди дальше грибы собирай. И не шатайся у забора, а то пристрелим. Я, знаешь ли, Макаров, документы с собой не брала. Мои документы в Калинине остались. Что я им докажу? Им приказали ждать «Смерш». Зубами поскрипела и побежала в Калачан, чтобы в комендатуре связаться с Калининским отделом. Поругалась с капитаном Несмеловым… Кое-как дозвонилась, сказали ждать, будут согласовывать вопрос, запускать дополнительный план… Давай начистоту, Макаров? — Она дерзко посмотрела ему в глаза: — Руководство наших ведомств не очень любит друг друга. А война лишь отчасти сглаживает противоречия. То, что сейчас мы вместе, — не решение руководства, а МОЕ решение, потому что совесть надо иметь, в конце концов… На следующий день опять прибежала в город, насилу прокралась на площадь, немцы там уже хозяйничали… Словно дежавю какое… — передернула она плечами. — А на площади капитана Несмелова расстреливают, которого я намедни от злобы съесть была готова… И снова ты, капитан Макаров, в одежде какого-то нищего…

Эмма замолчала, стала яростно грызть травинку. Спорить было не о чем, некому подтвердить ее слова. Даже с партизан взять нечего. Они сочувственно поглядывали на Алексея и пожимали плечами.

— Так и куковали, — вздохнул молодой Василь Мазурович. — Третьего дня вдруг зарокотало в округе, фрицы на объекте забегали, в машины прыгали, уносились, к едреней матери… Наши из-за озера подошли, сперва плотину заняли, там несколько минут бой шел, потом по территории стали разбегаться, объекты брали под охрану. Потом со стороны Калачана две машины подошли, еще несколько человек высадились — с автоматами, в плащ-палатках. Мигом власть переменилась. Нескольких фрицев отловить удалось, так их в машину бросили и увезли. Мы спускаться не стали, ведь не объяснишь, кто такие, постреляют, к чертовой маме. Потом опять шабаш начался. В Калачане пальба адская, а здесь — словно того и ждали, видать, заранее подгребли — пулеметным огнем все накрыли, ворвались две танкетки, давай утюжить… Красноармейцы в контратаку бросились, видно, командир у них был шибко умный — всех постреляли, сволочи, даже развернуться не дали. Потом выгнали из ангара бульдозер, мертвые тела сгребали в ковш, и из этого ковша — в озеро… — Мазурович сглотнул, сдерживая рвоту.

— И вы, конечно же, не стали вмешиваться, — заметил Алексей.

— Прекрати, Макаров! — разозлилась Эмма. — Ты тоже не побежал спасать Красную Армию, когда немцы в Калачан вошли. Берег себя, чтобы выполнить задание. Так что помолчи лучше…

Молчали долго. Спорить можно хоть до хрипоты, до драки, но истину все равно не родишь. И так все на нервах. Он поедал глазами объект, думал. Немцев на территории Абверштелле — хренова туча, не меньше полусотни рыл, не считая пулеметов, боевой техники. Брать штурмом — красиво, но глупо. Умереть можно и иначе. Рассчитывать, что Красная Армия придет и всех победит — еще смешнее. Когда-нибудь придет и победит, но явно не сегодня. Валить скалу, расстреливать конвой из автоматов — опять не вариант. Решение вырисовывалось единственное: захватывать транспорт, везущий архивы, разворачивать его в другую сторону, прорываться к своим…

И снова множество подводных камней: когда загрузка и отправка? Одна машина или две? Какие машины? Число конвойных? Он навскидку мог удвоить количество насущных вопросов и даже не учитывать самый главный: в какой мере можно доверять Эмме и ее «окружению»? Будут с ним до конца или предадут в самый интересный момент? И тут он понял, что у них не хватает фантазии, они украдкой посматривают в его сторону, готовы переложить на него принятие решения. У них имелись два портативных переговорных устройства — один у Эммы, другой у Алеся Волынца. Рации работают на коротких расстояниях, связь неустойчивая, растительность и рельеф создают помехи, а в бетонном подземелье — НЕПРЕОДОЛИМЫЕ помехи. Но все же это связь.

Алексей спустился в канаву, снял с себя немецкий ранец, прикинул ширину — рация войдет. Обыскивать офицера немецкой армии не должны… Затем извлек аккуратно сложенное обмундирование обер-лейтенанта Теодора Вальтмана. Какой ни есть, а офицер. А если у обер-лейтенанта широкие полномочия, то он главнее полковника! Партизаны тоже спустились в канаву, озадаченно смотрели, как он выкладывает на траву фуражку, разглаживает тулью, сдувает с нее пылинки, расправляет китель, брюки с внушительными галифе, стаскивает сапоги, чистит их пучками травы. Потом он достал офицерскую книжку герра Вальтмана, начал пристально разглядывать фотографию. Фото оригинала было мутноватым, немного потерлось. Он поколебался, послюнявил палец и потер его. Снимок сделался еще хуже. Остальные сгрудились у него за спиной и тоже разглядывали документ.

— Похож… — неуверенно проговорил Камарник и почесал затылок.

— Это вопрос или утверждение? — поднял голову Алексей.

— А хрен его знает, товарищ капитан… — растерялся партизан.

— Еще потрите, — посоветовал Василь.

Он потер.

— Вот теперь похож…

— Ага, почти копия, — хмыкнул Волынец. — Да нет, все нормально, если не всматриваться…

— Молчишь, Эмма? — перевел взгляд на девушку Алексей. — Не можешь найти контраргументов?

— Не могу, Макаров. — Голос ее предательски дрогнул. Она смотрела как-то странно, словно не хотела его отпускать. — Ты уверен, что это необходимо?

— А что, мне нравится, — как-то нервно улыбнулся Василь. — Пришел, увидел, победил…

— Короче, так, коллеги мои случайные, — откашлялся Алексей. — Рассчитывать на «авось» мы не будем, не наш, как говорится, метод. Одну радиостанцию отдаете мне, со второй ходите в обнимку, могу связаться в любой момент. С наблюдательного поста — ни ногой. Быстрого эффекта не обещаю. До темноты еще часа три. Лезть на объект через сетку не собираюсь. Всех офицеров там знают в лицо, их немного. Попасть на базу планирую официально, пока не знаю, как. Единственный способ выполнить задание — угнать архив. Поэтому будьте все вместе и слушайте мои команды. Взрывать скалу не разрешаю, это самая крайняя мера. Рисковать вашими жизнями тоже не собираюсь. В общем, сидите и набирайтесь терпения. Не дам о себе знать до полуночи — значит со мной все кончено, тогда действуйте по обстановке. С моей гибелью вы все равно ничего не теряете. Эмма, ты что-то говорила про вашего героически погибшего человека из абвера? Уверен, он описывал планы подземелий. Я должен знать, хотя бы вчерне, где именно находится архив…

— Хорошо, — кивнула Эмма, — ты получишь план. Ступай с Богом, Макаров… — Она помедлила и добавила, слегка улыбнувшись: — Только моську помой. Посмотри на себя…

Мазурович хихикнул, остальные заулыбались. Алексей поймал себя на том, что тоже улыбается…

Глава десятая

Алексей не собирался бежать до Калачана, но какой-то отрезок пройти был обязан. Он двигался краем леса, выбирая сухие участки, не лез туда, где было много веток, обходил все, что могло оставить следы на щеголеватом мундире. Через двадцать минут прошел мимо знакомого мобильного поста. Мотоциклисты скучали. Радист захлопнул крышку рации, вылез из машины и грелся на пока еще теплом сентябрьском солнышке. Светило еще не исчезло с небосклона, но краски дня начинали блекнуть, терять контрастность. Он двигался на корточках за кустами. Когда пост остался позади, глубоко вздохнул и припустил вдоль опушки. Возвращаться в Калачан желания не было, и все же он почти дошел до него, потеряв почти полчаса! Чуткое ухо уловило отдаленное гудение мотора. По дороге в сторону объекта ехал мотоцикл. Один. Он перевел дыхание. Взмокла голова под фуражкой. Страх всегда рядом, но это нормальное явление, к страху надо прислушиваться. Алексей одернул китель, фуражку, поправил складку на спине за ремнем, глянул на сапоги — в принципе, чистые…

Через десять секунд на дорогу вышел немецкий офицер с надменным выражением лица. У него была правильная осанка, гордо поднятая голова. За спиной висел ранец на плотно подогнанных лямках, на плече, стволом вниз, — автомат «МР-40». Когда мотоцикл вывернул из-за околка, офицер размашисто шагал по дороге в том же направлении, что ехал мотоцикл. Он небрежно обернулся, махнул рукой. Мотоциклист остановился. Заднее сиденье за его спиной пустовало, в коляске восседал обер-фельдфебель с мучнистым лицом, настороженно взирающий на «пешехода».

— Хайль Гитлер, герр обер-лейтенант! — небрежно зиганул мотоциклист. Сопровождающий тоже что-то буркнул.

— Хайль Гитлер, господа! — сказал Алексей. Проблем с немецким языком у него никогда не было. Соседями по лестничной площадке была немецкая семья, родная мама преподавала в институте немецкий. Уже в войну прошел ускоренные курсы, оттачивая знания и умение общаться. — Обер-лейтенант Вальтман, группа IG, абвер: «Техническое обеспечение контрразведывательной работы». Направлен в качестве технического консультанта на объект «Waldhutte». Полагаю, господа, вы направляетесь в ту же сторону? Позвольте присоединиться? По правде сказать, все ноги стер. — Он сухо улыбнулся. — Машина сломалась в Калачане, шофер остался ждать техническую помощь…

— Разумеется, обер-лейтенант, — кивнул мотоциклист. — Садитесь сзади меня, через десять минут будем на месте.

— Да, обер-лейтенант, мы охотно вас подвезем, — бесцветно вымолвил обер-фельдфебель. — Но позвольте взглянуть на ваши документы? Сами понимаете, время сложное, орудует разведка противника.

— Да бог бы с ней, с разведкой, обер-фельдфебель, — улыбнулся Алексей, протягивая документ. — Гораздо больше хлопот доставляет контрразведка неприятеля — этот вездесущий «Смерш». Мы с трудом справляемся с их агентами — они уже повсюду.

Обер-фельдфебель согласно кивнул — дескать, слышали такое «страшное» слово. Он взял документ, стал с сомнением его разглядывать. Несколько раз сверял фотографию с оригиналом, колебался. Чем-то смутил его этот безупречный документ, выполненный на высоком полиграфическом уровне.

— Прошу прощения, господин обер-лейтенант… — Он как-то заерзал, пальцы будто невзначай улеглись на застежку кобуры. — Боюсь, мы не сможем вас с собой взять, я следую с важным донесением майору Рюхтгофену…

Все это уже не имело значения. Захрипел мотоциклист, выпучил глаза и схватился за горло, которое располосовало острое лезвие. Он качался в седле, вздрагивал, потом завалился на бок, кровь брызнула фонтаном. Ахнул сопровождающий, но вынуть пистолет так и не успел, застыл охваченный столбовой болезнью, когда ствол «МР-40» уперся ему в физиономию. Досадное косоглазие сразило человека. Алексей ударил четко в лоб — обер-фельдфебель откинул голову и лишился чувств.

Он не терял времени, схватил за шиворот завалившегося мотоциклиста, перевалил его на коляску, пристроил ноги мертвеца на заднее сиденье, сам прыгнул за руль, завел мотор. Стреляя гарью, мотоцикл послушно ушел с дороги, перевалился через канаву водостока, запрыгал по кочкам и, ломая ветки, вкатился в лес. Кусты сомкнулись. Алексей облегченно перевел дыхание и заглушил двигатель. В таком темпе как бы собственный мотор не сжечь…

Он с трудом сбросил на траву мертвого солдата. Ну, почему все немецкие мотоциклисты такие упитанные здоровяки?! Вместе с громилой чуть не вывалилась папка, лежавшая у обер-фельдфебеля на коленях. Не врал этот тип, вез на объект некий документ… В кожаной папке лежал единственный листок. Ох, уж эти бюрократы, даже в такой ситуации все оформляют по полной канцелярщине, со всеми печатями… Некий оберст-лейтенант (подполковник) Гюнтер Зоммер предписывал майору Вальтеру фон Рюхтгофену завершить работы, связанные с проектом «Атлантида», не позднее десяти часов вечера такого-то числа такого-то года и вывозить груз не трассой Калачан — Копейск, как было обусловлено ранее, а в направлении деревни Луково, где пока еще стоит мотопехотный батальон майора Удэ, приписанный к 5-му механизированному корпусу группы армий «Север». Приказ категоричный, иного пути не существует. Под штампом канцелярии 121-й танковой дивизии красовалась размашистая подпись оберст-лейтенанта Зоммера.

Разрази его гром, если под проектом «Атлантида» не подразумевался вывоз архивов из «Лесного домика»! Он ни минуты в этом не сомневался. Ну, что ж, теперь у него есть веское основание появиться на объекте…

Вдруг посыльный из штаба дивизии зашевелился, застонал, стал вращать перепуганными глазами. Алексей схватил его за шиворот двумя руками, выволок из коляски и бросил на траву. Тот дергал конечностями, делал жалобное лицо.

— Будешь орать — яйца оторву, — предупредил он. — Имя?

— Берг… — затрясся обер-фельдфебель. — Оскар Берг… Не убивайте, я прошу вас… У меня семья в Ганновере, они не могут остаться без кормильца… У меня пожилой отец, две дочери, супруга Магдалина…

— Мужчиной будь, — сухо посоветовал Алексей. — Можно подумать, тебя трогали семьи советских военных, которых ты уничтожал. Ты же на войну отправлялся. Значит, допускал, что можешь сгинуть в чужой земле?

— Нет, нет… — бормотал Берг. — Я не хочу умирать, это несправедливо… Мне сказали, что я получу землю, много земли, целых сто гектаров под Невелем, у меня там будет свое поместье, люди, я смогу перевезти туда свою семью…

— Слушай, не расстраивай меня окончательно, — перебил его Алексей. — Помещик, мать твою, латифундист хренов… Не успели от одних помещиков избавиться, как уже другие корячатся. Русских служанок захотел, приобщенных к высокой германской культуре? Ты кто — высшая раса? — Он склонился над Бергом и оскалился: — Ты себя в зеркале видел, единорог хренов? Ладно, говори, кто тебе отдал приказ — лично оберст-лейтенант Зоммер?

— Нет, это был гауптман Йозеф Ландсберг — адъютант герра оберст-лейтенанта… Сам господин Зоммер страшно занят, проводил совещание, но успел расписаться…

— Что будет после десяти часов вечера?

— Никто не знает… По секрету мне сказал знакомый штабист, что русские спешно снимают три пехотных батальона из-под Варшавки и уже к рассвету могут начать теснить наши построения… На объект они прорвутся в первую очередь…

— Каков объем вывозимых архивов?

— Я не знаю… Если это трехтонный грузовик, то могут поместиться…

— Сколько ваших на объекте «Waldhutte»?

— Туда отправились два взвода и два офицера абвера, помимо герра Рюхтгофена… Капитан Бремер и капитан Вайгль… Примерно час назад на объект прошла пустая колонна для загрузки…

— Куда дели курсантов, проходивших учебу в школе?

— Их вывозили двумя автобусами в Копейск… Я видел, как им выдавали оружие — советские винтовки Мосина… Я слышал, что они будут изображать подразделение Красной Армии… Послушайте, господин, вы же не застрелите меня? — взмолился Берг.

— Нет, — покачал головой Алексей и всадил нож немцу под лопатку, держа, пока не закончилась агония. Пусть бросят в него камень, если он соврал! Задержался на пару мгновений, глядя на содеянное. На лбу у обер-фельдфебеля расплывался роскошный кровоточащий синяк. Как жаль, что уже не похвастается перед друзьями…

Поколебавшись, вытащил из ранца рацию «SCR-536», осмотрел ее, взвесил на ладони. Странно, почему в каком-то «буржуинстве», в условиях бесчеловечной эксплуатации, дикой конкуренции, рождаются такие славные портативные устройства? А там, где экономика плановая, социалистическая, во всех отношениях справедливая, клепают непонятно что, и возить это надо в маленькой тележке. Светлые головы кончились — постреляли всех да в лагерях сгноили?

Он открутил защитный колпачок, вытащил антенну. Устройство включилось, затрещал эфир. Сразу же образовался взволнованный голос Алеся Волынца:

— Столица, Столица, у вас все нормально?

— Волость, это Столица, все идет по плану, проверка связи… Следую к домику…

— Удачи вам, Столица…

То, что рацию запеленгуют, можно было не бояться. Слишком хлопотно в текущих условиях немцам связываться с подразделениями радиотехнической защиты. Они уже не хозяева на этой земле. Лишь бы сделать свое дело да быстрее смыться…

Алексей прислушался. На участке дороги от поворота до поворота было тихо. Он нацепил на себя кожаные краги, позаимствованные у мотоциклиста, и покатил к дороге, оставляя за спиной два трупа.

Через несколько минут, подъехав к знакомому мобильному посту, заглушил двигатель, слез с мотоцикла, попинал колесо, проверяя накачку шины. Накачка была неважной, но на его век хватит. Подбежал долговязый унтер-офицер. За его спиной колыхался плечистый штурмовик — с такой физиономией, словно ему не помешало бы еще разок облегчиться.

— Хайль Гитлер, господин обер-лейтенант!

— Хайль Гитлер! — снисходительно ответил Алексей, небрежно демонстрируя в закрытом виде офицерский документ (разворачивали уже, не понравилось). — Все в порядке, унтер? Происшествий на посту не отмечено?

— Никак нет, господин обер-лейтенант!

— Отлично. Мне нужен сопровождающий на объект «Waldhutte». Я везу приказ майору Рюхтгофену от временного коменданта подполковника Зоммера. — Он, как бы невзначай, продемонстрировал папку. — Но лично на объекте ни разу не был, не хотелось бы плутать в потемках, разыскивая господина майора. Приказ срочный, надо выполнить без промедления. Можете предоставить человека, знакомого с расположением тамошних объектов?

— Разумеется, господин обер-лейтенант… — Начальник поста замялся, покосился через плечо на громилу: — Ефрейтор Холлман, заводите мотоцикл, проводите господина обер-лейтенанта до нужного места и сразу же возвращайтесь.

Громила ехал неторопливо, объезжая колдобины. Широкая спина в прорезиненном плаще покачивалась перед глазами. Алексей сжимал руль, напряженно смотрел на эту спину, выдерживая дистанцию. Волнение усиливалось. Каково там у волка в пасти? Других постов до объекта не было. Лес оборвался, показались скалы, в которых расположился крохотный партизанский отряд. Алексей украдкой посматривал на каменные столбы, и показалось, что за одним из них что-то мелькнуло. Только бы сдержались, не начали пороть глупости раньше времени… Проехали скалу, под которой ждали своего часа четыре килограмма динамита. Мурашки расползались по спине. В этом месте колонна могла действительно попасть в засаду. Объездной дороги не существовало — явный прокол немецких инженеров. Дорога узкая, завалишь проезд — придется выбираться задом, а в окрестных скалах такие удобные стрелковые позиции…

Скалы оборвались, теперь кустарник вплотную подползал к обочинам. Потянуло гнильцой — явный признак заболоченности. Дорога пошла в гору. Алексей невольно скосил глаза направо — где-то там, на вершине холма, наблюдательный пост… Мотоциклы преодолели «точку экстремума», покатили вниз. Он пережал от волнения газ и чуть не ткнулся в мотоцикл сопровождающего. Спокойно, капитан, это обычное служебное задание, слегка отягощенное гибелью твоей группы… Дальше он был спокоен, как тибетский монах. Дорога пролегала мимо причудливых камней, стелющегося кустарника. Слева блестела речушка со звонкими перекатами и травянистыми берегами. Пионерам до войны тут было раздолье… Приближающийся объект не бросался в глаза, даже с земли он был отлично замаскирован. Только сетка с электрическими изоляторами, увенчанная колючей проволокой, создавала небольшой диссонанс. Но даже ее кое-где покрывали обрывки маскировочной сетки. Строения базы прятались за деревьями.

На базе ощущалась нездоровая активность. У ворот стояла вездесущая «Пума», крытый брезентом командно-штабной автомобиль. В двигателе автомобиля копался чумазый механик. Рядом с ним стоял приземистый унтер-офицер и наводил беспощадную критику. Громила остановился в нескольких метрах от ворот, бросил что-то гортанное охранникам. Его тут знали — фигура видная. Подошли два солдата. Он лаконично описал создавшуюся ситуацию, выразительно кивнув за спину. Снова пришлось подтянуть к себе кожаную папку. Екнуло сердце, даже поверхностная проверка могла окончиться провалом. Охранники смерили Алексея равнодушными взглядами, потащились обратно. Разъехались ворота. Ефрейтор Холлман махнул ему рукой, и оба мотоцикла въехали на территорию. Внутри все было правильно, опрятно, расчерчено на квадраты — и могло бы произвести впечатление, кабы не последствия недавних боев. В стенах бараков зияли пробоины, окна были выбиты, клумбы растоптаны, и почти везде чернели пятна крови. У ворот находилась полосатая караульная будка, за ней простиралась забетонированная стоянка. На ней стояла единственная «трехтонка» с зачехленным кузовом и отброшенными бортами. Еще одна торчала за ближайшим бараком, перекрыв проезд. Потные солдаты с засученными рукавами вытаскивали тюки, зачехленные рации, другое радиооборудование. Центральная аллея тянулась между продолговатыми постройками с одной стороны, и бесхитростными финскими домиками — с другой. Но ефрейтор знал другую дорогу, он поднял руку, чтобы следующий сзади обратил внимание, круто свернул на узкую дорожку, засыпанную щебенкой. Камешки скрипели, вылетали из-под колес. Маленькая колонна проехала мимо нарядных двухэтажных домиков, где в лучшие времена обитал персонал Абверштелле, мимо барака с классами. Справа осталась полоса препятствий, классы для занятий на свежем воздухе, что-то вроде котельной. Крышу последней забрасывали гранатами, обломки кровли торчали в небо, как шипы противотанковых ежей. От беседки для курения сохранилось еще меньше, она фактически лежала, бордюры вывернуты, лавки вдребезги. Справа остались заглубленные в землю складские помещения, там никто не вился, видимо, не осталось ничего ликвидного. За перелеском возвышался еще один забор, вернее, остатки забора, уцелели только столбики. Рухнувший шлагбаум, распавшаяся на кусочки караульная будка. «Объект внутри объекта», — догадался Алексей. Эта часть секретной базы выглядела какой-то суженной, занятия с курсантами здесь не проводились. Полосатые бордюры, невысокое бетонное сооружение — то ли склад, то ли гараж. Две полусферы — своеобразные вершины землянок, ради маскировки засаженные травой и кустами, — эти две штуки он видел недавно с высоты, на вид обычные холмики, похожие на курганы. Подъездные дорожки, пандусы, уходящие вниз и упирающиеся в массивные ворота. Здесь стояло несколько командирских машин, мотоциклы, красовался мощный армейский тягач, которому еще не нашли применения. Это и были «вершины айсбергов», пресловутые подземные сооружения служб абвера, из которых Алексея Макарова интересовал только архивный «Отдел Z». Ворота первого сооружения были закрыты. Вся жизнь сосредоточилась дальше — за жиденькой шеренгой кустарников. У въезда в секретный объект стояли два «опеля» с бронированными кузовами. Задние двери из упрочненной стали были распахнуты. Алексей машинально зафиксировал в памяти номера: «WL-1002», «WL-1012». Грузовики смотрелись внушительно, даже помпезно. Над кабинами имелись люки, выводящие к пулеметным турелям. Мощные колеса защищали стальные закрылки.

Мотоциклы встали на парковке. Алексей украдкой озирался. Северо-восточная часть базы. Позади сооружения — сетка с колючкой, за деревьями голубело озеро, возвышался лес непроницаемой стеной. Транспорт не угонишь. Попытаться, конечно, можно… Но надо быть кошкой, у которой девять жизней. Двое солдат, отдуваясь, тащили вверх по наклонному пандусу крепко сбитый, продолговатый ящик мышиной расцветки. Они оставили его во дворе у кучки аналогичных, которую охранял автоматчик, передохнули и побрели вниз. Погрузка еще не начиналась. Один из грузчиков смерил равнодушным взглядом прибывшего незнакомого офицера.

— Мы на месте, господин обер-лейтенант, — поставил в известность громила Холлман. — Эвакуируется данный объект, ответственный за эвакуацию — майор Рюхтгофен. Он где-то здесь. Разрешите вернуться к месту несения службы?

— Давай, дружище, спасибо, — кивнул Алексей.

Холлман щелкнул каблуками и завел мотоцикл. Этот здоровяк уже не волновал. Он покатил обратно, а очередная пара солдат уже вытаскивала ящик из подземелья. Тяжесть та еще, мысленно оценил Алексей объем контейнера. Если бумага там лежит плотно, то на мат изойдешь все это таскать. Килограммов восемьдесят, не меньше.

— Солдаты, куда вы ставите? — раздался сварливый голос. — Дальше несите контейнеры, вон к тому грузовику!

По пандусу поднимались два офицера с озабоченными лицами. Оба в форме вермахта, с железными крестами, с символом рейха на правой стороне груди. Их форму было трудно назвать идеально чистой, где-то испачкались. Рослый капитан отряхивал галифе. Второй — с погонами майора, какой-то ширококостный, с плоским лицом — держал в руке фуражку и стряхивал с нее налипшую грязь.

— Господин майор? Майор Рюхтгофен? — Алексей шагнул к пандусу и, козырнув, протянул папку. — Обер-лейтенант Вальтман, из штаба подполковника Зоммера. Вам предписание — завершить погрузку по «Атлантиде» не позднее десяти часов вечера и, не мешкая, отправить груз в Луково, где пока еще стоят наши подразделения.

Майор Рюхтгофен безмерно устал. Весь день работал, носился по отбитому у русских объекту, а перед этим была бессонная ночь. И снова какие-то приказы, распоряжения…

— Здравствуйте, обер-лейтенант, — охрипшим голосом произнес он, забирая папку и мельком глянув на посланца. — Вальтман, говорите? Не знаю вас, здесь все так дьявольски перепуталось, в этой чертовой России, мы скоро начнем перенимать у русских их национальный бардак… Хорошо, обер-лейтенант, спасибо. — Он пробежал глазами текст и кивнул на своего сопровождающего: — Это капитан Вайгль, один из моих помощников.

Помянутый господин учтиво склонил подбородок и отправился к машинам. Майор Рюхтгофен задумчиво проводил его глазами, потом вздохнул, достал из кармана мятую сигаретную пачку.

— У вас есть чем поджечь, обер-лейтенант? Вчера сломалась зажигалка, которая три года вообще не ломалась.

— Да, конечно, герр майор. — Алексей услужливо выхватил из кармана бензиновую зажигалку «Зиппо», дал майору прикурить.

Тот поблагодарил кивком, глубоко затянулся и заметил:

— Американская зажигалка, неплохо живете, обер-лейтенант…

— Это русские неплохо живут, герр майор, — улыбнулся Алексей. — По ленд-лизу получают все подряд, включая зажигалки, и зачастую это добро после боев попадает к нам — в порядке наследования, так сказать.

— Понятно, — усмехнулся майор. — Я вас понял, обер-лейтенант, вы свободны. Есть что-то еще?

— Боюсь, что да, герр майор. Приказ был выпущен два часа назад. А перед отъездом я имел беседу с капитаном Йозефом Ландсбергом — вам же знакома эта фамилия? Он опасается, что русские могут пойти раньше, наблюдается подозрительная передислокация техники в районе Марьино. Разведчики докладывают: там скапливаются ударные роты, говорят, что из сибиряков… Капитан обеспокоен, что все может начаться раньше, тогда мы окажемся в затруднительном положении и можем остаться в лесу, где нет дорог… Он предлагает ускорить погрузку, не затягивать с отправкой, хотя и понимает, что наши возможности ограничены…

— Вот дерьмо… — выругался майор. Он неприязненно смотрел, как солдаты вытаскивают из подземелья очередной контейнер. — Хорошо, обер-лейтенант, я прикажу, чтобы сюда добавили людей… В принципе, все готово, архивы можно отправлять, специалисты внизу уже упаковывают последние ящики. Проблема — вытащить и погрузить, это тридцать два контейнера. Извлекли, как видите, чуть более десятка.

— Груз рассредоточат по обеим машинам? — рискнул спросить Алексей.

— О, нет, в этом нет необходимости, — покачал головой майор. — тридцать два ящика легко войдут в одну машину. Под загрузку предназначена вон та — с номером «1012». Другая машина уже загружена. Там ничего значительного — оборудование радиоэлектронной защиты, радиостанции, парочка генераторов — жалко, знаете ли, оставлять русским ценное имущество рейха… К тому же вторую машину можно использовать, как прикрытие первой.

— Разумеется, — согласился Алексей. — Подобные мощности должны использоваться полностью. Надеюсь, кузова герметичные. Столько стали наварено…

— У машин форсированные двигатели, — пояснил майор, — вытянут и более трех тонн. А что касается герметичности, то не думаю, что кузова у этих монстров полностью водонепроницаемые. В отличие от полностью герметичных контейнеров… Хорошо, обер-лейтенант, можете возвращаться в Калачан или побродить тут, а потом рассказать Ландсбергу, что его беспокойство передалось и нам. Я прикажу добавить сюда солдат, думаю, минут через сорок груз подготовят к отправке. «Опели» пойдут отдельно, под особым конвоем. Всю прочую базу мы эвакуируем немного позднее. Специалистам на озере еще нужно время, чтобы полностью подготовиться к заключительному, так сказать, аккорду.

— Я правильно вас понял, герр майор? Вы собираетесь водой из озера все здесь затопить? Невероятно, герр майор… — Алексей изобразил высшую степень расстройства. — Столько сил, столько трудов… И все напрасно? Но ведь скоро прибудут подкрепления, мы соберем в кулак свои силы и обратно отвоюем эти земли, что тогда, герр майор? Простите, я просто высказываю свое недоумение…

Майор Рюхтгофен посмотрел на него с какой-то затаенной грустью, удрученно покачал головой и зашагал к выходу с объекта — изыскивать дополнительные резервы. Хотелось верить, что окружающая публика к присутствию незнакомого офицера уже привыкла, видела, как он непринужденно общается с майором, и никому не придет в голову требовать его документы. Алексей закурил, праздно походил вокруг, украдкой глянул на часы. Из-за дальнего барака показалось отделение солдат, они спешно, ломая строй, направлялись к бункеру. Еще одна «бригада грузчиков»… У пандуса начиналась толкотня.

План вызревал какой-то дикий, нереальный. Но другого не имелось. Солдатам было не до него. Капитан Вайгль выкрикнул пару команд, убедился, что все работает, учтиво кивнул Алексею и зашагал за барак. Наверное, на ужин, мелькнула мысль. До наступления сумерек оставалось чуть больше часа. Он как бы невзначай завернул за угол холма, обошел его по сектору окружности. Еще раз закурил, хотя особого желания не испытывал. Шум и гам остались на другой стороне. Вдоль периметра объекта проследовала пара невозмутимых часовых, покосилась на него и отправилась дальше. Гуща кустарника у подножия холма необъяснимо манила. Он отправился к кустам, демонстративно расстегивая на ходу брюки. Не искать же туалет, который непонятно где! Когда ветки за ним сомкнулись, он опустился на колени, стряхнул со спины ранец. В бешеном темпе извлекал портативную рацию, отвинчивал колпачок антенны. Шум эфира ворвался в голову.

— Волость, Волость, вы здесь?

Недостатком ответственности его «случайные попутчики» не отличались. Мгновенно прорезался дрожащий от волнения голос Эммы:

— Столица, Столица, говорите! Боже правый… Мы уже все на нервах, у тебя все в порядке?

— Я на объекте, — шептал Алексей. — Времени нет, запоминайте. Архивы отправят с базы через тридцать, сорок или пятьдесят минут, точнее сказать не могу. Колонна пойдет отдельно, в первую очередь повезут архивы. Эту колонну пропустить в Калачан нельзя. Дойдет до города, мы ее потеряем. Это два трехтонных бронированных «опеля-блиц». Бортовые номера — «WL-1002» и «WL-1012». Возможно, колонну будут сопровождать мотоциклисты. Вы увидите, как они отходят. Вы и сейчас их должны видеть…

— Не видим, Столица… — Голос Эммы срывался от волнения. — Холм заслоняет, ни черта не видим…

— Ладно, это не обязательно. Когда пойдут, вы их увидите. Архив — только в одной машине, в другой всякое барахло… Вам потребуется ювелирная точность, Волость. Пропускаете головной транспорт охраны, оба грузовика — и сразу же подрываете скалу. Не раньше, не позже, именно в этот момент. Справитесь? Все, Волость, не имею больше времени с вами болтать. Постараюсь позднее связаться…

— Столица, подожди… — настаивала Эмма. — В какой машине будут архивы? Не выключайся, Столица…

Хорошо им там, на природе. А тут остатки нервов на пределе… Алексей выбрался из кустов и, посвистывая, отправился за холм. Через полминуты он снова наблюдал за погрузкой, при этом зевал и тактично прикрывал рот ладонью. Солдаты взмокли от пота, их качало от усталости. Они вытаскивали тяжелые контейнеры, волокли к грузовику с бортовым номером «WL-1012». Задние двери будки были открыты. В кузове стояли двое плечистых малых, они принимали ящики, оттаскивали их внутрь кузова. Контролировал погрузку тщедушный унтер-офицер. Он и выдвинул «рационализаторское предложение» — какого хрена вы в такую даль таскаете? Пусть водитель задним ходом спустит машину по пандусу и там проедет, насколько возможно. В любом случае меньше придется таскать! Предложение встретили с энтузиазмом. Машина неуклюже пятилась, сдавала рывками то влево, то вправо. Медленно съехала вниз, в полумрак верхнего подземного этажа. Алексей отреагировал вовремя, сам не заметил, как оказался у левого борта ползущей машины, просочился внутрь. От борта до стены — чуть меньше метра, раздавить не должна. Водитель остался в кабине, насвистывал жизнерадостный тирольский мотив. Алексей удивился — до чего же «плавно» он перетек в подземелье. Особой нужды в этом не было, но что поделаешь с всепобеждающим любопытством? Он вышел из-за борта, двинулся в сумрак. За спиной кряхтели солдаты, ругались дюжие парни в кузове — не могли дотянуться до рукояток по торцам контейнеров. Кто-то бросил: это четырнадцатый. «Восемнадцать осталось, — мысленно прикинул Алексей, — за полчаса уложатся». На него никто не смотрел. Он шел по наклонному тоннелю, уходящему в глубь подземелья. Проехать дальше грузовик не смог — мешала складированная тара. Он посторонился — двое умотанных военных волокли контейнер.

— Поберегитесь, господин офицер… — прохрипел один из них.

Рука не выдержала, оборвалась, и они начали переругиваться, кляли начальство, которое почему-то отключило грузовой подъемник.

Алексей шел дальше, с любопытством вертя головой. От тоннеля убегали какие-то узкие коридоры. На мгновение он замешкался, но быстро определил направление: из полумрака тоннеля вылупились очередные «переносчики». Он посторонился, пропуская их. Освещение в тоннеле было слабым. Тусклые лампочки распыляли мерклый свет, они висели через каждые десять шагов. За стенами что-то утробно гудело, очевидно, немцам удалось подключить один генератор. Оттого и не работали подъемники — электричества едва хватало на освещение. «Странно, — размышлял капитан, мягко ступая по бетонному полу. — В подземелье работали мощные генераторы, имелись специальные цистерны с горючим. Зачем отводили от озера канал и возводили на нем что-то вроде электростанции? Расширяться собирались?»

Его обгоняли солдаты, возвращающиеся за новой порцией груза. Бетонный коридор завершался поворотом на лестницу. Трафаретная надпись на стене «Blöcke 10–13». У входа на лестницу еще две: «Nicht Rauchen». «Halten Sie sich rechts» — «Не курить». «Держаться правой стороны». Лестница состояла из многочисленных пролетов под углом 180 градусов. Он долго спускался, выбрался в очередной освещенный коридор. Небольшой пост за деревянной загородкой. Снова повелевающая надпись трафаретом: «Stop. Present Durchlauf der Kategorie «C»». Взад-вперед сновали люди. Коридор упирался в низкое, довольно просторное помещение, подпираемое колоннами. Табличка у входа — «Abteilung Z». В помещении горели несколько ламп. Это было что-то вроде канцелярии, совмещенной со складским отсеком. Справа у стены — пустые стеллажи, столы в ряд, печатные машинки, какие-то портативные стальные коробки с индикаторами и рычажками. Провода плелись по стенам, свешивались с потолка. Основное освещение концентрировалось в левом углу. Там возились люди. Стояли несколько открытых ящиков. Люди в военной форме загружали в них стопки заранее отобранных бумаг, картонные и дерматиновые папки. Видимо, последние. Захлопнулась крышка, сработали стопоры, плотно прижимающие ее к створу. Двое военных схватили контейнер за ручки, поволокли. Над бумагами, разложенными на столе, склонились трое. Один был в форме гауптмана. «Все правильно, — мимолетно отметил Алексей, — майору Рюхтгофену помогают два капитана: Вайгль и Бремер». Капитан внимательно слушал, а унтер-офицер в круглых очках что-то увлеченно ему выговаривал. Гауптман выпрямил спину, бросил в ответ лаконичную фразу.

Алексей остановился. Офицер говорил по-немецки, но этот голос он уже где-то слышал! Причем говорящий по-русски! Ошибки быть не могло, он слишком хорошо себя знал. Липкий пот побежал по волосам. Он отступил за колонну, рискуя привлечь внимание. Офицер повернулся — до этого он стоял вполоборота — бросил быстрый взгляд за спину, словно почувствовал что-то. Молодое холеное лицо, правильные черты. Твою-то божью матерь! Как не узнать этого человека? Как некстати, черт возьми! Все и так было сложно, а теперь вдвойне усложнилось…

Снова захлопнулась крышка ящика. Рассортировка бумаг «специалистами» подходила к концу. Осталось унести два ящика. Офицер оторвался от стола, надел фуражку и хмуро произнес:

— Хорошо, вы меня убедили, Крюгер. Заканчивайте тут, я буду докладывать о завершении работ.

Он двинулся к выходу. Двое военных пристроились сзади. Алексей попятился от колонны. Прятаться некуда, будут мимо проходить — обратят внимание. А у этого типа наверняка превосходная память… Он отступил назад, на цыпочках выскользнул в коридор, слава богу, что в этом месте перегорели лампы! Капитан и те двое уже вышли из «Отдела Z», шли по коридору. И с обратной стороны, как назло, шаги! Он примет бой в качестве крайней меры, порвет на куски этого типа, всех, кто с ним, а партизаны пусть заканчивают мероприятие! Хотя черта с два они его закончат, начнется такой переполох…

Рука провалилась — дальше дерево, что-то скрипнуло. Двустворчатая дверь в отхожее место! Он ввалился в неосвещенный туалет, прижался к стене. Вся троица в молчании проследовала мимо. Протащились двое во встречном направлении. Алексей продолжал стоять у стены, лихорадочно обдумывая ситуацию. Из полумрака проступали два массивных унитаза, разделенные тонкой перегородкой, плетеные корзины, заваленные ворохами бумаг…

Не закончил то старое дело — и вот теперь расхлебывает. Он не мог ошибиться. Лейтенант Аннушкин! Диверсионная группа абвера в форме бойцов Красной Армии, ими командовал некий капитан Маргелов. Он уничтожил ее практически полностью, уцелели и смылись только трое, включая «лейтенанта»… Он ведь ясно понимал, что это абвер, что Аннушкин никакой не русский, хотя и владел в совершенстве русским языком. И вот теперь он здесь, в своем истинном образе. Тот самый капитан Бремер! Сто к одному, что этот мелкий демон запомнил капитана «Смерша» на всю оставшуюся, в страшных снах видит каждую ночь, готов полжизни отдать, чтобы дотянуться до него…

Бремер и Вайгль будут сопровождать колонну до Луково, кто бы сомневался! Выходить на улицу смертельно опасно, но не оставаться же в подземелье, из которого скоро все уйдут? Алексей оторвался от стены, скрипнул дверцей и выскользнул в коридор…

Глава одиннадцатая

Машина, загруженная архивами абвера, медленно взбиралась по пандусу. Погрузка закончилась, дюжие молодцы покинули кузов. Все участники мероприятия тоже подались наверх. Алексей выходил с правой стороны, натянув козырек фуражки на глаза. Первая машина стояла справа от пандуса, прижавшись к уцелевшему фрагменту бетонного забора. Рядом с ней пристраивалась вторая — водитель также аккуратно прижимал машину к забору. Там росла густая трава, колеса давили ее. Послышались звуки внезапно приблизившейся канонады, люди с беспокойством поглядывали на восток. Слышался раздраженный голос майора Рюхтгофена, он объявлял построение. Как-то темнее стало в воздухе — тучи собрались, да и до сумерек рукой подать. Суетились солдаты. «Лейтенант Аннушкин» что-то выговаривал капитану Вайглю, держа руки сцепленными за спиной. По сторонам он не смотрел. Каким ветром сдуло в сторону капитана Макарова? Риск был колоссальный, но никто не заметил, как он шагнул за машины, прижался к забору! Трава прикроет, ноги с пустыря не заметят… Между оградой и бортами грузовиков оставалась щель сантиметров шестьдесят. Он стащил со спины ранец. Голова лихорадочно работала, отыскивая хоть какое-то решение из всех безумных. Забраться под днище, повиснуть на каком-нибудь кронштейне? Не выйдет, руки не выдержат, перемелет в труху. Должно быть другое решение. Что представляет собой этот грузовик? Кабину упрочили стальными листами, наварили закрылки. Кузов обыкновенный, железный, внутрь установили стальную будку с двустворчатыми дверьми и прикрепили сварными швами к кузову. Будка не примыкает вплотную к переднему борту, не нависает над кабиной. Между будкой и бортом расстояние в полметра. Там что-то есть, укрытое брезентом. Что там? Ящик с инструментом? Запасное колесо? Это логично, оно обязательно должно быть, немцы все предусматривают. Его нет снаружи, и вряд ли оно находится в будке…

Алексей протискивался к головной части кузова, попутно прислушивался. Тревожных звуков не было, никто не лез за ним, не стрелял по ногам. Эта удача, черт возьми, но такая краткая…

Солдаты на пустыре бренчали амуницией. Трещали двигатели — подъезжал мотоцикл и что-то посерьезнее. Звучали отрывистые команды: «Первое отделение — на борт! Обер-фельдфебель Ланке, командуйте мотоциклетным расчетом!» Он стоял на цыпочках между будкой и кабиной, шарил рукой по брезенту. Под ним действительно находилось колесо! Дьявол! Если не откатится, то конец! Он воспользовался подножкой кабины. Только не греметь, в кабине водитель! Второй ногой отыскал какой-то выступ в кузовной части, воздвигся над бортом, согнулся в три погибели и нажал на колесо. Слава партии родной — сдвинулось влево! Ему больше ничто не мешало! Образовалось пространство — совсем немного! Он переваливался через борт, согнув до упора ноги. Помогли занятия акробатикой в школьные годы чудесные! Автомат на колесо, ранец туда же. Сплющился, как мышь, лезущая в узкую щель, подогнул ноющие острой болью ноги. Жесткая покрышка упиралась в плечо. Каким-то чудом Алексей ухитрился сесть на колени. Подтащил к себе ранец, автомат, забрался под брезент. «Заяц» к поездке готов, можно ехать…

Машина дернулась, застучал, затарахтел двигатель. Она оторвалась от забора — водитель резко сдавал влево, — вдруг остановилась. Палец потянулся к спусковому крючку, в голове взыграла ослепительная боль. Но нет, все в порядке, кто-то подбежал, запрыгнул на подножку, распахнул дверцу кабины и стал пристраиваться рядом с шофером. Сопровождающий офицер, все правильно. Капитан Бремер или капитан Вайгль? Машина снова тронулась, выбиралась с пустыря по широкой дуге. И сзади, и впереди различались звуки работающих моторов.

Капитан Макаров попал в какую-то клоаку и уже плохо ориентировался… Но он должен был разобраться! Усилием воли Алексей отключился от боли в сведенных судорогой конечностях, приподнялся, отогнул брезент. Колонна шла мимо пустых бараков, поворачивала налево. Он находился во втором грузовике. Впереди катил мотоцикл с тремя солдатами, за ним «опель-блиц», следом — на минимальной дистанции — еще один. Замыкал процессию маленький грузовичок с открытым кузовом, в котором сидело около десятка солдат. Он мысленно прикинул: десять, те трое, в каждой кабине по паре, не считая кабины машины охранения, — около двух десятков фашистов, с которыми надо что-то делать! А у него патронов в автомате меньше, чем врагов!

Люди в кабине глухо переговаривались. Слова сливались в прерывистый фон. Колонна вышла на прямую. Мелькали бараки, никому не нужные финские домики. Колонна притормозила у ворот — таков уж порядок. Алексей напрягся — не собираются ли осматривать машины? Нет, до такого маразма не додумались. Ворота разъехались, транспортные средства по одному выбирались на «просторы». Открытый участок примерно с километр длиной, дальше дорога взбирается на холм. Действуй же, капитан, не спи…

Алексей отогнул брезент, высунулся. Окошко за кабиной отсутствовало — все заварено железом. Он сместился вправо, вцепившись в борт. Сердце застучало. На этом участке дорога плавно забирала влево. До выхода на прямой отрезок оставалось минуты две. Сзади его не видят, он полностью закрыт. То же самое — в зеркало заднего вида идущей впереди машины. Водитель видит левый борт, сопровождающий офицер — чистое поле. А что увидит офицер, сидящий под боком, его не волновало… Рюкзак за спину, автомат на левое плечо. Будка за спиной высокая, можно распрямиться… Колонна на неважной дороге сбавила скорость. Он поднялся, подавшись вперед, фактически лег на крышу, зафиксировался левой рукой, уперся ногами…

«МР-40» разнес боковое стекло. Обычное стекло, до пуленепробиваемых пока не додумались! Короткий удар, за ним еще один — уже в свободное от стекла пространство. Притянул автомат вражеский висок, удар вышел точным! Не останавливаясь на достигнутом, еще удар! Он спрыгнул на подножку, вцепившись в раму, не чувствуя, как пальцы ранят осколки стекла, всунул ствол в кабину:

— Не останавливаться, убью!..

Капитан Вайгль сполз с сиденья, упер подбородок в грудь. Фуражка удержалась на голове. Он был без сознания, из разбитого виска вытекала кровь. Молодой ефрейтор за рулем ошалел от страха, в ужасе смотрел в черное дуло автомата и машинально утапливал газ.

— Не останавливаться, не сигналить, — процедил Алексей. — Будешь сопротивляться, тебе конец. — И добавил зачем-то: — Здесь повсюду наши люди.

— О, майн готт, вы кто? — пробормотал парень.

— Возмездие за грехи ваши тяжкие, — по-русски пробормотал Алексей, открывая дверь кабины.

Как же неудобно, черт возьми! Еще этот капитан разлегся, ранец за что-то цепляется! Водитель дернулся, потянулся к автомату, висящему стволом вниз на приборной панели. Алексей ударил его по руке, затем кулаком по шее, чего вполне хватило. Водитель откинул голову, громко икнув на прощание…

Он был, как Фигаро, хватался за несколько дел одновременно! Как-то умудрился закрыть за собой дверь. Схватил руль. Чертыхнулся, обнаружив, что машина замедляет скорость. Пинком отбросил ногу водителя, поставил на педаль свою. Стащил с него пилотку, нахлобучил на себя. Насилу угнездился за рулем, скинув ранец. Продолжая рулить одной рукой, одной ногой, остальными конечностями наводил порядок вокруг себя. Комплекция водителя была не богатырской, он прижал его бедром к левой двери, нагнул лицом в пол, чтобы не маячил в окне. Тот застонал, начал приходить в себя. Алексей треснул его локтем в загривок, шофер угомонился. Теперь пытался очнуться капитан Вайгль, сидящий справа. Он вздрагивал, выплескивал кровь, приоткрылись мутные глаза. Пришлось и ему хорошенько врезать локтем. Офицер вторично потерял сознание.

Сидел он, в принципе, ровно, только козырек фуражки был надвинут на глаза. Неужели никто не заметил, что он вытворял? Невероятно! Он пристально смотрел в зеркало заднего вида, вынесенное на кронштейне от кабины, таращился на идущую впереди машину. Все было спокойно, колонна неторопливо покоряла склон. Мотоцикл то и дело вырывался вперед, потом водитель притормаживал, ждал колонну. Грузовики по одному переваливались через косогор. Местность до боли знакомая. Слева — позиция партизан, невидимая тропа в кустарник, по которой можно выбежать к заминированной скале. Дорога убегала в скалы по покатой горке, через две минуты колонна минует «знаковую» скалу…

Только не спите, товарищи партизаны, только не спите! К черту дурацкие позывные!

— Эмма, Эмма, ты здесь?

— Здесь я, Макаров! — резануло по ушам. — Видим колонну, она уже рядом! Все в силе, Макаров? — Она глотала слова, голос вибрировал от волнения.

— Я управляю второй грузовой машиной! Повторяю, я во второй грузовой машине! Рядом со мной два трупа… ну, или почти трупа… Архив во второй машине, я его везу. Замыкающий транспорт с конвоем немного отстал… — Используйте этот факт, Эмма! Как проеду, сразу взрывайте. Уничтожайте огнем конвой и сопровождение! Только меня не зацепите сгоряча…

— Я все поняла, Макаров… Ты молодец, Макаров, господи…

— Подожди, Эмма, это не все… Первую машину на виду бросать нельзя! Не повредите ее при обстреле. Поедем на двух, чуть позднее загоним ее в болото, пусть думают, что мы на двух машинах… Волынец и Мазурович садятся в нее, отъезжают километра на полтора и топят в болоте… Потом мы их подберем… У них должна быть рация! Ты все поняла?

— Я поняла, Макаров, надеюсь, ты знаешь, что делаешь… Удачи тебе, Макаров, мы рядом…

Он задыхался от волнения. Уже скалы, дорога сузилась. В этом месте не развернуться, огромные булыжники вылезали на обочины. Слева приближалась самая рослая в округе скала, до нее оставалось метров двести, она двоилась в глазах, терялась в легких сумерках…

Он молился, чтобы ничего не сорвалось. Плевать, что бога нет, он все равно молился! «Сопровождающие» лица помалкивали. Гауптман пребывал в качественном обмороке, а водителю он сломал позвонки, так что никаких перспектив… Ну, что еще?! Он увидел, как приоткрылась правая дверь ведущей машины, на подножку вылез капитан Бремер, он же «лейтенант Аннушкин». Что-то беспокоило этого типа, интуицию выработал звериную. Давно его что-то беспокоило, еще в бункере начал волноваться… Он вертел головой, смотрел на скалы. Потом повернулся, стал всматриваться сквозь стекло ведомой машины. Алексей чувствовал, как немеет кожа. Поздно отворачиваться, сползать на пол. Офицер абвера может разглядеть пилотку водителя, верхнюю половину лица. Он должен знать водителя в лицо! Рядом Вайгль, ну, прикорнул слегка, фуражка на глазах, тихо подремывает…

Что-то не давало покоя этому обладателю звериного чутья. Он поколебался, начал забираться обратно в кабину. Мотоциклисты уже проскочили за скалу, проехала первая грузовая машина, еще секунда — и проскочит второй «опель»…

Словно сжатая пружина выбросила «Аннушкина» обратно из кабины! Он застыл, держась за передний борт, смотрел исподлобья, пронзительно, прямо в глаза. Тоже узнал, памятливый демон, все вспомнил! Истошно завопил: «Всем стоять!!!» Алексей утопил педаль газа. Как-то с юмором сегодня боженька реагирует на его молитвы! Машина пролетела мимо скалы, едва не уперлась в задний бампер второго автомобиля…

За спиной рвануло так, что земля дрогнула! Огненный шар взметнулся в небо. Скала раскололась, рухнула несколькими кусками на дорогу. Пыль поднялась столбом. Камарник все рассчитал предельно точно — и время подрыва, и куда заложить взрывчатку. Алексей успел вывернуть руль, иначе машину перевернуло бы, к чертовой матери! Грузовик ушел с дороги, воткнулся во вросшую в грунт глыбу. В ушах звенело, бесились колокольчики, перекрикивая друг друга. Грузовичок с конвойными попал под безжалостный завал. Накрыло всех — вместе с машиной, никто и понять ничего не успел. Солдат передавило, порвало на куски, от машины остался только капот, торчащий из груды камня, как нос бульдога из кустов. С двух сторон фашистов поливали огнем. Под колесами мотоцикла взорвалась граната. Трехколесная машина эффектно перевернулась, стала кувыркаться по дороге, теряя детали и элементы корпуса. Мотоциклиста сразу раздавило, остальные разлетелись в разные стороны. Пули им уже не требовались, вряд ли кто-то выжил после множественных переломов. Капитана Бремера выбросило с подножки — то ли ударная волна постаралась, то ли водитель сплоховал, от неожиданности дернул рулем. Он катился через проезжую часть, треснулся головой о камень, застыл, разбросав руки. Из расколотого черепа хлестала кровь. Головную машину трясло. Перепуганный шофер то давил на газ, то выжимал тормоз. Он все же решил дать деру, вильнул с обочины, покатил рывками по проезжей части, но мертвые тела и обломки мотоцикла путались в колесах, и он снова потерял управление. Пулями разнесло лобовое стекло, поразило водителя. Машина проехала по инерции несколько метров и встала.

И тишина — словно оглох на радостях. Алексей включил заднюю скорость, и машина, переваливаясь, выбралась задом на дорогу. Он встал, откинул голову. Пот хлестал, как с водопада. С улицы доносились радостные крики, катились камни с горы.

Да ничего еще не кончилось! Дорога дальняя да ночка лунная! Он открыл обе двери, вытолкал мертвого ефрейтора, «спящего» офицера — как-то постеснялся добивать раненого, все равно уже не вояка. Они вывалились под колеса, как мешки с капустой.

Алексей спрыгнул с подножки, обежал вокруг капота. Сзади над завалом зависла плотная стена дыма и пыли. Образцовая работа взрывника — одним ударом всю компанию! До объекта километра три, должны были услышать, «спасательная команда» уже выезжает, скоро будет здесь и уткнется в завал. У них есть связь с Калачаном, это плохо. На дороге валялись мертвые тела, выпавшие из мотоцикла. Мертвый «Аннушкин», мертвый водитель его машины. Сама машина стояла неподалеку, двигатель работал. Впереди в полутора километрах — мотоциклетный пост, там тоже не глухие, уже, поди, выдвигаются…

К нему подбежали радостные партизаны. Соскучились, словно целую вечность не виделись! Возбужденная Эмма запрыгнула ему на шею, смеялась, а это еще что за новости? Он тоже ее машинально обнял.

— Мы сделали это, Макаров, — бормотала Эмма. — Мы сделали… Нет, это ты сделал!

— Как четко мы им вмазали! — ликовал и чуть не подбрасывал автомат Василь Мазурович. — Всех фрицев за шесть секунд, пусть знают, падлы!

— Так, отставить веселье, товарищи бойцы! — прикрикнул Алексей. — Распрыгались, понимаешь, словно Берлин уже взяли… Фрицы сзади и фрицы спереди, если вернете мозги на место, то поймете, что мы фактически в западне. Забудем про тех, что на объекте. Но там, — кивнул он на дорогу, — увешанный оружием пост, они уже в седлах и едут сюда. Волынец, Мазурович, в первую машину вместе с рацией! Остальные — со мной! Держим связь…

— Но, Макаров, какой смысл… — стушевалась Эмма.

— Девчонка, что ты смыслишь в ратном деле? — взорвался Алексей. — Впереди автомобиль и три мотоцикла, они уже мчатся сюда! Нам нужна ударная мощь! Пробьемся — потом утопим ненужную машину в болоте! Но незаметно, уяснили? Пусть думают, что мы прорываемся на двух машинах. По местам, товарищи! Не забывайте про пулеметы над кабинами, не стесняйтесь ими пользоваться! Держим строй!

Последняя команда оказалась самой важной. Люди разбегались, как муравьи, лезли, толкаясь, в грузовики. Все было исправно, двигатели функционировали.

Держать строй! Две громоздкие грузовые машины катили практически рядом, перекрыв всю ширину проезжей части и даже обочины! Шли, как поливальные машины — один «опель» на полкорпуса впереди другого, — и хлестали из «брандспойтов», как эти чертовы поливальные машины! Он правильно все рассчитал — на мобильном посту всполошились при первых же звуках пальбы. Солдатня запрыгивала в мотоциклы, в легкий внедорожник «кюбельваген». Весь караул устремился навстречу, еще не догадываясь, что его ждет. Грузовики входили в поворот, вышли на прямую. Им навстречу неслись три мотоцикла, набитые военными, за ними внедорожник с зачехленным салоном. Партизаны первыми открыли огонь из пулеметов. Оба «костореза» били жестко, без пауз. Первое, что бросилось в глаза, — перепуганная физиономия ефрейтора Холлмана (он стал уже, как родной!). Ефрейтор дергал руль, но свернуть было некуда. Истошно орал, приподнявшись в люльке, унтер-офицер. Расстояние стремительно сокращалось. Мотоциклисты отжимали тормоза, но поздно. Холлман все же вывернул руль, громоздкий мотоцикл, тряся боками, понесся к лесу, подпрыгнул в водосточной канаве и со всего разгона влетел в дерево! Прогремел взрыв, расплескалось пламя. На последствия Алексей не смотрел, не до того! Он видел лишь орущие глотки. «Поливальные» машины на полном ходу врезались в гущу фашистов, смяли, разбросали. Не зря немецкие умельцы наварили стальные рамы на бамперы — как в воду глядели! Вылетали из мотоциклов изувеченные тела. Грузовики расшвыривали исковерканное железо, рвались дальше. Водитель «кюбельвагена» успел остановиться, из машины сыпались солдаты и сразу же попадали под колеса. Легкий внедорожник развернуло, сплющило между двумя махинами. Кабину трясло, мощные колеса переезжали корчащиеся тела.

— Дави их, Макаров, дави! — возбужденно кричала Эмма.

Заткнулся «косторез» на крыше. Бледный, как покойник, Камарник рухнул на сиденье, отдавив Эмме ногу, затрясся в каком-то истерическом хохоте.

Машины катили дальше, но уже не так быстро, надобность в боевом строю отпала, шли колонной. Алексей смотрел в заднее зеркало, тошнота вгрызалась в горло. Давильня вышла знатная. Исковерканное железо, детали, разбросанные по всей дороге. Горел перевернувшийся мотоцикл Холлмана, рядом с ним горели мертвые тела, занимался сухой кустарник. Валялись раздавленные трупы. Кто-то еще шевелился, агонизировал. Кто-то полз, подтягиваясь на руках, волоча за собой размолотые в фарш ноги. Преследовать колонну было некому. Завал еще не пробили. Да и в Калачане пока не раскачались…

Понемногу уплотнялись сумерки. Машины резво катили по дороге. Новый поворот. Затейливая береза на обочине — словно треножник для удержания какого-то гигантского птичьего гнезда…

— Эй, братья-разбойники, вы здесь? — гаркнул Алексей в рацию, Эмма заботливо помогла прижать ее к уху.

— Здесь, капитан, — бодро отозвался Волынец. — Славно мы им врезали, да?

— Славно, Алесь, славно, — одобрительно прогудел он. — Ориентир — трехрукая береза. За ней сворачивай круто влево — там местность сглаживается, и болото сразу у дороги. Пробивайте кусты, топите машину… Выполнять! Мы будем ждать вас! И сами, смотрите, там не утоните!

Громоздкое транспортное средство замедлило скорость, повернуло влево. Оно скакало по кочкам, вгрызалось в гущу кустарника. В этом месте гиблые топи подступали почти к обочинам, шаг влево, вправо — и никто не узнает, где могила твоя…

Алексей остановил машину посреди проезжей части, схватил автомат и спрыгнул с подножки. Начал в нетерпении слоняться по обочине. Спрыгнула Эмма, подбежала к нему. Девушка раскраснелась, похорошела в боевой обстановке. Немного измазалась, порвала одежду, волосы слиплись, но это ее не портило. Полы длинной юбки, которые мешали заниматься неженским делом, она завязала между ног, и несуразная юбка превратилась во вполне симпатичные шаровары, радующие мужской глаз.

— Эй, ты куда смотришь? — насторожилась Эмма.

— Прости, — засмеялся Алексей. — Ты же девушка, а я забыл, что на девушек смотреть нельзя. Только после войны.

Она смутилась, как-то сдавленно хихикнула и завертелась, испуганно шарила глазами по дороге, убегающей в два конца:

— Макаров, мы же не успеем…

— Думаю, две минуты ничего не решат, — успокоил ее он. — В Калачане нас ждут фашисты, туда мы всегда успеем.

— У тебя есть план?

— Нет, Эмма. Кончились мои планы. Надо валить, но, хоть убей, не знаю, куда.

— У тебя нет плана? — Она поежилась.

— Что тебя удивляет? Я похож на золотую рыбку или на машину по принятию единственно верных решений?

— Черт… — Эмма стала кусать губы, поглядывая на будку, возвышающуюся в кузове. — Здесь точно архивы абвера?

— В смысле? — удивился Алексей. — Я лично наблюдал, как в эту машину загрузили тридцать два контейнера с бумагами. Если это не архивы абвера, то что?

— А ключ?

Он засмеялся.

— А ключ в яйце, а яйцо в драконе… — рассмеялся он. — Женщина, ты неисправима! А ну, бегом в машину! Нет у меня ключа, откуда?

На опушку вывалились Волынец с Мазуровичем. Они ругались, как сапожники. Обнаружили знакомую машину, побежали к ней. Василь хромал, бежал тяжело, закусив губу. Волынец был с ног до головы испачкан болотной тиной, пыхтел от злости. Оружие не потеряли, оно болталось за спинами.

— Утопили машину? — спросил Алексей.

— Утопили! — выпалил Мазурович. — А еще мы рацию утопили, и едва Алеську не потеряли, он по топи решил побегать, аки посуху!

— Ладно, подробности потом. Прыгайте в кузов, видите пространство между будкой и бортом? Там колесо, выкиньте его, к чертовой матери…

Пятеро смелых в двухместную кабину бы точно не поместились. Партизаны с руганью штурмовали борт, остальные утрамбовывались в кабину. Снова с места в карьер, а едва добрались до следующего поворота, как какой-то пещерный страх вцепился в загривок и начал трясти. С правой стороны пространство за обочиной выглядело сравнительно сглаженным: подлесок, густой осинник в сентябрьском золоте. Эх, была не была! Алексей направил грузовик вправо, перемахнул под углом покатый водосток. Трещал боярышник, пропадая под колесами. Он лихорадочно орудовал баранкой, маневрируя между деревьями. Дорога отдалялась, все, листва закрыла! Что случилось, почему его по-прежнему трясет?

— Макаров, ты что? — сглотнув, спросила Эмма.

— Эй, капитан, какого хрена? — стучали по кабине Волынец с Мазуровичем.

— А ну, молчок, хлопцы! — гаркнул Камарник. Он, похоже, сообразил, какая «кошка» грызет офицера контрразведки.

Грозный рев накрыл лес. Он шел от Калачана, нарастал. По дороге к заблокированному объекту прошла тяжелая «Пантера» с пехотинцами на броне, ей на пятки наступал небольшой штабной автомобиль, замыкали колонну три мотоцикла с вооруженной до зубов охраной.

— Страсти-то какие… — прошептала Эмма, вцепившись в приборную панель. — Еще чуть-чуть, и нам бы хана… Из танка бы уделали…

— Не станут расстреливать из танка свой же архив. Но факт — уделали бы… — отозвался Алексей.

Он открыл окно, прислушался. Равномерный гул удалялся. Вот колонна проехала то место, где свернула в болото первая машина, и приближалась к месту побоища с разбросанными телами… Алексей завел двигатель, начал выбираться задним ходом на дорогу. Обзор был отвратительный, он давил кусты, зацепил бортом развесистую осину, чуть не выдрал ее с корнями из чернозема. Камарник вывалился из кабины, побежал, увязая в мягком грунте, к заднему борту, стал оттуда кричать, куда ехать: «Влево баранку! Вправо баранку! Полный газ!» Пошло веселее. Машина пятилась из леса, выскочила на дорогу.

— Эй, меня-то подождите! — опомнился Камарник, пустился вприпрыжку, запрыгнул на подножку. Забираться в кабину он не стал, так и остался на подножке, вцепившись в дверь.

Что-то подсказывало, что противник ждать не станет. Обнаружат на дороге тела и разбитую технику, всё поймут и кинутся назад. Во всяком случае, часть их точно отправится назад. Единственная дорога — к северной окраине городка. Ехать и молиться, чтобы снова не встретить фашистов…

Алексей переключил передачу, повел грузовик на юг. Пока дорога была пуста, до Калачана километра полтора. Снова территория разрушенной мебельной фабрики, вынесенной за околицу, узкие переулки, ведущие в центр…

— Капитан, нам незачем в город! — вдруг опомнился Камарник, прилипший снаружи к кабине. — Я знаю дорогу, которая огибает город с севера! Мы попадем на нее раньше, чем в Калачан! Она вела на песчаный карьер, потом ею перестали пользоваться, потому что дальше карьера она не идет! Дорога заросла, но мы пробьемся, на карьере фрицев нет, там можно спрятаться!

— Точно, капитан, давай, жми! — обрадовался Василь Мазурович и возбужденно застучал по кабине: — Сенько прав, там была дорога! Если фрицев по пути не встретим, то, считай, ушли!

Алексей на мгновение закрыл глаза, извлек из памяти карту местности. На северо-востоке, где обрывается лес, заброшенный песчаный карьер. В округе — ничего стратегически ценного, единственная сомнительная дорога, цивилизация обрывается. Это может быть западня, но какой выбор? Он кивнул, прибавил скорость. Возможно, это один из кусков той самой северной дороги, на которой он разобрался с мотоциклетным расчетом и разжился офицерской формой, к которой уже привык. Умеют же шить немецкие портные! Терпения не хватало, несколько раз он пережимал педаль, машина «клевала», едва не вставала на передние колеса. Их могли зажать в любую секунду, догнать сзади, навалиться спереди. Вся надежда, что людские резервы у фашистов ограничены, а то, что есть, они уже разбросали. Но в Калачане у них, какой ни есть, а гарнизон! Мелькали деревья, лес то уплотнялся, то становился каким-то куцым, обглоданным. Деревья сбрасывали пожелтевшую листву, но в целом лиственный покров еще держался. До развилки на задворках мебельной фабрики оставалось метров триста, но зачем им на эту развилку?

— Капитан, давай налево, проедем опушкой! — крикнул Камарник. — Быстрее попадем на дорогу…

Жгучие иглы вгрызались под кожу, волосы от предчувствий вставали дыбом. Правильно ли он поступает, слушая какого-то Камарника? Снова разлетались «щепки», ломался едва прижившийся осиновый молодняк. Земля под колесами превращалась в стиральную доску. Он и не заметил, как оказался на каком-то подобии проезжей части. Здесь и впрямь в лучшие времена проходила дорога. Все пространство поросло травой. Если присмотреться, можно различить колею. Но напряжение не отпускало.

Машина медленно переползала через слипшуюся субстанцию, колеса вертелись вхолостую, разбрасывая лепешки грязи. Слева от дороги тянулся беспросветный лес, справа обрыв резко сгладился, пошли крутые рвы, в которых застрял бы и танк. Справа за деревьями мелькали восточные пригороды Калачана. Частные домики на улице Подъемной, пышная желтизна садов. Чернели обгоревшие дымоходы — там, где потрудились мины и снаряды. Проезда в город здесь не было — тянулась единственная дорога на заброшенный карьер.

Алексей резко выжал тормоз, уставился вправо. Наконец-то узкий переулок, ведущий на Подъемную улицу! Все в траве, но проехать можно. Вопрос: зачем? Оказаться на Подъемной улице, где немцев как селедки в бочке? Рядом окраина, их бывший укрепрайон, если намерены держать оборону, то можно представить, какая там чехарда… Но как заманчиво, черт возьми! Жилых домов в этой глуши не было — за рвами и косогорами выделялись сумрачные сараи, какой-то продолговатый чахлый амбар…

— Макаров, только не сюда, здесь немцы! — испугалась Эмма и вцепилась ему в плечо. — Давай дальше, на карьер, там спрячем машину, отсидимся, пока наши не придут…

В принципе, логично. Похоже, не было очевидцев их рискованного маневра. Но что-то все равно не так. Тоскливо становилось на душе, какая-то тугая удавка брала за горло. Он отжал сцепление, поехал дальше.

Местность принимала диковатый характер. Окраина Калачана растворялась за деревьями и сумерками. Крутой поворот, снова изгиб проезжей части. Проехали от силы полтораста метров! Алексей разочарованно вскрикнул, выжал тормоз. Партизаны чуть не посыпались из кузова, стали наперебой материться. Камарник спрыгнул с подножки, кинулся за капот. Дорогу размыло, грунт просел, и перед колесами образовалась огромная рваная яма! Явно не сегодня образовалась — вся поросла бурьяном. Объехать негде, подобные разломы — и слева, и справа. Чертов Камарник, предложил «удобную» дорогу…

— Хлопцы, я не знал… я, честное слово, не знал… — Партизан бледнел, кусал губы, как-то нервно дергался. — Раньше была нормальная дорога…

Снова западня. Ни гранат не осталось, ни взрывчатки — все извели! Лишь стрелковое оружие с небольшим запасом патронов… «Зачем им взрывчатка?» — как-то машинально подумал Алексей. Дыхание восстановилось, он открыл глаза. Выбора не оставалось — только назад! Добраться до переулка, который они недавно проехали, выехать на Подъемную улицу. Хоть какой-то шанс! Немцы в этой части города могут и не знать, что происходило двумя верстами западнее. Есть форма, есть знание немецкого, есть неудержимая фантазия… Он переключил трансмиссию на задний ход, до упора вывернул баранку вправо. Камарник вприпрыжку кинулся смотреть, чтобы он чего-нибудь не снес. Поздно, он уже нагнул молодое деревце! Хорошо, хоть не столетнего монстра протаранил! В три присеста, энергично переключая передачи, развернул машину, которая превращалась в какую-то перемазанную свинью. Тряся бортами, опасно накренившись, она выезжала на проезжую часть, оставляя позади себя какое-то растительное месиво. Камарник скачками догнал ее, запрыгнул на подножку — теперь уже с левой стороны. С него ручьем хлестал пот, глаза затравленно вращались.

— Рви, капитан, может, еще успеем!..

Два поворота, полтораста метров, двигатель подозрительно взбрыкивал. Машина шла рывками. Тот самый переулок, выбора нет, можно, конечно, не выезжать на Подъемную улицу, спрятать машину в каком-нибудь пустующем гараже, сарае — да хоть в выгребной яме! Немцам недолго осталось хозяйничать в городе, скоро их погонят, они физически не успеют обшарить все подозрительные места!

И только Алексей начал вписываться в поворот, как все хором заорали — навстречу прорывались по бездорожью мотоциклы, бежали вдоль бетонной ограды пешие солдаты вермахта, что-то возбужденно кричали. Видимо, прошла информация, что именно пропало и где это можно найти. Мотоциклисты жали газ, хотя пространство переулка не очень-то располагало к сумасшедшим гонкам. Пулеметчик в люльке передергивал затвор. Алексей лихорадочно сдавал назад. Сами себя в западню заманили, теперь одна дорога — на развилку к мебельной фабрике. Эмма откинула голову, застонала. Забились автоматы в кузове — партизаны открыли беспорядочный огонь. Головной мотоцикл сменил направление, по касательной врезался в забор, мотоциклист чуть не вывалился с сиденья. Пулеметчик откинулся, лицо окрасилось кровью, пулемет клюнул стволом, безжизненно повис. Но уже выезжал второй мотоцикл, и пулеметчик, сидевший в нем, припав к прикладу, остервенело давил спусковой крючок. Пули стучали по стальному борту. Он что-то бешено орал. Под прикрытием мотоцикла поднимались солдаты, бежали вперед. Хрустнула коробка передач — тяжелый «опель» устремился по дороге на запад. «Не успеем, — мелькнула мысль. — Догонят».

— Хлопцы, уходите, я задержу их, это моя вина! — крикнул Камарник, слетая с подножки.

— Камарник, назад! — заорал Алексей. — В машину! Ты не задержишь их!

— Задержу, уезжайте! Сейчас попляшут у меня! Долго, суки, плясать будут!

Надрывался в кузове Волынец: «Назад, Сенько! Капитан, тормози!»

— Не тормози, Макаров, — вяло пробормотала Эмма, — уже не спасем Семена, уходить надо…

Бой был коротким, Алексей наблюдал за ним урывками, вертя головой. Камарник дополз до угла, распластался, разбросав ноги. И когда мотоцикл рванулся вперед, стал с ожесточением рвать спусковой крючок. Мотоциклист выскочил, залег в колее, а пулеметчик спрятался в люльке. Транспортное средство застряло поперек переулка. Автоматчики открыли огонь. Камарник откатился, выгадав несколько секунд. Пули терзали многострадальную землю, выбивали фонтаны глины. Поднялись пехотинцы, побежали, пригибаясь. Он снова стрелял, торопясь жить, торопясь убить хоть кого-нибудь! Срезал двоих, радостно засмеялся, обнажая прокуренные зубы. Приветливо помахал уходящему грузовику. Он мог еще уйти, сорваться в лес на другой стороне дороги, шансы имелись, но почему-то не стал этого делать. Кто-то швырнул гранату. Она не долетела, взорвалась метрах в десяти от партизана. Он уткнулся в землю, осколки разлетелись, не зацепив. Но слишком долго приходил в себя. Пока тряс головой, немцы подобрались ближе, кто-то бросил вторую гранату. Взрыв прогремел в том месте, где он лежал…

Фора оставалась, пока еще заведут свои мотоциклы, вытащат их на дорогу… Машина, виляя, уносилась за деревья. Пули деформировали задний борт, стучали по будке. «Только не в колесо, — молил про себя Алексей. — Только не в колесо…»

— Получай, паскуды, это вам за Камарника! — орали партизаны в кузове, изводя патроны.

Эмма в кабине давилась слезами, вцепилась в ручку над головой. Снова обрыв, месиво под колесами, глина летела веером. Погоня мешкала, бежали только пехотинцы, их пока удавалось сдерживать. Машина медленно выбиралась из грязи. Сзади возились партизаны, трясся борт, они спрыгивали на землю, пятились за машиной, ведя огонь из «ППШ» и «МР-40». Рев за спиной — один из мотоциклов вырвался из переулка. Какие настырные! Захрипел Волынец, выронил автомат, закачался. Закричал голосистой выпью Мазурович, кинулся ловить товарища. Но, видно, понял, что бесполезно: отпустил его, стал поливать наседающих фашистов, сменил магазин, опустошил и его. Машина вырвалась из ловушки, Алексей переключил передачу. Распахнулась дверь, возник Василь — страшный, словно не от мира сего, в лице ни кровиночки. Алексей подал руку, втащил его в кабину. Тот отдавливал ноги, рычал, плевался.

— Суки, они Алеську Волынца убили… Капитан, гони отсюда, на хрен!..

Он залез в раскрытый люк, откуда торчал приклад пулемета, закрепленного в шарнире турели. Эмма подалась вперед, обняла его за ноги для устойчивости. И правильно, он чуть не сорвался, когда вращался вместе с турелью на 180 градусов! Забился «косторез».

Дорога становилась относительно ровной, приближалась развилка. Прямо — дорога к мебельной фабрике, направо — к объекту «Waldhutte», возвращаться на который уже не было никакого желания. Невероятное везенье — обе дороги пустые! Мазурович продолжал стрелять. Погоня отстала. Один из мотоциклов ему, похоже, удалось подбить, он лежал, перевернутый, заблокировав проезд. Вокруг него в сгущающихся сумерках мельтешили фигуры. Алексей свернул налево — в проезд между рвами. Впереди проявлялись секции фабричной ограды. Пустой проезд в город! Но не успел он завершить маневр, как снова попал под обстрел! Стреляли с дороги, ведущей к объекту. Полумрак прорезали мощные фары. Пробились через завал, уроды? Сколько их там было? Темнота не позволяла оценить даже приблизительно. Но, слава богу, не танк. Обычный грузовик с солдатами…

Алексей вписался в поворот под треск пулемета над головой. Эмма держала Мазуровича, ее глаза поблескивали в сумерках, она шмыгала носом. Никто не хотел умирать! Но тут уж как повезет… «Опель», груженный секретными материалами, въезжал в город, который в этой части казался полностью безлюдным. Машину трясло на ухабах. Снова к волку в пасть? — пронеслась невеселая мысль. Алексей прилип к зеркалу заднего вида. В стане врага наблюдалась сумятица, попасть под такой ливень фашисты не рассчитывали. Василь разнес обе фары, и водитель, как слепой, тыкался в обочины. Похоже, угодил в ловушку, машина накренилась. Было видно, как из нее выпрыгивают люди, разражаются вспышки в темнеющем воздухе.

Алексей свернул в ближайший отворот. Эх, родимые ухабы… Машину трясло так, что, казалось, уже отваливаются рессоры. Он вынудил себя сбавить обороты. Тише едешь — дальше будешь! Снова переулок, он подался туда, выключил фары…

Электричества в городе не было. Возвышались дома за оградами. Глухомань частного сектора северной окраины. Какой дорогой ни поедешь, а все равно упрешься в Подъемную улицу, на которой хозяйничают фрицы…

На сиденье рухнул Мазурович. Он дышал, как загнанный конь. Потеснил обоих, развалился. Зубы у парня выбивали чечетку.

— Хоть ты-то жив, парень? — буркнул Алексей, вслепую ведя машину между оградами, которые пока еще выделялись в пространстве.

— Не дождутся, суки… — выдохнул молодой партизан. — Всех покрошу, мать их…

— А вот теперь, товарищи, нам лучше проявить выдержку, — сказал Алексей. — Покрошить фашистов всегда успеем. Мы в Калачане, хотя меньше всего полагали сюда попасть. Но что поделаешь: человек предполагает, а судьба располагает. Шевелите мозгами: куда нам прорываться? Самое соблазнительное — на восток по Подъемной улице, но не проедем. Не забываем, что у нас особо ценный груз.

— Искать убежище… — прошептал Василь. — Загнать машину в какой-нибудь двор… — Он открыл глаза и как-то странно уставился на Эмму. Девушка поежилась от этого взгляда.

— Нет, зажмут, они знают, где мы, и до утра точно располагают временем… Есть идея! — вдруг встрепенулась она. — Мы пытались попасть на песчаный карьер, который прекратил работу, дай бог памяти, еще в конце тридцатых. В округе много подобных предприятий. Есть щебеночный карьер «Заринский» к югу от Калачана. Он работал до лета сорок первого. Там было большое предприятие, глубокие выработки, котлованы. Карьерную технику эвакуировали в Великие Луки, а потом дальше на восток. Немцы даже не пытались запустить предприятие, оно им не требовалось. Там нормальные дороги, которыми никто не пользуется — во всяком случае, тяжелая машина точно проедет…

— Где это? — надеясь на чудо, спросил Алексей.

— Нужно выехать на Рассветную улицу — напротив центральной площади и комендатуры. Можно использовать любой переулок — все дороги приведут на Рассветную улицу. От нее — мимо старого клуба, мимо обувной фабрики… Там будет мостик через овраг, он пока целый. За лесом «барханы» — там здоровый котлован…

— Держи, боец! — Алексей поднял с пола скомканную фуражку, сунул Мазуровичу.

— Что это? — испугался Василь.

— Фуражка обер-лейтенанта Теодора Вальтмана, мир его праху. Надевай и вылезай из люка, но только сильно не высовывайся. Стрелять будешь по команде. Эмма, спрячься под сиденьем…

Глава двенадцатая

Алексей включил ближний свет, прежде чем выехать на Подъемную улицу. Людей трясло, они едва сдерживались. С северной окраины доносилась стрельба — погоня взяла ложный след, оттянув на это дело значительные силы. Он повернул налево из переулка и выбрался на широкую проезжую часть. Ехать в центр — окончательная погибель. Проехав несколько участков, остановился под развесистым деревом, снова погасил огни. Стрельба на севере прекратилась, и, куда направлялись немцы, оставалось лишь догадываться.

— Макаров, поехали, не искушай судьбу… — прошептала Эмма.

Василь спустился на сиденье, он помалкивал, только глаза блестели в темноте.

Что будет дальше? Насколько можно доверять этим людям? Свет фар озарил дорогу — приближалась машина с восточной окраины. До нее еще было далеко, стоило ли играть с огнем? Переулок, который Алексей присмотрел заранее, находился в нескольких метрах. «Опель-блиц» с погашенными фарами тронулся с места, вклинился в узкий проезд. Пока его прикрывали кусты у трансформаторной будки. Маневр был виртуозным — тяжелая махина вторглась в тесное пространство, умудрившись ничего не задеть. Он медленно вел машину, тараща глаза в полумрак. Переулок был необитаем, местные жители попрятались, немцы здесь не появлялись. Свет фар за спиной делался резче, ярче. Вскоре мимо протарахтела грузовая машина с солдатами, и снова стало тихо.

— Василь, нахлобучивай фуражку — и наверх, — приказал Алексей. — Едем на Центральную улицу. И помни, стреляешь только по команде…

Улица Центральная оказалась полностью блокированной! В соседнем квартале стояло несколько машин, возле них переминались «светлячки» — солдаты с фонарями. Немцы шли по дворам — доносился шум, что-то ломалось, кричала женщина. Хлопнуло несколько выстрелов. Алексей повернул направо, включил фары. Ближайший переулок — совсем рядом. Краем глаза он отметил оживление за спиной, засуетились «светлячки» — неопознанная машина! Завелся автомобиль, стоящий поперек дороги, начал разворачиваться. Ладно, время есть. Он прибавил скорость, повел машину к левой обочине… и выругался. Слишком узко, предельно узко, не пролезть! Быстрый взгляд в зеркало — суетятся, гады! Он поддал газу. Метров сто уж как-нибудь осилит! Переулок уже выглядывал — поваленные заборы в глубь проезда, вдавленная трава. Из переулка напротив выехал небольшой грузовичок с крупнокалиберной пулеметной установкой в кузове! Пока не стреляли, видимо, немцы получили сигнал проверить непонятную машину. Охнула Эмма — вот ведь любопытная Варвара, подглядывала, зацепившись за панель! Ругнулся Василь, полез в люк.

— Не стрелять, пока не прикажу… — прошипел Алексей.

Он сбавил скорость, чтобы не вызвать дополнительных подозрений. В тылу продолжалась возня: машина развернулась, тронулась с места, приближались пешие «светлячки». Грузовичок остановился, не выезжая на дорогу, все пространство вокруг него кишело солдатами! Алексей медленно подъезжал.

— Капитан, давай, чего ты ждешь?! — выкрикнул Василь. Он высунулся из окна и крикнул по-немецки: — Солдаты, все в порядке, отставить! Я — обер-лейтенант Теодор Вальтман, направляюсь к майору Зоммеру! Мы отбили машину, которую захватили вражеские диверсанты!

Солдаты опустили автоматы, стали переглядываться. Как же сбивает с толку родная речь! И неважно, какую чушь несут, об этом думаешь во вторую очередь. Теперь сворачивать нельзя, только прямо. Если пропустят, конечно…

— Покажите свое лицо, герр обер-лейтенант! — каркнул унтер-офицер. Вспыхнул небольшой, но энергичный прожектор, совмещенный с пулеметной установкой!

— Огонь, Василь! — взревел Алексей.

И снова начиналось что-то запредельное! Орали луженые глотки, надрывался пулемет. Солдаты метались в «лучах рампы», падали, напичканные свинцом. Мазурович злобно хохотал, водя стволом. Пулеметчик, не успев среагировать, свесился через борт. Лопнул прожектор, но от бесящихся огоньков пламени, как ни странно, было светло. Трещали борта, билось стекло в кабине. Но водитель был жив, он нажал на педаль акселератора, и грузовичок, резво прыгнув вперед, выкатился на проезжую часть. Алексей одновременно выжал газ, и две машины не поделили маленький перекресток! У грузового «опеля» масса и инерция были больше — от удара грузовичок отлетел, как детская машинка и перевернулся. Алексей до упора выжимал подачу топлива, орудовал баранкой. Машину занесло, задняя часть вырвалась вперед. Колеса наезжали на мертвые и живые тела, они упруго пружинили. С места в галоп! И машина ринулась в узкую щель переулка! Пулемет над головой продолжал греметь. Теперь он валил «светлячков», спешащих на выручку попавшим в трудную «жизненную» ситуацию. Невероятно — они практически проскочили! Алексей выжимал все, что мог, из многострадального грузовика. Группа автоматчиков успела добежать до въезда в переулок, били в упор, и снова приходилось молиться, чтобы не попали в колесо. Лихой вираж вправо — улица Рассветная! А здесь все было тихо, здесь фашисты никого не ждали.

Он вел машину по центру проезжей части — на запад. Темнота уже сгустилась, звезды высыпали на небе, робко выбиралась ущербная луна — не бог весть какая лампочка. Проплывали частные домики за заборами, ветвистые деревья, не пострадавшие при обстрелах. Слева показалось что-то знакомое: дом, разбитый танковым снарядом, тихая обитель семейства Божковых. Надо же какой шарман! Он снова сюда вернулся, хотя меньше всего на свете рассчитывал это делать. Несколько кварталов еще отмерить — самое время противнику раскачаться…

— Василь, Василь, ты чего там застрял? — теребила товарища Эмма, ее голос садился от страха.

С Василем было что-то не так. Он давно перестал стрелять, однако не спешил спускаться, видно, зацепился за что-то. Эмма все поняла. Она обняла его безвольно свисающие ноги, потянула на себя. Василь кулем свалился на сиденье, растянулся у Алексея на коленях, свесил голову. Алексей машинально ощупывал волосы парня. Пальцы провалились в дыру, пропитались чем-то липким. Пуля раскроила череп — тупая шальная пуля, прилетевшая непонятно откуда в самый последний момент! Он отодвинул от себя покойника, вцепился в баранку, как клещ. Эмма завыла, схватила фонарик, осветила тело Василя. Лучше бы она этого не делала! Глаза у парня были широко распахнуты — почти живые, а вот все остальное…

— Прекращай плакать, — уговаривал ее Алексей. — Слезами ничего не исправишь. Пригнись, сейчас опять начнется!

Их преследовала машина! В конце концов, это начинало надоедать! И справа от городской площади им наперерез прорывался по переулку броневик. Он вертел головой, оценивал расстояние. Те, что сзади, далеко. Те, что справа, тоже могут подтереться, если он не будет спать! Под тоскливый вой Эммы, под хруст ходовки, от которого стыла кровь в жилах, Алексей вцепился в баранку до омертвения в суставах — и сам завыл, как волк на полную луну!

Полный газ! На соседней улице — комендатура, прочие административные здания (или то, что от них осталось), на Рассветной же — двухэтажное помпезное строение в духе раннего советского классицизма — с колоннами, внушительным фасадом. При социализме — клуб, где советские граждане реализовали свое право на культурный досуг (кино, кружки, танцевальная студия), при немцах — бордель, где проводили свободное время представители «высшей расы» в мундирах офицеров вермахта. За клубом — обувная фабрика…

Поворот между очагом культуры, на дверях которого еще развевались немецкие листовки, и «временно закрытой» фабрикой — и грузовик вышел на щебеночную дорогу. Броневик, несущийся от комендатуры, уже врывался на Рассветную. Монотонными очередями постукивал пулемет. Пули выбивали камни из дорожного покрытия, били недобитые стекла в домах граждан. За броневиком мельтешили фары мотоциклов.

— Ненавижу! — вдруг воскликнула Эмма, высунулась из окна и открыла огонь из немецкого «МР-40». Она ругалась непечатными словами и спешила опустошить автомат.

Алексей схватил ее за шиворот, рывком вернул в кабину и прорычал прямо ей в лицо:

— Не сходи с ума! От твоей потешной стрельбы фрицы от хохота помирают! Успокойся, это война, на ней убивают!

— Да что ты понимаешь! — Эти люди — мои друзья, мои верные и настоящие друзья! Что ты можешь об этом знать — черствый, бездушный капитанишка?!

Он рассвирепел, хотел, было, отхлестать ее по щекам, но вместо этого со всей силой треснул ладонью по рабочей панели. Она отпрянула от него, закрыла лицо руками. Звякнул автомат, упав на колени.

Город оборвался резко, никаких предместий, пригородных поселений. В свете фар приближалась развилка. Направо грунтовка, налево щебенка…

— Открой глаза, девонька! — крикнул Алексей. — Куда ведут дороги?

— Щебенка — на карьер, — буркнула Эмма, — а другая — не знаю, в какую-то деревню…

Это был шанс. Дорога петляла, плотные заросли мешали противнику отслеживать габаритные огни. Пусть гадают, на какую дорогу они свернули. Он покатил влево. Огромные булыжники вдоль обочин, отвесные кюветы… В свете фар мелькал бревенчатый настил, сомнительной прочности перила — мостик, отнюдь не через бурные воды, просто овраг, по дну которого на заре Советской власти, возможно, что-то и текло… Машина прогремела по мосткам — и снова ощущение, что дорога куда-то проваливается. Она уходила вниз, петляла, как горный серпантин. Слева, справа возвышались невнятные горы. Какие-то отвалы, рукотворные насыпи… Каменистое дорожное покрытие заросло чертополохом, в отдельных местах он вставал кустистыми зарослями, кустарник буквально проглатывал машину. На востоке проявлялись какие-то строения — карьерная администрация, мастерские или что-то в этом роде. От основной дороги под острым углом отпочковывалась второстепенная, убегала вниз. Теперь Алексей понял: они ехали краем котлована, в котором несколько ярусов-террас. Своеобразный амфитеатр, что внизу, не разглядеть. Поздно дошло, что они в западне, причем он сам в нее забрался! Фары вырывали из мрака каменные стены — угловатые, зазубренные. Продавленная колея под колесами. Слева в стене — глубокие ниши, видимо, технологические полости. В одной находилось что-то вроде трансформаторной будки, опутанной обрывками проводов. В соседней — строение, раздавленное сходом щебня. Мостки, монолитные отвесные стены. Огромный козырек над головой, с которого свешивались пучки травы. Под него Алексей и повел машину, подъехал к самому краю обрыва, чтобы выбрать максимальный радиус поворота, стал заезжать под кручу и не убирал ногу с педали, пока не уперся радиатором в скалу. Выключил двигатель, перевел дыхание и покосился через правое плечо. Эмма вздрагивала, шмыгала носом. Он нашел ее руку, погладил — она была холодна, как лед — и тихо сказал:

— Выходим из машины. Если накроют, убегаем дальше по террасе, будем отстреливаться до последнего.

Они сидели на камнях, Алексей как-то машинально приобнял девушку, чтобы не чувствовала себя совсем одинокой. Вечер был тих и пока не прохладен. Птицы в лесу перестали петь. Иногда с горы срывались отдельные камни, падали, постукивая, по крутым склонам. Рев моторов становился явственнее, машины барражировали где-то верхом, искали архив, пропавший вместе с советскими диверсантами. Одно из транспортных средств остановилось, донеслась каркающая немецкая речь. Офицер приказывал солдатам хорошенько осмотреться, облазить все кусты, ведь не могли же они сквозь землю провалиться! Алексей нервно сжимал цевье автомата, в котором почти ничего не осталось, прислушивался.

Поиски не принесли успеха, солдаты расселись по машинам, снова зарычали моторы, потом стало тихо. У немцев не было ни сил, ни времени щепетильно обыскивать окрестности Калачана. Они не знали даже, на какую дорогу свернули беглецы.

— Ты в порядке? — спросил Алексей, повернувшись к Эмме.

Она отрывисто кивнула, с шумом выпустила воздух. Он поднялся, пересек террасу, глянул вниз. И тут же попятился. Они находились на втором от вершины ярусе огромного карьерного котлована. В прежние годы здесь была серьезная выработка, щебень добывали десятками тонн. Крутой каменистый склон, внизу еще один выступ — вполне достаточный для проезда карьерной техники — и отвесные стены до самого дна. На дне котлована возвышались горы щебня, заросшие сорняками, разрушенные конвейерные ленты, остатки оборудования. Терраса, на которой они находились, по спирали сбегала вниз. В принципе, он мог бы развернуться, чтобы выехать в обратном направлении. Но не сегодня. От добра добра не ищут. Отправятся в путь на ночь глядя — далеко не уедут. Нужно набраться терпения, навоевались уже…

Алексей открыл кабину, взял под мышки мертвого партизана, стал осторожно вытаскивать. Подбежавшая Эмма разразилась очередной порцией рыданий, взялась за ноги Василя, и они, оттащив его в сторону, пристроили Мазуровича в углубление под скалой. Алексей закладывал труп камнями, а Эмма стояла рядом с повисшими руками. После того как все закончил, забрался в узкое пространство кузова между будкой и бортом. На полу валялись отстрелянные гильзы, запасное колесо выбросили, но брезент остался. Он скинул его вниз, спрыгнул сам. Место для ночлега нашлось в той же нише, метрах в семи от машины. Здесь было сухо, сюда не проникал ветер. Алексей расчистил ногой площадку у стены, постелил брезент. Подошла, пошатываясь и волоча на ремне автомат, Эмма. Он приложил ладонь к ее лбу. Лоб пылал, у Эммы резко поднялась температура! Ее знобило, и она время от времени вздрагивала. Голова была горячей, а руки холодными.

— Пойдем, я тебя положу. — Алексей обнял ее за талию, уложил на брезентовую подстилку, укрыл свободным концом. Она свернулась калачиком и продолжала дрожать. Он опустился на колени, погладил ее по голове. Как-то тоскливо сжалось сердце.

— Смотри, не разболейся, — предупредил он. — Ближайший лазарет далеко, лечить тебя нечем и некому. Надеюсь, твой недуг — всего лишь реакция на события, и к утру все будет хорошо. Хочешь чего-нибудь?

— Я бы выпила сейчас… — Она говорила с трудом, зубы стучали.

Вполне естественное желание — лично он бы сейчас не просто выпил, а надрызгался до поросячьего визга! Алексей вернулся к машине, обшарил бардачок, не найдя там ничего подходящего, кроме зажигалки, обмусоленной сигаретной пачки, каких-то скомканных бумаг и упаковки с галетами. Забрал сигареты с галетами и откинул водительское сиденье. Под ним находился железный ящик — своего рода багажник. Он порылся в содержимом, отыскал какой-то рваный свитер, комплект нательного белья, горький заплесневевший шоколад, ополовиненную бутылку шнапса — как по заказу! — и потащил находки под скалу.

Эмма следила за ним, привстав на колени и обнимая себя за плечи. Он попробовал из горлышка шнапс — какая дрянь! Пили бы нормальную водку — глядишь, и не пришла бы в голову идея завоевать Россию. Пойло скрутило горло, но, отдышавшись, хлебнул еще.

— Надеюсь, ты не собираешься выпить все? — проворчала Эмма, отобрала у него бутылку и припала к ней. Содрогнулась, выпучив глаза, выдохнула. Уровень жидкости в сосуде стремительно упал. — Ничего себе, напились… — прошептала она.

— Ерунда, подлечились немного, — улыбнулся Алексей. — Теперь ложись, и быстро спать. К утру твою хворь как рукой снимет. Утром перекусим… чем бог послал.

Она не стала возражать, снова свернулась клубочком, засопела. Он укрыл ее свитером, сверху натянул брезент, затем подошел к краю обрыва, присел и выкурил пару сигарет. После горького шнапса отвратительное немецкое курево уже не впечатляло. Странная какая-то нация, считают себя светочами цивилизации, собираются весь мир подмять под себя, а своего не научились ничего делать. Алкоголь дерьмовый, курево дерьмовое, с едой — отдельная грустная тема. Питаются скромно, без изысков — какими-то скверными сосисками, консервами. Культ еды — не для немецкой нации. Говорят, у них пиво хорошее, но как-то не доводилось пока пробовать. Ничего, скоро до Германии дойдем, там попробуем…

Фашисты этой ночью больше не тревожили. Заметно холодало, побежали облачка, стали скапливаться над карьером. Дождь под козырьком был им не страшен, грузовику он тоже был нипочем. Алексей послонялся вокруг черной глыбы грузовика. Затем вернулся обратно, снял с плеча немецкий «МР-40» и опустился на брезент рядом с Эммой. Девушка спала беспокойным сном, вздрагивала, что-то бормотала на напевном белорусском языке. Он потрогал ее лоб — все в порядке, к утру температура совсем спадет, просто резкий температурный всплеск на фоне потрясения… — обнял ее за плечи и прошептал:

— Мы справились с заданием, Эмма, теперь все будет хорошо… Мы потеряли товарищей, да, это страшно… Я тоже вчера потерял свою группу, до сих пор не могу в это поверить… Но теперь знаю, что они погибли не зря… Утром немцы покинут Калачан, придут наши, мы сможем выбраться отсюда…

— Да, наверное, ты прав… — вдруг очнувшись, забормотала она. — Слишком много всего свалилось, это трудно пережить… Все будет хорошо, Макаров…

Она снова заснула, и он заснул, а ночь продолжалась, резко падала температура, облака на небе превращались в тучи, но они пока не мерзли под куском брезента…

Глава тринадцатая

Дождь все-таки пошел — холодный, «долгоиграющий», молотил по щебню проезжей части, по герметичной будке самой популярной в вермахте трехтонной машины. Усилился ветер, налетал порывами, сносил потоки воды. В убежище было сухо. Алексей несколько раз просыпался. Эмма лежала рядом, от нее исходило тепло. Он засыпал с приятной мыслью, что надо бы продолжить знакомство, что зря он ее подозревал в какой-то двойной игре, что это просто распалившаяся фантазия…

Под утро он спал, как хорек, разметавшись по брезенту. Надо было проснуться, но не мог, это было выше его сил. Каким-то краем сознания он понимал, что остался один, девушка удалилась, он слышал, как хрустит гравий под ногами. Что-то звякнуло. Скрипнула железная подножка.

Он просыпался мучительно долго. Рано еще, рассвет едва серебрился. Словно из потустороннего мира доносилась глухая канонада — советские войска перешли в наступление и успешно выбивали немцев из Калачана…

Завелся двигатель — тяжело, с пробуксовкой, прерывисто застучал.

Алексей резко сел, нащупывая автомат и судорожно протирая глаза свободной рукой. Что за безумие? Светлое время суток благополучно стартовало. Дождь прекратился, солнце готовилось выглянуть из-за горизонта. Дверь кабины со стороны водителя оставалась распахнута. Эмма с растрепанными волосами спрыгнула с подножки, испуганно глянула в его сторону. Мозги работали отвратительно! Что она делала? Завела двигатель, он сам оставил ключ на приборной панели. Сняла ручник, рычаг — в нейтральное положение, а машина находилась фактически на горке, проезжая часть была наклонена к обрыву. Немного, почти незаметно, но все же… Бензобак был открыт, из него торчал огрызок тряпки, смоченной горючим. Она метнулась к бензобаку, щелкнула зажигалка, которую Алексей по недомыслию оставил в бардачке…

— Остановись, дура, ты что делаешь?! — вскакивая, крикнул он.

Поздно, тяжелая машина уже начала движение вниз! Горела ветошь, торчащая из бензобака. Алексей метнулся к кабине, но споткнулся, упал. Пока поднимался, задние колеса уже нырнули в обрыв, за ними передние. Взметнулся капот. Вот хоть не просыпайся, ей-богу! Зрелище эффектное — дальше некуда! Он прыжками достиг обрыва, растерянно смотрел, как машина падает вниз. Неторопливо, как в замедленной съемке. Стена внизу была не вполне отвесная, имела градус наклона. Машина ударилась в склон задним бортом, перевернулась, открыв на обозрение все четыре колеса, и рухнула на ближайшую террасу. Но падение на этом не завершилось. Она опять перевернулась, полетела дальше, а вот дальше стена была отвесная! С упавшим сердцем Алексей наблюдал, как она делает кувырок за кувырком, как отваливается кабина, отлетают рессоры вместе с колесными парами. Удар о каменное днище карьера был не менее впечатляющим. Словно земля вздрогнула. Горящее горючее расплескалось не полностью, что-то осталось в бензобаке. Последовал оглушительный взрыв — огненный столб метнулся в небо. Кузов и будку охватило сильное пламя. Оно бушевало секунд пятнадцать, сжирая все, что находилось внутри, потом пошло на убыль. Он зачарованно смотрел на это безумие, не мог оторвать взгляд. По мере уменьшения пламени уплотнялся дым. Сначала серый, он начал постепенно чернеть, рос клубами, словно из дымовой шашки…

Алексей вышел из ступора, повернулся. Эмма, с растрепанными волосами, исподлобья смотрела на него, сжимая худыми руками «МР-40». Хорошенькое личико искажала усмешка. Глаза смотрели с сарказмом, хотя и было в них что-то печальное. Они разглядывали друг друга не меньше минуты. Чего он только не увидел в этих глазах!

— Макаров, прости… — Голос ее дрожал. — В этом нет ничего личного, я была обязана это сделать… Я понимаю, как это выглядит… В общем, мне очень жаль, что так получилось… Я должна была выполнить свою миссию… Поверь, мне тоже очень непросто…

— Автомат опусти, — сказал он.

— Не опущу, Макаров…

— Ладно, держи, но у тебя все равно нет патронов.

Она не поверила, вытащила магазин. Лицо скукожилось, окончательно посерело.

— Тогда и ты свой опусти. У тебя тоже нет патронов… я проверяла.

— Один есть — в стволе. Не веришь? Дело хозяйское. Ничего не хочешь рассказать? Думаю, о службе в Отделе контрразведки НКВД товарища Юхимовича стоит забыть, верно? Ты никогда там не служила.

— Не служила. — Эмма глубоко вздохнула и выпрямила спину. — Я все это выдумала. Но я действительно член партизанского отряда Василия Петровича Гриневского, и парни, что были со мной, — тоже. Отряд действует на севере Белоруссии под Ежевицей — на расстоянии дневного перехода от места, где мы сейчас находимся.

— Антисоветский партизанский отряд, — усмехнулся прозревший Алексей. — Кажется, я слышал о чем-то подобном. Сидят в лесах, всячески способствуют фашистам, уничтожают всех, кто лоялен Советской власти. При необходимости могут прикинуться красными партизанами, заманить в ловушку… А ведь я почти поверил тебе. Ты уже всю кожу сбросила?

— Заткнись! — перебила его Эмма. — И не путай две большие разницы, как говорят в Одессе. Я ненавижу фашистов и готова их лично истреблять, пока не отсохнет рука. Они убили моего деда Степана Григорьевича — в сорок первом ворвались в дом под Минском и просто так убили. Они убили моего парня, с которым мы собирались пожениться, — у Мити была неизлечимая болезнь глаз, его не взяли в Красную Армию… Фашисты объявили, что будут расстреливать всех, кто состоит в комсомоле. Этим идиотам не объяснили, что при Советской власти почти вся молодежь состояла в комсомоле… Его повесили вместе с одноклассниками и заставили всех остальных на это смотреть… На моих глазах они уничтожили еврейский квартал, погрузили в машину маленьких детей и куда-то повезли. Машина подорвалась на фугасе, дети разбегались, совсем маленькие, там были даже трехлетние крошки… Я лично видела, как солдаты «Ваффен СС» забавы ради расстреливают их из автоматов, соревновались, кто больше попадет… У тебя нет никаких оснований, Макаров, обвинять меня в сотрудничестве с фашистами.

Алексей молчал. Об отношении Эммы к фашистским захватчикам он и так знал.

— У Василя Мазуровича каратели в сорок первом сожгли молодую жену и дочку-грудничка. Всех жителей деревни загнали в сарай и подожгли вместе с детками, стариками… Алесь Волынец работал в милиции. Когда подошли фашисты, семью увез в лес, там они жили в землянках несколько месяцев. Спасти жену не удалось — она попалась полицаям, когда собирала ягоды на опушке. В поле нашлось лишь одно дерево — на нем и повесили женщину после того, как каждый изнасиловал ее по несколько раз… Так они выманивали нас из леса. Волынец чуть умом не тронулся, лишь поддержка товарищей и спасла… У Камарника фашисты хату сожгли, двух братьев расстреляли, третьего на кол посадили, запретили подходить, и он несколько часов на колу мучился…

— Тогда чем же вам не угодила Красная Армия и Советская власть?

— Ты наивно считаешь, что они чем-то лучше? — презрительно усмехнулась Эмма. — Я не говорю об отдельных представителях власти, в частности, о тебе. Я говорю о вашей порочной, жестокой Системе. А ты — либо циник и карьерист, либо стараешься ничего не замечать и убеждаешь себя, что так и надо… Ты хоть в курсе, что происходит в этой стране? Сколько миллионов хороших людей истребили в Гражданскую ни за что? Коллективизация, индустриализация — все выстроено кровью. Система держится на доносах — это нормально? Сколько людей извели в тридцатые годы — в армии, в других сферах. Не щадили и высшие эшелоны, истребляли даже тех, кто отдавал приказы на истребление. С таким размахом взяться за уничтожение собственного народа — миллионы в лагерях, миллионы в земле, причем лучшие миллионы, достойные, грамотные, образованные… Ты наивно веришь, что это было необходимо? Ты же не дурак, Макаров. Не бывает столько врагов. Ни у какой власти, называющей себя народной, не бывает столько врагов. Гитлеровский режим уничтожает другие народы, советский режим — свой собственный. Уж извини, что я сравниваю эти два режима… У Василя отца с матерью забрали и расстреляли чисто по доносу, сразу после начала войны. Якобы на своей машинно-тракторной станции якшались с фашистскими диверсантами, чтобы взорвать МТС, совхоз и парочку окрестных колхозов. Бред чудовищный! Но ведь поверили, склепали дело — и к стенке. Нужен враг, нужна активная видимость борьбы с ним, а на конкретных людей всем наплевать. Человек — это винтик в машине, его можно заменить… Волынец свою семью увез в лес, я уже говорила. Еще до гибели жены от рук полицаев пришли в лес пьяные красные партизаны, изнасиловали двух его несовершеннолетних сестер, а узнав, чьи это родственницы, застрелили, чтобы скрыть следы. Но Волынец работал в милиции, отследил и лично зарезал негодяев, за что был обвинен в сотрудничестве с оккупантами и был вынужден бежать… У Камарника жену арестовали в мае сорокового — работала машинисткой в райкоме партии, отказалась ублажить в извращенной форме прибывшего из области второго партийного секретаря. Симпатичная была женщина. Оказалась в немилости, арест, нары, обвинения в продаже антисоветским элементам информации о структуре районных парткомов и первичных партийных организаций… Ты вдумайся в суть обвинения, Макаров. Какому антисоветскому элементу интересна эта структура? Она вернулась через год, аккурат перед войной — вся седая, некрасивая, выжившая из ума… Ты спросишь, при чем здесь Советская власть? А ты знаешь, что творят в белорусских лесах так называемые партизаны?

— Так, замолчи, — нахмурился Алексей. — Дерьмо есть всегда, всегда было и всегда будет. Это не повод очернять ВСЕ. Чем конкретно ТЕБЕ насолила Советская власть?

— Комкор Гаврилович — это имя тебе о чем-то говорит? Летом сорок первого командующий механизированным корпусом, входящим в состав войск Западного военного округа, который переименовали в Западный фронт. После неудач того памятного лета арестован вместе с прочими военачальниками. Генерала Павлова, как ты помнишь, расстреляли.

— Еще бы, — покачал головой Алексей, — Павлов допустил грандиозные ошибки, которые хуже предательства. Он действовал, как дилетант, загубил не одну армию…

— Мне плевать на генерала Павлова, — поморщилась Эмма, — меня волнует мой отец, комкор Гаврилович. Да, ты не ослышался. Григорий Степанович — мой отец. Кушинская я по матери. Он дрался как герой, исправляя ошибки вашего бездаря Павлова. Рубеж Мосты — Волковыск — помнишь, какие жестокие там шли бои и как упорно держались подразделения корпуса? Мой отец всеми правдами и неправдами добывал горючее для своих танков, несколько раз переходил в контратаки, громил прорвавшихся фашистов. Он стоял бы и дальше, если бы не обрушились фланги — в чем не было его вины. Он не бежал с поля боя, в отличие от многих других командиров, отходил последним, берег своих солдат… Его арестовали вместе с верхушкой Западного округа. Тебе не кажется, что это несправедливо, Макаров? Моего отца обвинили в трусости, в неумении вести бой и контролировать ситуацию… Его не расстреляли, что может показаться странным. Видно, кто-то все же усовестился. Сейчас он в лагере под Вологдой. Есть надежда, что его могут освободить и вновь отправить на фронт «искупать вину». У нас большая семья — мама с бабушкой, у меня две младшие сестры, младший брат. Их эвакуировали из Минска в подмосковный Ногинск. Формально не арестованы, но находятся под усиленным наблюдением. Маму с бабушкой могут схватить в любой момент и отправить в лагерь. Из всей семьи лишь одна я — такое «перекатиполе». Окончила педагогический факультет в Минске, жила отдельно от семьи, занималась углубленно историей. Вокруг хватали всех подряд по ложным доносам, выдумывали какие-то ужасные заговоры, несуществующие террористические организации, и никто не мог представить, что у них под носом существует реальный антисталинский кружок, в котором, кстати, было немало членов… Родные об этом, конечно, не знали, они бы очень расстроились…

— Я начинаю прозревать, — прервал ее Алексей. — Поправь, если ошибаюсь. Отряд Гриневского действует на значительной территории. Там сплошь благородные люди, защищающие мирных жителей. Вы уничтожаете фашистов, но и Советы не шибко жалуете. Дело ваше, что будет с вами, когда Красная Армия отвоюет назад Белоруссию — сами разбирайтесь. Арестовали отца по несправедливому, с твоей точки зрения, обвинению, и ты еще больше возненавидела Советскую власть… которая, как мне видится, дала тебе образование и неплохо устроенную жизнь до войны. Есть шанс, что отца реабилитируют. С кем вы контактируете? — думаю, с западными эмиссарами, которые начинают проникать на оккупированную немцами территорию. Их хватает на Западной Украине, думаю, навещают и Белоруссию. Что обещают? Независимое белорусское государство? Эдакий анклав справедливой жизни среди советского ада?

— Не издевайся, пожалуйста…

— И не думаю. Признайся, в вашем отряде был человек из английской или американской разведки? Молчишь, ответ понятен. Свой человек в абвере тоже был, тут ты не обманывала. Обещали похлопотать за отца, за семью? А еще всплыла некрасивая информация о сотрудничестве твоего отца с абвером, верно? Дело старое, конец тридцатых, возможно, сороковой, даже сорок первый. Не только твой отец таким грешил, многие попались на эту удочку. Поставляли информацию, добывали какие-то чертежи, сводки. Казалось, что Гитлер просто сметет нашу оборону, а как жить дальше? Нынче многим из них очень стыдно, они искупают свою вину, и твой отец был одним из них. Он храбро сражался, и я тоже не уверен, что меры в отношении его были оправданы. Но, возможно, я чего-то не знаю. О том, что он сотрудничал с абвером, советское командование не в курсе. Когда узнает, бывшего комкора Гавриловича без разговоров расстреляют, семью в лучшем случае отправят на сибирскую «каторгу», а детей — в страшный советский детдом. У вас появилась информация, что в архивах абвера под Калачаном лежит то самое дело на некоего комкора Гавриловича… Эмиссар западной спецслужбы, видимо, в хороших отношениях с вашим Гриневским? Информацией об архивах вы обладали, но дотянуться до них после провала вашего человека никак не могли. Подходит Красная Армия, скоро отобьет территорию. Немцы увезут архивы в свой Фатерлянд — это плохо. Достанутся Советам — полная катастрофа. Эмиссар дает «добро» на уничтожение архивов — в тот момент, когда немцы будут их вывозить. Лучше бы захватить, но это, скорее всего, нереально. И вот тут твои интересы, Эмма, замысловато переплетаются с интересами тех, кто был над тобой. Попытка не пытка. Решено отправить тебя с тремя подготовленными ребятами. Не беда, что вас мало — смелость города берет… Ничего не хочешь поправить?

— Ты башковит, — признала Эмма, — примерно так и было. Пока мы носились с тобой на грузовике, не было никакой возможности уничтожить груз. Как? Чем? Немцы наседали. На песчаный карьер не пробились, а думали, что там все спокойно сделаем… Стечение обстоятельств, понимаешь?

— Могли в лесу меня тюкнуть по башке, — заметил Алексей, — когда пропускали фашистскую колонну.

— Прошляпили, не согласовали, — вздохнула Эмма. — У тебя так удачно все получалось, решили тебе довериться.

— Ты, правда, веришь, что Запад вам поможет? При том, что с Красной Армией особо не поспоришь, и большинство населения Белоруссии все же за Советскую власть? Вы действительно верите, что все эти западные эмиссары пекутся о благе простых людей?

— Не важно, во что я верю, — улыбнулась Эмма, — важно, во что я ХОЧУ верить. Да, возможно, я идеалистка, наивно верю в торжество справедливости западного образца…

— Ой, все, хватит! — поморщился Алексей. — Ты словно с другой планеты спустилась. Все ясно с тобой, госпожа Кушинская-Гаврилович. Только одно мне непонятно.

— Это что же? — насторожилась Эмма.

— Зачем ты мне это рассказала? Теперь я все знаю. Архивы ты уничтожила, но как быть со мной? Я доложу обо всем начальству, твой отец отправится к стенке, любимая мама с бабушкой поедут на Колыму. Ты всерьез считаешь, что нашим органам нужны серьезные улики, чтобы кого-то растоптать?

— Как же я не хотела возвращаться к этой теме… — Эмма слегка побледнела и как-то незаметно вынула из складок юбки компактный вороненый браунинг! Черный ствол смотрел в голову Алексею. Рука ее дрожала. — Прости, Макаров, я утаила от тебя эту штуку. Повторяю, что ничего личного… Положи, пожалуйста, автомат на землю. Я умею быстро стрелять.

— А, вот оно что, — хмыкнул Алексей. — Эмма, девочка, не хотелось бы тебя расстраивать, но в этой штуке тоже нет патронов, ты уж прости…

— Как нет? — Она сглотнула, выдернула обойму, уставилась в пустую емкость.

— И здесь нет, я тебя обманул. — Он взял за цевье автомат, выбросил с обрыва. — Здесь в округе вообще нет патронов. Ни одного. Даже в пулемете на крыше. С вами изначально, Эмма, было что-то не так. Вроде свои, но что-то все равно не так. Ты заснула, когда выпила. Очень крепко. Твой сон был недолгим, но мертвым. Я провел «уборку», чтобы спать спокойно. И твою компактную штуку в потайном кармашке на юбке я давно заприметил… К сожалению, не уберег архивы, такого буйства твоей фантазии я не предвидел…

Она стояла перед ним, опустив голову, кусала губы. Ее победа действительно становилась какой-то сомнительной.

— И что теперь, Макаров? Убьешь меня одним ударом? Потащишь в свою контрразведку, будешь пытать?

— Если по справедливости, за которую ты ратуешь, то надо, — кивнул Алексей. — Ты хотела меня убить. Но не хочу с тобой связываться. Уходи!

— В каком смысле? — не поняла девушка.

— На все четыре. — Он сделал широкий жест. — Возвращайся в свой отряд, доложи о выполнении задания.

— Ты что, серьезно? — Она не поверила, даже испугалась.

— У тебя есть минута, потом передумаю.

— Подожди… И я тебя уже никогда не увижу?

— Нет.

— Почему?

— Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. И постарайся не попадаться на глаза нашей армии, органам НКВД, госбезопасности и лично мне. Это я только сегодня такой добрый.

Она нерешительно подошла, подняла глаза, в которых металась растерянность.

— Позволь хоть поцеловать тебя на прощание, Макаров…

— Издеваешься? — вспылил Алексей. — А ну, проваливай!

В ее глазах стояли слезы, она уходила, постоянно оглядываясь. А когда дошла до поворота, глаза ее вдруг злобно заблестели.

— Какой же ты дурак, Макаров… — плевалась она обидными словами. — Думаешь, ты положительный герой? Да никакой ты не герой! Как я ненавижу это ваше коммунистическое мракобесие! Вас все равно когда-нибудь сметут — через двадцать, тридцать, пятьдесят лет! Рухнет ваш лживый диктаторский строй! Противно человеческой природе то, что вы пытаетесь делать… И ты, Макаров, это когда-нибудь поймешь, да будет поздно!

— Знаешь, девонька, сейчас я сниму свой широкий немецкий ремень, догоню тебя и высеку так, что будешь до конца дней за задницу хвататься! — рассвирепел он и сделал такое лицо, что Эмма мгновенно исчезла с глаз.

Но отнюдь не из души. Что-то подсказывало, что с этим образом в голове он еще намучается…

Разгорался новый сентябрьский день. Алексей выбрался из котлована, двинулся по дороге. Вызывающий немецкий китель сменил свитер — мало ли что. Ноги подгибались, но он был решительно настроен проделать долгий путь. Он шел по пустой дороге и стрельбы в городе практически не слышал, канонада сместилась на запад. Под мостом обнаружил ручеек, начал стаскивать с себя опостылевшую одежду, выделил десять минут на наслаждение.

К южным окраинам Калачана вышел уже совсем другой человек — обновленный, посвежевший. На улице Рассветной было шаром покати. Ветер носил обрывки мусора. Люди робко выглядывали из домов, но на большую дорогу пока не выходили. Народ уже привык, что власть в городе может меняться чуть не каждую минуту. Немцы сдали без боя восточные укрепления, прокатились по городу и растворились в лесах. Советские части тоже не задержались — прогремели вслед за немцами и ушли на запад. Он брел по переулку, увязая в жидкой каше, оставшейся от ночного дождя. Вышел на Центральную улицу. Здесь тоже не царило оживление, но от городской площади доносился неясный гул. Еще одна комендантская рота наводит свои порядки? Пересекаться со злобными бойцами Красной Армии пока не хотелось. Да, он всесильный «Смерш» — это и будет доказывать в морге соседу по полке? Он перебежал дорогу, углубился в другой переулок…

Минут через пятнадцать Алексей вышел к лесу. Постоял на поляне, где валялись трупы немецких солдат с объеденными живностью глазами (и господин Теодор Вальтман где-то в овраге). По диагонали через лес направился к дороге, ведущей на объект. Несколько раз пришлось делать привалы — не железный же. На дороге, прорезающей лес, все оставалось без изменений. Он шел по краю обочины, прислушивался. Путь предстоял неблизкий, но половина уже осталась позади! А о том, что придется возвращаться, Алексей не думал. Он машинально подмечал приметы — левая сторона дороги, следы шин: там они стояли в лесу, когда пропускали вражескую колонну… Затейливая береза на правой стороне, рядом с ней опять следы шин. Мазурович и Волынец свернули на второй машине, чтобы утопить ее в болоте. Алексей не поленился, раздвинул ветки, протиснулся в лес. Болото начиналось за первой же «терновой изгородью» — деревья расступались, местность резко уходила вниз. Зеленела ряска вокруг болотных «окон». Здесь стоял невыносимый аммиачный запах, витали полчища комаров. Машина действительно утонула — из трясины торчал только зад с практически нечитаемым номерным знаком «WL-1012», не хватило глубины болота, чтобы утонула полностью. Алексей побрел обратно. Он шел по дороге целую вечность. Валялись раздавленные трупы в немецкой форме, «разобранные» на детали мотоциклы, раздавленный штабной «кюбельваген». За левой обочиной чернел сгоревший мотоцикл и хорошо прокопченный труп — все, что осталось от Холлмана…

Минут через двадцать добрался до завала. Здесь рухнула скала, и по-прежнему валялись трупы. Немцы так спешили, что не забрали своих погибших. Только бульдозером пробили завал, чтобы вышла груженная всяким барахлом колонна.

Он дошел до косогора и остановился.

Все, дальше идти не стоило. Территория бывшего пионерлагеря «Зорька» превращалась в мелководное болото. Немцы перед уходом все же подорвали плотину, и вода из озера хлынула на объект, затопила подземные сооружения, всю учебную и складскую часть, объекты связи, радиоразведки. Все это выглядело крайне уныло и со временем грозило превратиться в очередное полноценное болото.

Вдруг послышался мотоциклетный треск, и Алексей вздрогнул. Что, опять? Что за дежавю! Навстречу катили два мотоцикла с вооруженными до зубов людьми! Прятаться не было времени, да и некуда. Впрочем, это были советские мотоциклы, и народ в них сидел с простыми славянскими лицами. Однако, надо отметить, — со злыми лицами! Впрочем, стрелять не стали, улюлюкали, свистели, трясли оружием. Он не успел опомниться, как красноармейцы спешились и побежали к нему, вскидывая на ходу автоматы.

— Ни с места, стоять, кто такой?! — орал прыщавый детина с погонами ефрейтора и физиономией тамбовского волка.

Алексей заблаговременно поднял руки, но не помогло. Ему ударили по ногам, и он свалился на колени.

— Не стрелять! — крикнул он охрипшим голосом. — Капитан Макаров, Главное Управление контрразведки «Смерш»! Выполнял задание в тылу врага!

— Ах, ты, подлюка, ты еще и по-нашему насобачился! — возмущенно орал рябой, хватая его за ворот свитера. — Смотрите, мужики, как чешет, — контрразведка, мля! Да мы таких контрразведчиков сегодня пачками шлепаем!

— Капитан Макаров, контрразведка «Смерш»! — надрывался из последних сил Алексей. — Я требую, чтобы меня доставили в штаб гвардейской дивизии к подполковнику Крахалеву! Убери от меня руки, кретин! — Он вырвался, выпустив немногословную, но емкую тираду.

— Вот, сука, он еще с претензиями! — орал прыщавый. — Мужики, вы только гляньте, штаны немецкие, сапоги немецкие, рожа — как пить дать — немецкая! Получай, фриц проклятый! — Тяжелый кулак сбил Алексея с ног, и разъяренный ефрейтор, накинувшись, стал пинать его ногами.

— Алеха, стой! — схватил его за шиворот кто-то с мозгами и стал оттаскивать в сторону. — Тут что-то не так, подожди его мутузить, может, и вправду наш…

Больше не били, ворчали, куда-то тащили. «Эх, Алеха, Алеха, ну, капец тебе, тезка, — вяло думал Алексей, теряя сознание. — Ведь найду же, когда вылечат, и так отмудохаю, что мама родная не узнает!»

Эпилог

Алексей подтянул широкие больничные штаны, пристроился на лавочку в глубине больничного сквера. Погода портилась. Налетел порывистый ветер, стрясал с деревьев последнюю листву, носил ее по дорожкам. Иногда накрапывал дождь. Где-то за деревьями надрывала глотку невыносимая доктор Сарычева, загоняла больных в помещение — не май месяц! Он посмотрел по сторонам, достал сигарету из штанов. Не расстреляют же, в конце концов! Если до сих пор не расстреляли…

Он мрачно смотрел, как по дорожке приближается коренастый подполковник в наброшенном на плечи больничном халате. В руке у него была сетка с тремя яблоками — как-то негусто. Хотя по-всякому лучше, чем приговор трибунала…

— Ладно, не вставай, чего уж там, — проворчал Крахалев, присаживаясь рядом. — Держи, питайся витаминами, — взгромоздил на лавку сетку. — Чего такой нахохленный, капитан? Это не тебе — это мне надо сокрушаться.

— Огонька дайте, товарищ подполковник, — попросил Алексей.

Подполковник хмыкнул, но вынул зажигалку, дал прикурить. Потом отстранился и с какой-то демонстративной нелюбовью стал разглядывать подчиненного.

— Не смотрите, — проворчал Алексей, — сам потрясен. Немцев валил — только шум стоял, ни один не дотянулся. А только наши показались — сразу на больничную койку. Мне этого типа надо найти, я ему покажу…

— По пятьдесят восьмой? — ухмыльнулся Крахалев.

— По роже, — фыркнул Алексей. — Так отчебучу, что никакой лазарет не станет с ним связываться.

— Хорошо, мы попытаемся найти твоего обидчика, — кивнул подполковник. — Но должен предупредить, Макаров, что их часть уже покинула Калачан и со вчерашнего дня погрязла в боях за высоту в Березниках. Боюсь, там выживут немногие…

— Ладно, черт с ним, — отмахнулся Алексей.

— Мы нашли тела парней из твоей группы, — вздохнул Крахалев. — Именно там, где ты сказал. Их похоронят со всеми воинскими почестями… Мы также нашли тела людей, оказавших тебе медвежью услугу…

— Почему же медвежью, Виктор Иванович? — пожал плечами Алексей. — Они нормально воевали…

— Машина в котловане полностью сгорела, — продолжал развивать неприятные темы Крахалев. — То есть вообще полностью, даже железо обуглилось… Знаешь, Алексей, я, в принципе, не виню тебя за то, что ты провалил задание. Никто не ожидал, что немцы прорвутся — именно ради этого объекта — и что погибнет твоя группа. Даже в этих тяжелых условиях ты пытался что-то предпринять. Награду, конечно, не получишь… — Он вдруг запнулся, заметив, как Алексей смотрит на него, и тихо проговорил: — У тебя какой-то странный взгляд.

— Да, наверное, странный, — кивнул Алексей. — Я выполнил задание, товарищ подполковник. Архивы абвера отбиты у немцев и находятся в безопасном месте.

Не меньше минуты подполковник осмысливал эту фразу. Он хмурился, пытаясь сообразить, все ли правильно понял.

— М-м… Что такое в твоем понимании «безопасное место», капитан?

— Болото.

— Хм, болото… Ну-ну… Слушай, тебе не кажется, что ты должен мне что-то рассказать?

— Да уж назрело, Виктор Иванович, — улыбнулся Алексей. — Простите, что не стал тогда при Вяземском… Зная вашу порядочность, надеюсь, что вы примете верное решение. Можете сослаться на мою отбитую память после нанесения побоев сорвавшимся с цепи красноармейцем, действительно хорошо ее повредил, зараза…

И он принялся обстоятельно и долго излагать всю сермяжную правду.

— Генерал Гаврилович… — Теперь Крахалев посмотрел на него как-то странно. — Вообще-то, если тебе неизвестно, Макаров, генерал Гаврилович скончался две недели назад в местах лишения свободы, не дождавшись ни расстрела, ни реабилитации. Банальная двусторонняя пневмония… Его семью никто не тронет, даже эту гадкую девчонку, если сама, конечно, не попадется… Ты почему ее не взял?

— Бегает быстро, Виктор Иванович, — смутился Алексей. — У меня не было ни сил, ни патронов.

— Ага, желания у тебя не было, — фыркнул командир. — Скажи, ты уверен, что немцы не вытащили из болота эту машину?

— Уверен, товарищ подполковник, лично проверил. Она в болоте.

— Ты эту плутовку сразу стал подозревать?

— В ней что-то было неправильное, решил подстраховаться, сообщил им, что ценный груз находится в другой машине. У них не было оснований не верить. А номера заляпаны грязью. Немцы-то знают, где их архив, но как прочтут нечитаемый знак? Вот и носились с нами как с писаной торбой…

— И куда она теперь — вернется к Гриневскому?

— Пусть возвращается, пусть делает, что хочет. Пусть даже к своим любимым американцам прорывается, если ей надо…

— Нет, ты точно открытая книга, Алексей, — заметил подполковник. — Ведь хочешь же в душе, чтобы она добралась до своих американцев…

— Давайте замнем, товарищ подполковник? Разрешите и вас поставить в неудобное положение. Признайтесь честно, ОКР товарища Юхимовича тоже интересуется этим делом?

Крахалев помрачнел, как-то опасливо стрельнул глазами и скупо ответил:

— Этим делом кто только не интересуется. Не исключаю, что полковник Вяземский и есть тот самый опосредованный персонаж…

— Тогда вам надо приложить усилия, чтобы мы выбрались сухими из воды…

— Сухими, говоришь? — Подполковник вдруг нахмурился, вспомнив что-то неприятное, и сразу сменил тон: — Так, я не понял, капитан, за каким хреном ты утопил в болоте особо ценные архивы? Ты что-нибудь соображал, когда это делал? И как прикажешь извлекать их из болота? Поиздеваться решил?

— Краном, товарищ подполковник, краном, — скромно опустил глаза Алексей. — Подгоняете кран, сносите опушку, к чертовой матери, и достаете свои сокровища. Или ставите два танка паровозиком — и тросом… Придется постараться, но сейчас всем трудно. При необходимости — осушите болото, хм… И вообще, идите к черту, Виктор Иванович! — рассердился он. — Что вы как ребенок? Так возмущаетесь, будто сами полезете в болото и будете лично вытаскивать эту трехтонку. Зато надежнейшее место, согласитесь. Груз упакован в герметичные контейнеры, не пропадет, даже если пару десятилетий там пролежит…

— Типун тебе на язык, — испугался Крахалев, — никаких десятилетий. За этот период наши косточки в земле уже побелеют… Ты молодец, Макаров, — неожиданно засмеялся он. — Всех обманул. И себя тоже.

Алексей сдержал улыбку. Приятно, когда на войне есть повод для смеха. К сожалению, их так мало…

— Ну, ладно, некогда мне тут с тобой, — заторопился Крахалев. — Кушай яблоки, побегай за медсестрами… Пара дней тебе до полного выздоровления. Наши Невель взяли, на запад идут. Затейливая береза, говоришь? Ладно, найдем…

Алексей остался в одиночестве. Впрочем, почему в одиночестве? Хорошенькая медсестра Верочка уже отвезла свою тяжелораненую «мумию» в здание и переминалась на крыльце, украдкой поглядывая в его сторону. Она была неплоха, и он был неплох. Через полчаса у медсестры закончится смена. Можно «порешать вопрос», если вновь перед глазами не объявится другая — резкая, сероглазая, с вражескими убеждениями, но до того запавшая в душу, что хоть стреляйся…

Content

Александр Тамоников
Архив смертников

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог