Карен Уайт

Одна среди туманов

Посвящается моим теткам Марии Луизе, Джени, Глории и Шарлен, а также моей матери Кэтрин Энн и моей бабушке Грейс, которые познакомили меня с неувядающей красотой дельты Миссисипи

© В. Гришечкин, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Огромное спасибо моим родителям, которые каждое лето возили меня в родной город матери в дельте Миссисипи. Благодаря им я полюбила этот маленький южный городок, вдохновивший меня на написание этой книги.

Автор выражает глубокую признательность сотруднику городского архива города Индианолы Джейн Эванс, подсказавшей мне верное направление поисков, а также коронеру графства Санфлауэр Хедер Бертон, которая щедро тратила на меня свое время и терпеливо отвечала на мои многочисленные вопросы. Если в книге и есть какие-то неточности и ошибки, то за них несу ответственность только я, а не эти замечательные люди.

Глава 1

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Я появилась на свет на той же кровати, на которой когда-то была рождена моя мать, а до нее – ее мать, а еще раньше – другие женщины из нашей семьи, имен которых никто из ныне живущих уже не помнит. Кровать была старинная, на четырех столбах из крепкого черного дерева, которые словно привязывали женщин из рода Уокер к этой земле – к бескрайним плодородным полям, некогда отнятым у великой Миссисипи. Но, как и дамбы, возведенные для того, чтобы не давать могучей реке разливаться во всю ширь, они не могли удержать нас надолго.

Как гласит семейное предание, все Уокеры появлялись на свет с громким криком и, едва научившись ходить, отправлялись в долгое, длиною в целую жизнь, путешествие. Полагаю, мы все искали особенное – что-то такое, что могло бы заставить нас замолчать. Единственным нашим наследством была передававшаяся из поколения в поколение способность выращивать отличные овощи и цветы, а также неутолимое желание узнать, что же находится за пределами Миссисипской дельты. Причины этого желания были столь же непонятны и необъяснимы, сколь и его всесокрушающая, неодолимая сила. Единственное, что можно было о нем сказать, – это то, что его источник скрывался где-то очень глубоко в наших сердцах.

И все же то, что гнало нас прочь, в конечном итоге неизменно оказывалось побеждено притяжением родных краев. Не знаю, был ли это зов темного миссисипского аллювия или воспоминание о старом доме и крепкой кровати на четырех столбах, но факт остается фактом: как бы далеко нас ни заносило, мы всегда возвращались.

Сама я вернулась в родной Индиэн Маунд весной, почти через девять лет после того, как уехала. Я примчалась сюда через всю страну, прямиком из Лос-Анджелеса – двадцать семь часов асфальта, фастфуда и сводящего с ума напряжения. Мои воспоминания, словно путеводная нить, указывали мне дорогу и вели за собой. Когда я преодолевала последний участок шоссе от Литтл-Рок до Индиэн Маунд, небо потемнело, а между туч засверкали частые молнии. По радио то и дело передавали предупреждения о торнадо, но я даже не подумала сбросить скорость и продолжала давить на педаль, хотя порывы ветра так и норовили столкнуть мой автомобиль с трассы. Конечно, разумнее всего было бы остановиться, но мне это даже не пришло в голову. Фигурально выражаясь, багажник моей машины был битком набит проблемами, решить которые могла только моя бабушка Бутси. И только она могла бы простить мне девять лет отсутствия и десять лет молчания, потому что на собственном опыте знала, что такое уокеровское упрямство. В конце концов, это качество своей натуры я унаследовала именно от нее – как и от других моих предков по женской линии.

Начинало светать. Гроза прошла, а я переправилась через реку и оказалась в штате Миссисипи. Восемьдесят второе шоссе очень скоро привело меня в край, который мы всегда называли Дельтой. Маячившие на западе высокие обрывистые холмы исчезли, словно какой-то великан в одночасье раздавил их гигантским башмаком, и я увидела протянувшиеся между реками Миссисипи и Язу плоские заболоченные равнины. Земля здесь была богатой и невероятно плодородной – наверное, как в долине Нила в стародавние времена, однако видимое спокойствие местного пейзажа было обманчивым: здешняя природа могла разбушеваться так, что обуздать ее бывало очень нелегко. Как говорили мои предки, наши края либо ломали человека, либо воспитывали в нем стальной характер, причем, насколько мне было известно, на данный момент счет был примерно равным.

Боже, как давно я здесь не была!..

Осветительные мачты, пестревшие рекламными растяжками и щитами, остались позади, и вдоль шоссе потянулись еще пустые по весне поля и полуразрушенные хозяйственные постройки – руины, которые почти целиком поглотили ползучие стебли пуэрарии. В предрассветных сумерках их приземистые силуэты напоминали нахохлившихся, печальных ду́хов, выстроившихся вдоль дороги в надежде, что какой-нибудь странствующий волшебник вернет их в давно миновавшие эпохи. Кое-где между ними поблескивали слюдяные лужи кипарисовых болот, которые напоминали нам, людям, что эта земля дана нам не навсегда и может быть снова у нас отнята. Солнце еще не взошло, и знакомый ландшафт, проносившийся за окнами моей машины, был окрашен лишь в разные оттенки серого, как будто за прошедшие годы все яркие природные краски выцвели и поблекли. Такими же, впрочем, были и мои воспоминания: дымчатый гризайль на сером картоне, расплывчатые тени, легкая вуаль печали.

Мой психоаналитик как-то сказал, что подобная цветовая слепота, проявляющаяся каждый раз, когда речь заходит о моих воспоминаниях, объясняется, скорее всего, одиноким, несчастливым детством, проведенным без матери. Годы, наполненные пустотой и отсутствием матери, я подсознательно раскрашивала в черно-белые цвета, поэтому теперь все мое прошлое представлялось мне монохромным и унылым.

К тому моменту, когда я добралась до указателя на въезде в Индиэн Маунд, поднявшееся над горизонтом солнце окрасило небо нежнейшим розовым цветом, но меня это не обрадовало. Подступившая к горлу паника заставила мое сердце забиться чаще, и я непроизвольно бросила взгляд на соседнее сиденье, где лежала моя сумочка. В сумочке я держала аптечный флакончик с таблетками. Интересно, подумалось мне, сумею ли я проглотить еще одну успокаивающую пилюлю «на сухую»? На протяжении всего пути от Лос-Анджелеса мне это удавалось, но теперь я засомневалась. Во рту у меня было сухо, как в Сахаре, руки дрожали… в конце концов, я была почти дома! Стараясь отвлечься, я стала смотреть в лобовое стекло – в тусклый утренний свет, который словно проглатывал мою машину, и сильнее нажала на педаль акселератора.

Вскоре мне, однако, пришлось сбросить скорость. Ветер набросал на дорогу целые горы мусора, налететь на которые мне не улыбалось. Груды листьев, спутанные ветви, толстые сучья, комки грязи и сорванные с крыш черепицы преграждали дорогу, и я старательно объезжала каждое препятствие, чтобы не повредить колеса. Несмотря на то что ехала я теперь довольно медленно, вскоре я догнала старый пикап, который когда-то был красным. Пикап притормаживал, и я увидела впереди красно-синюю мигалку полицейской машины, стоявшей на обочине дороги возле оборванных электрических проводов. Из заднего окошка пикапа, марку и год выпуска которого я определить затруднялась, на меня меланхолично уставилась большая пятнистая собака неизвестной породы.

Полицейский регулировщик, выбравшийся из патрульной машины, направил пикап, собаку и меня в объезд опасной зоны, взмахами рук показывая, что дальше следует ехать медленно, но как только я перестала видеть его в зеркале, я снова прибавила скорость и, обогнав пыхтящий пикап, едва разминулась с почтовым ящиком, который торчал прямо посреди дороги, словно это было его законное место.

Во рту у меня снова пересохло, на лбу, напротив, выступила обильная испарина, и я опять подумала о таблетках – о том, как быстро одна пилюля помогла бы мне избавиться от навалившегося беспокойства. Непроизвольно я поехала быстрее, хотя это и было небезопасно – и тут же налетела передним колесом на толстый и кривой сук, лежавший посреди дороги. Раздался треск, деревянные обломки громко застучали по днищу, но покрышка, кажется, осталась цела. Я, впрочем, не стала останавливаться, чтобы посмотреть, все ли в порядке. В глубине души я знала: если придется, я поеду дальше даже на дисках, лишь бы поскорее попасть туда, где я так давно не была.

Свернув с шоссе, я оказалась на раскисшей после грозы грунтовой дороге, где моя машина то буксовала в грязи, то подпрыгивала на камнях. Дорога пересекала обширное хлопковое поле; в ее глубоких колеях, продавленных тракторами и фургонами, стояла вода. Эту грунтовку я хорошо знала и поехала по ней совершенно машинально. Возможно, у нее было какое-то название, но мы никогда не пользовались им, объясняя дорогу случайным гостям и туристам. Повернуть направо через полторы мили после старого универмага… Универмаг был закрыт задолго до моего рождения, но я до сих пор помнила ветхое, покосившееся здание и облезлую вывеску «Голден Краун Кола» над входом. Сейчас от универмага не осталось и следа, но я все равно знала, где нужно свернуть, – точно так же мои волосы сами собой укладывались совершенно определенным образом, пусть когда-то я и пыталась делать себе самые разные прически. Сама дорога, впрочем, не изменилась – узкая, относительно прямая, она была обсажена все теми же высокими белыми дубами (за прошедшие годы они, вероятно, сделались еще выше), кроны которых смыкались, образуя подобие высокого зеленого тоннеля. Когда-то мы с Томми любили бегать по этой дороге босиком, поднимая целые облака невесомой пыли, которые, закручиваясь спиралью, еще долго плыли над нагретой землей, словно неупокоенные души.

Но сейчас пыль превратилась в жидкую грязь, поэтому когда я, задумавшись, излишне сильно нажала на газ, задние колеса моего автомобиля поехали в сторону и соскочили с дороги в кювет. В панике я газанула еще дважды, но добилась только того, что колеса увязли еще глубже. Зная, что попалась, я все же попробовала выбраться из кювета самостоятельно, но у меня ничего не вышло, и, навалившись грудью на рулевое колесо, я стала смотреть туда, где обсаженная дубами дорога заканчивалась. Мне понадобилось девять лет, чтобы вернуться, так что еще несколько минут промедления, скорее всего, ничего не решали.

Выбравшись из салона, я пошла дальше пешком. Мои легкие кожаные сандалии тонули в миссисипской грязи, которая словно не хотела меня отпускать – с таким усилием мне приходилось выдирать из нее ноги. Огромная стая ворон[1] с карканьем расселась на ветвях, и я попыталась пересчитать их, одновременно припоминая детский стишок, который моя черная няня Матильда часто пела мне много лет назад.

Видеть ворону – радости быть.

Двух увидать – яд печали испить.

Три – это к свадьбе, к разлуке – четыре,

Пять – быть богатым, шесть – денег просить.

Семь – это тайну большую узнать,

(Жаль, что нельзя ее здесь рассказать).

Восемь – блаженства за гробом испить,

Девять – во ад, умерев, угодить.

А коли ты десять ворон увидал,

Значит, ты чёрта живьем повстречал.

Сердце мое отчаянно стучало, и я успела несколько раз пожалеть, что так и не приняла успокоительную таблетку. Увы, сумочку я оставила в машине, от которой успела отойди достаточно далеко, в чем я убедилась, бросив взгляд через плечо. И все-таки я почти вернулась, но громкое хлопанье крыльев заставило меня посмотреть вверх. Семь ворон, словно нарисованные черной тушью на бледно-голубом небе, с пронзительным карканьем кружились над самой моей головой. Не успела я испугаться как следует, а птицы уже унеслись куда-то в поля и пропали из вида.

Невольно я пошла быстрее. Голова у меня слегка кружилась, и я попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Но вот деревья, росшие вдоль дороги, расступились, и я оказалась на большой поляне, от которой начиналась еще одна широкая, вымощенная камнем дорожка, также обсаженная столетними дубами. В конце дорожки стояла старая усадьба с греческими колоннами, крылечками, эркерами и нелепой готической башенкой на изломанной, разновысокой крыше. На неподготовленного человека столь беспринципное смешение сразу нескольких архитектурных стилей производило неизгладимое впечатление. Усадьбу так и хотелось назвать «желтым домом», и не только потому, что в ее облике угадывалось некое архитектурное безумие, но и потому, что она действительно была желтого цвета. В наших краях издавна господствовал псевдогреческий колониальный стиль с его алебастровыми колоннами, мраморными портиками и прочими атрибутами «благородной античности», поэтому желтая усадьба, столь непохожая на своих ближайших соседей, отличалась как минимум оригинальностью. Впрочем, то же самое можно было сказать и о поколениях женщин, которые жили здесь на протяжении двух столетий.

При виде знакомых стен я почувствовала, что успокаиваюсь. Кажется, даже мое сердце начало стучать медленнее, как будто Бутси уже вышла на крыльцо и обняла меня за плечи, а я прильнула головой к ее надежному, теплому плечу.

Прошедшая гроза была действительно сильной, но дом, похоже, нисколько не пострадал – только подъездная дорожка была щедро усыпана сорванными цветками розовых азалий, странно похожими на сувенирные дублоны, которые разбрасывают с платформ во время новоорлеанского карнавала Марди-Гра[2]. Во дворе стояла вода, из которой торчали трогательные и жалкие стебельки травы; в воде отражались небо и странная желтая усадьба. Ее окна смотрели на меня и с упреком, и одновременно как будто удивляясь дерзкой самонадеянности очередной Уокер, которая ни на мгновение не усомнилась, что родное гнездо примет ее с распростертыми объятиями. Но я не усомнилась – первые восемнадцать лет своей жизни я прожила в этих желтых стенах под сенью нелепой башенки; я бегала в этом саду и играла в бескрайних хлопковых полях, и теперь родной дом был единственным цветным пятном в моих черно-белых воспоминаниях.

Я прислушалась, надеясь услышать мелодичное пение птиц, которое было такой же частью моих воспоминаний, как и пейзаж вокруг. Но – ничего. Если не считать далекого карканья ворон, единственным нарушавшим тишину звуком был беспорядочный шорох от падения миллионов водяных капель, срывавшихся с карнизов, с отставших чешуек желтой краски на стенах дома, с похожих на скрюченные артритные пальцы дубовых ветвей.

Осторожно двинувшись вперед, я поднялась по деревянным ступенькам на широкое крыльцо-веранду и там ненадолго задержалась, чтобы оставить залепленные грязью сандалии возле двери, как я всегда делала в детстве. Моя рука легла на массивную бронзовую ручку парадной двери, но уже через мгновение я передумала и решила сначала постучать.

Я стукнула в дверь дважды и замерла, прислушиваясь, надеясь услышать за дверью быструю шаркающую походку Бутси, легкую поступь босых ног матери или хотя бы тяжелые шаги моего старшего брата Томми. Но за дверью царила тишина. Как и прежде, я слышала только торопливый перестук водяных капель. Кап-кап. Кап-кап.

Немного помедлив, я снова взялась за дверную ручку. Ручка не поворачивалась, и это меня удивило: за все годы, что я провела в этом доме, парадная дверь никогда не запиралась. Я, во всяком случае, такого не помнила. Что же могло измениться? Или те, кто жил в этом доме, знали, что я в конце концов вернусь, и нарочно заперли дверь?.. Несколько мгновений я стояла, подбоченясь и слегка выставив одну ногу вперед, но потом вспомнила, что именно такую позу моя мать принимала каждый раз, когда ей что-то не нравилось, и поспешно опустила руки. В воздухе по-прежнему сильно пахло дождем и листьями дёрена, который разросся так сильно, что уже начал перебираться через перила веранды.

Снова надев туфли, я спустилась с крыльца, пересекла подъездную дорожку и, свернув за угол дома, направилась к старому каретному сараю, который еще в двадцатых годах был перестроен под гараж. Внутри я разглядела старый «Кадиллак» Бутси и тихонько вздохнула с облегчением. Позади него стоял белый пикап, в кузове которого виднелся большой ящик с инструментами, и я решила, что это, наверное, машина Томми. Третьим автомобилем в гараже был неприметный темный седан, подозрительно похожий на полицейскую машину, только без опознавательных знаков. Задумываться о том, что́ он здесь делает, я не стала – захлопнув дверь гаража, я быстро пошла в обход дома дальше, не обращая внимания на грязь и лужи. Сейчас мне больше всего хотелось как можно скорее оказаться в надежных и теплых объятиях Бутси, которые одни могли успокоить меня, заставить забыть о всех пережитых несчастьях и утолить боль, от которой не спасали даже маленькие белые таблетки.

К заднему двору примыкала небольшая роща, состоящая главным образом из ладанной сосны и ликвидамбра[3]; чуть дальше твердая почва заканчивалась и начинались болота. В болотах росли огромные старые кипарисы с толстыми щелястыми стволами. Когда-то Томми утверждал, что каждому из них не меньше тысячи лет. Одно из таких деревьев выросло на небольшом взгорке, находившемся примерно на полпути между задней стеной дома и границей болот. Оно гордо возвышалось над редкой травой и низкорослыми, скрюченными соснами-самосейками, выглядевшими совершенными неряхами по сравнению с благородным совершенством могучего кипариса. В детстве я всегда называла его «моим деревом», и сейчас мне снова захотелось хоть немного посидеть в спокойной тени его густых ветвей.

Но, окинув взглядом задний двор, я с удивлением увидела, как сильно здесь все изменилось. В ветвях персиковых и вишневых деревьев застряли какие-то бумажки, целлофановые обертки и другой «человеческий» мусор. Диван-качели, которые раньше стояли на передней веранде, теперь оказались посреди заднего двора: они были опрокинуты набок, а из четырех цепей подвески осталось две. Рядом я с удивлением увидела пару железных садовых стульев, которые стояли у бабушки в огороде. Когда-то они были неоново-зелеными, но время и солнце придали им неряшливый желтоватый цвет неспелого лайма. Стулья и качели образовывали что-то вроде набора мебели для отдыха на открытом воздухе; собственно говоря, они им и были, вот только сидеть на них меня почему-то не тянуло. Казалось, они предназначены вовсе не для людей, а для урагана, который, устав от своей разрушительной работы, на мгновение присел здесь отдохнуть.

Я так резко остановилась, что почувствовала легкое головокружение: так бывает, когда сойдешь с быстро движущегося эскалатора. Только сейчас я заметила поодаль три человеческих фигуры. Они стояли ко мне спиной, словно рассматривая что-то находящееся перед ними, и я несколько раз моргнула, прежде чем мне удалось разобрать, что же именно они там увидели. Только потом я поняла!.. Мое дерево, с которым в моей памяти были связаны самые светлые воспоминания, упало – рухнуло на землю, зацепив угол старого хлопкового сарая. Черные корни беспомощно торчали вверх, земля была усыпана сорванной со ствола корой, и мне сразу показалось – я чувствую в воздухе резкий запах гари, который оставила после себя ударившая в кипарис молния. Мне даже показалось, что самый воздух вокруг все еще насыщен пульсирующей мощью электрического разряда.

– Бутси! – крикнула я. Мои ноги сдвинулись с места и сами понесли меня вперед, все быстрее и быстрее. Три головы повернулись в мою сторону, а с ветвей поверженного дерева сорвалась в небо еще одна стая черных ворон и с карканьем поднялась в небо. В их голосах слышалась насмешка.

– Бутси!!

Добежав до дерева, я остановилась, тяжело дыша. Трое людей рассматривали меня, а я рассматривала их, причем на всех лицах – на моем в том числе – появилось такое выражение, будто каждый из нас увидел привидение. Никто не сказал ни слова, и я в некоторой растерянности переводила взгляд с одного лица на другое. Мой брат Томми, еще какой-то смутно знакомый мужчина, моя мать Кэрол-Линн. Томми был в мятых джинсах и кое-как застегнутой рубахе, словно удар молнии застал его в постели и он одевался второпях, спеша поскорее выбежать на улицу. Мать, напротив, была в коктейльном платье из тяжелого глазета, в каких ходили в Белом доме во времена президента Кеннеди. В ушах ее болтались серьги с искусственными бриллиантами, на руке поблескивали такие же кольцо и браслет. Эти украшения принадлежали еще Бутси, которая приходилась матерью моей матери: как-то я видела фотографию, на которой моя бабка щеголяла в этом же гарнитуре.

Сейчас Кэрол-Линн смотрела на меня с легким недоумением.

– Вивьен, я, кажется, уже говорила, чтобы ты никогда не выходила из дома без губной помады.

Я удивленно уставилась на нее, гадая, что еще случилось до́ма за время моего отсутствия, помимо ударившей в кипарис молнии?

Томми немного поколебался, но все же шагнул вперед, чтобы меня обнять. Брат был на десять лет старше, к тому же с тех пор, когда мы виделись в последний раз, прошло еще одно десятилетие, однако и сейчас, в тридцать семь, он выглядел как нескладный, худой подросток, вместе с которым мы росли. Его рубашка была теплой и мягкой на ощупь, и я невольно вцепилась в нее обеими руками.

– Долго же тебя не было, – сказал он без улыбки.

Это было еще сла́бо сказано, и я попыталась усмехнуться дрожащими губами, но у меня ничего не вышло. Мы оба знали, что его слова вряд ли способны зачеркнуть девять лет моего отсутствия – девять лет, за которые мы даже ни разу не поговорили по телефону и не написали друг другу ни строчки.

– Привет, Томми. – Я набрала в грудь побольше воздуха. – А… где Бутси?

Его взгляд сделался мягким, почти сочувственным, и я поняла, что я потеряла не только эти девять лет, но и нечто большее.

– Ты… тебя действительно давно не было, и… – Он бросил быстрый взгляд на мать, на ее коктейльное платье и туфли-«небоскребы» на неправдоподобно высоких каблуках, а я почувствовала, как у меня холодеет в груди.

Прежде чем я успела что-то сказать, второй мужчина – тот, который показался мне смутно знакомым, – выступил вперед, и я удивилась, как я могла его не узнать. Трипп Монтгомери был таким же высоким и подтянутым, каким я его помнила; у него были короткие русые волосы и карие глаза, которые, как мне всегда казалось, видели больше, чем было доступно всем остальным людям. Сейчас на нем были брюки цвета хаки, рубашка с длинным рукавом и галстук, что окончательно сбило меня с толку. Глядя на него, я гадала, что Трипп здесь делает и ради чего он так разоделся, однако на самом деле я думала вовсе не о нем. В глубине души мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал мне, что все это просто сон и что я вот-вот проснусь в своей постели в старом желтом доме – проснусь от того, что Бутси нежно целует меня в лоб.

– Привет, Вив! – сказал Трипп таким тоном, словно мы только что встретились на моем крыльце перед тем, как идти в школу. На мгновение мне даже подумалось, что, быть может, в этом уголке мира время каким-то образом повернуло вспять и я оказалась в собственном прошлом, где ничего не изменилось и все было по-прежнему. И все же в глубине души я знала, что это невозможно.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я. Не то чтобы в данный момент этот вопрос занимал меня больше всего, просто мне необходимо было сказать хоть что-то, чтобы обрести твердую почву под ногами.

Его лицо осталось непроницаемым, и только в глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Ты просто не в курсе, Вив. Я теперь – коронер графства… – С этими словами Трипп отступил немного назад, так что я смогла увидеть зияющую яму, где еще недавно находились корни могучего дерева. Трава по краям ямы почернела, земля была усыпана щепками и корой… а в самой глубине ямы, словно младенец в колыбели, лежал скелет.

Человеческий скелет.

Мои руки затряслись, перед глазами заплясали яркие точки, но я совладала с собой. Во всяком случае, мне удалось не грохнуться в обморок. Не в силах отвести взгляд, я смотрела и смотрела на белый череп, четко выделявшийся на фоне черной земли.

Только потом я подняла взгляд на Триппа и увидела, что он смотрит на мои руки. У него было такое лицо, словно он прекрасно понимает, что́ со мной происходит. Впрочем, он всегда знал обо мне все – мне даже не нужно было ничего ему говорить. Но это было давно… Теперь же я попыталась сжать пальцы в кулаки, чтобы скрыть дрожь, но мышцы отказывались мне повиноваться. Яркие цветные точки перед глазами превратились в световые полосы и линии, которые сплетались и расплетались, отчего мое головокружение еще усиливалось. Я как раз пыталась сосредоточиться на лице брата, когда сквозь громкий шум в ушах пробился голос моей матери:

– Ты не брала ключи от моей машины, Вивьен?! Я нигде не могу их найти!

Я снова посмотрела на лежащий в яме череп. На него как раз упали лучи солнца, отчего казалось, будто он пытается со мной заговорить. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут свет перед моими глазами померк, я поспешно зажмурилась и почувствовала, что падаю… но даже сквозь опущенные веки я видела, как сияет и горит белый череп на фоне темной земли.

Глава 2

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 1920

У каждого человека есть свои тайны. Даже у тринадцатилетних девчонок вроде меня, на которых никто не обращает внимания. Вероятно, люди считают, что мы слишком заняты своими куклами, платьями и днями рождения, чтобы замечать, что жена судьи, которая постоянно сидит дома, частенько проводит время с заезжими коммивояжерами, или что владелец аптеки мистер Причард всегда даст тебе бесплатный леденец, если прийти к нему перед самым закрытием, поскольку к этому времени он успевает так напробоваться лекарства из бутылки, которую прячет в бумажном пакете, что бывает уже не в состоянии отсчитать сдачу.

Я, например, знала, что моя мама спрыгнула с моста через Таллахатчи, когда мне было десять, потому что моего папу убили на войне, а она никак не могла привыкнуть без него жить. Жаль, что мама предварительно не посоветовалась со мной, потому что тогда я бы ей напомнила, что у нее есть я. Я была уверена, что в этом случае все было бы иначе, только я никому об этом не говорила, поскольку предполагалось, что я еще мала и совершенно не разбираюсь во «взрослых» вещах. Вот я и старалась почаще прислушиваться у закрытых дверей, чтобы знать и понимать больше.

Мою лучшую подругу звали Сара Бет Хитмен, ее папа был президентом «Сельскохозяйственного банка Индиэн Маунд» и работал на Мэйн-стрит. Из-за мамы, точнее – из-за того, что́ она сделала, у меня было не так много подруг. Похоже, родители других девочек считали, что склонность прыгать с мостов может быть заразной. Мне, правда, всегда говорили, что мама упала в реку случайно, но на самом деле никто из взрослых в это не верил. Не верила и я.

С Сарой Бет мы сошлись случайно. У нее тоже не было подруг, а все из-за того, что ее родители были слишком старыми. Они были старыми, когда Сара Бет родилась, а теперь, когда ей исполнилось четырнадцать, они стали еще старее. Быть может, именно поэтому Сара и была такой неуправляемой. Так говорила о ней тетя Луиза, но мне так не казалось. Напротив, я была рада поддержать любую безумную идею, любое озорство, какое только приходило моей подруге в голову.

Как-то в среду, в конце июля, я сидела на заднем дворе под большим кипарисом, делая вид, будто читаю, хотя на самом деле я просто грелась на солнышке и с удовольствием вдыхала душистый и теплый воздух лета. Время от времени я поглядывала на заднюю стену своего дома и гадала, почему он выкрашен желтой краской, тогда как все остальные дома в окру́ге были белыми. Насколько я знала (точнее, как мне рассказывали), идея выкрасить дом в желтый цвет принадлежала еще моей прабабке, которая приехала в эти края из Нового Орлеана. Она же распорядилась построить на крыше с правой стороны нелепую башенку, как в какой-нибудь средневековой крепости, потом родила дочь, а когда ей все это надоело, прабабка все бросила и снова отбыла в Новый Орлеан. Когда этот дом станет моим – а это обязательно случится, поскольку, как объясняла мне тетя Луиза, в каких-то бумагах записано, будто усадьбу должна наследовать старшая девочка в семье, – я непременно прикажу выкрасить его белым, как у всех.

Иногда я спрашивала себя, не считают ли дядя Джо (так зовут брата моего папы), тетя Луиза и мой кузен Уилли, что дом должен достаться им, поскольку им все равно приходится здесь жить, чтобы заботиться обо мне. Я часто слышала, как тетя сердится из-за необходимости подновлять краску или чинить текущую крышу, но стоило ей в такие моменты посмотреть на меня, как у нее тут же становилось такое лицо, будто перед ней – тонущий в луже котенок. Тогда тетя сразу начинала всхлипывать и обнимать меня так крепко, словно я была ее единственным сокровищем, и она готова была пожертвовать всем ради моего блага. Нет, она правда любила меня так, словно я была ее родной дочерью, и я вполне могла это оценить, но… но она все же не была моей мамой. Моя мама шагнула в реку с моста Таллахатчи, и я осталась одна.

В два часа пополудни все мужчины, которые приезжали домой обедать, снова отправились в поля, а все женщины принимали ванну или обтирались мокрой губкой, чтобы подремать пару часов в постелях, пахнущих цветочными духами и детской присыпкой. Именно в этот момент с подъездной дорожки донесся сигнал автомобильного клаксона, и я бросилась туда. На дорожке стоял семейный «Линкольн» Хитменов: за рулем сидел их черный шофер Джим, а на заднем сиденье я увидела Сару Бет.

– Хочешь поехать в синематограф? – спросила подруга, выглядывая в окошко и улыбаясь.

«Доктора Джекила и мистера Хайда», который шел в нашем городском синематографе, мы смотрели уже трижды, поэтому я сразу поняла, что Сара что-то затевает, и поскорее забралась в салон. Джим действительно высадил нас напротив кинотеатра, и Сара Бет, дождавшись, пока он отъедет, повернулась ко мне и принялась излагать свой план.

Минут двадцать спустя я уже жалела, что согласилась. Солнце палило немилосердно, и мне казалось – еще немного, и оно прожжет мне дыру в голове прямо сквозь волосы. Тетя Луиза называла мои волосы «земляничными», но для близнецов Беркли они были просто рыжими, поэтому братья так и норовили подергать меня «на счастье» за косичку перед каждым бейсбольным матчем. Стараясь не отставать от Сары, я продиралась сквозь высокую, спутанную траву, внимательно глядя себе под ноги, во-первых, чтобы не упасть, а во-вторых, чтобы мое лицо не покрылось веснушками. Я твердо знала, что если вечером у меня на носу будет хоть на одну веснушку больше, чем тетя насчитала утром, меня закроют дома на неделю.

Тетя Луиза считала, что веснушки могут помешать мне стать настоящей красавицей. По ее словам, все женщины в нашем роду были очень хороши собой, и мне нужно только немного подрасти, чтобы стать такой же, как они. Увы, каждый раз, когда я смотрела в зеркало на свое усыпанное веснушками лицо, я убеждалась, что желанное превращение навряд ли произойдет само собой и что помимо времени мне понадобится кое-что еще. Тетины суждения о женской красоте не вызывали у меня особенного доверия, поскольку она до сих пор носила корсеты, стягивала волосы в тугой пучок и никогда не пользовалась ни пудрой, ни румянами.

– Ну что, мы уже пришли? – спросила я в третий раз и вытерла пот со лба. Кожа на моей руке порозовела от солнца, и мне это совсем не понравилось.

– Почти пришли. Уже скоро, так что не ной.

Я ненадолго остановилась, чтобы перевести дух, и пот тотчас потек у меня по спине между лопатками. С некоторой завистью я посмотрела на Сару Бет – на ее темные вьющиеся волосы и гладкую кожу, которая никогда не обгорала и не покрывалась веснушками. Интересно, подумалось мне, как я объясню тете, где я получила солнечные ожоги, если предполагалось, что мы с Сарой несколько часов просидели в кинотеатре?

– Куда мы идем? – снова спросила я. Покинув центр Индиэн Маунд, мы прошли через застроенный полуразвалившимися домами окраинный квартал, хотя даже приближаться к нему нам запрещалось под угрозой самой настоящей порки, и вышли на окраину, где заросли высокой «индейской травы» отделяли город от хлопковых полей. Поглядев на свои пыльные туфли, я мельком подумала, что мне давно следовало снять их вместе с чулками и шагать босиком. С другой стороны, объяснить тете, откуда у меня на ногах следы от укусов клещей и других насекомых, было бы еще труднее, чем испачканные туфли.

Сара Бет тем временем вышла на узкую проселочную дорогу и зашагала по ней. Я двинулась следом – ничего другого мне просто не оставалось. Пройдя несколько шагов, подруга остановилась и стала ждать, пока я ее догоню.

Только тут я поняла, где мы находимся. Прямо перед нами виднелась невысокая кованая ограда и покосившаяся калитка, которая висела на одной петле немного наискось, словно высунутый от жары собачий язык. Траву здесь кто-то пытался косить, но под са́мой оградой все равно осталось несколько длинных, неопрятных пучков.

Обернувшись через плечо, я увидела заднюю стену старой методистской церкви. Все местные жители ходили теперь в другую церковь, ближе к городу, а я никогда не спрашивала себя, что же случилось со старым зданием. Теперь я знала ответ. Ничего. Его просто забросили.

– Это же… кладбище! – произнесла я шепотом, словно боясь кого-то разбудить, и Сара Бет картинно закатила глаза.

– Ну конечно, кладбище, глупышка! Самое лучшее место для секретов!

Старательно делая вид, будто мне ни капельки не страшно, я двинулась за подругой туда, где сразу за калиткой стояли в ряд высокие прямоугольные надгробия, странно похожие на торчащие из земли зубы. В дальнем углу кладбища, за оградкой из низко натянутой цепи, я увидела несколько грубых деревянных крестов, на которых краской были выведены от руки имена и даты. На некоторых я разглядела и короткие эпитафии: «Ушел, но не забыт» или «Теперь он в руках Господа».

Сара заметила, куда я смотрю.

– Это могилы цветных, – пояснила она. – У них нет денег на нормальные каменные надгробия, поэтому они ставят деревянные.

С этими словами она двинулась вдоль одного из рядов, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не наступить на чью-нибудь могилу. Мы обе хорошо знали, что это, во-первых, очень плохая примета, а во-вторых, рассерженный дух покойника мог последовать за нами до самого дома. Вот почему я шла очень осторожно, стараясь наступать только туда, где только что прошла Сара. В нашем доме и без того хватало ду́хов, и мне не хотелось привести туда еще одного.

– А почему они похоронены здесь, в углу? – спросила я.

Остановившись, Сара Бет обернулась ко мне и, преувеличенно громко вздохнув, сказала:

– Потому что они цветные.

Некоторое время я смотрела, как она идет вдоль могил, и думала о всех тех людях, которые лежали здесь под землей, – о том, что когда твое тело превращается в кости, уже не так важно, какого цвета у тебя была кожа.

Наконец Сара Бет остановилась и присела на корточки перед пятью небольшими камнями, стоявшими тесной группкой. У подножья центрального камня кто-то посадил розовый куст. Куст был подстрижен, трава вокруг была аккуратно выполота, и я подумала, что кто-то, должно быть, приходит сюда достаточно часто.

Черно-желтая оса, взлетев с цветка одуванчика, с гудением пронеслась перед самым моим лицом, и я отшатнулась с негромким криком.

– Тише! Чего ты орешь?! – недовольно прошипела Сара Бет, прижав палец к губам.

– Ненавижу ос! – прошипела я в ответ. – Если бы она меня укусила, тебе пришлось бы тащить меня к доктору Одому, иначе я могла бы задохнуться. И тогда бы ты пожалела, что кричала на меня.

Сара Бет снова повернулась к могильным камням и нахмурилась, а я встала у нее за спиной, чтобы быть подальше от одуванчиков, на которых могли сидеть другие осы или пчелы. Мой взгляд перебегал с одного надгробия на другое. На всех них была одна фамилия – Хитмен (имена были разные), и всего одна дата. Как я поняла, это означало, что год смерти был тот же, что и год рождения. Самая ранняя могила относилась к 1891 году, самая поздняя – к 1897 году. Сначала я даже не сообразила, что это именно даты – мне показалось, что это какие-то номера.

– Это же твоя фамилия! – сказала я Саре, спеша продемонстрировать свою наблюдательность и сообразительность, поскольку обычно эта роль доставалась моей подруге.

Сара Бет снова закатила глаза.

– Я знаю! Именно поэтому это – секрет!

Я только посмотрела на нее, но ничего не сказала, боясь, что стоит мне открыть рот, как она тотчас догадается: я понятия не имею, в чем суть.

С тем же преувеличенным терпением в голосе, какое прорывалось у тети Луизы каждый раз, когда она пыталась объяснить мне, почему в жаркие дни я не могу подбирать подол платья или стричь волосы, Сара Бет принялась объяснять:

– В этих могилах похоронены мои братья и сестры. Самая младшая из них, Генриетта, умерла за девять лет до моего рождения. Мама часто называет меня «чудесным ребенком», и теперь я знаю – почему.

– В Индиэн Маунд довольно много людей носит фамилию Хитмен. Откуда ты знаешь, что это твои родные братья и сестры, а не какие-нибудь дальние родственники?

– Я переписала в тетрадь всех городских Хитменов, и знаешь – среди всех моих теток, дядьев, кузенов и прочих нет никого, кто был бы достаточно взрослым, чтобы иметь детей в те годы, которые обозначены на могилах. Помнишь, как миссис Адамс рассказывала нам из Библии историю про Авраама и Сару, которая родила ребеночка, когда была уже совсем старая? Вот и моя мама тоже родила меня довольно поздно.

– Но почему тогда твоя мама ничего не сказала тебе про твоих братьев и сестер?

Сара Бет пожала плечами:

– Не знаю. Может, ей было слишком грустно об этом вспоминать?

– А ты не смотрела в вашей семейной Библии? Все дети, которые рождаются в семье, должны быть перечислены там на первой странице.

Сара Бет удивленно посмотрела на меня, потом отрицательно покачала головой, и я почувствовала себя ужасно умной.

– Мне не разрешают ее трогать. Наша семейная Библия хранится на полке в папином кабинете, и… Мама говорит – она слишком старая и слишком дорогая, и я не должна ее трогать, чтобы не повредить. Именно поэтому она подарила мне на день рождения новую маленькую Библию. Мою собственную!

Подруга снова окинула меня взглядом и медленно улыбнулась.

– После обеда мама спит, как все, а потом принимает еще одну ванну. А Берта каждую среду ходит за покупками в бакалейную лавку – и как раз в это время! Если мы не будем здесь прохлаждаться, то успеем заглянуть в Библию до того, как она вернется.

И, не дожидаясь моего ответа, она почти бегом бросилась к выходу с кладбища, а я последовала за ней, поскольку это была моя идея. Сара Бет жила ближе к городу, чем я, поскольку ее папа был президентом банка и все такое, и все равно, пока мы добежали до особняка Хитменов, я едва не скончалась от сердечного приступа, поскольку солнце все еще стояло довольно высоко и жара даже не думала спадать.

Особняк Хитменов выглядел точь-в-точь как старый плантаторский дом в Натчезе – с колоннами, портиком и прочим, только он был новым. Сара Бет частенько посмеивалась над моим домом, утверждая, что он, дескать, выглядит как не пойми что, но я знала, что она просто повторяет то, что слышала от своей матери. Мне подобные разговоры не особенно нравились. К счастью, для того, чтобы заставить Сару прикусить язычок, мне достаточно было напомнить, что мой дом принадлежит нашей семье уже больше ста лет и что когда-нибудь он будет моим.

Осторожно открыв входную дверь, мы немного помешкали на пороге, прислушиваясь, не донесется ли из комнат какой-нибудь подозрительный звук. Я, правда, никак не могла отдышаться после нашей пробежки по жаре, и Сара Бет, недовольно поморщившись, прижала палец к губам, показывая, что я должна вести себя как можно тише, но я не нуждалась в подобных напоминаниях. Я отлично знала, что если ее мама застанет нас на месте преступления и расскажет обо всем тете Луизе и дяде Джону, я не смогу сидеть нормально как минимум неделю.

На цыпочках мы пересекли застланную толстым ковром прихожую и прокрались в кабинет мистера Хитмена. В большой полутемной комнате было прохладно и слегка пахло трубочным табаком. Этот запах мне всегда нравился, однако в своих мыслях я так прочно связывала его с мистером Хитменом, что сейчас мне стало не по себе. Казалось, папа Сары Бет вот-вот войдет в кабинет и спросит, что мы тут делаем.

В кабинете Сара Бет сразу направилась к большому книжному шкафу, стоявшему позади рабочего стола, и сняла с верхней полки большую Библию в переплете из толстой черной кожи. Положив ее на стол, она набрала в легкие побольше воздуха и открыла первую страницу.

Надо сказать, что хотя, Сара Бет была почти на полгода старше меня, ростом я была на голову выше ее, поэтому мне не составило труда заглянуть в Библию поверх ее плеча. На развороте были аккуратными столбиками записаны имена всех родственников и даты их рождения и смерти. Ведя пальцем по столбцам, Сара Бет быстро просмотрела все записи и остановилась на последних пяти именах на полупустой правой странице. «Джон Хитмен, 1891; Уильям Хитмен, 1892; Маргарет Хитмен, 1893; Джордж Хитмен, 1895; Генриетта Хитмен, 1897», – прочла я.

Сара Бет подняла голову, и наши взгляды встретились.

– Видишь? – с торжеством прошептала она. – Я была права!

Я снова посмотрела на страницу Библии и прикусила губу. Новая мысль поразила меня как молния, и я выпалила:

– А почему тебя здесь нет?

Глаза Сары удивленно расширились. Опустив голову, она впилась взглядом в аккуратные столбцы дат и имен. Чуть ли не впервые в жизни Сара Бет не знала, что сказать.

– Ну я не знаю… Старики постоянно что-то забывают.

Я подумала о своей бабушке по отцу, которая перед смертью то и дело видела в нашем саду голых мужчин и звала меня именем моей погибшей матери. Правда, миссис Хитмен была совсем не такой старой, да и голые люди ей пока не мерещились.

Потом мы услышали наверху шаги и, поспешно убрав Библию на место, выскочили из кабинета. До лестницы мы добрались за секунду до того, как на верхней площадке появилась миссис Хитмен, одетая для выхода – в длинном платье, в шляпке и в перчатках. На сгибах ее рук белели полоски детской присыпки. По-видимому, миссис Хитмен очень торопилась: окинув нас быстрым взглядом, она велела Саре умыться (ее лицо и в самом деле лоснилось от испарины) и ушла в дамский клуб, где трижды в неделю играла в бридж с другими городскими леди. Я была очень рада, что миссис Хитмен не заметила наших пыльных туфель и спущенных чулок, поскольку в противном случае она могла устроить нам хорошую выволочку за то, что мы наследили на ее восточном ковре.

Когда дверь за ней закрылась, мы переглянулись и уже собирались вздохнуть с облегчением, когда донесшийся со стороны кухни тихий шорох заставил нас обернуться. В дверях кухни стояла дочь хитменовской кухарки Берты Матильда – стояла и смотрела прямо на нас. Она была моложе нас года на три, и я еще никогда не слышала от нее ни слова. Кожа у нее была темной, словно крепкий кофе, в который добавили самую капельку сливок, а большие карие глаза смотрели настороженно и внимательно. Сара Бет звала ее Черным Призраком, потому что Матильда передвигалась бесшумно, как привидение, появлялась неожиданно или следила за происходящим из какого-то укромного уголка, но стоило к ней обратиться, как она тотчас убегала.

– Привет, Черный Призрак! – сказала ей Сара Бет с улыбкой, которая мне совершенно не понравилась, поскольку в ней явно чего-то недоставало. Быть может, самой обычной доброжелательности. Думаю, если бы я позволила себе обратиться к черной прислуге с подобной улыбочкой, тетя Луиза засунула бы мне в рот целый кусок мыла «Лайфбой».

Матильда ничего не ответила, но и не двинулась с места. Еще некоторое время она продолжала смотреть на нас, потом, так и не издав ни звука, вернулась в кухню. Глядя на бесшумно закрывшуюся за ней дверь, я невольно спросила себя, как много Матильда видела и слышала.

Вскоре после этого за мной приехал дядя Джо, так что нам с Сарой так и не удалось поговорить о том, что́ мы узнали. Я, однако, продолжала спрашивать себя, как могло случиться, что все эти мертвые младенцы оказались в семейной Библии, а Сара Бет – нет. Глядя из окна автомобиля на хлопковые поля, я пыталась прикинуть различные варианты. «У каждого человека есть свои тайны», – подумала я наконец, вспомнив о своей матери. Я никак не могла понять, почему мама спрыгнула с моста.

Похоже, теперь я до конца жизни была обречена гадать, что́ было во мне такого, что мама не захотела остаться со мной.

Глава 3

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Я проснулась в комнате, в которой спала еще в детстве. Яркое солнце пробивалось сквозь розовые тюлевые занавески, и в его лучах плясали сверкающие пылинки. Большие яркие бабочки размером с мою ладонь все так же усеивали обои, которые, впрочем, слегка отклеились по углам и на стыках. Ничего удивительного: мне было восемь с небольшим, когда моя мать в очередной раз исчезла в неизвестном направлении, и Бутси повезла меня в магазин, чтобы я сама выбрала для своей комнаты новые обои. (Можно было подумать, что отъезд Кэрол-Линн был лишь поводом для того, чтобы слегка освежить обстановку, в которой проходило мое детство.) Предыдущие обои в моей комнате, кстати, тоже были с бабочками, но их нарисовала от руки сама Бутси еще до того, как я родилась; они мне ужасно нравились, поэтому в магазине я снова выбрала обои с бабочками, только не с розовыми, а с разноцветными. С тех пор, как эти обои наклеили на стены, прошло девятнадцать лет, и сейчас, глядя на их незамысловатый рисунок, я невольно подумала о том, что в этой части мира (по крайней мере, на первый взгляд) так ничего и не изменилось.

– Эй, я здесь!..

Я повернулась на голос и увидела Триппа, который сидел в кресле и протягивал мне аккуратно сложенный носовой платок. Он ослабил галстук, закатал рукава рубашки и стал больше похож на мальчишку, которого я когда-то знала.

Когда я не потянулась за платком – я просто не знала, зачем он мне нужен, Трипп добавил:

– Ты плакала во сне.

Не отвечая, я закрыла глаза и попыталась припомнить, что же мне снилось, но сновидения уже таяли, теряя фактуру и объем, словно оседающая мыльная пена. От моих прикосновений они исчезали еще быстрее, так что вскоре от них не осталось ничего, кроме гнетущего ощущения опустошенности.

Трясущимися руками я взяла платок и прижала к глазам.

Потом я вспомнила странный наряд моей матери, вспомнила Томми, вспомнила белый череп на черной земле, поваленный кипарис и разбросанную вокруг обугленную кору.

– Что… что это за кости? – проговорила я неуверенно, словно пробуя голос. – Чьи они?

– Пока не знаю. – Трипп пожал плечами. – Судебно-медицинская лаборатория штата обещала прислать экспертную бригаду, чтобы извлечь кости из земли по всем правилам. На вашем участке находится старый индейский курган, так что кости, возможно, оттуда, но я в этом сомневаюсь. Во-первых, они не настолько старые, к тому же курган находится довольно далеко от кипариса. С другой стороны, совершенно очевидно, что скелет пролежал в земле несколько десятилетий, так что сказать, кто это может быть, мы сможем только после нескольких экспертиз.

Речь Триппа звучала неторопливо, почти протяжно, и сейчас я обратила на это внимание, поскольку успела привыкнуть к телеграфной скороговорке жителей Западного побережья, к проглоченным окончаниям и кастрированным предложениям, похожим на эсэмэски. До этого момента я даже не представляла, насколько мне не хватало певучего южного говора с его растянутыми гласными и отчетливыми паузами между словами и предложениями – паузами, которые давали человеку возможность прислушаться и понять смысл сказанного.

Откинувшись на спинку кресла, Трипп несколько мгновений молча меня разглядывал.

– Помнишь, ваша служанка Матильда ни за что не хотела подходить к этому дереву? Она говорила, что это заколдованное место и там можно встретить ду́хов, а мы этим пользовались. Каждый раз, когда нам удавалось утащить из кухни печенье, мы сразу бежали к кипарису, зная, что туда-то Матильда за нами ни за что не пойдет!

Он еще что-то говорил, но я уже не могла сосредоточиться на его слова. Коварная головная боль сдавила виски, а в глазах потемнело.

– Трипп… – с трудом выдавила я. – Я оставила в машине свою сумочку с лекарством. Ты не мог бы…

Я осеклась, услышав знакомый звук. Отняв от лица носовой платок, я увидела, что Трипп держит в руке и слегка потряхивает знакомый пластиковый флакон.

– Это довольно сильное средство, Вив. Я уже не говорю о двух пустых флаконах из-под другого лекарства, которое тоже…

– Где ты это взял?! – воскликнула я, чувствуя, как первоначальное смущение уступает место гневу.

– Томми перенес в дом твои чемоданы и сумочку. Сумочка была не закрыта, таблетки выпали, а я их подобрал.

– Тебе обязательно надо было читать этикетку?

Трипп посмотрел на меня пристально, и я поняла, что он не ответит. Это, впрочем, было вполне в его характере, который я успела неплохо изучить за столько-то лет. С Триппом мы подружились еще в детском саду: наши фамилии начинались на одну букву (Мойс – Монтгомери), поэтому и в столовой, и в игровой мы сидели рядом.

– Это, конечно, не твое дело, – сказала я, – но я не принимала лекарства, пузырьки от которых ты нашел в моей сумочке. Я высыпала эти таблетки в туалет.

– Но сохранила флаконы, чтобы показать их в аптеке вместо рецепта, если лекарство снова тебе понадобится.

Я не стала спорить. Трипп всегда умел докопаться до правды.

– Кто этот доктор Макдермот?

Я закрыла глаза.

– Мой муж. Бывший муж, – поправилась я. – Он – пластический хирург.

Брови Триппа так выразительно поползли вверх, что я почувствовала непреодолимое желание сказать что-то в свое оправдание, хотя и понимала, что буду выглядеть жалко. Мне казалось – Трипп только что вынудил меня признаться, будто мои дела настолько плохи, что я готова без разбора принимать сильнодействующие антидепрессанты, выписанные, ко всему прочему, пластическим хирургом, потому что нормальные психиатры от меня давно отступились.

Трипп снова встряхнул флакончик, и таблетки внутри защелкали, застучали по пластику, словно кости.

– Между прочим, это средство вызывает привыкание. Кроме того, принимать их без наблюдения врача просто опасно.

Я передернула плечами, старательно притворяясь, будто мне наплевать.

– В последние несколько лет мне пришлось нелегко, так что… К тому же я принимаю их не все время, а только… только когда мне бывает особенно тяжело, а я сама не справляюсь. – Я отвернулась, чтобы Трипп не догадался по моим глазам, что я лгу. – Марк ничего такого мне не говорил. Он просто называл эти таблетки «счастливыми пилюлями», и они действительно… они действительно мне помогают, – закончила я с виноватым видом. Больше всего мне сейчас хотелось переменить тему, поэтому я села на кровати, опершись затылком на изголовье.

– Слушай, а ты и правда коронер? Почему? Что случилось? Мне казалось, ты собирался учиться на врача.

Его лицо осталось непроницаемым.

– Собирался и даже поступил. Но потом передумал.

– Но почему?! Насколько я помню, ты всегда мечтал стать кардиологом, и…

Немногословность Триппа могла подействовать обескураживающе на любого, кто не знал его достаточно хорошо. Мы вместе росли, поэтому я неплохо его изучила, однако его молчание меня буквально пугало. Каждый раз, когда Трипп замолкал, это означало, что он глубоко задумался, когда же он наконец открывал рот, то всегда говорил не то, что я ожидала.

– Ты уехала, – сказал он, предоставив мне самой догадываться, что́ могли означать эти слова.

Закрыв глаза, я изо всех сил сосредоточилась на том, что происходило у меня в голове, пытаясь составить из отдельных слов правильные вопросы, хотя и не была уверена, что мне так уж хочется услышать ответы. Когда я снова открыла глаза, то увидела, что Трипп спокойно глядит на меня. Я уже собиралась спросить его, куда девалась Бутси и что случилось с моей матерью, но новый приступ мигрени мне помешал. Боль снова вспыхнула в висках и была такой острой, что у меня даже глаза заломило. Нет, поняла я, я не хочу знать ответы на свои вопросы. Впрочем, чтобы их задать, мне все равно нужно было принять мою «пилюлю счастья». Без нее я бы просто не справилась.

Невольно устремив жадный взгляд на флакончик в руках Триппа, я произнесла пересохшим ртом:

– Дай мне таблетку, Трипп. Всего одну!.. Нет, со мной все в порядке, просто нервы немного разгулялись. Ну дай!.. Это же такой пустяк – даже водой запивать не нужно.

Но он, похоже, не собирался отдавать мне таблетки. Вместо этого Трипп спросил:

– Когда ты ела в последний раз?

Моя голова буквально раскалывалась от боли, а перед глазами плыли красные круги.

– Не помню. Наверное, вчера… Или раньше?.. Кажется, это было еще в Арканзасе.

Трипп поднялся.

– Тебе нужно как следует поесть и заодно восстановить баланс жидкости в организме, не то обезвоживание тебя вот-вот доконает. Томми как раз готовит завтрак. Я принесу тебе яичницу, бекон и овсянку, а когда ты поешь – дам тебе твою таблетку, но только непременно со стаканом воды.

Я с силой прижалась затылком к деревянному подголовнику в тщетной надежде унять пульсирующую внутри боль.

– Что это ты тут раскомандовался?

Трипп засунул руку с зажатым в кулаке флакончиком глубоко в карман. Лицо его по-прежнему не выдавало никаких эмоций. Наконец он сказал:

– Я сейчас вернусь.

Он вышел, а я осталась рассматривать бабочек на обоях. Ничего другого мне просто не оставалось. Ах, если бы я только могла вскочить с постели, сбежать вниз и потребовать ответы на все вопросы, которые долбили мою голову изнутри! Увы, вряд ли это было мне по силам. Теперь уже не только руки – все мое тело сотрясала крупная дрожь, так что даже опустить ноги на пол и встать мне, пожалуй, не удалось бы.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем дверь снова отворилась и в спальню вошел Трипп. В руках он держал поднос с завтраком. Вытянув шею, я попыталась заглянуть ему за спину и испытала острое разочарование, когда убедилась, что он был один.

– А где… Томми?

Трипп не спеша поставил поднос мне на колени, потом опустил на тумбочку стакан с водой, предварительно убедившись, что я смогу до него дотянуться. Наконец он вернулся в кресло и только после этого заговорил:

– Томми… Он еще не готов с тобой разговаривать, ведь когда ты уехала, ты бросила и его тоже. – Он кивком показал на поднос. – Поешь, потом я дам тебе таблетку, и мы сможем поговорить.

Я хотела отказаться, но девять лет, которые я провела вдали от дома, лишили меня всякой способности сопротивляться. Даже упрямства во мне не осталось. Теперь я знала, что путь наименьшего сопротивления – самый легкий, и с готовностью сворачивала на него каждый раз, когда мне представлялась такая возможность. Кроме того, запах поджаренного бекона и горячей овсянки напомнил мне, что я действительно очень голодна. Я ела быстро и молча и расправилась с завтраком за считаные минуты. Наконец я отодвинула тарелку и потянулась к стакану с водой. Легко поднявшись, Трипп взял у меня с колен поднос и переставил его на журнальный столик. Только после этого он достал из кармана мой флакончик, открыл крышку и ловко вытряхнул мне на ладонь таблетку. Я проглотила ее в мгновение ока, потом, чувствуя на себе пристальный взгляд Триппа, осушила стакан.

Слегка качнув головой, он поставил флакончик с лекарствами на тумбочку, словно бросая мне вызов. Потом Трипп наклонился вперед, уперся локтями в колени и взглянул на меня, ожидая моих вопросов.

– Где Бутси? – тотчас выпалила я, не успев даже как следует подумать. Впрочем, мне казалось – теперь я была готова выслушать ответ. Дурное предчувствие, подспудно терзавшее меня с тех самых пор, как я увидела перед собой желтые стены усадьбы, никуда не исчезло, но таблетка начала действовать. Обнаженные нервы моей души покрылись если не броней, то, по крайней мере, чем-то вроде изоляции, и теперь мне казалось – я способна выдержать даже самый тяжелый удар. Сильнодействующее лекарство наполняло голову горячим туманом, в который я ныряла, точно в безопасную, мягкую постель, каждый раз, когда сталкивалась с реальностями собственной жизни… точнее, с тем, во что превратилась моя жизнь. Когда девять лет назад я бежала из этого дома, мою голову и мое сердце переполняли мечты, надежды и желания, свойственные всем восемнадцатилетним девчонкам. Сейчас мне было двадцать семь, я вернулась, и мои переметные сумы были пусты.

И только Бутси знала, как наполнить их вновь.

– Мне очень жаль, Вив, но… Твоя бабушка умерла прошлой весной. Воспаление легких. Все произошло очень быстро. Она просто заснула и не проснулась.

Несмотря на свой ужасный смысл, эти слова не проникли глубоко в мое сознание, скользнув по поверхности, как скользит по осеннему пруду стая гусей. Лекарство надежно блокировало боль, не давая ей вцепиться в мои внутренности, даже когда я вспомнила, как выбрасывала непрочитанные письма, как, переезжая на новое место, старалась не оставлять свой новый адрес, как добивалась, чтобы мои телефонные номера не были зарегистрированы в общедоступных телефонных базах. Да, я очень заботилась о том, чтобы никто из родных не смог меня разыскать… и теперь я не испытывала по этому поводу ни стыда, ни простого сожаления. Я даже сложила руки на груди, чтобы эти бесполезные эмоции не смогли проникнуть внутрь и добраться до моего сердца, до моей души.

– Томми и я… мы оба тебе писали. Хотели, чтобы ты знала.

Я отвернула голову и уставилась на огромную бабочку, нарисованную на обоях. Мне казалось, ее яркие крылья чуть-чуть шевелятся, словно бабочка готова взлететь.

– А… Кэрол-Линн? Что с ней?

– Пусть лучше Томми тебе скажет.

Я затрясла головой.

– Если он на меня обиделся, это может продолжаться очень долго… Томми способен не разговаривать со мной месяц, даже больше. А я пока даже не знаю, сколько еще я здесь пробуду.

Да, в нашей семье злопамятностью и умением дуться отличались не только женщины.

В лице Триппа что-то дрогнуло.

– У нее… старческое слабоумие, и мы боимся, что это может быть начальной стадией болезни Альцгеймера. К сожалению, твоя мама не хочет показываться врачу и проходить тесты, так что… В общем, твоя помощь была бы очень кстати. Томми трудно одному заботиться о матери, ведь он занимается и фермой, и своим бизнесом по ремонту антикварных часов.

Я чувствовала себя так, словно мне делали сложную операцию под местным наркозом. Я ощущала давление, чувствовала скальпель, врезающийся в плоть, но не боль. Боли не было, и это казалось странным.

– Этого не может быть, – покачала я головой. – Ведь Кэрол-Линн… она же совсем не старая!

Я закрыла глаза. Воображаемое трепетание крыльев нарисованной бабочки вызвало у меня новый приступ головокружения.

– И Бутси… – продолжала я. – Она не могла умереть. Я бы знала! Я бы почувствовала это даже на другом конце страны!

Трипп долго не отвечал, и в конце концов я снова открыла глаза. Он все так же сидел рядом с кроватью, но черты его лица почему-то расплывались, и я никак не могла их рассмотреть.

– Томми хотел тебе позвонить, когда она только-только заболела, но не знал твой номер.

Мне захотелось заплакать, но я не смогла. Оцепенение охватило меня, обволокло, словно тяжелое, теплое одеяло, и я с готовностью закуталась в него плотнее. Мне хотелось сказать, что отсутствие матери нельзя извинить и оправдать, даже если она иногда возвращалась – возвращалась, как правило, слишком поздно, чтобы это могло иметь какое-то значение. Мне хотелось сказать ему, что мой отъезд, мое бегство было способом отомстить и Кэрол-Линн, и всей моей семье, которая каждый раз принимала ее назад. А если бы я могла обратиться к себе восемнадцатилетней, я бы сказала, что, даже убежав из дома, я все равно оставила здесь частичку души и что притяжение этой земли, этой реки и этих хлопковых полей я буду чувствовать всегда, как бы далеко я ни уехала. Но я молчала. Тепло и лень сковали меня по рукам и ногам, и даже язык во рту совершенно не желал мне подчиняться. Ну и пусть! Как говорится, не очень-то и хотелось…

Трипп наклонился ближе. В руке у него были какие-то бумаги, которые он протягивал мне.

– Томми принес их вместе с твоими чемоданами. Он нашел их на приборной доске твоего автомобиля, и я подумал – может, ты захочешь иметь их при себе.

Нехотя скосив глаза, я посмотрела на то, что́ Трипп держал в руке. Это были две фотографии, точнее – одно фото и одна сонограмма. Результат УЗИ-исследования. На снимке была запечатлена Кло в третьем классе. На сонограмме…

Я уставилась на снимки так, словно видела их впервые в жизни, и только в груди у меня что-то сжалось. Должно быть, мое бедное сердце подсказывало мне – эти изображения что-то для меня значат.

– Спасибо… – произнесла я непослушными губами.

Трипп ничего не сказал, но я видела в его взгляде невысказанный вопрос. Слегка пожав плечами, я позволила себе еще глубже погрузиться в блаженное забытье.

– Они… эти снимки больше не имеют ко мне отношения, – проговорила я и с удивлением почувствовала, как обжигают глаза непрошеные слезы. – Одно время мне казалось – я могу быть другой, но я ошиблась.

Трипп внимательно смотрел на меня.

– Почему ты вернулась?

«Потому что я превратила свою жизнь черт знает во что, и мне нужна была Бутси, чтобы все исправить. Но Бутси больше нет, и исправить ничего нельзя».

«Куда бы ты ни направилась, твое место здесь…» Закрыв глаза, я пыталась вспомнить, где я слышала эти слова. И тут же зажмурилась еще крепче, на этот раз от стыда, потому что вспомнила… Эти слова бросил мне вслед Трипп, когда я торопливо садилась в свой крошечный «Чеви Малибу», по самую крышу набитый барахлом, которое мне удалось скопить за первые восемнадцать лет моей жизни. Бутси, мама и Томми остались в доме, не желая мириться с моим отъездом. Трипп был единственным, кто провожал меня в тот день – но лучше бы не провожал. Эти последние слова он сказал очень негромко, словно заранее знал, что его спокойный, тихий голос с южным акцентом будет звучать у меня в ушах гораздо дольше, чем любые крики и проклятия, которыми родные осыпа́ли меня, словно камнями.

Поднявшись, Трипп шагнул к двери.

– Не знаю, как долго ты собираешься пробыть в наших краях, но я бы попросил тебя задержаться. У меня могут возникнуть к тебе кое-какие вопросы, да и у шерифа тоже – ему ведь еще отчет писать. Я знаю, в кино все выглядит иначе, но в реальной жизни коронер, как правило, занимается только вскрытиями и бумажной работой. К самому расследованию нас обычно не привлекают. – Он немного помолчал и добавил: – Кроме того, тебе стоило бы помириться с братом. Твоя мама уже легла, но Томми все еще торчит у себя в мастерской и пытается спасти что можно.

Откинувшись головой на спинку кровати, я думала о том, как лучше ответить на его вопрос, но так ничего и не придумала. Трипп открыл дверь и шагнул в коридор – и только тогда я выкрикнула ему вслед:

– Я вернулась, потому что мне больше некуда было идти!

Трипп на мгновение замер. Рука его легла на дверную ручку.

– Мне очень жаль это слышать, – сказал он, не оборачиваясь, потом осторожно прикрыл дверь. Замок тихо щелкнул, и я осталась одна.

Некоторое время я полулежала в постели, потом села и повернулась к книжным полкам, которые Бутси развесила по стенам, чтобы разместить все призы, завоеванные мною на конкурсах красоты, все мои грамоты, медальки и красивые безделушки, которые мне вручали за школьные сочинения и эссе. Когда-то я мечтала стать актрисой, сценаристкой или, на худой конец, дикторшей, которая зачитывает по телику прогноз погоды, и в моей жизни было время, когда я действительно верила, что мои мечты могут осуществиться.

Спустив ноги на пол, я встала и отправилась бродить по дому. Я проходила по знакомым с детства комнатам и коридорам, и мне казалось, что за время моего отсутствия стены стали выше и как-то строже.

И все-таки дом меня узнал, узнал и был рад моему возвращению.

Спустившись на первый этаж по музыкально поскрипывавшей лестнице, я ненадолго замерла у нижних ступеней. Здесь на оштукатуренной в незапамятные времена стене было одно голое место, которое не закрашивали и не заклеивали обоями. И я знала, что оно не будет закрашено или заклеено никогда, подобно тому, как никогда не будут замазаны выщербины и сколы на стенах и колоннах самых старых домов Виксберга, оставленные снарядами, выпущенными по городу артиллерией янки. Владельцы этих домов гордились оставленными войной шрамами; для них это была живая история, которая никогда не кончается. И точно так же для поколений женщин, живших в нелепой желтой усадьбе в Индиэн Маунд, предметом гордости был след воды на штукатурке – памятка о Большом Миссисипском наводнении 1927 года. Тогда погибло больше пятисот человек – в том числе кое-кто из наших родственников. Об этом событии в доме почти не говорили, но помнили всегда. Что касалось водяного следа, то это был такой же шрам, как следы от ядер и пуль северян. Свидетельство. Знак, что дом тоже пострадал вместе с обитавшей в нем семьей.

Я сделала еще шаг вперед и остановилась. Опустив ладони на шарообразное навершие нижней стойки резных перил, я вдруг вспомнила день, когда Кэрол-Линн вернулась домой в последний раз. Она вернулась навсегда, и все сразу переменилось.

Но я отогнала это воспоминание и отправилась искать брата в надежде, что он в состоянии вспомнить ту девчонку, какой я когда-то была и какой, как мне казалось, я могла бы стать снова. Увы, я сама наполовину забыла себя прошлую, и теперь мне было страшно, что Томми меня тоже забыл.

Глава 4

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Когда я наконец осмелилась выйти из дома, утренняя свежесть уже уступила место дневной жаре. Мои туфли, покрытые засохшей грязью, кто-то аккуратно поставил на задней веранде возле кухонной двери – рядом с мамиными босоножками на высоченных шпильках, в которых я видела ее накануне. Водосточная труба в углу веранды покривилась, заржавела и прохудилась, и вода из желоба под крышей стекала прямо на пол. Сейчас вода уже ушла, но деревянный пол в этом месте так сильно выгнулся и покоробился, словно его заливало уже не первую весну.

Когда Бутси была жива, вдоль каждой дорожки в саду, у каждой двери и на каждой горизонтальной поверхности в само́м доме буйно цвели самые разные цветы. Ее огород на заднем дворе мог заткнуть за пояс любую оранжерею: растения у нее получались какие-то особенно зеленые и мощные, а их стебли чуть не круглый год бывали усыпаны плодами. На нашем столе не переводились свежая кукуруза, дыни, бобы, бамия, лук, кабачки, патиссоны и канталупы, вкус которых казался – да и был – по-настоящему неповторимым. Я не знала овощей вкуснее, чем дары бабушкиного огорода.

Несмотря на свое утилитарное предназначение, огород Бутси выглядел не как огород, а скорее как райский сад. Над ним словно потрудился дипломированный ландшафтный дизайнер или, на худой конец, профессиональный агроном. Грядки были аккуратными, словно проведенными по линеечке, и достаточно высокими для лучшего оттока воды, а росло на них буквально все. В нашей семье говорили, что огород устроила самая первая женщина по фамилии Уокер, жившая в этом доме, и что каждая последующая представительница нашего рода что-то улучшала или меняла, исключительно чтобы доказать своей собственной матери – что-что, а выращивать овощи она умеет лучше. Не знаю, так или нет, но факт оставался фактом: каждое поколение женщин Уокер получало с огорода потрясающие урожаи даже в самый засушливый сезон. Пожалуй, единственной, кому этот талант не достался (или, по крайней мере, никак себя не проявил), была моя собственная мать. Вот уж кто совершенно не интересовался ни временем созревания томатов, ни правилами ухода за стручковой фасолью! Я, например, не помню случая, чтобы Кэрол-Линн что-то сажала или полола.

В отличие от нее, я бывала в огороде регулярно: с самого раннего возраста я ходила туда вместе с Бутси, послушно держа в руках корзиночку с семенами, горшочки с рассадой, секатор или ворох бечевок для подвязывания стеблей. Я, однако, никогда не работала в огороде по-настоящему, не вставала на колени рядом с бабкой и не запускала пальцы в нагретую солнцем черную землю, словно уже тогда решила не создавать привязанностей, от которых мне потом будет трудно избавиться.

Стараясь не смотреть в сторону поваленного кипариса, рядом с которым снова возились какие-то люди, я спустилась с веранды и направилась к заборчику, ограждавшему огород Бутси. Здесь смерть бабушки чувствовалась даже острее, чем если бы я стояла возле ее могилы. Большинство остроконечных реек в заборе отсутствовало, а те, что остались, облезли и покосились, склоняясь к земле под самыми разными углами. Можно было подумать – просто упасть в грязь им было недостаточно, и они из последних сил пытались продлить агонию в надежде привлечь чье-то внимание. Сорванная с петель калитка стояла на земле, прислоненная к столбу, на котором она когда-то висела. Из грядок и клумб, сплошь засыпанных мертвыми листьями и мусором, торчали похожие на пальцы обломанные стебли, а на небольших полянках, где когда-то стояли садовые кресла, не было даже травы.

Смотреть на это было так тяжело, что я отвернулась – и снова оказалась стоящей лицом к поваленному дереву. В грязи, медленно заполняясь водой, виднелись свежие колеи от колес, а совсем рядом с кипарисом стояла полицейская труповозка с открытой задней дверцей. На краю ямы, оставшейся от вывороченных корней, я увидела Триппа, который, присев на корточки, на что-то показывал полицейскому в форме.

На мгновение мне захотелось вернуться в дом, собрать вещи и выйти через парадную дверь, но… Вчера я сказала Триппу сущую правду: мне было некуда бежать.

Опустив голову, я уставилась на свои туфли, покрывшиеся свежим слоем мокрой грязи, но эти слова продолжали эхом отдаваться у меня в голове. Некуда бежать!!! Потом я вспомнила о Кло – о сказках, которые я когда-то читала ей на ночь, и о том, как в раннем детстве она любила сидеть у меня на коленках. Сейчас Кло выросла: в последние годы я видела ее исключительно с мобильным телефоном, который она не выпускала из рук буквально ни на секунду. Хотела бы я знать, стала бы она другой, если бы в свое время я не опустила руки и не отказалась от попыток вырастить ее нормальным человеком?

Задумавшись о Кло, я споткнулась и, чтобы не упасть, была вынуждена схватиться за остатки забора. Любимой сказкой Кло когда-то была история о маленькой девочке, которой фея-крестная подарила на день рождения Книгу Полезных Советов На Все Случаи Жизни. Сейчас такая книга мне бы очень пригодилась. Мне хотелось знать, что мне теперь делать, поскольку никакого запасного плана у меня не было и в помине, а бегство было возможно только в случае, если бы я согласилась считать своим пунктом назначения дешевый номер в безымянном мотеле.

В конце концов я немного собралась с духом и, расправив плечи, захлюпала по грязи по направлению к кипарису, старательно перешагнув заполненные водой следы автомобильных колес. Яма в земле была уже огорожена желтой полицейской лентой. Заднее крыльцо и часть крыши старого хлопкового сарая были разрушены упавшим деревом, но парадная дверь была открыта, а на пороге я увидела своего брата.

Томми тоже заметил меня и в смятении отступил в глубь сарая, но это только заставило меня ускорить шаги. Брат был старше меня почти на десять лет – и на шесть дюймов выше моих пяти футов и десяти дюймов, но я никогда его не боялась. Мы всегда знали, что можем рассчитывать друг на друга, как бы далеко ни уехала наша мать. У меня был Томми, а у него – я, а еще у нас были Бутси, ее двоюродный брат дядя Эммет, желтая усадьба и ферма – и этого нам вполне хватало. И только когда Кэрол-Линн неожиданно вернулась, чтобы остаться насовсем, я стала всерьез задумываться о большом мире, который лежал за Миссисипи – о том, что он может отказаться лучше и красивее, чем наши болотистые равнины.

В сарае было темно, и я некоторое время стояла на пороге, дожидаясь, пока мои глаза привыкнут к сырому, теплому полумраку. Когда Томми унаследовал часовую мастерскую дяди Эммета, он сразу перевел ее с Мэйн-стрит поближе к дому, чтобы иметь возможность заниматься одновременно и ремонтом старинных часов, и фермой. Для этого он переоборудовал старый хлопковый сарай: надстроил второй этаж, провел электричество и канализацию, поставил кондиционер. На первом этаже Томми занимался всем, что имело отношение к ферме, а часы обрели новый дом на втором этаже. Со временем брат пристроил к сараю крохотную кухоньку и спальню, в которой он ночевал во время сева и уборки урожая, когда дорог был каждый час и на сон времени почти не оставалось.

Изнутри стены сарая были обшиты древесно-слоистым пластиком – в полном соответствии с мужскими представлениями о домашнем уюте, однако даже Бутси не мешала внуку самовыражаться, пусть даже при этом он и погрешил против вкуса и здравого смысла. Сейчас пластик выцвел, потрескался и потерял всякий вид. У самого порога я чуть не наткнулась на переполненную корзину с предназначенным для стирки бельем и сразу подумала, уж не переселился ли Томми в сарай насовсем. При мысли об этом мне стало грустно, и не столько потому, что мой брат так и остался холостяком, сколько потому, что на самом деле я ничего о нем не знала. Было время, когда мне очень хотелось выяснить, есть ли у моего брата жена и дети, но преследовавшие меня неудачи и разочарования помешали мне переступить через ложную гордость и позвонить или написать письмо, а потом… потом Марк начал выписывать мне таблетки «от нервов», и мне стало наплевать. Одна маленькая белая пилюля – и я переставала волноваться и переживать по любому поводу.

Я посмотрела в грязное окошко – туда, где Трипп и полицейский продолжали оживленно жестикулировать над ямой в земле, потом снова перевела взгляд на бельевую корзину брата. На самом верху лежал старый, застиранный носок с дыркой на пятке. Почему-то сейчас он показался мне символом всей нашей жизни. Словно старые товарные вагоны на запасном пути, мы ржавели и разваливались, не зная, как переключить главную стрелку, чтобы снова вернуться на главную рельсовую магистраль.

У лестницы наверх стоял большой стол, заваленный какими-то бумагами. Среди бумаг затерялись три кружки с остатками мутного кофе и древний ноутбук, которому самое место было в музее. Лестницу Томми обновил, еще когда перестраивал сарай, однако отверстие в потолке оставалось прежним, поэтому ступеньки вышли узкими и крутыми. Бутси говорила – Томми сделал это намеренно, чтобы посторонние не совались в его святая святых – туда, где он мог спокойно ковыряться в антикварных часовых механизмах, которые присылали ему со всех концов света.

Прижимаясь к неповрежденной стене, я вскарабкалась на верхнюю площадку и снова остановилась, чтобы перевести дух и заодно осмотреть повреждения, нанесенные сараю стволом и ветвями упавшего дерева. Часть стены и пол возле пролома потемнели от воды, повсюду были разбросаны щепки, листва, промокшие бумажки с мелким типографским текстом и небольшие пластиковые пакетики с различными часами и часовыми деталями внутри. Когда-то на каждом из них была соответствующая этикетка с описанием, но сейчас они отклеились и разлетелись по полу вперемежку с кусками коры, а надписи на них расплылись и стали неудобочитаемыми. На трех уцелевших стенах по-прежнему висели старинные и просто старые ходики; их маятники раскачивались, механизмы крутились, а минутные и (у некоторых экземпляров) секундные стрелки продолжали бежать по циферблатам, словно напоминая, что время не останавливается ни для кого и никогда.

Когда часовой мастерской в деловом центре Индиэн Маунд еще владел дядя Эммет, я любила заходить к нему, разглядывать циферблаты старых часов, слушать их разноголосое тиканье и бой и раздумывать о десятках и сотнях совершенно незнакомых мне людей, чьи жизни когда-то отмерял размеренный ход потускневших маятников. Я, кстати, довольно долго верила, что человек, который не будет забывать заводить часы прежде, чем они остановятся, будет жить вечно, и сейчас я невольно спросила себя, что было бы, если бы я была рядом, когда Бутси заболела. Уж я бы не забывала каждый день заводить ее старые ходики с кукушкой, и тогда, быть может, бабушка бы не умерла.

Потом я увидела Томми. Он стоял спиной ко мне и разглядывал что-то на большом столе на ко́злах, который когда-то стоял в мастерской на Мэйн-стрит, а потом переехал в старый хлопковый сарай. Перед Томми лежала стопка пустых пластиковых пакетиков и поблескивала груда шестеренок, валов, пружин. Лампа в большом полукруглом абажуре над его головой была включена, и в ее свете рыжеватые волосы брата, которые были лишь на полтона светлее, чем у меня, слегка поблескивали, словно он их только что вымыл и не успел высушить до конца.

– Привет, Томми, – сказала я, обращаясь к его ссутуленной спине. – Похоже, тебе повезло, когда это дерево упало. – Еще раз оглядевшись по сторонам, я взмахнула в воздухе руками, словно пытаясь стереть сорвавшиеся с губ слова. – То есть… я хотела сказать, что… В общем, все могло быть гораздо хуже.

Какое-то время я не двигалась, страстно желая, чтобы Томми хоть что-то сказал. Например, чтобы он улыбнулся и ответил, мол, все в порядке, не стоит волноваться. Эти или похожие слова я часто слышала от него в детстве, но сейчас брат молчал. И он по-прежнему стоял ко мне спиной! В другое время я, наверное, могла бы обидеться, разозлиться, но не теперь. Теперь мне было ужасно важно, чтобы Томми сказал хоть несколько слов, и я попробовала еще раз:

– Как ты думаешь, чьи это кости там, под деревом? Довольно жутко сознавать, что они были там все время, пока мы… Помнишь, как мы испугались, когда размыло старый индейский курган и мы нашли несколько костей? Мне тогда было по-настоящему страшно. Кажется, я успокоилась только тогда, когда Бутси сказала, что это куриные кости.

Томми еще некоторое время разглядывал на просвет очередной пакетик, в котором что-то лежало, потом спросил, не оборачиваясь:

– Разве ты уже написала завещание?

Во рту у меня мгновенно пересохло. Это был сигнал, который подавало мне мое тело – сигнал, означавший, что Томми подобрался к правде гораздо ближе, чем мне хотелось.

– Что… что ты имеешь в виду?

Томми написал что-то на обрывке липкой ленты, приклеил к пакетику и бросил его в большую картонную коробку.

– Даже у старой собаки хватает ума спрятаться в конуру, когда идет такая гроза. Неужели вчера вечером тебе даже не пришло в голову укрыться от бури? Или ты ее вообще не заметила?

Я сглотнула.

– Мне… мне просто хотелось поскорее попасть домой. Об остальном я просто не думала, – проговорила я и сама поморщилась – настолько глупо это прозвучало.

По-прежнему не глядя на меня, Томми сказал:

– Одно торнадо прошло совсем рядом с Мурхедом, другое зацепило Язу-Сити. Пожарные сирены выли всю ночь – как можно было их не заметить? Верно говорят: глупость не лечится.

Теперь он был больше похож на моего брата, и я вздохнула с невольным облегчением.

– Я тоже рада тебя видеть, Том.

Он снова написал что-то на липкой ленте, приклеил ярлычок к очередному пакетику и опустил в ту же коробку.

– Кто такая Кло?

Его вопрос застал меня врасплох.

– Откуда ты знаешь про Кло?

– Это имя написано на обороте фотокарточки, которую ты поставила на свой ночной столик. Кстати, сонограмму я тоже видел…

В старом сарае было тепло, но сейчас меня как будто обдало морозом, и я подумала, что с моей болью и с моими ошибками не справиться даже самым сильным лекарствам.

– Кто тебе позволил рыться в моих вещах? – произнесла я каким-то не своим голосом.

По-прежнему склонившись над столом, Томми покачал головой.

– Я не рылся. Вчера я пришел к тебе в комнату, чтобы поговорить, но ты уже спала. Фотографии… они просто лежали на столике, вот я и решил на них взглянуть. Мы не видели тебя больше девяти лет, поэтому мне показалось – мне надо знать, чего от тебя ждать и что ты можешь выкинуть в следующий момент.

– Все равно у тебя не было никакого права…

Томми пожал плечами:

– Мы одна семья, Вив. Возможно, ты об этом забыла, но я не забыл.

Я вспомнила, как Трипп сказал мне, что я бросила всех, Томми в том числе, и немного смягчилась. Еще в детстве мой брат был намного спокойнее и уравновешеннее меня и даже в самых острых ситуациях редко терял над собой контроль. Когда-то мне казалось, что это скорее хорошо, чем плохо – особенное если учитывать мой собственный вспыльчивый характер, но так было не всегда. Многое, если не все, переменилось в тот день, когда мой брат первым сбежал с крыльца, чтобы обнять совершенно незнакомую женщину, в которой я с трудом и не сразу признала собственную мать.

Чувствуя, что для дальнейшего разговора мне понадобятся все силы, я опустилась на жесткую деревянную скамью, которая, кажется, стояла еще в мастерской дяди Эммета.

– Кло была моей приемной дочерью, – сказала я негромко. Лекарства продолжали действовать, и поэтому я не поморщившись произнесла имя девочки, одно воспоминание о которой причиняло мне боль. Глядя на широкую спину брата, обтянутую застиранной футболкой с рекламой пива поперек лопаток, я рассеянно подумала, что ему давно пора подровнять отросшие волосы на затылке.

Его руки на мгновение замерли, но Томми все не оборачивался.

– Была?.. – уточнил он.

– Ее отец и я… мы развелись, – сказала я. – И мне не удалось добиться, чтобы Кло оставили со мной. Это было… практически невозможно. – Я постаралась отогнать от себя воспоминание о том, каким грустным и одновременно сердитым было лицо девочки в тот день, когда я уезжала. Мне самой расставание далось гораздо легче, потому что все мои чувства притупились, а мозг заволакивал плотный химический туман. В глубине души я надеялась, что дома, в Миссисипи, мне больше не нужно будет смотреть на это лицо и читать во взгляде глубокую обиду, но ошиблась: печальная мордашка Кло то и дело возникала перед моим мысленным взором, и тогда моя рука сама тянулась к таблеткам.

– Марк и я были женаты семь лет, – продолжала я свой грустный рассказ. – Мы поженились, когда Кло едва-едва исполнилось пять. Ее настоящая мать уехала в Австралию со своим новым мужем, родила нового ребенка, а о Кло забыла. Ближе меня у девочки никого не было, но… – Я снова сглотнула. – Когда мы развелись, Марк добился, чтобы мне запретили даже видеться с падчерицей. Я… я была вынуждена оставить ее с отцом.

Томми продолжал стоять, опустив голову. Со стороны могло показаться, будто он продолжает рассматривать груду деталей на столе, но руки его оставались неподвижны: он не перебирал и не раскладывал по пакетикам пружинки и шестеренки – он слушал.

– А… сонограмма?

Когда я наконец ответила, собственный голос показался мне чужим. Должно быть, потому, что меня никогда об этом не спрашивали, и мне еще не приходилось рассказывать о том, что было больнее всего.

– Я была беременна, но у меня случился выкидыш. На двадцать восьмой неделе. Это была девочка… должна была быть девочка, но… Собственно говоря, отчасти из-за этого наш брак и распался. Я очень хотела своего ребенка, а Марк не хотел, и… Впрочем, то, что случилось, наверное, к лучшему.

Томми довольно долго молчал – только еще больше ссутулился, и я догадалась: он понимает, что́ означало для меня хотеть ребенка – а потом потерять еще до того, как он появился на свет. А еще он понимал, чего мне стоило оставить Кло, пусть она и не была мне родной. В конце концов, это я всегда говорила, что я буду другой и никогда не стану поступать так, как поступала моя собственная мать.

– Мне очень жаль, Вив, – проговорил Томми. Он наконец повернулся и окинул меня взглядом светло-синих глаза, доставшихся ему от отца, которого Томми никогда не видел. – И все-таки ты могла бы позвонить. Хоть разочек!

Я выпрямилась и расправила плечи, стараясь поскорее избавиться от острого обломка льда, который вонзился в мое многострадальное сердце.

– Ты тоже мог бы меня разыскать, если б захотел по-настоящему.

Он не опустил взгляд, как я рассчитывала, а еще мгновение спустя мы оба поняли, что каждый из нас сказал чистую правду… правду, которая была абсолютно бесполезной. Как говаривала Бутси, если бы упрямство было добродетелью, мы с Томми мигом оказались бы в раю.

– Скажи лучше, что с Кэрол-Линн? – Я так и не смогла заставить себя назвать нашу мать «мамой». – Она поправится?

Томми выпрямился и запустил обе руки себе в волосы.

– Господи, Вив, ты что, с луны свалилась? Болезнь Альцгеймера не лечится. Мама живет в своем маленьком мирке, который с каждым днем будет становиться все меньше и меньше. Боюсь, что очень скоро мы и вовсе перестанем ее узнавать… Бо́льшую часть времени маме кажется, что на дворе по-прежнему шестидесятые, поэтому она и одевается в свои старые платья. Или даже находит что-то среди вещей Бутси. А говорит она… в общем, никогда нельзя знать заранее, что́ она скажет в следующую минуту. Я не знаю, болезнь это виновата или просто возраст такой, но тормоза у нее абсолютно не работают.

Томми шагнул в сторону и, подобрав с пола кусок парусины светло-голубого цвета, аккуратно накрыл им стол вместе со всеми пакетиками, коробочками и детальками. Только теперь я заметила под столом и рядом с ним десятки стоявших друг на друге картонных коробок. Большинство из них потемнели от воды и готовы были развалиться. Похоже, дела у Томми обстояли хуже, чем я себе представляла. На мгновение мне даже захотелось хоть что-то почувствовать, но я справилась с собой. Сейчас это было ни к чему.

– Мне пора, – сказал Томми. – Вода понемногу спадает, и мне надо объехать поля – посмотреть, что там творится. Нам повезло, что мы еще не начали сеять, но… В общем, мне бы не хотелось откладывать эту работу, и я надеюсь, что вода уйдет быстро.

Мои мозги ворочались на удивление туго, словно и они были заполнены глинистой водой, затопившей поля.

– А как же Кэрол-Линн?.. Она в состоянии о себе позаботиться, или… То есть я хотела сказать: ее не опасно оставлять в доме одну?

Томми поправил парусину на столе и отступил на шаг назад. Его черты дрогнули, и я припомнила день, когда брат смотрел на меня с точно таким же выражением на лице. Тогда я запихнула в волосы жевательную резинку, чтобы посмотреть, приклеится она или нет, и Бутси пришлось подстричь меня почти наголо.

– Нет, – сказал он. – Не опасно. К тому же я нанял Кору Смит – внучку Матильды. Она присматривает за мамой и заодно делает кое-какую домашнюю работу. Мама зовет ее Матильдой, а Кора не возражает. В общем, все получилось более или менее удачно… – Томми бросил взгляд на часы. – Мама обычно спит до полудня. Кора приходит чуть раньше, чтобы подать ей завтрак и проследить, чтобы мама никуда не уехала в бабушкином «Кадиллаке».

Вслед за братом я спустилась по узкой лестнице на первый этаж хлопкового сарая. Беспокойство, вызванное, вероятно, накрепко привитыми нам обоим с детства представлениями о порядочности, все-таки пробилось сквозь мою «подушку безопасности», и я спросила:

– Неужели ничего нельзя сделать? Ведь существуют, наверное, какие-то терапевтические процедуры, упражнения, которые она могла бы выполнять. Чтобы сохранить память. Я где-то читала, что больным с Альцгеймером очень полезно разгадывать кроссворды…

Томми обернулся, чтобы взглянуть на меня, и я впервые обратила внимание на то, каким усталым и измотанным он выглядит. Кожа у него была совсем бледной, и из-за этого темные тени под глазами напоминали лиловые синяки.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы мама решала кроссворды? – спросил он. – Я – нет, но если хочешь, можешь попробовать предложить ей что-то в этом роде. Бо́льшую часть времени она занята тем, что собирает чемоданы, словно для того, чтобы куда-то ехать, или разговаривает с Бутси.

– С Бутси?! – ахнула я, и Томми кивнул.

– Да. Мама пытается уговорить ее устроить в доме большую вечеринку. Я несколько раз пытался… пытался что-то ей объяснить, да так и отступился. Другое дело – Кора. Она умеет найти к маме правильный подход, да и терпения ей не занимать.

С этими словами он снял с крюка возле двери бейсболку и вышел наружу. Я бросилась следом, спеша догнать его и задать главный вопрос, прежде чем мои мысли успеют убежать слишком далеко.

– Но она же… она знает, кто мы такие, правда?

Томми кивнул.

– Да, знает. Вчера вечером мама узнала тебя, хотя ей и показалось, что ты все еще учишься в старшей школе и только что вернулась с занятий, на которые отправилась ранним утром. Она уверена, что ты отсутствовала всего несколько часов.

Я бросила взгляд в направлении кипариса и заметила, что мужчины собираются уходить, вероятно, для того, чтобы перекусить и вернуться, когда станет попрохладнее. Интересно, задумалась я, куда направится Трипп? Есть ли у него жена и приготовила ли она ему обед?.. В первые годы своего неудачного брака я пыталась делать все, что полагается хорошей жене и хозяйке, и бросила, только когда Марк перестал приходить домой обедать, отправляясь из клиники в гольф-клуб, а Кло обвинила меня в том, что от моей еды она толстеет.

Снова сосредоточившись на лице Томми (что потребовало от меня некоторых усилий), я спросила:

– А еще что-нибудь она помнит? На ее месте… В общем, было бы неплохо, если бы она попросила у нас прощения…

Брат сунул руку в задний карман, достал связку ключей и принялся нетерпеливо подкидывать их на ладони.

– Это за что же?

– За то, что поломала нашу жизнь.

Томми сжал ключи в кулаке и посмотрел на меня в упор.

– Мне кажется, это она предоставила нам. – С этими словами он надел бейсболку и, повернувшись, быстро зашагал прочь по раскисшей подъездной дорожке. – Я вернусь к шести, – крикнул он через плечо. – В это время мы обычно ужинаем.

Совершенно машинально я двинулась за ним, но остановилась, уловив краешком глаза какое-то движение. Повернув голову, я увидела Кэрол-Линн, одетую в хорошо мне знакомые расклешенные джинсы, свободную блузку с цветочным орнаментом и воротом на шнурке. Ее распущенные волосы ложились на плечи густой тяжелой волной и были все того же светло-земляничного оттенка, какой я хорошо помнила по своим детским годам. Мне часто говорили, что я очень похожа на мать, но мне это не нравилось: я не хотела иметь с ней ничего общего и поэтому старалась делать все, чтобы мы не были похожи. Сейчас Кэрол-Линн было уже шестьдесят семь, но выглядела она не старше пятидесяти, и я подумала, что это, пожалуй, единственное, что мне хотелось бы получить от нее по наследству.

Насколько я могла видеть, Кэрол-Линн проникла за ограждение из желтой ленты и стояла босиком на самом краю ямы, которая со вчерашнего дня стала еще больше. Похоже, ее специально раскапывали в поисках еще каких-нибудь костей или предметов, способных пролить свет на то, кто был здесь похоронен и почему. Чуть поодаль я видела и лопаты, аккуратно уложенные на кусок брезента, точно хирургические инструменты перед операцией. Что касалось скелета, то теперь он был на виду уже целиком – включая дуги ребер, к которым прилипли грязные остатки одежды или погребального савана.

Дальше я рассматривать не стала и поскорее отвернулась – меньше всего мне хотелось увидеть еще какие-то детали, способные заставить мое воображение облечь старые кости плотью и превратить скелет в реального человека, который когда-то ходил по той же земле, что и я.

На ближайшей сосне закричали, ссорясь, вороны, но я даже не подняла головы, чтобы взглянуть, что они не поделили. Вместо этого я подошла к Кэрол-Линн и встала рядом, по-прежнему старательно отворачиваясь от костей, которые лежали теперь в считаных футах от меня. Я изо всех сил старалась припомнить все, что мне когда-то хотелось сказать матери о тех обидах и о горечи, которые она причинила мне своим отсутствием. Да, тогда я была еще ребенком, но… Есть вещи, которые невозможно забыть, как бы далеко от дома ты ни уехал. Сейчас мне представился шанс наконец-то высказать матери все, что столько времени жгло и мучило мою душу. Я даже задрожала в предвкушении: столько времени мне приходилось молчать, но теперь-то я скажу!.. Правда, Томми утверждал, что наша мать все забыла, но я ни секунды не сомневалась, что заставлю ее вспомнить. Одной лишь силы моих эмоций должно хватить, чтобы…

– Я думаю, она так и не уехала.

Голос матери застал меня врасплох.

– Что-что?

Изящным бледным пальцем она показала на обнаженные кости в яме.

– Она не могла вернуться, потому что никуда не уезжала.

Я собиралась спросить, что она имеет в виду, но ее плечи вдруг задрожали, а еще через секунду Кэрол-Линн разрыдалась, окончательно сбив меня с толка. Не зная, что предпринять, я растерянно взглянула на нее, а она вдруг шагнула вперед и положила голову мне на плечо, так что мне не оставалось ничего другого, кроме как обнять ее обеими руками. Впрочем, видеть ее слезы мне было неловко, поэтому я сразу отвела глаза и некоторое время рассматривала стайку ворон, круживших над бесконечными, плоскими полями. Потом я и вовсе зажмурилась и вдохнула запах жирной, сырой земли. Вороний грай затих в отдалении, мамины всхлипывания тоже понемногу стихали.

Как же давно меня здесь не было!..

Взяв мать за руку, я оттащила ее за желтую ленту, отвела в дом, усадила в гостиной на диван и оставила дожидаться Кору, предварительно включив телевизор, по которому как раз шла какая-то «мыльная опера». Сама я отступила в свою комнату и поскорее приняла еще одну «счастливую пилюлю».

Интересно было бы знать, хватит ли мне таблеток до тех пор, пока я разберусь, что мне делать дальше?

Глава 5

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. 5 августа, 1962

ДНЕВНИК

Сегодня мне исполнилось семнадцать лет, и мне подарили эту красивую тетрадь, чтобы вести дневник. Дядя Эммет подарил. По странному совпадению, как раз сегодня умерла Мэрилин Монро, которая много лет была моим кумиром. Настоящим кумиром! В моей комнате, в стенном шкафу, обе дверцы сплошь оклеены ее портретами – правда, только изнутри, чтобы Бутси не увидела и не заставила меня их выбросить. Она, видите ли, считает, что наклеивать на стенки выдранные из журналов картинки вульгарно! О том, что я все-таки наклеила фото Мэрилин, знает только Матильда, но она умеет держать язык за зубами.

Я давно решила, что сегодня я должна выкурить свою первую сигарету. В конце концов, мне уже семнадцать – пора начать вести себя как взрослая! Снаружи льет как из ведра, но я все равно открыла настежь все окна, потому что мне будет гораздо легче объяснить Бутси, почему полы и подоконники мокрые, чем придумывать, почему в комнате пахнет табачным дымом.

Бутси – это моя мама, но все зовут ее Бутси, включая меня. Так уж повелось. Когда я была совсем маленькая, она убежала из дома, оставив меня с папой, который сошел с ума на войне, и с папиными родителями, которым приходилось заботиться о нас обоих.

Папа был не настоящий сумасшедший. Просто на войне у него разыгрались нервы, поэтому его все время трясло. Кроме того, он не мог спать. Врач, который приходил к нему довольно часто, давал ему какие-то лекарства, но они почти не помогали. Бо́льшую часть времени папа лежал в постели и кричал, что у него в голове поселился сам дьявол! Однажды он затих, а когда мы пришли посмотреть, оказалось, что папа умер. Все говорили, что это было настоящее благо для всех, но я так не думала. Мне казалось, что его смерть была… как бы это сказать… ну расточительством, что ли? Например, как выбросить кусок алюминиевой пищевой фольги, который использовали только один раз.

На похоронах я не плакала, потому что не могла. Правда, я никогда не знала папу как следует, то есть – не знала по-настоящему. И я думаю, что это-то и было настоящим благом! Если уж тебе суждено потерять кого-то из родителей, лучше никогда не знать его как следует, потому что только в этом случае ты не будешь слишком о нем горевать.

К этому времени Бутси уже вернулась из своих странствий, и мы снова стали жить вместе в желтой усадьбе. Мне к этому времени уже исполнилось шесть, поэтому я так и не привыкла называть ее мамой. Иногда мне кажется – она бы предпочла, чтобы я называла ее Джеки, как Джеки Кеннеди. Бутси ее просто обожает. Думаю, она обклеила бы ее портретами все стены в доме, если бы не считала, что это вульгарно. Одевается Бутси точь-в-точь как Джеки – она даже завела себе такую же кошмарную шляпку-«таблетку» и постригла волосы «под каре» – снизу чуть подвито, сверху все очень пышно. Несколько раз она даже заговаривала о том, чтобы перекрасить свои рыжие волосы в черный цвет, но пока что не собралась. В общем, если честно, то выглядит она довольно неплохо. Во всяком случае, все вокруг постоянно твердят, что Бутси очень красива и что лицо у нее – точь-в-точь такое же, как у этих новых кукол Барби. Матильда тоже говорит, что в моей семье все женщины были очень красивыми и что им нужно только дать время «дозреть». Я не совсем уверена, что это значит, но мне все равно хочется «дозреть» как можно скорее. Несколько раз я заговаривала с Бутси, чтобы меня тоже постригли под каре, как Джеки, но она продолжает завязывать мне волосы в «конский хвост», как будто я еще маленькая.

По-моему, если я буду делать все так, как велит Бутси, я вообще никогда не вырасту!

Ну вот, сейчас попробую курить. Брижит Бардо (она тоже мой кумир) смотрится с сигаретой очень стильно. Я тоже хочу выглядеть как Брижит – словно я только и делаю, что провожу время в шикарных кафе в Риме или Париже… да где угодно, только не в нашем занюханном Индиэн Маунд!..

Ну ладно, придется ненадолго оставить дневник. Раз уж я решила курить, нельзя отлынивать.

Так я и знала!.. После первой же затяжки я закашлялась, и тут вошла Матильда. Ни слова не говоря, она принесла мне одну из пепельниц, которую Бутси использует, когда в дом приходят ее подруги по бридж-клубу, и сказала, чтобы я не сыпала пепел на мебель и на кровать. Потом Матильда ушла, словно застать меня с сигаретой было для нее в порядке вещей. Я знаю, что она на меня не настучит. Как я уже писала, наша черная служанка умеет хранить секреты.

Глава 6

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Я проснулась от запаха жарящихся на кухне цыплят, и на мгновение мне показалось, что какая-то сила перенесла меня назад во времени – что в кухне снова колдуют Бутси и Матильда, что дядя Эммет спозаранок уехал в поля, Томми в своей спальне разбирает на части очередной подобранный на свалке старый будильник, а наша мать скитается неведомо где. Но едва открыв глаза, я увидела флакончик таблеток на ночном столике, увидела недоразобранный чемодан у стены и почувствовала горькое разочарование от сознания того, что мне уже никогда не вернуться в те времена, когда мне было так хорошо и уютно.

Потом я разглядела на столике циферблат часов и поняла, что проспала почти всю вторую половину дня и что близится время ужина. Голод тоже давал о себе знать, и я отправилась в кухню, наскоро ополоснув лицо и руки холодной водой.

Но прежде чем спуститься вниз, я задержалась в коридоре второго этажа, разглядывая развешанные по стенам семейные фотографии. Расположены они были как попало, но меня это никогда не смущало, поскольку отсутствие хронологического порядка каким-то образом сочеталось с хаотичной архитектурой самого дома. Пожалуй, только написанные маслом фамильные портреты самых первых представителей рода Уокеров более или менее отражали ход времен, но они были настолько большими, что занимали почти все свободное пространство на стенах гостиной и столовой, и к моменту, когда был изобретен фотоаппарат, свободного места там уже не осталось. С тех пор семейные снимки помещали в деревянные или металлические рамки и развешивали в коридорах и на лестнице. Сколько я себя помнила, с пожелтевших черно-белых фото равнодушно взирали на меня многочисленные предки, чьих имен я никак не могла запомнить. Обои, насколько мне было известно, в коридорах не меняли с пятидесятых годов, и сейчас я подумала, что под каждым портретом должен был остаться невыцветший островок, способный дать хоть какое-то представление о том, как выглядел интерьер дома задолго до моего рождения.

Дольше всего я простояла перед одним из первых цветных снимков, который висел на почетном месте – над полукруглым приставным столиком в прихожей. Это была фотография из школьного выпускного альбома моей матери, сделанная в 1963 году. На ней мать выглядела совершенно нормально, несмотря на густо подведенные глаза и глуповатый пучок в стиле «французская ракушка». Во всяком случае, на школьном снимке она ничем не напоминала своевольного подростка, чьим девизом на многие годы станет «Врубись, настройся, заторчи!»[4] и который в конце концов окажется в калифорнийской коммуне хиппи и родит двоих детей от двух разных мужчин, чьих имен она то ли не будет знать вовсе, то ли очень скоро выбросит из памяти.

Когда я училась в старших классах, я специально разыскала в домашней библиотеке мамин выпускной альбом, чтоб посмотреть на фотки. На первой же странице мне бросилась в глаза цитата: «Время уезжать все равно настанет, даже если ехать тебе некуда». Поразительно, но те же самые слова Теннеси Уильямса я сама использовала в качестве девиза для своего выпускного альбома (правда, Трипп, который входил в школьный выпускной комитет и отвечал за то, чтобы наши альбомы выглядели «пристойно», вычеркнул его вместе с еще одним изречением, которое я сейчас не помнила).

Наконец я добралась до дверей столовой, но на пороге снова задержалась, разглядывая высокие, увенчанные карнизами стены и многостворчатые окна со стойками, который установил здесь один из предков – большой поклонник готического стиля. Моя мать, одетая в то же старомодное платье, которое я уже видела, но в потрепанных домашних тапочках вместо босоножек на каблуках, хлопотала у стола, расставляя на нем семейный фарфор, хрусталь и серебряные приборы – совсем как в те дни, когда Бутси, бывало, ждала гостей.

Меня мать не заметила, и я потихоньку шмыгнула в кухню, не желая участвовать в этом патетическом и жалком спектакле. Всю жизнь я только и делала, что уклонялась от участия в подобных театральных постановках, и не чувствовала себя в силах подыгрывать матери сейчас, когда моя собственная жизнь приняла столь драматический оборот.

В кухне я увидела стройную чернокожую женщину, чьи черные курчавые волосы были лишь чуть-чуть тронуты сединой, стоявшую у зеленой, как плод авокадо, плиты выпуска семидесятых годов. На женщине были отутюженные брюки цвета хаки, синий трикотажный топ и кухонный фартук. Кожа у нее была гладкой, почти без морщин, из-за чего ей нельзя было дать больше сорока, но я знала, что внучке Матильды сейчас должно быть хорошо за шестьдесят.

Увидев меня, женщина широко, приветливо улыбнулась.

– Добрый день, мисс. Вы, наверное, Вивьен? Я – Кора Смит. Извините, у меня все руки в муке, и я не могу поздороваться с вами как положено… – И она слегка развела локти в знак приветствия, поскольку ее руки действительно были погружены в блюдо со смесью муки и специй, которыми она посыпа́ла сырые цыплячьи грудки.

– Рада познакомиться, Кора, – сказала я и сглотнула слюну при виде большого блюда, где уже лежали готовые цыплячьи грудки и окорочка, покрытые соблазнительной хрустящей корочкой. Вот уже много лет я не ела ничего жареного. Марку поначалу очень нравились блюда южной кухни в моем исполнении, но потом он набрал три лишних фунта, после чего с нашего домашнего стола было изгнано решительно все, что имело хоть какой-то вкус и запах. Мне он готовить запретил, наняв специального повара, который потчевал нас исключительно блюдами из сырых продуктов.

Правда, когда я знала, что мне это сойдет с рук, я нарушала правила. Я делала это исключительно ради Кло. Мне очень хотелось сделать ей хоть что-нибудь приятное, поскольку другого столь же несчастного ребенка я не встречала еще никогда в жизни. Несчастнее ее была только я – в те далекие дни моего детства, когда Кэрол-Линн объявляла о своем очередном отъезде невесть куда, невесть насколько. Должно быть, именно этим и объяснялось, что меня с такой силой тянуло к девочке. Сама я, во всяком случае, считала, что коль скоро в свое время я была такой же заброшенной и одинокой, сделать Кло счастливой мне удастся без особого труда.

Глупо это было, глупо и самонадеянно. Кажется, даже тогда я это понимала, но это не мешало мне продолжать попытки.

– Тут звонили из местных газет, мисс Вивьен, – сообщила Кора. – Корреспонденты хотят знать, что случилось у вас на заднем дворе. Я записала их номера в блокнот, который лежит на столике рядом с телефонным аппаратом, на случай, если вы захотите кому-то из них перезвонить, но предупредила, что разговаривать они должны только с вами или с мистером Томми… – Она ненадолго подняла голову от очередной порции цыплячьих грудок и посмотрела на меня. – Мистер Томми предупредил меня, что вы вернулись, но ему нужно было срочно уезжать, поэтому я не успела расспросить его про дерево и про полицейское ограждение. Если вы что-то знаете, расскажите мне, потому что я должна что-то отвечать вашей маме. Она все время смотрит в окно, видит эту желтую ленту и спрашивает меня, что там происходит, а я ничего не знаю.

Тут я припомнила, как вчера моя мать стояла на краю зияющей ямы в земле, и почувствовала, как у меня пересохло во рту. Заглянув в буфет, я довольно быстро нашла стаканы – правда, не на той полке, где они всегда стояли, а на соседней, и, торопливо налив из-под крана воды, сделала несколько глотков. Только после этого я снова смогла говорить.

– Гроза повалила старый кипарис, – сказала я. – Вывернула вместе с корнями. Уж не знаю, молния это виновата или просто ветер был такой сильный… В яме под корнями оказался скелет, причем, судя по виду, довольно старый.

Кора на мгновение перестала натирать специями кусок курятины.

– Скелет, мисс? В смысле – человеческий?

Я кивнула.

– Коронер уже побывал на месте. Сейчас он собирается перевезти кости в другое место, где ими смогут заняться специалисты, но я думаю, что на это потребуется время. Сейчас полиция продолжает копаться в яме – они надеются найти там какие-нибудь вещи, которые помогут установить личность этой женщины.

– А разве полиция уже узнала, что это – женщина? – Руки Коры снова на несколько секунд замерли. Я удивленно взглянула на нее и только потом осознала, что́ я только что сказала. Интересно, что́ это мне взбрело в голову? С чего я взяла, будто кости в могиле под кипарисом принадлежат именно женщине?

– Нет. – Я покачала головой. – Полиция еще ничего не выяснила, просто… Утром, когда мы с Кэрол-Линн подходили к яме, она сказала странные слова… Мол, она не вернется, потому что никуда не уезжала, или что-то вроде того. Сейчас я их вспомнила, вот и все…

Кора чуть заметно улыбнулась с понимающим видом, потом снова вернулась к своему занятию.

– Мне очень жаль, что с вашей мамой случилось такое несчастье. Очень нелегко смотреть, как человек, которого ты знал всю жизнь, постепенно превращается в постороннего.

Я непроизвольно стиснула в руке стакан.

– Что ж, мне, наверное, легче, потому что для меня она всегда была посторонней. – Я осторожно поставила стакан на стол рядом с раковиной. – Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Окинув меня откровенно оценивающим взглядом, Кора кивком показала мне на холодильник.

– Я приготовила салат и домашнее пахтанье. Вон там на столе лежит несколько помидоров с моего огорода. Порежьте их в салат и заправьте, хорошо?

При этих словах в моей голове неожиданно ожили воспоминания – словно кто-то повернул невидимый выключатель, и, вооружившись ножом, я занялась хорошо знакомым мне делом – готовкой. Все необходимые движения я совершала словно на автопилоте, и это странным образом утешало и успокаивало. Наверное, точно так же я чувствовала бы себя, если бы через много лет нашла на чердаке свою любимую куклу и прижала к груди.

– Давно ты у нас работаешь? – спросила я, открывая ящик буфета, где должен был лежать специальный «помидорный» нож с лезвием-пилкой. Но нож я отыскала не сразу – похоже, за время моего отсутствия кто-то переставил и переложил все вещи в кухне на новые места.

– Да с тех самых пор, как скончалась мисс Бутси. Мистеру Томми был нужен человек, который помог бы ему с вашей мамой, а я как раз вышла на пенсию – последние тридцать лет я преподавала английский в старшей школе. Оба моих сына сейчас живут в Джексоне, внуков у меня пока нет, вот я и подумала – почему бы не поработать еще немного? Сидеть целыми днями в пустом доме – это не по мне, а так от меня будет хоть какая-то польза.

– Мы, вероятно, встречались раньше, но я тебя почему-то не помню, – сказала я и, придерживая коленом дверцу холодильника, потянулась за кувшином с пахтаньем и салатной миской.

Не оборачиваясь, Кора продолжала сноровисто обваливать куриные грудки в муке со специями.

– Мы действительно встречались, только это было давно. Ничего удивительного, что вы меня не узнали. Когда вы здесь жили, я занималась главным образом своими детьми, но иногда я приходила помогать моей бабушке Матильде. Она ушла на покой вскоре после того, как вы уехали. Тогда ей было девяносто с хвостиком, но она по-прежнему прыгала как молодая. Наверное, она бы проработала и дольше, но у нее начали быстро слабеть глаза. Она не различала даже пальцев на вытянутой руке, хотя очки у нее были толщиной с донышки от кока-кольных бутылок. Однажды Матильда разбила старинную супницу, которая должна была стоять в самом центре стола, и хотя мисс Бутси сказала, мол, это просто случайность, мы решили, что бабушке действительно пора отдохнуть. – Кора вздохнула. – И моя бабушка, и ваша – они обе очень расстроились, что приходится расставаться. Они ведь были очень дружны, и им было нелегко друг без друга.

Кора стала укладывать цыплят в сковороду, раскаленный жир тут же принялся шкворчать и плеваться, и мы некоторое время молчали. Наконец она накрыла сковороду крышкой и сказала:

– Бабушка много о вас рассказывала. По ее словам, вы были очень милой девчушкой – всегда помогали ей вытирать пыль и чистить столовое серебро, когда у бабушки разыгрывался артрит. А еще ей очень нравились коротенькие рассказики, которые вы писали, а потом читали ей вслух. Бабушка говорила – у вас отлично получалось. Она всегда думала, что когда-нибудь вы станете настоящей писательницей. Или кинозвездой. Бабушка говорила – у вас есть «искра Божья», так она это называла.

Я старательно резала помидоры, и их сок стекал на оранжевый пластик рабочего стола. К Коре я старалась не поворачиваться, чтобы она не увидела написанного на моем лице стыда и почти непреодолимого желания как можно скорее принять еще одну таблетку. Действие предыдущей пилюли, которую я приняла всего-то полчаса назад, уже ослабело настолько, что я чувствовала себя мишенью, в которую каждое слово Коры вонзалось как стрела. Судорога страха стиснула мое горло; больше всего я боялась, что сейчас она скажет – мол, я забыла, бросила Матильду, как и всех остальных. Бутси и старая служанка были одним из моих самых дорогих воспоминаний. В их присутствии я всегда чувствовала, что достойна любви, даже если родная мать меня оставила.

Слегка откашлявшись, я сказала:

– Ты так много готовишь… Мы что, кого-то ждем? Да и Кэрол-Линн накрывает стол как минимум человек на двенадцать.

Кора убавила огонь в плите и слегка приподняла брови.

– Ну, ваша мама действительно иногда так делает, даже когда за столом, кроме нее, мистера Томми и меня, никого не бывает. Думаю, это пошло от мисс Бутси – она ведь любила обедать в столовой, любила хорошую посуду и столовое серебро. Наверное, ваша мама думает, будто она снова молодая девушка и ваша бабушка попросила ее накрыть на стол.

Некоторое время Кора молчала, задумчиво хмурясь.

– Когда мисс Бутси умерла, для всех нас это была большая потеря, но вашей маме пришлось тяжелее всех. Потерять родную мать, наверное, хуже всего, и неважно, сколько тебе лет – пятнадцать или пятьдесят. Вместе с матерью ты всегда хоронишь свое детство.

Я хотела сказать ей, что она ошибается. К примеру, если бы я, вернувшись домой, узнала, что Кэрол-Линн умерла, я бы не особенно расстроилась. Так мне, во всяком случае, казалось, но я промолчала, сосредоточившись на салате. Я укладывала красные помидоры в бледно-зеленую миску, и только салатные щипцы у меня в руке отчего-то расплывались. Не рискуя лезть в глаза рукой, которой я только что резала овощи, я несколько раз моргнула – и с удивлением обнаружила, что мои глаза полны слез. Слава богу, Кора по-прежнему стояла ко мне спиной и ничего не видела.

Я как раз собиралась спросить, куда поставить готовый салат, когда дверной звонок несколько раз звякнул, и в тот же момент зазвонил городской телефон.

Кора мгновенно сунула руки под кран.

– Я возьму трубку, а вы откройте дверь, хорошо? – предложила она.

Я кивнула и направилась в парадную прихожую, постаравшись поскорее миновать столовую, где моя мать, стоя перед камином, пристально разглядывала тысячу раз виденную фотографию на каминной полке. В каждой руке у нее было по хрустальному бокалу, словно она собиралась поставить их на стол, да так и забыла, что собиралась сделать.

Она не обернулась, когда я прошла за ее спиной к массивной входной двери, которую кто-то из наших предков привез морем из Ирландии лет сто пятьдесят назад. Когда-то эта дверь охраняла вход в давно разрушенный замок какого-то аристократа, но в нашем доме она выглядела так же нелепо и неуместно, как многостворчатые окна в столовой или лучевое окошко из иризирующего стекла[5] над входной дверью. Мне, однако, и раньше казалось, что подобные детали придают усадьбе крайне независимый вид. Одним своим обликом она на протяжении десятилетий как бы говорила окружающим: «Мне наплевать, что́ вы обо мне думаете!» Что же удивляться, что сходными чертами характера были наделены и большинство обитательниц экстравагантного дома?

Я отперла замок и отворила дверь. При этом дверные петли пронзительно скрипнули – похоже, парадным входом в последнее время пользовались редко.

– А дверь-то не мешало бы смазать, – сказал и Трипп после того, как поздоровался. Сейчас он был без галстука, в котором я видела его раньше. Руки Трипп засунул глубоко в карманы, отчего сразу напомнил мне мальчишку, с которым я росла, разве что теперь в его карманах вряд ли лежали лягушки и головастики, которых он обычно всюду таскал с собой.

При мысли об этом я невольно улыбнулась.

– Бутси держала банку с дверной смазкой под раковиной. Я обязательно туда загляну, но попозже, – сказала я, отступая в сторону, чтобы пропустить его в прихожую. – Ты по делу или просто так зашел, без повода?.. Вообще-то для официальных визитов уже довольно поздно, – добавила я, – но коль скоро ты решил воспользоваться парадным входом, у тебя, вероятно, возникли какие-то вопросы?

Все это я отбарабанила на одном дыхании (откуда что взялось?!), после чего вопросительно уставилась на него.

Трипп слегка откашлялся.

– Повод есть, – сказал он почти басом. – Твой брат позвонил и пригласил меня на ужин, но если позволишь, несколько вопросов я все-таки задам. Насколько я знаю, шериф уже допросил Томми, но когда он пришел сюда, чтобы поговорить с тобой, твоя мать сказала, что ты еще в школе. Шериф просил передать тебе, что он снова заглянет завтра около девяти часов. Ему очень нужно взять у тебя показания. Это, конечно, чистая формальность, и тем не менее… – Трипп побренчал в кармане мелочью. – А парадной дверью я воспользовался из-за тебя. Ты так долго жила в Калифорнии, что, наверное, уже забыла – в наших краях друзья и родственники обычно приходят без стука, через кухонную дверь.

Я непроизвольно сжала в пальцах дверную ручку.

– Как ты узнал, что я жила в Калифорнии?

– По штемпелю на открытке, которую ты прислала мне в самом начале. На той самой открытке, в которой ты просила передать Бутси, дяде Эммету и Томми, что ты благополучно добралась до места. Штемпель был лос-анджелесский…

– А-а… – протянула я, не без труда разжав руку. Я совершенно забыла о той открытке и вспомнила только теперь. Что там на ней было, какая картинка?.. Должно быть, пальмы или океанский берег. Точно я не помнила – от тех времен в памяти осталось только чувство глубокого изумления: как это я так далеко забралась? Но сейчас я припомнила и еще кое-что… Лицо матери, каким оно было в тот день, когда я уезжала. На нем смешались разочарование, горечь и печаль, и это было очень… неожиданно. Во всяком случае – для меня.

– Значит, Томми пригласил тебя на ужин? – спросила я, чтобы что-нибудь сказать. – Одного?

Уголок его губ слегка подпрыгнул, словно Трипп изо всех сил сдерживал улыбку.

– У меня нет ни девушки, ни жены, которая ждала бы меня дома, – сказал он. – Ты ведь это хотела спросить?

– Нет, не это. – Я закрыла глаза и начала медленно погружаться в теплую, ватную пустоту, заполнившую мой разум. Не поднимая головы, я сделала шаг назад, в полутемную прихожую.

– Мне нужно еще немного помочь Коре. Ужин почти готов, так что если ты немного подождешь…

Но у дверей столовой я едва не столкнулась с матерью, которая двигалась мне навстречу, по-прежнему держа в руках хрустальные бокалы. Похоже, она нисколько не удивилась, увидев в прихожей меня и Триппа, словно в ее сознании мы оба лишь ненадолго вышли и тут же вернулись.

– У нас сегодня вечеринка? – только и спросила она.

Трипп заглянул в столовую, где сверкало на столе идеально начищенное серебро и высились крошечными заснеженными вигвамами накрахмаленные салфетки.

– Похоже на то, – заметил он с самым серьезным видом. – Вы позволите мне вам помочь?.. – Бережно взяв бокалы из рук Кэрол-Линн, Трипп прошел в столовую и поставил их на стол.

Моя мать посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на окно, где в сгущающихся синих сумерках еще виднелось упавшее дерево и желтая полицейская лента.

– Дерево упало, – сказала она.

– Да, мэм, – подтвердил Трипп как ни в чем не бывало. – Вчера вечером разыгралась настоящая буря, и в него ударила молния.

– Буря? – Кэрол-Линн наморщила лоб. – Не помню…

– Вы, вероятно, в это время уже спали. – Трипп сделал шаг и остановился прямо напротив нее. – И знаете, в яме под корнями мы нашли кое-что интересное, что пролежало там много, много лет. Вы ничего об этом не знаете?

Бутылочно-зеленые, как у меня, глаза Кэрол-Линн испуганно распахнулись.

– Мне нельзя туда ходить! – почти выкрикнула она.

Трипп наклонил голову и слегка прищурился.

– Кто же вам запрещает?..

Но внимание матери уже вернулось к накрытому столу.

– У нас сегодня вечеринка? – повторила она.

Я посмотрела на мать и почувствовала внутри неприятный холодок.

– Нет, – сказала я. – Просто семейный ужин.

– А ты посидишь с нами?..

Мое дыхание сделалось частым и таким неглубоким, что мне пришлось буквально заставить себя набрать в легкие побольше воздуха, иначе я могла бы просто задохнуться. Я не садилась с матерью за один стол с тех пор, как она окончательно вернулась домой. Завтракала, обедала и ужинала я в кухне, с Матильдой. Сначала Бутси и Томми уговаривали меня присоединиться к ним в столовой или гостиной, но потом отступились, и только мать никогда не просила меня поесть со всеми.

И только сейчас она почему-то об этом попросила.

Сглотнув вставший в горле комок, я с трудом произнесла:

– Да-да… Сегодня я посижу со всеми.

В одно мгновение лицо Кэрол-Линн осветилось улыбкой, которую я помнила по фотографиям в старом «магнитном» фотоальбоме[6] Бутси, где было полным-полно цветных «полароидов». Сейчас эти снимки, наверное, уже выцвели, как увяли и изображенные на них женщины.

Развернувшись, я решительно двинулась в направлении кухни – и едва не столкнулась с Корой, которая протягивала мне старый кнопочный телефон на длинном спиральном шнуре, растянутом почти до предела. Зажимая ладонью микрофон, Кора проговорила громким шепотом:

– Она звонит уже во второй раз, мисс Вивьен. В первый раз я просто повесила трубку, потому что подумала, что кто-то хулиганит. Сейчас она перезвонила снова и… Знаете, мне показалось – ей действительно очень нужно поговорить с вами, поэтому я сказала, что посмотрю, дома ли вы. Она…

– Да кто это – «она»? О ком ты говоришь?! – воскликнула я. На свете было не так уж много людей, которым я была бы по-настоящему нужна. Если исключить Томми и тех, кто находился сейчас рядом со мной, во всем мире сыскался бы, наверное, только один такой человек, и это была…

– Она сказала – ее зовут Хлоя Макдермот.

Еще несколько мгновений я тупо пялилась на телефон в руке Коры. В кои-то веки мне хотелось, чтобы ко мне вернулась способность мыслить ясно и четко. Потом я встретилась взглядом с Триппом, и испытующее выражение его глаз заставило меня на несколько минут снова стать отважной восемнадцатилетней девчонкой, которую он когда-то знал. Выхватив телефон из руки Коры, я поднесла его к уху.

– Алло?..

Кора тем временем бережно взяла мою мать под локоть и повела в столовую.

– Ты что, специально не отвечаешь на звонки по мобиле? Зачем тогда она тебе нужна?

Это была она, Кло. Не узнать ее было невозможно, и я крепче прижала трубку к уху, жалея, что не могу так же прижать саму девочку. Прошло несколько секунд, пока я пыталась вспомнить, что же случилось с моей «мобилой». Наконец я сказала:

– Извини. У меня аккумулятор сдох. Это было еще в Оклахоме, поэтому я убрала телефон подальше да и забыла. – Прикусив губу, я немного подумала и добавила: – Кроме того, у меня не было никаких особых причин держать мобильник заряженным.

Телефонная линия донесла до меня тяжелый вздох, в котором я без труда уловила нотки характерного подросткового страха.

– Ты сама сказала, чтобы я звонила, если ты мне понадобишься. Разве это не причина, чтобы зарядить чертову мобилу?

Я прикрыла глаза, пытаясь припомнить все, о чем я обещала себе подумать когда-нибудь потом, когда у меня будет время. А также то, о чем мне вовсе не хотелось думать.

– Я полгода снимала квартиру в Лос-Анджелесе, все ждала, что ты позвонишь. Но ты не позвонила, и я… – Что-то мягкое коснулось моей руки. Я повернула голову и увидела, что Трипп протягивает мне полотняный носовой платок. Сначала я не поняла, зачем, но потом до меня дошло. Оказывается, по моему лицу рекой текли слезы, а я этого даже не заметила.

– Так что случилось, Кло? Ты сказала – я тебе нужна…

– Да, нужна. Мне пришлось влезть в отцовский компьютер, чтобы найти твой адрес в этой гребаной Свиной Заднице в Миссисипи – или где ты там живешь…

Я была так рада слышать ее голос, что у меня язык не повернулся упрекнуть девочку в том, что она ругается как сапожник… или как подросток, каковым она, собственно, и являлась.

– Город называется Индиэн Маунд, Кло. Индейский Курган, а вовсе не Свиная За…

– Да какая разница! Главное, что даже в этой чертовой дыре мне будет лучше, чем дома.

Я привалилась к стене, боясь, что колени меня подведут и я шлепнусь на пол прямо посреди коридора.

– Что случилось? – снова спросила я.

Последовал еще один, куда более протяжный вздох, на сей раз – с явным оттенком театральщины.

– Отец снова женился – на какой-то манекенщице или стриптизерше, я не разобрала. Сейчас у них медовый месяц, и они отправились в какой-то отстойный круиз по Южной Америке, что ли, а для меня отец нанял гувернантку, которая вообще не говорит по-английски, представляешь? В общем, на данный момент даже твоя Индейская Задница в Миссисипи – лучший для меня вариант.

Новость о том, что Марк снова женился, не произвела на меня особенного впечатления, однако ощущения двенадцатилетней девочки, которую в очередной раз предал единственный самый близкий родственник, были мне знакомы слишком хорошо.

– Я очень тебе сочувствую, милая, – проговорила я. – Ты только держись, ладно?

На линии возникла пауза, и в наступившей тишине я отчетливо расслышала сначала невнятный гомон многолюдной толпы, а затем – какое-то объявление, раздавшееся по системе громкой связи, какая бывает установлена в аэропортах или на вокзалах. В чем суть объявления, я впопыхах не разобрала, но слово «Атланта» в нем прозвучало, тут ошибки быть не могло.

– Кстати, откуда ты звонишь? – спросила я, стараясь справиться с нарастающей тревогой.

– Из аэропорта. Я взломала отцовскую учетную запись в «Экспедии»[7] и узнала, где находится ближайший к тебе аэропорт, а потом купила билет, воспользовавшись его кредиткой. – В голосе девочки явно звучала гордость, и я не могла не признать, что все это было проделано довольно ловко. Сейчас, однако, меня беспокоило кое-что другое.

– Послушай, Кло, ты должна как можно скорее вернуться домой! Я… я была бы очень рада, если бы ты приехала ко мне в гости, но ведь ты сама знаешь: твоему папе это очень не понравится. Кроме того, ты отправилась в дорогу без его разрешения, а это еще хуже. Обещаю, что позвоню ему и все объясню, но на это потребуется время, а пока… Тебя просто не пустят на борт, ведь ты пока несовершеннолетняя, а несовершеннолетним нельзя путешествовать без сопровождения взрослых.

– Черта с два меня не пустят! – услышала я в трубке. – Уже пустили. Ты думаешь, я звоню тебе из Лос-Анджелеса?.. Вот и нет! Я в аэропорту Джексона, если это тебе что-нибудь говорит.

– Но… как ты туда попала? И как ты попала в самолет?!. – Я действительно не ожидала, что Кло сможет пересечь всю страну и не привлечь к себе внимания бортпроводников и наземных служб.

– Да очень просто. Чтобы выглядеть старше, я надела туфли на высоком каблуке и позаимствовала косметику у этой дуры, на которой женился отец, а в качестве удостоверения личности предъявила загранпаспорт.

Я сглотнула.

– Значит… значит, ты уже у нас, в Миссисипи?

– Я же только что сказала – я в аэропорту Джексона. Здесь довольно отстойно, поэтому я тебе и звоню. Приезжай за мной поскорее, да позвони Имельде – это моя гувернантка. Она просто крезанется, когда поймет, что я пропала. А отцу можешь не звонить, потому что он все равно не возьмет трубку. Он с самого начала сказал, мол, он не хочет, чтобы его беспокоили во время его медового месяца.

– Ну хорошо… – проговорила я, стараясь, чтобы мой голос дрожал не слишком заметно. – Джексон – это довольно далеко. Я приеду за тобой, но не раньше чем через два часа, понятно? А пока меня нет, ты должна подойти к пункту выдачи багажа и ждать там. Никуда не отходи и ни с кем не разговаривай, поняла? Тебе еще только двенадцать лет, Кло, и тебе нельзя находиться в аэропорту одной!

– Не кричи на меня! Пойди лучше прими одну из тех таблеток, которую тебе отец прописал.

Я бросила быстрый взгляд на Триппа, гадая, как много он слышал, но его лицо оставалось непроницаемым.

– Жди меня у выдачи багажа. Я буду через два часа, – повторила я как можно тверже. – Я куда-то задевала автомобильную зарядку от мобильника, но я возьму телефон у кого-нибудь напрокат. Как только я доберусь до аэропорта – я тебе сразу позвоню. Или лучше сделаем так: я пришлю тебе мой контактный номер по СМС, чтобы он был у тебя на случай, если я тебе срочно понадоблюсь.

– Пожалуйста, приезжай скорее! – воскликнула Кло с интонациями ребенка, которому одиноко и страшно. Впрочем, она и была ребенком. Пусть Кло и выглядела на шестнадцать, на самом деле она оставалась маленькой девочкой, которая отчаянно нуждалась в заботе, внимании и любви.

На этом разговор закончился. Не прощаясь, Кло дала отбой, а я еще некоторое время молчала, не в силах собраться с мыслями. Наконец Трипп отобрал у меня телефон.

– Проблемы? – коротко спросил он.

– Мне нужно срочно ехать в Джексон, в аэропорт, – выдавила я, с трудом приходя в себя. – Моя падчерица… то есть моя бывшая падчерица сбежала из дома, и я должна ее забрать, пока с ней не случилось какой-нибудь беды.

– Так забери ее, и дело с концом!

– Дело в том, что… По условиям развода, мне нельзя с ней видеться. На суде Марк заявил, что я была ей… безответственной матерью. – Видимо, последняя таблетка еще действовала, поскольку я сумела произнести последние два слова и не поперхнуться.

Трипп внимательно взглянул на меня.

– Ты говоришь – она сбежала из дома. Почему же она приехала к тебе, если ты была ей плохой матерью?

Я пожала плечами, радуясь, что все еще могу контролировать себя. Вот только долго ли это продлится?

– Наверное, потому, что кроме меня у нее никого больше нет.

Трипп продолжал рассматривать меня, и я внутренне напряглась.

– Иными словами, ей больше некуда бежать. Как и тебе. – Он произнес эти слова с усмешкой, но без злобы. – Да вы просто идеальная пара!

Оттолкнувшись от стены, я сделала шаг к лестнице.

– Извини, мне нужно торопиться.

– Я сам тебя отвезу. В таком состоянии тебе нельзя садиться за руль. Тем более что на обратном пути тебе придется везти ребенка.

Когда он назвал Кло ребенком, я чуть не рассмеялась. Я-то хорошо ее знала, но Трипп… Видел бы он этого ребеночка!.. Вместе с тем я не могла не признать, что Трипп прав. Мне очень повезло, что я добралась до Миссисипи без происшествий. Да, я поступила самонадеянно и глупо, отправившись через всю страну под действием замедляющих реакцию таблеток (и это было не единственное их побочное действие), но такой уж я стала: глупой, безответственной и… несчастной.

– Что ж, спасибо. – Я всмотрелась в его лицо. – Хотела бы я только знать, отчего ты так со мной любезен?

Трипп не отвечал так долго, что я успела пожалеть о своем вопросе. Я совсем забыла: задавать вопросы Триппу Монтгомери было все равно что ходить по минному полю.

– Наверное, оттого, – промолвил он наконец, – что я не вижу очереди из желающих тебя подвезти.

Возразить на это мне было нечего, и я отправилась в кухню, чтобы предупредить Кло о нашем отъезде. На улицу я вышла через заднюю дверь. Ветви на упавшем дереве слегка раскачивались под ветром, словно оно все еще было живым, но черные силуэты ворон на них неожиданно показались мне зловещими. Пока кипарис стоял, птицы регулярно садились на его ветки, но сейчас они напоминали падальщиков на трупе. Яму у вывороченных корней кто-то прикрыл брезентом, но желтая полицейская лента была по-прежнему на месте.

Низкое закатное солнце заливало теплым оранжевым светом поля, болота и задний двор, играло на стенах желтой усадьбы и на ветвях упавшего дерева. За каких-нибудь двадцать четыре часа моя жизнь круто переменилась, а владевшие мною безнадежность и растерянность сменились ощущением, будто я, словно отцепившийся вагон, стремительно несусь с горы вниз, навстречу мощной кирпичной стене.

– Эта желтая лента еще долго будет здесь висеть? – спросила я Триппа, думая о Кло, которая, подобно всем подросткам, испытывала нездоровую тягу ко всему связанному со смертью и тленом.

– До тех пор, пока мы не убедимся, что в земле больше не осталось ничего важного, – ответил он.

Прохладный вечерний ветер подхватил мои волосы, остудил покрытую липкой испариной шею.

– А вам уже удалось что-нибудь выяснить?

– Пока со всей определенностью могу сказать только одно: эти кости принадлежат женщине, к тому же они пролежали в земле довольно много времени.

– Как ты узнал? По-моему, они не выглядят достаточно… старыми.

– Вокруг скелета много мощных корней. Такие за год не вырастут. И за пять лет – тоже.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от ямы, где останки неизвестной женщины много лет дожидались вчерашней грозы, которая повалила дерево и наконец-то явила их миру. Мне было жаль ее, эту женщину, к которой я испытывала что-то вроде родственного чувства. Как и она, я хорошо знала, каково это – быть похороненной в безымянной и безвестной могиле, среди оплетающих твои члены корней.

Только я была похоронена заживо.

Мгновение спустя мне почудился хорошо знакомый с детства звук, и я слегка наклонила голову, прислушиваясь. Над болотами разносилась то ли песня, то ли жалоба, то ли горестное стенание. Бутси говорила, что кипарисы на болоте поют, когда под ветром один сук трется о другой. А Матильда утверждала, что так звучат голоса одиноких душ, навеки заключенных в дуплистых кипарисовых стволах. Мол, на небо им не попасть, вот они и жалуются. Как бы там ни было, мне всегда казалось, что это – настоящая музыка, которую исполняли сказочные струнные инструменты, вот только мелодия, которую они выводили, была порой слишком одинокой и тоскливой. Для меня песня кипарисов всегда ассоциировалась с домом, и, услышав ее сейчас, я вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Не говоря ни слова, Трипп взял меня под локоть и повел к своей машине, а кипарисы все стонали, жалуясь на судьбу голому саду и упавшему дереву на могиле неизвестной женщины.

Глава 7

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 1922

– Простая… Хромая… Кочерга кривая… – нараспев приговаривала Сара Бет, ловко прыгая на одной ножке по разложенным на полу парадной гостиной выстиранным и отутюженным отцовским носовым платкам, заменявших нам начерченные на мостовой «классики». Платки Сара вытащила из ящика комода. Ее идея мне сразу не понравилась, но подруга сказала, что это ничего – никто не узнает.

Матильда сидела на полу в уголке и, обняв руками колени, молча наблюдала за нами, должно быть, гадая, с чего это двум взрослым девушкам вздумалось поиграть в «классики». Впрочем, я видела, как шевелятся ее губы, когда Сара Бет и я распевали знакомую с детства считалку.

Еще вчера тетя Луиза собиралась вынести из дома ковры и как следует выбить, но из-за начавшегося дождя добралась только до заднего крыльца. Дядя Джо, глубокомысленно поглядывая в окно на затянувшие небо облака, пустился рассуждать о том, удастся ли в этом году вырастить приличный урожай и выдержат ли дамбы. Эти разговоры он заводил каждый раз, когда начинались весенние дожди – просто противно было слушать! Лично меня уже тошнило от его бесконечных разглагольствований на тему погоды, поэтому я при первой же возможности сбежала к Саре.

Увы, у Хитменов было ненамного веселей. Ненастная погода вынуждала нас сидеть дома. От скуки мы и принялись играть в детские игры вроде «классиков» и бабок, а ведь приходилось еще соблюдать тишину, поскольку миссис Хитмен слегла с очередным приступом мигрени и сейчас отдыхала в постели в своей спальне наверху.

Я бросила биток – большую пуговицу, которую мы отыскали в Бертиной корзине для рукоделия, и промахнулась, не попав в намеченный квадрат – то есть носовой платок.

– Пропускаешь, пропускаешь! – злорадно воскликнула Сара Бет. – Теперь я.

Это было одно из правил игры, которые, как я подозревала, моя подруга сочиняла на ходу, но спорить я не стала. Сара Бет не любила и не умела проигрывать, поэтому играть с ней было мукой мученической. Волей-неволей приходилось идти на уступки, к тому же сегодня мне было абсолютно все равно, кто победит. Больше всего мне хотелось, чтобы дурацкий дождь поскорее закончился и можно было выйти на улицу.

Кивнув в знак согласия, я отступила в сторону, чтобы не мешать Саре прыгать по отцовским платкам, и тут мне на глаза снова попалась Матильда. Ага… Я повернулась к девочке (главным образом для того, чтобы дать подруге возможность сжульничать и, таким образом, поскорее покончить с игрой, которая мне порядком надоела), но Матильда отпрянула за спинку дивана, словно пытаясь от меня спрятаться.

– Эй, ты в школу ходишь? – спросила я, но Матильда только сверкнула большими карими глазами и ничего не ответила. Может, она немая?.. Мне приходилось слышать о людях, которые не умели говорить, но их обычно отправляли в приют в Джексоне, так что сталкиваться с настоящими немыми мне пока не приходилось.

– Сколько тебе лет? – снова спросила я. Я знала, что ей одиннадцать, но мне хотелось проверить, сумею ли я ее разговорить.

Потом я вспомнила, что Берта приехала вместе с миссис Хитмен из Нового Орлеана. Что, если ее дочь говорит только по-французски?

– Ты умеешь говорить по-английски? – произнесла я громко и очень отчетливо.

– Оставь ее в покое, все равно она ничего не скажет. – Сара Бет сделала последний прыжок в «дом» и, поправляя растрепавшиеся волосы, шагнула ко мне. – Нам, во всяком случае… Со своей матерью-то она разговаривает нормально, я сама сколько раз слышала. Но нам Матильда никогда ничего не говорит – я так и не смогла вытянуть из нее ни словечка, как ни старалась. Мама говорит, наверно, она в детстве упала с лавки и ударилась головой, потому-то она такая странная.

Я слегка нахмурилась.

– Не говори так, это… нехорошо. Она, может, и не говорит, но ведь слышит же!

Сара Бет только отмахнулась, потом швырнула пуговицу-биток куда-то в угол и нарочито зевнула.

– Ну и скучища!.. – протянула она. – Чем бы таким заняться? А, придумала! Пойдем послушаем папин приемник.

Словно в подтверждение моих слов о том, что Матильда вовсе не глухая, чернокожая девочка уставилась на Сару Бет с очевидным ужасом. Как и я, впрочем. Мистер Хитмен заплатил за новенький радиоприемник целых шестьдесят пять долларов – огромную сумму, и Саре было строго-настрого запрещено к нему прикасаться. Приемник хранился в его кабинете – в том самом, где мы заглядывали в семейную Библию Хитменов. Лично я всегда старалась, чтобы меня даже не видели поблизости от радиоприемника, не говоря уже о том, чтобы его включать. Пусть мне лучше выдерут на голове все волосы, но я к нему и пальцем не прикоснусь!

Как раз в этот момент в прихожей раздались шаги, и Матильда, подскочив, словно ошпаренная кошка, бросилась собирать носовые платки. Схватив их в охапку, она прижала платки к груди и юркнула за спинку дивана за мгновение до того, как отворилась дверь и в комнату заглянула Берта.

– Уж вы, девочки, ведите себя потише. Мисс Хитмен что-то нездоровится.

Мы с Сарой дружно кивнули и состроили постные лица, но Берта все равно оглядела нас с очень большим подозрением. Поджав губы, она качнула головой и снова исчезла.

Матильда, стоя на коленях за диваном, несколько раз встряхнула один из платков и аккуратно сложила его по складкам. Опустившись на пол рядом с ней, я взяла из кучи другой платок и попыталась проделать то же самое.

– Спасибо, Матильда. Ты только что спасла Сару Бет от порки, – сказала я совершенно искренне. – И меня тоже… – Я мрачно посмотрела на подругу, которая плюхнулась на диван и принялась обмахиваться номером «Домашнего журнала для леди».

– Тут жарче, чем в чертовой преисподней! – заявила Сара Бет. Недавно она решила, что брань делает ее старше, и с тех пор не упускала случая вставить в речь «взрослое» словечко. – Я просто задохнусь, если останусь здесь еще хотя бы на минуточку.

На секунду подняв взгляд, я увидела, что Матильда внимательно за мной наблюдает. Впрочем, девочка тут же отвернулась, сделав вид, будто очень занята складыванием платков.

Сара Бет снова вздохнула.

– Папа велел, чтобы я сходила в ювелирную лавку Пикока и отнесла в починку его часы, но в такой дождь я ни за что не выйду из дома. Позвони-ка Уилли, может быть, он нас подвезет?

Я так и не узнала, когда именно Сара Бет успела втрескаться в моего кузена Уилли, который был на пару лет старше меня. О своих чувствах она мне тоже не рассказывала, но я давно заметила: с тех пор, как Уилли исполнилось шестнадцать и дядя Джо разрешил ему ездить на своем стареньком «Форде», Сара Бет стала пользоваться любым предлогом, чтобы включить его (и машину) в нашу программу развлечений во все дни, когда нам не нужно было идти в школу.

Я сложила последний платок и посмотрела на часы на каминной полке.

– Позвоню, если хочешь, – сказала я. – Уилли, наверное, уже дома: он и дядя Джо ездили к мистеру Элкинсу, чтобы нанять часть его полевых работников на время посева. Ну что, звонить?..

Не удостоив меня ответом, Сара Бет продолжала обмахиваться журналом.

Слегка пожав плечами, я взялась за телефон. Когда Уилли взял трубку и узнал, в чем дело, в его голосе послышались нотки самого настоящего восторга, и это вызвало у меня острый приступ раздражения. На мой взгляд, кузен Уилли был достаточно хорош собой, к тому же он постоянно (и достаточно удачно) шутил, но для меня он был скорее как брат, поэтому я не понимала, что такого Сара Бет в нем нашла. С другой стороны, если для того, чтобы увезти подругу подальше от отцовского радиоприемника, нужен был Уилли, я готова была терпеть его присутствие достаточно долго.

Уилли обещал, что заедет за нами минут через двадцать, и я повесила трубку. Сара Бет все так же сидела на диване и разглядывала Матильду, которая снова переместилась в угол и стояла там, держа сложенные платки в руках.

– Ступай наверх, – сказала Сара Бет в точности таким же голосом, какой бывал у миссис Хитмен, когда та обращалась к черным слугам, – и положи эти чертовы платки в комод, пока отец ничего не заметил. Только смотри, чтобы мама тебя не застукала, иначе тебе влетит.

Матильда молча вышла, напоследок покосившись в мою сторону. Я не была уверена, но мне показалось, что девочка улыбнулась, прежде чем исчезнуть.

Приезда Уилли мы дожидались на веранде с колоннами, где стояли чугунные скамьи, которые миссис Хитмен выписала из самой Франции. Лично мне куда больше нравились деревянные кресла-качалки, которые стояли на нашей веранде, поскольку сидеть в них было гораздо удобней и приятнее, чем на этих железных чудищах, но мама Сары Бет всегда была поклонницей того, что она называла «стилем». Что это за стиль такой, от которого тебе и холодно, и жестко, я не знала, однако жаловаться подруге мне не хотелось. Сара Бет восприняла бы мои слова как личное оскорбление и, конечно, не удержалась бы, чтобы не повторить то, что́ ее матушка говорила по поводу моего дома. А я сама слышала, как миссис Хитмен утверждала, что ни одному нормальному человеку и в голову не пришло бы громоздить готическую башенку на крыше дома с колоннами в греческом стиле и что устанавливать вместо обычной парадной двери «крепостные ворота» – безвкусно и вульгарно.

Стараясь скоротать время до появления моего кузена, я спросила у подруги:

– А что тебе сказала мама?

– По поводу чего? – Сара Бет сделала вид, будто действительно не понимает. В этом она была вся: если ей не хотелось о чем-то говорить, она готова была до последнего притворяться, будто не понимает, о чем идет речь.

– По поводу могил, которые мы видели на кладбище, – пояснила я. – И еще – почему тебя не вписали в семейную Библию.

С тех пор, как мы побывали на кладбище, прошло почти два года, но каждый раз, когда я задавала Саре эти вопросы – не чаще двух раз в месяц, ей-богу! – она начинала нести всякую чушь, дескать, она выжидает удобного момента, чтобы расспросить мать как следует. Я давно подозревала, что Сара Бет просто боялась услышать, что́ ей ответит мать, но не оставляла своих попыток – главным образом потому, что мне было очень трудно, почти невозможно вообразить, что может настолько пугать мою подругу, которая вообще не боялась никого и ничего. Кроме того, я очень не любила, когда Саре Бет было известно что-то такое, чего не знала я, потому что тогда она начинала ужасно задаваться. А мне это, сами понимаете, было не слишком приятно.

– Я… я еще не спрашивала. Сейчас не самое подходящее время, – был ответ, и я тихонько вздохнула. Эти слова я слышала уже много раз. – Кроме того, мама рассердится, если узнает, что я трогала семейную Библию, – добавила Сара Бет. – Возможно, она даже захочет меня наказать, и тогда мне просто придется рассказать, что я была не одна, а с тобой. Тогда ма непременно расскажет все твоей тете Луизе, и тебя тоже накажут. В общем, я не хочу лишний раз злить родителей. Папа и без того постоянно грозится, мол, еще одна выходка с моей стороны, и он отправит меня в Северную Каролину – в какую-то «школу мисс Портмен для юных леди».

Я молча уставилась на Сару Бет, пытаясь представить, почему она не вспомнила про «школу мисс Портмен», когда собиралась включать отцовский радиоприемник. Возражать я не собиралась – Сара Бет выходила из себя каждый раз, когда я указывала ей на многочисленные противоречия в ее словах и заявлениях.

К тому времени, когда Уилли подкатил к крыльцу на отцовском «фордике», дождь почти прекратился, однако, едва выйдя из машины, он все равно раскрыл зонтик, чтобы помочь Саре Бет пересечь несколько футов дорожки и усесться на переднее сиденье. Мне, как всегда, досталось место сзади.

Улицы в городе – даже в центре – были мокрыми и грязными после дождя, и Уилли вел машину очень осторожно, старательно объезжая самые глубокие ухабы. Это, впрочем, делалось исключительно ради Сары, поскольку, когда кузен вез одну меня, он гнал во всю мочь, и мне приходилось крепко стискивать зубы, чтобы не прикусить язык. Впрочем, несмотря на сравнительно медленную езду, дорога до ювелирной мастерской не заняла много времени, и вскоре Уилли уже остановил машину напротив вывески «Дж. Пикок. Ювелирные изделия и часы».

Семья Пикок владела в нашем городе единственным универсальным магазином еще в те времена, когда сам Индиэн Маунд был размером с носовой платок. Город быстро рос, торговля процветала. Когда окрестные фермеры стали сами открывать небольшие лавчонки, где продавались продукты и самый необходимый инвентарь, Пикоки довольно быстро переключились на продажу предметов роскоши. Как объясняла мне тетя Луиза, у этой семьи была самая настоящая предпринимательская жилка. «Нюх на деньги», – добавлял дядя Джо, и это было проще и доходчивее. Я так и видела, как Пикоки рыщут по окрестностям Индиэн Маунд, с сопением втягивая воздух сморщенными носами.

Когда машина остановилась, Уилли помог нам обеим выйти, а потом придержал входную дверь ювелирной лавки. До сих пор я была внутри только один раз – вскоре после того, как моя мама шагнула с моста, навсегда исчезнув из моей жизни. Тетя Луиза взяла меня с собой, когда решила продать кое-что из маминых драгоценностей. Сначала, правда, она велела мне выбрать несколько вещиц, которые мне хотелось бы сохранить; что касалось остального, то тетя объяснила – она вынуждена продать золото, чтобы заплатить налог на ферму. Но я не стала ничего оставлять. Мне не хотелось, чтобы серьги или кольцо напоминали мне о матери, которая даже не вспомнила о своей единственной дочери, когда прыгала с моста.

Когда мы вошли, мистер Пикок вышел из-за своего стола, на котором стояла лампа в черепаховом абажуре, и сделал несколько шагов нам навстречу.

– Мистер Боден… – сказал он, и Уилли, сняв шляпу, с готовностью пожал протянутую руку.

– Мисс Боден, мисс Хитмен… – продолжал мистер Пикок, приветливо кивая нам с Сарой. У него были блестящие светлые волосы, расчесанные на косой пробор и уложенные фиксатуаром, но отдельные завитки все равно слегка топорщились, как молодая поросль на огороде.

– Вы один, мистер Боден? – спросил мистер Пикок, глядя поверх наших голов на дверь, словно ожидал кого-нибудь еще. – Ваш отец не с вами? Очень жаль, я как раз собирался пригласить его на Монро-стрит. Открываю, знаете ли, новую поилку для свиней. Мне казалось, вашего отца это могло бы заинтересовать.

И он подмигнул Уилли, который слегка поежился, словно ему жал его накрахмаленный воротничок.

– Нет, сэр, мой отец вернулся на ферму, но я обязательно передам ему ваши слова. Думаю, он действительно заинтересуется, хотя, как вам известно, он баптист и строго придерживается канонов веры.

– Обязательно передайте, – сказал мистер Пикок и еще раз подмигнул.

Мне тоже хотелось посмотреть новую поилку для свиней, а еще больше – самих свинок (наш город хотя и располагался в сельскохозяйственном районе, свиней мы видели редко, поскольку все они находились на фермах), однако попросить мистера Пикока пригласить и меня я не решилась. В его улыбке было что-то такое, отчего мой кузен покраснел как помидор, и я прикусила язык.

Тем временем мистер Пикок сложил перед собой свои крупные ладони (на одном из его чисто отмытых розовых пальцев я увидела массивный золотой перстень с крупным бриллиантом) и осведомился елейным голосом:

– Ну а чему я обязан удовольствием видеть вас, юные леди?

Сара Бет открыла свой ридикюль и стала в нем рыться.

– У папы сломались часы – просто остановились, и все, и он надеется, что вы сумеете их починить. Это… это очень ценные часы, они принадлежали еще папиному дедушке, который служил в кавалерии под началом генерала Форреста, и прошли с ним всю войну. Кажется, эти часы были при нем, я имею в виду – у дедушки, когда он сражался под Шайлоу. В общем, папа их очень любит. Мама сказала – она просто не представляет, что делать, если часы не починятся.

С этими словами она вытащила за цепочку большие золотые часы с двумя брелоками: один был с гербом рыцарей-тамплиеров, в другой был вставлен отполированный черный камень. Я в них не очень разбираюсь, но, по-моему, это был оникс.

Мистер Пикок достал из кармана увеличительное стекло и, вставив его в глаз, внимательно осмотрел часы.

– Вещь действительно очень ценная. Настоящее произведение искусства, – сказал он.

– Их сделали в Швейцарии, – сказала Сара Бет. – Моя прабабушка подарила их моему прадедушке, когда они ездили туда в свой медовый месяц.

Мистер Пикок слегка наклонил голову и ловко уронил увеличительное стекло в подставленную ладонь.

– Стало быть, эти часы не только произведение искусства, но и историческая, а также семейная реликвия, – заявил он с легкой улыбкой. – Что ж, попробуем что-нибудь с ними сделать. Должен сказать, мисс Хитмен, вам и вашему батюшке очень повезло – я буквально на днях нанял нового мастера, очень талантливого молодого человека. Он приехал к нам из Миссури, но здесь у него есть родственники… Вы, вероятно, их знаете – это Скотты, которые торгуют фуражным зерном. У юноши оказались слабые легкие, и ему было трудно переносить суровые северные зимы, поэтому родители и отправили его на юг, к родне. Отец молодого человека владел часовой мастерской, и юный Джон проводил там все свое свободное время, наверное, с тех самых пор, как выучился ходить. Я его, конечно, испытал, и сдается мне – он знает о часах и часовых механизмах все, что только можно о них знать, да и руки у него золотые, просто золотые. Как говорим мы, часовщики, этот парень из тех, кто способен заставить ходить даже часы без механизма внутри… – Мистер Пикок засмеялся собственной шутке, и я улыбнулась, но лишь из вежливости.

– Я почти уверен, что он сможет починить и ваш экземпляр, – продолжал мистер Пикок. – Сейчас Джон в мастерской. Если позволите, я отнесу ему ваши часы, и он скажет, сколько времени может потребоваться на ремонт. – Лицо Пикока стало серьезным. – А чтобы он не слишком копался, я напомню ему, что мистер Хитмен является президентом банка, видным членом городского совета и весьма уважаемым членом местного общества и что такому важному лицу негоже слишком долго ходить без часов. Не можем же мы допустить, чтобы он опаздывал на важные встречи и деловые переговоры, не так ли?..

Он снова улыбнулся и, повернувшись на каблуках, направился к неприметной двери в глубине лавки. Пока он отсутствовал, мы любовались разложенных в низких стеклянных витринах украшениями. Над каждой витриной находилось зеркало в позолоченной раме, а перед ней стояла небольшая атласная козетка.

Меня больше всего заинтересовала витрина, в которой были выложены изящные женские часики. Стараясь рассмотреть часы в дальнем ряду, я наклонилась вперед и даже облокотилась рукой о стекло.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Раздавшийся над самым моим ухом мужской голос заставил меня обернуться и покраснеть. Передо мной стоял молодой человек лет девятнадцати или двадцати – высокий, худой, с красивыми темно-синими глазами, волосами цвета спелой пшеницы и премиленькой ямочкой на левой щеке. Улыбался он так, что я мигом простила ему густой акцент северянина-янки. Никого красивее я в жизни не видела.

– Нет, спасибо, – пролепетала я, чувствуя, что язык мне едва повинуется. – Я здесь с подругой… – добавила я, не слишком вежливо ткнув пальцем (настолько я растерялась) в Сару Бет, которая, облокотившись на другую витрину, показывала Уилли приглянувшиеся ей золотые кольца.

– Жаль, – проговорил молодой человек, глядя мне прямо в глаза. Слегка прикусив губу, я лихорадочно пыталась придумать что-нибудь умное, но ничего такого, как назло, в голову не приходило. Я могла только стоять и хлопать ресницами, чувствуя, как мои щеки буквально пылают под его взглядом.

Меня спас мистер Пикок, вновь появившийся из двери в глубине лавки.

– Познакомьтесь, мисс Хитмен, это и есть Джон, Джон Ричмонд – тот самый джентльмен, о котором я вам рассказывал. Давайте-ка еще раз взглянем на ваши часы… – И он жестом подозвал Джона к своему столу, куда Сара Бет положила отцовские часы. Я держалась позади, гадая, почему у меня с такой силой захватило дух от одного вида его мускулистых рук (рукава рубашки Джона были закатаны до локтя) и тонких пальцев, которые осторожно поворачивали в свете лампы сверкающие золотые часы. Я буквально задыхалась – меня как будто укусила пчела, и воздух совершенно перестал поступать в мои охваченные огнем легкие.

Некоторое время Джон и мистер Пикок обменивались какими-то замечаниями, которых я не слышала, потом молодой мастер поднес часы к уху, несколько раз встряхнул и пообещал, что сможет исправить их к пятнице.

На этом разговор закончился, и мы с Сарой и Уилли вышли из лавки. Спиной я чувствовала направленный на меня взгляд Джона, но мне хватило сил не обернуться. Я свято помнила наставления тети Луизы, утверждавшей, что только очень легкомысленные девушки могут поощрять столь откровенное поведение. Я никогда не считала себя легкомысленной, и хотя Луиза утверждала обратное, сейчас я могла привести ей железные доказательства того, что в этом грехе меня обвинить нельзя.

Дело в том, что у меня в голове не было вообще ни одной мысли!

Пока мы находились в лавке, дождь зарядил снова. Это был настоящий ливень, а Уилли ухитрился оставить зонтик в машине, так что нам пришлось стремглав пересечь улицу и укрыться в аптеке на углу, где мы выпили по шоколадному коктейлю, дожидаясь, пока дождь перестанет или ослабеет. Уилли и Сара Бет о чем-то шептались, доверительно наклонившись друг к дружке, и никто не мешал мне грезить о Джоне и удивляться своей чересчур сильной реакции от знакомства с ним.

На обратном пути я снова сидела на заднем сиденье, но меня это вполне устраивало – я продолжала мечтать о Джоне и немного пришла в себя, только когда Уилли въехал в такую глубокую яму, что меня подбросило к самому потолку кабины. Вновь устраиваясь на сиденье, я вдруг вспомнила одну вещь, которую сказал мистер Пикок.

Наклонившись вперед, я спросила у сидевших на переднем сиденье подруги и кузена:

– Где мистер Пикок открыл новую поилку для свиней? На Монро-стрит?.. Но ведь эта улица находится в самом центре города: там и лошадь-то редко когда увидишь, а уж свинью и подавно. Так зачем же?..

Вместо ответа Сара Бет и Уилли заговорщически переглянулись, а потом прыснули со смеха, так что я снова почувствовала себя полной дурой. Ну и пусть! Откинувшись на спинку моего сиденья, я стала размышлять и прикидывать, как устроить дело так, чтобы Сара Бет снова взяла меня с собой, когда поедет за часами в пятницу.

Глава 8

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

– Пристегнись.

Я бросила на Триппа мрачный взгляд.

– Терпеть не могу ремни безопасности. Они меня… стесняют.

Я не стала объяснять, что перестала пользоваться автомобильными ремнями безопасности после выкидыша. Сыграло свою роль – пусть косвенную – и судебное запрещение видеться с Кло. После него я окончательно убедилась в своей нерешительности и неспособности предпринимать активные действия; единственное, что мне оставалось, – это трусливо искушать судьбу: ездить без ремней, переходить улицу на красный свет и так далее. Но об этом я тоже не стала распространяться.

Вместо того чтобы настаивать на своем, Трипп перегнулся через мои колени и, нашарив у дверцы пряжку ремня, одним движением пристегнул меня к сиденью своего «Бьюика». На мгновение он оказался совсем близко, и я почувствовала его запах, напомнивший мне осенние футбольные матчи и пиво, тайком принесенное в кинотеатр.

– Что-то ты раскомандовался. Раньше ты был не таким, – только и сказала я. Спорить и возражать мне не хотелось – последняя принятая мною таблетка почти перестала действовать, но тянущая усталость и апатия еще не прошли.

Трипп запустил двигатель и тронул машину с места. Большой, тяжелый «Бьюик» двигался по подъездной дорожке на удивление плавно и покачнулся лишь раз, когда правое переднее колесо попало в глубокую, все еще до половины наполненную водой яму.

– Ты тоже изменилась, – парировал Трипп. – Честно говоря, я с трудом тебя узнаю́.

Я сбросила с ног туфли и попыталась свернуться на сиденье калачиком – насколько позволял мне привязной ремень. Домашнюю привычку ходить босиком я сохранила даже в Южной Калифорнии, благо там подобные вещи считались нормой.

Эсэмэску Кло я отправила с телефона Триппа. Я сообщила ей номер, по которому она могла связаться с нами в случае необходимости, и добавила, что мы уже в пути. После этого я прислонилась затылком к подголовнику сиденья и попыталась подавить зевок.

– Когда ты спала в последний раз?

Некоторое время я смотрела в боковое окошко, любуясь медленно тающими в сумерках высокими дубами, стоявшими вдоль подъездной аллеи, словно часовые.

– Я поспала сегодня после обеда, – ответила я. – А до этого я немного подремала на придорожной площадке близ Амарильо. Оттуда до Миссисипи я добралась исключительно благодаря крепкому кофе.

Трипп побарабанил пальцами по рулевому колесу.

– Кофеин и таблетки… Отличное сочетание! Ты, должно быть, чувствуешь себя так, словно тебя размазало по шине многотонного грузовика.

– У меня уже есть психоаналитик, Трипп, – огрызнулась я. – И другой мне не нужен, так что практикуйся-ка ты лучше на своих трупах.

– Между прочим, они умеют прекрасно слушать и никогда не возражают. – По его тону я догадалась, что Трипп улыбается. – Могу даже сказать, что как психоаналитик я добился стопроцентного успеха: все мои пациенты покидают мой кабинет спокойными и не испытывают никакого напряжения.

Я снова отвернулась к окну, чтобы он не видел моей ухмылки.

– Сделай одолжение, не упоминай при Кло, что ты – коронер. Она как раз в таком возрасте, когда детям нравятся зомби, вампиры и прочие гадости. Во всяком случае, так было, когда мы виделись в последний раз. Кло одевалась во все черное и использовала исключительно черные тени для глаз. Очень много теней. Это выглядело…

– Она что, гот?

– Кло терпеть не может всякие ярлыки. Ей всего двенадцать, но она старается вести себя так, словно ей как минимум двадцать два. Когда она отправилась в дорогу, то переоделась в одежду мачехи, чтобы выглядеть старше, так что приготовься…

Трипп слегка притормозил перед поворотом на шоссе.

– Вы с ней были близки?

Я некоторое время молчала, пытаясь найти самые точные слова, чтобы охарактеризовать наши отношения с Кло.

– Ее родная мать живет в Австралии и совершенно не интересуется дочерью. Что касается отца, то он глубоко убежден в том, что Кло нужно сбросить фунтов семь и сделать ринопластику. В этом проявляется практически вся его отцовская забота. Из всех окружавших Кло людей я была, пожалуй, ближе всего к тому, что обычно считается нормой.

Далеко впереди сверкнули фары встречной машины. Если не считать луны, это был единственный источник света на мили вокруг.

– Вы были близки с девочкой? – снова спросил Трипп. Его упорство, вероятно, делало его хорошим коронером: желая добиться ответа, он не стеснялся несколько раз задать один и тот же вопрос.

– Да, – сказала я наконец и тут же поправилась: – Настолько близки, насколько этого хотелось самой Кло. После того, как отец и мать фактически ее бросили, она непроизвольно устанавливала в общении определенную дистанцию, чтобы не обжечься вновь.

– Значит, у вас есть много общего.

Я метнула на него быстрый взгляд.

– Я бы так не сказала. В отличие от Кло, я никогда не была одинока. У меня были Бутси и Томми – а также дядя Эммет и Матильда, поэтому я не так уж нуждалась в матери… и в отце тоже. Кем бы он ни был.

На этот раз Трипп молчал так долго, что я невольно забеспокоилась. Насколько я его знала, он никогда не затевал спора, если был убежден в своей правоте. Что касалось меня, то я чувствовала подспудную необходимость доказывать свою правоту в любом случае, поэтому малейшей провокации, малейшего сомнения со стороны собеседника обычно оказывалось достаточно, чтобы слова начинали сами вылетать у меня изо рта.

– В самом начале, – сказала я, – мне было просто жаль девочку, которая, надо признать откровенно, не сделала ровным счетом ничего, чтобы завоевать мою симпатию. – Я немного помолчала, ожидая, что Трипп что-нибудь возразит, но он не проронил ни слова, и мне ничего не оставалось, кроме как продолжать. – Кло была одинокой маленькой девочкой, которая изо всех сил делала вид, что ей наплевать на собственное одиночество, что ей и так неплохо. Мол, не очень-то и хотелось… Но меня ей обмануть не удалось. Я видела ее насквозь.

Говоря эти слова, я невольно нащупала на правой руке небольшое самодельное кольцо из проволоки и нанизанных на нее бусин и тут же почувствовала, как уголки моих губ сами собой приподнимаются в улыбке.

– На самом деле Кло обладает развитым воображением и пытливым умом. Ей всегда хочется знать, что из чего сделано и как оно работает. Я заметила это практически сразу, когда вышла за Марка, а ведь тогда Кло было всего пять. Ее куклы и мягкие игрушки всегда были наряжены в довольно оригинальные платья и костюмы, которые она придумала и сделала сама – не говоря уже об игрушечных украшениях, которые она изготавливала из любых подручных материалов. До сих пор Кло любит искусство, любит рисовать красками, фломастерами, карандашом… Но до тех пор, пока в ее жизни не появилась я, ни одному человеку из ее ближайшего окружения и в голову не пришло вставить ее рисунок в рамку и повесить на стену – или хотя бы просто прикрепить магнитом к холодильнику.

Я снова ощупала кольцо.

– Лично мне Кло всегда напоминала балерину, которая вкладывает в танец всю душу, но танцует перед пустым залом. – Я пожала плечами. – И один зритель оказался лучше, чем вообще ни одного. С тех пор я старалась сделать все, чтобы у девочки было нормальное детство – такое же, какое в свое время подарила мне Бутси. Я водила ее по музеям, текстильным и художественным выставкам и даже ходила вместе с ней в кружок вышивания и рисунка. И надо сказать, что это нравилось и ей, и мне. Но потом… – Я замолчала, не желая вскрывать нарыв без соответствующего наркоза.

Последовала еще одна долгая пауза, потом Трипп сказал:

– Нам еще долго ехать, Вив, и я никуда не денусь. Рассказывай, может, тебе станет легче.

«Я никуда не денусь». От этих слов я едва не заплакала. Именно их он говорил мне каждый раз, когда я звонила ему посреди ночи, а звонила я довольно часто. Я хваталась за телефон, когда чувствовала, что мое сердце снова разбито, когда мне было больно или когда наступал мой день рождения, а от матери не было ни письма, ни открытки. Трипп был отличным слушателем и стоически терпел мои долгие паузы, дожидаясь, пока я снова почувствую себя способной говорить. И каждый раз, когда я спрашивала, где он, желая удостовериться, что Трипп не повесил трубку и не отправился спать, он произносил эти свои слова: «Я здесь, Вив, и я никуда не денусь».

Набрав в грудь побольше воздуха, я сказала:

– Ну а потом Марк начал терять ко мне интерес. А это такая вещь, которую очень трудно скрыть от ребенка – особенно если не особенно стараешься. Марк и не старался. Я думаю, именно охлаждение наших отношений испугало Кло больше всего. По-моему, она решила, что я тоже собираюсь ее бросить, и начала к этому по-своему готовиться.

– А ты собиралась ее бросить? – спросил Трипп. Его голос звучал мягко, и все равно я почувствовала в сердце тупую боль. Скорее по привычке, чем осознанно, я открыла сумочку и стала рыться в ее содержимом в поисках таблеток. Только потом я вспомнила, что оставила аптечный флакон на столике возле кровати. На заданный мне вопрос я отвечать не спешила, ибо не была уверена, что слышу голос Триппа, а не голос собственной совести. Несколько раз я потерла виски́, жалея, что нельзя вернуть горькие слова, сказанные в попытке скрыть боль, нельзя вновь склеить разбитое сердце. Глядя в темное лобовое стекло перед собой, я прислушивалась к шороху шин по асфальту, и этот мерный звук приносил мне странное успокоение.

– Я не знаю, – проговорила я наконец. – Я даже не уверена, что… – Я осеклась, потом попробовала начать сначала. – Случилось так, что я забеременела. Это была именно случайность, потому что Марк не хотел больше иметь детей, да и я не особенно стремилась стать матерью. Женщины в моей семье, как правило, оказывались никудышными родительницами, и мне не хотелось повторять их ошибки. – Я пожала плечами. – Но когда я рассказала обо всем Кло, она… она была по-настоящему счастлива. Казалось, этот еще не родившийся человечек даст нам обеим возможность начать с чистого листа. Мы вместе мечтали, как обеспечим ребенку нормальную, счастливую жизнь, как мы всегда будем рядом с ним и тем самым убережем от ошибок и исправим то, что́ пошло не так в наших собственных судьбах.

Мое сердце едва билось, а воспоминания вязли в мозгу, словно в жидкой глине, и их приходилось вытаскивать оттуда чуть не силой.

– Выкидыш случился, когда я была на седьмом месяце. Это была девочка… должна была быть девочка. Когда Кло узнала о несчастье, она пришла в такое отчаяние, что даже обвинила меня в том, будто я… будто я намеренно спровоцировала выкидыш. Теперь я, конечно, понимаю – она сказала это потому, что действительно глубоко переживала, но тогда… Тогда я была слишком убита своим горем, чтобы разобраться, что к чему. Что касалось Марка, то он открытым текстом заявил мне, что даже рад случившемуся, поскольку «еще одна Кло» ему не нужна. Его не остановило ни мое состояние, ни даже присутствие самой Кло, которая слышала, впитывала каждое сказанное нами слово.

Тут я крепко прижала кулаки к груди, надеясь хоть так унять ноющую боль в сердце.

– И вот тогда-то, впервые за все время нашего брака, я отважилась высказать Марку все, что у меня накипело. Я сказала ему, что он ужасный отец и что Кло нужно забрать у него как можно скорее. Именно тогда… – Я сглотнула, пытаясь найти самые точные слова, чтобы описать то, о чем я собиралась рассказать. – Тогда-то он меня и вышвырнул. Марк велел мне убираться и добавил, что больше не хочет быть женатым на такой, как я. Не думаю, чтобы в прошлом кто-то осмеливался ему возражать или критиковать его действия и поступки. Похоже, я стала первой, и это предопределило его реакцию. Марк очень быстро подал на развод и добился судебного ордера, согласно которому мне запрещалось общаться с Кло. Таким образом он хотел наказать меня, а о дочери в очередной раз не подумал. Кроме того, на процессе он выдумал обо мне разные отвратительные подробности – что я ужасная, безответственная мать и что я… что я страдаю наркотической зависимостью. После такого заявления вердикт суда мог быть только один: мне было отказано в праве приближаться к девочке меньше чем на двести ярдов.

Неожиданно мне стало душно, и я опустила окно, за которым летела назад темная южная ночь. Прислонившись головой к стойке салона, я с наслаждением подставила лицо потоку прохладного, напоенного ароматом цветущих магнолий воздуха, который остужал мою покрытую испариной кожу и наполнял весенней свежестью легкие.

Я всегда думала, что я-то буду другой, не такой, как моя мать…

– Будь ты действительно такой ужасной матерью, Кло не прилетела бы к тебе сейчас.

Повернувшись к Триппу, я долго рассматривала его лицо, чуть подсвеченное огоньками приборной доски.

– Тебе надо было пойти в священники. У тебя хорошо получается… исповедовать.

– Я это учту, если мне придет в голову переменить профессию, – серьезно ответил он. В полутьме салона сверкнули его зубы, и я поняла, что Трипп улыбается, но мне было уже все равно. Я устала так, как не уставала еще никогда в жизни.

– Извини, – сказала я, – но на этом психотерапевтический сеанс закончен. Я хочу хоть немного подремать, прежде чем мы доберемся до аэропорта. Чтобы иметь дело с Кло, мне понадобятся силы, а их у меня осталось не слишком много.

Немного прикрыв окно, я поудобнее устроилась на подголовнике и закрыла глаза. Через минуту я уже спала. Мне снилось, что я бегу босиком по хлопковым полям, на которых зреет урожай, и что вместе со мной бегут две девочки, чьих лиц я разобрать не могла. Втроем мы подбежали к огромному кипарису, лежащему на земле, и прыгнули в оставшуюся от корней яму. Прыжок длился невероятно долго, как бывает только во сне, – я даже успела почувствовать тепло солнечных лучей, согревших мои лодыжки. Потом я опустила взгляд. Под собой я увидела оскалившийся череп и почувствовала густой запах аллювиальной глины, плывущий в воздухе, точно дым ладана.

* * *

Я проснулась от того, что «Бьюик» остановился. Щека моя прижималась к чему-то теплому и мягкому. Открыв глаза, я увидела клетчатую ткань ковбойки Триппа – это к его бицепсу я прильнула, словно к диванной подушке. Вздрогнув, я резко выпрямилась.

– Извини… – пробормотала я, не зная, что еще можно сказать в подобной ситуации.

– Все в порядке, – отозвался он и, вытянув руку вперед, несколько раз согнул и разогнул пальцы. – Ну где твоя мятежная принцесса?

– Там… – Я неопределенно махнула рукой в сторону терминала аэропорта, потом зевнула и открыла дверцу, собираясь выйти. Трипп сделал то же самое, и я удивленно посмотрела на него.

– Ты что, пойдешь со мной?

– Мне показалось – тебе может понадобиться помощь, – сказал он, и, прежде чем я успела возразить, Трипп уже выдернул ключ из замка зажигания и захлопнул дверцу со своей стороны. Обойдя машину, он помог мне выбраться из салона и нажал кнопку на брелке, поставив «Бьюик» на сигнализацию.

– Знаешь, сначала я хотела тебя спросить, почему ты так и не женился, но теперь мне все ясно. Похоже, ты слишком любишь командовать.

Трипп слегка отступил в сторону, пропуская меня вперед. Все-таки знаменитая южная галантность – это у нас в крови, подумалось мне, и ее не вытравят никакие перемены, никакой так называемый «прогресс».

– Кажется, я еще в первом классе сказал тебе, что на свете есть только одна девочка, на которой я хочу жениться, но она удрала в Калифорнию и вышла за другого.

Я остановилась, уперев руки в бока.

– Ты это серьезно? Брось, Трипп! Нам тогда было всего по семь или восемь лет, и я только что стукнула тебя по носу за то, что ты не взял меня в свою кикбольную[8] команду. А еще я сказала тебе, что не выйду ни за кого из местных, потому что не собираюсь всю жизнь торчать в Миссисипи.

Он кивнул.

– И тем не менее ты здесь.

Я несколько мгновений вглядывалась в его лицо, но так и не сумела прочесть, о чем он думает.

– Да, тем не менее я здесь, – проговорила я. – Но я задержусь в этих краях только до тех пор, пока не разберусь… пока не пойму, что мне делать дальше. – Я решительно зашагала ко входу в аэропорт. – Кроме того, я никогда не выйду за парня, который не взял меня в кикбольную команду.

Трипп пожал плечами:

– Мне всегда нравилось выигрывать, а ты играла в кикбол… так себе. По правде сказать – отвратительно играла. Думаю, что даже свалившись с парохода посреди океана, ты все равно ухитрилась бы промахнуться и упала бы не в воду, а на берег.

Несмотря на свое подавленное настроение, я все же улыбнулась и сразу почувствовала, как успокаиваются напряженные нервы, чего, похоже, и добивался Трипп. Потом я быстро набрала эсэмэску Кло, в которой сообщала о нашем приезде, и первой вошла в здание аэропорта.

Несмотря на сравнительно поздний час, в зале прилета было многолюдно. Пассажиры с багажными тележками, чемоданами и дорожными сумками сновали во всех направлениях, и, очутившись в самой гуще этой суеты, я снова ощутила беспокойство, хотя для него пока не было никаких особых причин. Разыскав скамью напротив багажной «карусели» авиакомпании «Дельта», где в ответной эсэмэске обещала ждать Кло, мы, однако, никого не обнаружили. Скамья была пуста, и я почувствовала, как мое горло стискивает подступающая паника.

– Наверное, она пошла в туалет, – растерянно пробормотала я, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

– Может быть, да, а может быть, и нет, – отозвался Трипп. – А это, случайно, не она? – добавил он, глядя куда-то мне за спину.

Я обернулась к ближайшей багажной «карусели», которая была выключена, и увидела сидящую на неподвижной ленте девушку, которая выглядела точь-в-точь как Кло могла бы выглядеть лет через десять – если бы стала уличной проституткой. Девушка взасос целовалась с парнем лет двадцати двух. У обоих были совершенно одинаковые длинные черные волосы, глаза были одинаково подведены черным, а на шее, на запястьях и на одежде поблескивали многочисленные цепи и заклепки. Одеты оба были в черное, только на девушке были ярко-красные босоножки на высоченном каблуке, которые Кло любила больше других. Когда парень на секунду поднял голову, чтобы глотнуть воздуха, я увидела у него на подбородке жиденькую козлиную бородку. Шею парня украшала татуировка в виде большой ящерицы, которая как будто выползала из-под воротника приталенной курточки.

Прежде чем я сообразила, что мне следует делать, Трипп уже шагнул к «сладкой парочке». Выражение его лица было настолько решительным, что я поспешила его догнать.

– Это ты – Кло? – спросил он строго.

Девушка посмотрела на него. Черный карандаш у нее под глазами расплылся и потек, а подбородок был в алой помаде. В той же помаде была измазана и козлиная бородка юноши.

– А ты кто такой? – с вызовом ответила она.

Не отвечая, Трипп схватил ее кавалера за плечо и рывком заставил подняться. Он был почти на целую голову выше парня, так что, даже выпрямившись во весь рост, тот был вынужден смотреть на него снизу вверх. Чего Трипп и добивался.

– Эй, в чем дело? Ты кто вообще? Ну-ка отпусти меня, пижон!.. – возмутился парень.

Одним движением Трипп притянул его к себе, так что их лица оказались совсем близко друг от друга.

– Ты хоть знаешь, сколько ей лет?

По лицу парня скользнула тень беспокойства.

– Она сказала – ей недавно исполнился двадцать один.

– На самом деле ей двенадцать. – Последнее слово Трипп особо выделил голосом, после чего оттолкнул парня от себя. Толчок вышел довольно сильным, так что пятившийся задом Мистер Козлиная Бородка пошатнулся и едва не упал. Цепи, украшавшие его одежду, громко звякнули.

Ему, по крайней мере, хватило здравого смысла притвориться потрясенным. Схватив с пола черный рюкзачок, он проворно закинул его на плечо и в примирительном жесте выставил вперед обращенные к нам ладони.

– Эй, я же не знал! Мне не нужны неприятности! – С этими словами парень снова начал пятиться, потом повернулся и, не удостоив Кло даже взгляда, растворился в толпе. Несколько секунд спустя я увидела его уже довольно далеко – перепрыгивая через три ступеньки, парень несся вверх по эскалатору и вскоре окончательно пропал из вида.

– Этот мужик – он кто? – спросила Кло вместо приветствия, показав на Триппа небрежным движением подбородка.

– Его зовут мистер Монтгомери, и он мой старый знакомый. Еще со школы. – Я показала рукой в сторону эскалатора. – А кто это был с тобой?

– Это был мой старый знакомый. – Кло самодовольно ухмыльнулась. – Он сел в самолет, когда мы делали посадку в Атланте.

Мне хотелось накричать на нее, чтобы она поняла, каким глупым и опасным было ее поведение, но я сдержалась. Взгляд Кло был неподвижным и пустым, однако я знала, на что нужно смотреть, поэтому сразу заметила, как дрожит ее нижняя губа. Когда Кло была совсем маленькой, это означало только одно: она отчаянно нуждается в том, чтобы ее обняли и приголубили. Когда-то этого хватало, чтобы мир снова начинал казаться девочке прекрасным и добрым местом, но сейчас она выросла, и вместе с ней стали глубже и острее ее обиды и переживания. Теперь Кло нельзя было успокоить одними словами, особенно исходящими из уст женщины, которая вынуждена принимать сильнодействующие лекарства, так как не знает другого способа справиться с болью.

Стараясь не обращать внимания на направленные в нашу сторону любопытные взгляды (а также на тот факт, что Кло выглядела как шлюха после рабочей ночи), я улыбнулась как можно безмятежнее.

– Я очень рада тебя видеть Кло. Знаешь, мне тебя не хватало.

С этими словами я сделала движение вперед, собираясь обнять девочку, но Кло ловко увернулась. В следующее мгновение она уже вскинула на плечо огромную дорожную сумку – такую тяжелую, что под ее весом девочка даже покачнулась.

– Ну что, может быть, пойдем уже? – буркнула она.

– Кло, прошу тебя… Когда мы виделись в последний раз, у меня не было возможности попрощаться с тобой по-человечески. С тех пор мне все время хотелось сказать тебе, что я не хотела тебя бросать. У меня просто не было другого выхода!

– Ага! Тебе так хотелось мне это сказать, что за полгода ты даже ни разу мне не позвонила и не написала!

Кло была совершенно права. Возразить мне было нечего, поэтому я только смотрела на нее и пыталась придумать какие-то слова, которые могли бы заставить ее смягчиться. И хоть немного подбодрить. Увы, ничего путного мне в голову не приходило.

Тут в дело вмешался Трипп. Не говоря ни слова, он забрал у Кло ее сумку (не обошлось, правда, без небольшой заминки, когда каждый тянул сумку к себе) и первым направился к выходу из аэропорта. Мы двинулись за ним следом, все еще держась друг от друга на некотором расстоянии. Отключив сигнализацию, Трипп убрал сумку в багажник «Бьюика» и решительно повернулся к девочке.

Кло была не особенно велика ростом. Трипп возвышался над ней, как скала, поэтому она посмотрела на него с невольным уважением.

– Добро пожаловать в штат Миссисипи, Кло, – произнес он мягким и дружелюбным тоном, плохо сочетавшимся с его почти угрожающей позой. – Твоя мачеха действительно очень рада тебя видеть, хотя ты и не дала ей сказать – насколько она рада. Можешь не сомневаться, она сделает все, чтобы тебе здесь понравилось. Я, однако, должен сказать тебе одну вещь: я не знаю, как принято в тех местах, откуда ты приехала, но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Понятно?.. – Трипп улыбнулся, но его улыбка отнюдь не успокоила ни Кло, ни меня.

– Непонятно… – пролепетала девочка.

– Сейчас поясню. – Трипп улыбнулся еще более устрашающе. – Мы здесь гордимся нашими хорошими манерами и уважаем старших, поэтому, если я еще раз услышу или просто узнаю, что ты грубишь Вивьен или любому другому взрослому, я лично отвезу тебя в аэропорт и посажу в первый же самолет до Лос-Анджелеса. – Он наклонился чуть ниже, и я увидела, как обведенные черным лайнером глаза Кло испуганно расширились. – Ну теперь тебе понятно?

Но девочка только упрямо сжала губы и ничего не ответила.

– Я задал тебе вопрос, Кло, и жду ответа. – Трипп еще немного подался вперед, и Кло невольно отступила, уткнувшись в блестящий борт машины.

– Д-да… – пробормотала она.

– Когда разговариваешь со старшими, надо говорить «да, сэр».

– Ты что, шутишь, что ли?! – взорвалась Кло.

– Я вижу, ты уже забыла, что́ я только что тебе говорил, – покачал головой Трипп и шагнул к багажнику. – Придется отправить тебя обратно прямо сейчас. Ты этого хочешь?

– Нет, сэр, – проговорила Кло дрожащим голосом.

– Вот, уже лучше, – наставительно сказал Трипп. – Я рад, что мы поняли друг друга. – Он отпер заднюю дверь и широко распахнул. – Тогда садись.

После того, как мы все уселись в машину, Трипп глянул в зеркальце заднего вида.

– И еще одна вещь, Кло…

При этих словах я невольно затаила дыхание, гадая, что он еще скажет. Кло, похоже, тоже замерла.

– Ты очень красивая девочка, и я искренне рад, что бо́льшая часть твоей косметики осталась на бороде у твоего дружка. Она ему нужнее, чем тебе. – Трипп покачал головой и включил зажигание. – Такой рожей, как у него, только ворон пугать, – добавил он. – Я уверен, что ты сможешь без труда найти себе приятеля получше… лет этак через пятнадцать, когда подрастешь.

Обернувшись, я посмотрела на Кло. Она сидела, крепко сжав губы, словно не могла решить, то ли сказать Триппу, что он ей не отец и не имеет права командовать, то ли поблагодарить за то, что он назвал ее красивой. Я решила прийти к ней на выручку.

– Уже поздно, а нам ехать еще два часа, – сказала я. – Ты, наверное, очень устала после перелета. Попробуй немного поспать, хорошо?

Сложив руки на груди, Кло сердито отвернулась.

– Я никогда не сплю в машинах.

Слегка пожав плечами, я снова села прямо и поглядела на Триппа, который отбивал пальцами по рулю какую-то неслышную мелодию. Мне хотелось поблагодарить его за то, что он помог мне и оказался таким хорошим другом, но я никак не могла забыть слова, которые он произнес, пока мы спорили на парковке. «И тем не менее ты здесь».

Трипп тронул «Бьюик» с места. Когда мы выехали на шоссе, я снова посмотрела назад и увидела, что Кло крепко спит, привалившись головой к оконному стеклу. Удовлетворенно вздохнув, я стала смотреть в непроглядную миссисипскую ночь. «Бьюик» стремительно несся по шоссе номер 20, и мне казалось, что ночная мгла вот-вот поглотит нас и мы исчезнем без следа. Как по мне, это было бы неплохо, вот только я так и не успела решить, что мне делать дальше.

Глава 9

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. 21 октября, 1962

ДНЕВНИК

Бутси затеяла красить дом, и меня уже тошнит от запаха краски. А еще в этом году хлопок уродился на славу, поэтому она решила устроить на Рождество большую вечеринку, чтобы отпраздновать это дело вместе с соседями. Представляю!.. У меня уже заранее болят руки – столько серебра мне придется перечистить к приходу гостей!

Но это когда еще будет, а пока я стараюсь дышать не слишком глубоко, чтобы не чувствовать запахов краски, скипидара и растворителей. Началось, впрочем, с того, что Бутси потратила не меньше тысячи часов, выбирая подходящий колер, да еще заставила нас с Матильдой разглядывать бесчисленные образцы и высказывать наше мнение. Впрочем, что бы мы ни сказали, наше мнение вряд ли что-то изменило, потому что Бутси, как и следовало ожидать, выбрала точно такую же желтую краску, какой дом был выкрашен со дня сотворения мира.

Я, правда, не удержалась и сказала, мол, раз дом непременно нужно красить, могла бы выбрать что-нибудь новенькое, но Бутси ответила в том смысле, что, дескать, традиций еще никто не отменял.

Это она имеет в виду наши семейные традиции. На человеческом языке это означает, что мы должны из года в год пользоваться одними и теми же старинными сервизами и столовым серебром, которые хранятся в нашей семье уже несколько столетий, и хвастаться перед гостями водяными разводами, которые оставило на стене в коридоре Большое наводнение 1927 года. Кроме того, традиции – это еще и работа в саду, который был заложен моей прапрапрабабкой двести лет назад, а также на огороде, где мы выращиваем те же самые овощи и фрукты, которые выращивали все наши предки уж не знаю до какого колена. Если нам и позволено посадить в саду что-то новенькое, то только такое, что не очень сильно его изменит. А еще традиции означают, что нельзя выкинуть, наконец, эту кошмарную кровать из черного дерева, которая стоит в хозяйской спальне, хотя я уже много раз говорила Бутси, что меня бросает в дрожь от одного ее вида.

Мне было всего шесть, когда Бутси и я снова стали жить в усадьбе. Поначалу меня поселили в маленькой комнате, которая до сих пор считается моей, сама же она обосновалась в спальне, где стояла эта жуткая кровать. Бутси сказала, что такова семейная традиция. Я была еще совсем маленькой, но все равно спросила, является ли нашей семейной традицией бросать собственных детей на дальних родственников. За это Бутси промыла мне рот с мылом – она сказала, что не потерпит никаких дерзостей, но ведь я вовсе не собиралась дерзить! Мне просто хотелось знать, только и всего.

Бутси часто говорит, что традиции – это то, что объединяет членов одной семьи, принадлежащих к разным поколениям. Наверное, она имеет в виду использование серебряных столовых приборов с монограммой в виде буквы «У», что означает «Уокер». Ну не знаю… Я бы предпочла пластмассовые ложки и вилки, их, по крайней мере, не нужно полировать перед каждыми гостями.

Еще Бутси говорит, что, как только я выйду замуж, большая черная кровать на четырех столбиках станет моей и что мои дети должны рождаться именно там, как в свое время появилась на свет и я. Это, дескать, тоже семейная традиция. Я, однако, сомневаюсь, что до этого когда-нибудь дойдет. Про себя я давно решила, что как только немного подрасту – сразу уеду отсюда, уж больно мне хочется посмотреть мир. Вряд ли у меня найдется время, чтобы возиться с мужем и детьми, не говоря уже о старом доме и антикварной кровати, которой самое место в музее. Нет, если когда-нибудь у меня и будет собственный дом, он совершенно точно будет другим – современным, выкрашенным в какой-нибудь яркий цвет и с металлической или пластиковой мебелью внутри.

Бутси называет традиции клеем, который соединяет вместе членов семьи.

На самом деле они только мешают нам двигаться навстречу переменам.

Я обожаю перемены. Правда, здесь, на Юге, мало что меняется, но кое-что все-таки меняется. Взять хотя бы волнения в Университете Миссисипи в Оксфорде, когда какой-то чернокожий захотел там учиться[9]. Это означает, что мы все-таки движемся навстречу чему-то новому и лучшему. Вот почему, когда Бутси снова решила покрасить наш дом в желтый цвет, я почувствовала себя спеленатой по рукам и ногам, словно какой-то младенец. Я не понимала, какой смысл так цепляться за традиции – за то, что когда-нибудь все равно обратится в прах.

Традиции, традиции, традиции!.. Порой просто не знаешь, куда от них деваться. Например, сегодня воскресенье, день отдыха, но Бутси все равно потащила меня в сад – мол, нужно подготовить его к зиме. Но я так ныла и двигалась так медленно, что она в конце концов сказала, чтобы я не путалась у нее под ногами, а потом усадила меня в одно из садовых кресел и велела смотреть и учиться. Когда я спросила, а зачем, собственно, нужно готовить сад к зиме, Бутси ответила – затем, чтобы на будущий год получить хороший урожай. Тогда я объяснила ей, что есть такие магазины, где можно купить любые овощи и фрукты, и что я не вижу никакого особенного смысла возиться с землей и выращивать то, что продается на каждом углу. На это Бутси не нашлась что ответить – наверное, поняла, что я права. Часа через два она пошла в дом, чтобы выпить немного ледяного чая, а я решила, что лучшей возможности ускользнуть мне может и не представиться. Пока Бутси не вернулась, я поскорее вышла из сада и помчалась к моему любимому кипарису. Это дерево растет у нас на заднем дворе довольно далеко от своих родных болот и выглядит так, словно оно оказалось здесь случайно. Мне кажется, в этом кипарис похож на меня. Я тоже чувствую себя чужой в этом нелепом желтом доме с его дурацкими традициями и мрачной черной кроватью.

Добравшись до кипариса, я села на землю у самого ствола – лицом к болотам, чтобы Бутси не могла заметить меня из сада. Я знала, что она пошлет на поиски Матильду, но была уверена, что та ни за что не найдет меня здесь. Наша служанка никогда и близко не подходила к моему дереву – она утверждала, что кипарис заколдован и что возле него бродит одинокий дух, который кого-то ищет. Мне, конечно, очень хотелось взглянуть на настоящее привидение, но Матильда сказала, мол, сколько ни гоняйся за призраками, толку не будет.

И от того, как она это сказала, мне почему-то стало очень грустно, словно она говорила про меня.

Под кипарисом я просидела до позднего вечера, когда уже включился свет на веранде. В какой-то момент я ненадолго задремала, и мне пригрезилась сотканная из тумана фигура, которая появилась рядом с деревом. Во сне я бросилась за ней, но, как бы быстро я ни бежала, ни догнать, ни просто рассмотреть ее как следует мне не удавалось. Проснулась я оттого, что мне не хватало воздуха. Пот градом катился по моему лицу, словно я и вправду бежала изо всех сил, и это так меня испугало, что я вскочила и со всех ног бросилась к дому. Только на веранде я остановилась и обернулась, но таинственная фигура бесследно исчезла. Только тени деревьев чуть покачивались во тьме да плыл по небу тонкий серпик луны.

Бутси отправила меня спать без ужина за то, что я убежала из сада, а потом пряталась, но я не очень расстроилась, да и есть мне не особенно хотелось. Уже ложась в постель, я включила маленькую лампу-ночник, которую зажигала только в раннем детстве, а потом подошла к окну и закурила сигарету. Глядя на маленький красный огонек, который ярко вспыхивал при каждой затяжке, я вдруг снова вспомнила слова Матильды, которая так настойчиво советовала мне не гоняться за призраками.

Глава 10

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Проснувшись, я обнаружила, что лежу поперек кровати и на мне надета та же одежда, в которой я была накануне вечером. Сейчас, однако, было уже утро, и яркий солнечный свет, пробивавшийся между незадернутыми шторами, бил мне прямо в лицо. В висках пульсировала боль, и я поняла, что свалилась с ног от усталости, не успев даже принять таблетку.

Выбранив себя вполголоса за то, что накануне я не задернула шторы и не опустила жалюзи, я отвернулась от света и закрыла глаза. Я почти задремала снова, когда меня как молния поразила мысль о Кло. Я представила, как девочка просыпается одна в чужом доме и никак не может понять, где она и как здесь очутилась.

Одного этого хватило, чтобы я вскочила с постели как ошпаренная. Запутавшись в простыне, я налетела на туалетный столик и едва не упала, но сумела удержать равновесие. Распахнув дверь, я выскочила в коридор, в самой середине которого располагалась ведущая вниз главная лестница. Всего в коридор выходили двери трех спален, еще одна дверь вела на чердак. За пятой дверью находился короткий лестничный пролет и так называемый верхний коридор, куда выходили двери еще двух спален. В конце этого второго коридора располагалась черная лестница, по которой можно было спуститься в кухню.

Ближайшая к моей комнате дверь гостевой спальни, куда накануне вечером я поместила Кло, была распахнута настежь. Внутри я увидела только неубранную постель, возле которой стояла раскрытая дорожная сумка. Ее содержимое было в беспорядке разбросано по полу, по спинкам стульев и кресел, словно здесь промчался маленький смерч.

Я заглянула за дверь, чтобы убедиться, что девочка от меня не прячется.

– Кло? – позвала я на всякий случай, хотя мне было уже ясно, что в комнате никого нет.

Заглянув в пустующую третью спальню, я поднялась по ступенькам, ведущим в верхний коридор. Там я ненадолго задержалась на пороге хозяйской спальни. Центральное место в ней занимала огромная черная кровать на четырех столбиках, по сравнению с которой прочая мебель была почти незаметна. Никто из моих родственников не знал точно, что́ старше: кровать или сам дом. Когда-то меня это очень интересовало, но я уже давно перестала задавать себе этот вопрос.

Гости часто спрашивали, почему хозяйская спальня находится фактически в боковом крыле дома, и мне каждый раз приходилось объяснять, что по первоначальному замыслу эта часть дома и была главной и что не случайно оба окна хозяйской спальни выходят прямиком на обсаженную дубами аллею, которая ведет к парадному входу. В наших краях считается, что хозяин и хозяйка должны жить в комнате с видом на подъездную дорогу, чтобы точно знать, кто приехал и когда пора спускаться, чтобы приветствовать гостей. Впрочем, в случае с моей семьей подобное расположение хозяйской спальни, откуда легко было попасть на черную лестницу, давало владельцам усадьбы отличную возможность уклониться от нежелательной встречи.

Старинная кровать была аккуратно заправлена, на коврике перед ней стояли домашние тапочки – те самые, в которых вчера вечером ходила Кэрол-Линн. Старинные часы на каминной полке начали громко вызванивать время, и я с удивлением увидела, что стрелки показывают девять часов. Со слов Томми я знала, что Кора обычно приходит в дом незадолго до полудня, чтобы помочь моей матери одеться и приготовить ей завтрак. Что касалось Кло, то в дни, когда ей не надо было идти в школу, она никогда не вставала раньше часа дня. Даже если учесть смену часовых поясов, девочка ни при каких обстоятельствах не должна была проснуться так рано – или это была уже не Кло.

– Кэрол-Линн? – позвала я, быстро шагая к ванной комнате, которую пристроили к хозяйской спальне примерно через год после того, как моя мать вернулась домой в последний раз и Бутси уступила спальню ей. Мне тогда было шестнадцать, и поначалу я решила, что бабушка поступила так потому, что ей хотелось как-то отблагодарить свою дочь за то, что она все-таки вернулась… Возможно, Бутси даже думала, что это заставит Кэрол-Линн остаться насовсем. Не знаю, как отнеслась к этой попытке подкупа моя мать, но в моих отношениях с бабушкой сразу наметилась трещина, которая стремительно расширялась, пока не превратилась в пропасть, преодолеть которую я так и не смогла.

В ванной на крытом пластиком туалетном столике возле раковины я увидела разложенные в идеальном порядке гребни и щетки для волос с серебряными накладками, тюбики с помадой и тушью, коробочки с компакт-пудрой разных оттенков, несколько кремов, бутылку косметической основы и флакон «Росы юности». Флакон был матового стекла, и от этого темно-коричневая жидкость внутри казалась густой, как масло, хотя на самом деле это были обычные (пусть и достаточно дорогие) духи. Когда-то Бутси очень любила этот запах, а Кэрол-Линн, напротив, терпеть его не могла, и я задумалась, что заставило мою мать поставить «Росу юности» на свой туалетный столик.

Несмотря на растущее беспокойство по поводу того, куда могли подеваться моя мать и Кло, я не удержалась, чтобы еще раз не оглядеть спальню, которая пребывала почти в идеальном порядке, что было как минимум странно. Та Кэрол-Линн, которую я помнила, была неорганизованна и неряшлива, а в ее голове всегда роилось столько фантастических, далеко идущих планов и проектов, что она почти не обращала внимания на то, что творилось у нее под носом. Впрочем, ни один из своих грандиозных планов мать осуществить так и не смогла, поскольку постоянно перепрыгивала от одной идее к другой, подобно беспечной бабочке на лугу, которая, едва присев на один цветок, тут же перепархивает к другому. Беспорядочное вихреобразное движение, в котором Кэрол-Линн пребывала практически постоянно, подпитывалось самыми разными химическими стимуляторами и алкоголем, что также не способствовало повышенной концентрации внимания, так что если продолжить сравнение с бабочкой, то можно сказать – постоянно паря высоко в поднебесье, Кэрол-Линн спускалась на грешную землю крайне редко, а если и спускалась, то почти ничего не замечала вокруг. Так, в те непродолжительные периоды, когда она жила в усадьбе (я тогда была совсем маленькой), ее спальня напоминала скорее комнату Кло в калифорнийском особняке отца, чем кусочек приглаженного, аккуратного, тщательно упорядоченного мира Бутси.

Выйдя из спальни, я захлопнула за собой дверь и быстрым шагом направилась к черной лестнице, ведущей в кухню. Внизу я сразу увидела сложенный листок бумаги, лежавший на столе рядом с раковиной для мытья посуды. Это была записка от Томми. В ней брат сообщал мне номер своего мобильного и просил позвонить.

Машинально я сунула руку в задний карман джинсов и только потом вспомнила, что так и не удосужилась зарядить аппарат. Досадно, черт!.. В первую минуту я даже сделала движение к двери, собираясь подняться наверх, чтобы поставить мобильник на зарядку, а заодно – принять таблетку, поскольку в висках у меня снова начинала пульсировать боль, но почти сразу я вспомнила о Кэрол-Линн и Кло. Если эти двое сейчас вместе, ничего хорошего из этого не выйдет, подумала я, а значит, с таблеткой придется обождать.

Сунув записку в карман, я вышла через кухонную дверь на задний двор и направилась в сад, почти не обращая внимания на заполонившую грядки и клумбы траву, которая, казалось, стала со вчерашнего дня еще выше и гуще. Земля после дождя по-прежнему была влажной, но луж почти не было, а те, что еще оставались, были неглубоки. Почти не намочив ног, я за пару минут добралась до упавшего кипариса и увидела, что кто-то прорыл вокруг ямы довольно глубокие дренажные канавы, отводившие воду в сторону. Должно быть, это сделали криминалисты, разыскивавшие следы и улики. Или – оставшиеся в земле мелкие кости. Сам скелет уже увезли, но Трипп предупредил меня, что работа еще не закончена и что сегодня в яме снова будут работать специалисты. Я понимала, что полиции, вероятно, крайне важно не пропустить ни одной мелочи, ни одной улики, но все равно присутствие посторонних так близко от дома меня нервировало.

Кроме того, мне было не слишком приятно смотреть на ущерб, который причинили нашему заднему двору как действия полиции, так и разгулявшаяся третьего дня стихия. Если бы не гроза, кипарис бы не упал, а кости неизвестной женщины спокойно лежали бы в земле до тех пор, пока не обратились в прах. На самом деле дело, конечно, было не в том, что наш задний двор превратился то ли в место преступления, то ли в площадку, где идут археологические раскопки, просто картина разрушения и хаоса, которую я наблюдала, слишком напоминала мне мою собственную жизнь. Привычные вещи исчезли, вокруг полно посторонних, а события идут совсем не так, как ожидаешь, – кому такое понравится?

Я уже собиралась вернуться в дом, как вдруг услышала знакомые голоса. Они раздавались где-то возле бывшего хлопкового сарая, и я, развернувшись, двинулась на звук. Звон миллионов цикад наплывал на меня знойными волнами, солнце пульсировало точь-в-точь как музыка в нашем старом радиоприемнике, когда красный волосок настройки заедало между станциями. Потом с моих глаз словно пелена упала, и я увидела, что желтая лента, ограждавшая яму, порвана, а рядом со сдвинутым в сторону брезентом – держась за руки и попирая босыми ногами жирную плодородную землю – стоят моя мать и Кло. Как ни странно, черные волосы моей падчерицы, которые обычно торчали во все стороны непослушными кудряшками (особенно если никто не брал на себя труд с самого утра расчесать их как следует), были не только аккуратнейшим образом собраны в «хвост», но и подвязаны ярко-красным платком, очень похожим на тот, который я видела на своей матери.

Несколько мгновений я молча разглядывала обеих, жадно хватая ртом воздух и чувствуя где-то внутри легкую горечь от того, что меня предали. Уж больно легко и быстро эти двое нашли друг друга! Это было непонятно и немного обидно. Можно было подумать, что я им совершенно не нужна. Что Кэрол-Линн нет до меня дела – это-то как раз было понятно, но Кло?!

– Кло! – в тревоге крикнула я, заметив, что две фигуры передо мной начинают раскачиваться из стороны в сторону и вот-вот сорвутся в яму. Должно быть, жара и головная боль сыграли со мной злую шутку, поскольку уже в следующее мгновение я убедилась, что Кэрол-Линн и Кло по-прежнему стоят неподвижно и никто никуда не падает. С силой прижав пальцы к вискам, чтобы хоть немного обуздать боль, я спросила как можно спокойнее:

– Что вы здесь делаете? Или вы не знаете, для чего нужна желтая полицейская лента?

Кло обернулась. За ночь черный карандаш-подводка у нее под глазами окончательно размазался, что в сочетании с черной майкой придавало ее коже мертвенный, пепельно-серый оттенок. Тем не менее ее мордашка выглядела несколько приветливее, чем накануне, и это меня слегка утешило.

– Какой-то мужик, которого звать Томми, приготовил нам завтрак, а потом сказал, что в этой яме нашли настоящий скелет, – сообщила Кло.

– Я в курсе, – кивнула я, мысленно проклиная брата. Когда накануне вечером мы вернулись, он и мать уже спали, но я надеялась, что утром успею предупредить его насчет девочки.

– А я ничего такого не знала, – величественно сообщила Кэрол-Линн, качая головой. – Надо расспросить Бутси, может быть, ей что-нибудь известно.

Я почувствовала, как мозги у меня в голове створаживаются, как подогретое молоко.

– Но ведь Бутси… – Я вовремя прикусила язык, вспомнив слова Томми. «Мама живет в своем собственном маленьком мирке, который с каждым днем будет становиться все меньше».

– Но ведь Бутси здесь нет, – сказала я несколько более отрывисто, чем собиралась, и добавила, спеша перевести разговор на что-нибудь нейтральное: – Вы обе должны отойти за полицейское ограждение. Сегодня утром сюда собирался приехать шериф, и я не хочу, чтобы он застал вас там, где посторонним находиться не полагается.

К моему огромному облегчению, Кэрол-Линн послушно попятилась от края ямы. Сделав таким образом несколько шагов, она развернулась и подошла ко мне. С протяжным театральным вздохом Кло проделала то же самое, хотя и гораздо медленнее. Как только обе вышли из-за ограждения, я наклонилась к земле и, подобрав концы разорванной ленты, связала их узлом. Оставалось надеяться, что шериф ничего не заметит.

Кэрол-Линн тем временем взяла Кло за руку и повела по направлению к саду, говоря на ходу:

– Тебе непременно нужно познакомиться с Бутси. Я уверена, она подберет тебе какую-нибудь другую одежду. Молодая девушка должна одеваться поярче. Быть может, после обеда мы трое поедем в город, в универмаг «Хемлин», и купим тебе подходящую косметику. Я думаю, тебе больше подойдут естественные цвета…

Я уже собиралась сказать, что на одежду, которая продается в «Хемлине», Кло даже не взглянет, не говоря о том, чтобы ее носить, и что мне запрещалось пользоваться косметикой (если не считать гигиенической помады и лосьона от загара), пока мне не стукнуло четырнадцать. Накануне моего дня рождения Бутси сама отвезла меня в универмаг, где был отдел косметики «Мерле Норман» – это и был ее подарок. В ящике моего ночного столика в спальне до сих пор хранилась коробочка блеска для губ. Я очень долго им не пользовалась, думая, что накрашу губы, когда вернется мама, но она все не возвращалась, а когда, наконец, вернулась, мне уже не хотелось посвящать Кэрол-Линн в один из так называемых «обрядов взросления»[10]. Какой смысл, думала я, если до сих пор я переходила из одной возрастной категории в другую без ее участия?

Перед глазами у меня запрыгали черные мушки – верный признак подступающей мигрени.

– Бутси больше нет! – выкрикнула я и сразу почувствовала жгучий стыд, но было уже поздно.

Кэрол-Линн и Кло удивленно уставились на меня. Потом мать слегка выпрямилась и расправила плечи.

– Ступай к себе в комнату, Вивьен Ли. Сейчас же! Я запрещаю тебе разговаривать со взрослыми таким тоном.

При этих словах брови Кло подскочили аж до самых волос.

Я набрала в грудь побольше воздуха, потом медленно выдохнула, одновременно считая про себя от двадцати до ноля. Я, правда, была не особенно уверена, что этот прием сработает – его рекомендовал мне психоаналитик, у которого я побывала всего один раз. После того как он заявил, что не считает медикаментозное лечение целесообразным, я ушла и больше не возвращалась.

– Кэрол-Линн, – начала я, стараясь говорить как можно медленнее и как можно спокойнее, – не поздновато ли ты вспомнила, что у тебя есть дочь? Кроме того, – если ты не в курсе, – я уже слишком взрослая, чтобы ты могла отослать меня в комнату.

Ее взгляд скользнул по моему лицу, и если бы в эти минуты моя голова не раскалывалась от боли, я – клянусь чем хотите! – почувствовала бы и стыд, и сожаление. Впрочем, уже через пару мгновений я вспомнила, что передо мной стоит практически чужая, посторонняя женщина, которую я совершенно не знаю и которая не помнит и не знает меня.

– Взрослая женщина не стала бы так разговаривать с матерью, – раздался позади меня мужской голос, и я резко обернулась. Томми… ну конечно, это был он!

– Тем более с больной матерью, – добавил брат, чуть понизив голос, и его голубые глаза стали жестче. – И особенно если тебя может услышать юная, впечатлительная особа. – И он кивком показал на Кло.

Я едва не рассмеялась, подумав о том, что «юная» Кло могла бы научить Томми таким словам, каких он в жизни не слышал, и что впечатлительности в ней было не больше, чем в старом диване. Конечно, если бы перед ней вдруг оказался Джастин Бибер или Мэрилин Мэнсон – дело другое, но Томми не был ни тем ни другим, а уж я тем более. Нет, такие слова, как «впечатлительность», «последовательность» и «рациональное восприятие», нельзя было применить по отношению к Кло ни при каких обстоятельствах.

Покачав головой, я с силой сжала виски.

– Они зашли за желтую ленту, а шериф может подъехать каждую минуту. Я не хотела, но они не оставили мне выбора.

Выражение лица Томми не изменилось, и я смутилась еще больше. Опустив взгляд, я увидела, что он держит в руках круглую коробку. Ее ручка, сделанная из толстого золотого шнура, облезла и порвалась и теперь лежала на крышке, напоминая дохлого червя.

– Что это у тебя?

Томми протянул коробку мне.

– Я так и не дождался твоего звонка и решил сам принести тебе эту штуку. В ней дядя Эммет хранил запасные части к часам.

Старый картон, из которого была сделана коробка, был сухим и шершавым на ощупь, как любимое, слегка пыльное одеяло. Держа ее в руках, я невольно вспомнила старого седого джентльмена, очень доброго и внимательного, который заменил нам деда. Когда-то мы с Томми его обожали. Карманы дяди Эммета всегда были полны сладостей, к тому же он очень ловко вытаскивал десятицентовики из наших носов и ушей и всегда разрешал оставить монетки у себя.

Если дядя Эммет не работал в полях, значит, он трудился в своей мастерской в городе, а мы были тут как тут. Пока я играла с блестящими шестеренками и непослушными пружинками, Томми внимательно следил за тем, что делает дядя, и иногда даже помогал ему или подавал инструменты. Именно от него мой брат узнал, как устроены механизмы настенных и наручных часов, будильников и ходиков. Как и каждый, кто пережил Великую депрессию, дядя Эммет никогда ничего не выбрасывал, поэтому детали от часов, которые уже ни на что не годились, отправлялись прямиком в старую шляпную картонку. Дядя свято верил, что когда-нибудь они пригодятся.

В детстве я считала шляпную картонку своей волшебной шкатулкой, в которой можно было порой отыскать самые поразительные вещи: старинные броши с выпавшими камнями, одиночные клипсы и серьги – такие тяжелые, что они оттягивали мое детское ухо, зубастые шестеренки и плоские часовые циферблаты, выглядевшие без стрелок довольно странно. Они напоминали мне человеческие лица и вдохновляли меня сочинять о них занимательные истории, в которых непременно фигурировали Часы, Мастер-Часовщик или Бог-Время. Иногда, впрочем, циферблаты шли на изготовление изысканных ожерелий или королевских корон, которые я мастерила, незаметно похищая оставленный на стуле платок Матильды или один из маминых головных обручей, которые во множестве висели на зеркале трельяжа.

– Где ты ее нашел? – спросила я.

– Должно быть, в свое время дядя Эммет спрятал коробку под застреху хлопкового сарая – в тот самый угол, который разворотил упавший кипарис. Думаю, он ее именно спрятал, и спрятал неплохо, поскольку с тех пор, как дядя умер, она ни разу мне не попадалась. Я был бы очень признателен, если бы ты ее разобрала и переписала все, что там лежит. Я дам тебе несколько пластиковых пакетиков, чтобы ты могла разложить по ним детали. – Он слегка пожал плечами. – Возможно, дядя Эммет был прав и там действительно найдется что-то, что может мне пригодиться, но пока эти железки свалены в одну кучу, там просто невозможно ничего найти.

И Томми засунул руки в передние карманы джинсов, как он делал всегда, когда его что-то беспокоило, но ему не хотелось этого показывать. Первым моим побуждением было сказать ему – нет, я не собираюсь этим заниматься, и единственное, чего мне по-настоящему хочется, это сесть вместе с Кло на ближайший рейс до Калифорнии и улететь отсюда как можно скорее, лишь бы не видеть мать и не злиться на женщину, которой она когда-то была. Это, без сомнения, был самый очевидный, самый легкий и самый простой путь, но в том, как старательно Томми пытался не смотреть на меня, было столько затаенной надежды, что мне не хватило мужества принять это решение. Как сказал Трипп, «ты бросила и его тоже».

– Да, конечно, – услышала я свой собственный голос, который звучал просто на удивление приветливо и дружелюбно. – Давай сюда свои пакетики, я все сделаю, а Кло мне поможет. Правда, Кло?.. Сейчас нам все равно нечем заняться, и мы… – Я не договорила, увидев две фигуры, которые двигались к нам от дома. Это были Трипп и еще один мужчина лет пятидесяти на вид – коренастый, грузный, одышливый. Одет он был в полицейскую форму и «стетсон» с такими широкими полями, что во время дождя на его выпирающий живот, несомненно, не попадало ни одной капли.

Когда полицейский приблизился, я разглядела молочно-белую, казавшуюся прозрачной кожу, почти сплошь покрытую веснушками размером чуть меньше чайного блюдечка. На нем были солнечные очки-«капельки», но я догадывалась, что глаза у него светло-голубые, а волосы под шляпой – светлые, как пух на утенке. Человеку с такой кожей и с такими волосами, несомненно, приходилось несладко на миссисипском солнце. Да и на любом солнце, наверное… Нет, этот человек не был альбиносом, но я все равно подумала, что ему было бы лучше поселиться где-нибудь на севере.

Трипп и Томми кивнули друг другу в знак приветствия, а я скорее почувствовала, чем увидела, что Кло невольно пятится, стараясь оказаться как можно дальше от моего бывшего одноклассника. Похоже, вчера Трипп ее изрядно напугал, хотя, возможно, дело было не только в этом.

Обернувшись, чтобы как-то подбодрить девочку, я увидела, что Кэрол-Линн ведет Кло к садовой калитке. На ходу обе оживленно размахивали руками, словно младенцы, увлеченно играющие в песочнице. Их босые ноги глубоко увязали во влажной глине и издавали громкий чавкающий звук. Интересно, подумалось мне, как моя мать относится к запустению, воцарившемуся в саду после смерти Бутси? Я не исключала, что картина хаоса, которая открывалась ее взгляду по десятку раз в день, каждый раз повергала ее в шок, словно увиденная впервые. Впору было ее пожалеть: ужасаться засилью сорняков и буйству трав, заполонивших грядки и клумбы, по несколько раз на дню – это, пожалуй, было уже чересчур. Впрочем, я тут же подумала, что не знаю, насколько далеко зашел материн Альцгеймер. Если она не помнит того, что было утром, – это одно, но, быть может, Кэрол-Линн давно забыла, чей это сад, каким он был когда-то и каким должен быть. В этом последнем случае она, пожалуй, не так уж страдает.

Увы, провожая ее взглядом, я заметила, как мать задержалась перед садовой калиткой, и ее рука взметнулась к губам. Так бывало всегда, когда она была чем-то глубоко расстроена. Это была одна из немногих ее привычек, которая по какой-то причине задержалась у меня в памяти. Значит, что-то она помнит… И, не в силах и дальше наблюдать за матерью, я снова повернулась к Триппу и шерифу.

– Познакомься, Вив, – представил меня Трипп, – это шериф Донни Адамс. Он в наших краях недавно, поэтому тебе придется вкратце поделиться с ним своей семейной историей.

Шериф галантно снял шляпу, и я поняла, что немного ошиблась насчет цвета его волос. Он был совершенно лыс, и кожа на голове казалась еще более светлой, чем на лице. Выставив вперед мясистую ладонь, шериф вежливо пожал мне руку.

– Не такой уж я новичок, – произнес он довольно приятным баритоном. – Я родом из Леланда – это совсем недалеко отсюда, да и здесь я шерифствую уже больше пяти лет. Право, немного странно, что до сих пор мне не приходилось с вами сталкиваться.

– Но ведь я… меня тут не… – Я замолчала. Пульсирующая боль в голове возобновилась, мешая мне составлять слова в предложения.

– Вивьен только недавно вернулась. Последние девять лет она жила в Калифорнии, – «перевел» Трипп мой бессвязный лепет.

Шериф кивнул и снова надел шляпу.

– Понятно.

Как раз в этот момент зазвонил мобильник Триппа, и он отошел в сторону, чтобы ответить на вызов. Шериф Адамс словно этого и ждал. Достав блокнот и вынув из нагрудного кармана карандаш, он повернулся ко мне. Я заметила, что конец карандаша был замусолен и изгрызен, словно над ним потрудилась целая бобровая семейка.

– Итак, – протянул шериф, – у меня к вам несколько вопросов, мэм. Позвольте мне начать с главного: вы знаете, кто мог быть похоронен под упавшим деревом? Может, какие-то догадки или семейные легенды?.. – Он метнул быстрый взгляд в сторону Триппа. – Поверьте, я расспрашиваю вас о ваших семейных преданиях не из праздного любопытства. Похоже, этот скелет старше вас на несколько десятилетий. Возможно, кто-то из ваших близких хотя бы упоминал о… о чем-то подобном?

– О чем? О трупе, закопанном на нашем заднем дворе?

– Нет, мэм. О пропавшем родственнике или знакомом. О том, кто уехал и не вернулся.

Прежде чем ответить, я долго смотрела на шерифа. Моя мигрень разыгралась не на шутку, и я с трудом могла сосредоточиться на его словах. Наконец я покачала головой.

– Нет, сэр, ничего такого я не припоминаю. Никто из моих предков не пропадал… и, по-моему, это маловероятно. У членов нашей семьи есть такая странная особенность: как бы далеко мы ни уезжали, мы всегда возвращаемся сюда, в Миссисипи, в Индиэн Маунд. Возможно, моя мать что-то знает, но она… – Я замолчала, не зная, как лучше закончить предложение. Откровенно говоря, я довольно смутно представляла, что́ может знать Кэрол-Линн, а главное – что́ она способна вспомнить. Мне она за всю жизнь не сказала ничего более значимого, чем «Пока, детка».

– У нашей матери проблемы с памятью, – вмешался Томми. – Пока болезнь коснулась только кратковременной памяти, так что она, возможно, и вспомнит что-то, что было достаточно давно. Я бы на вашем месте попытал счастья.

Шериф Адамс черкнул что-то в своем блокноте.

– А среди ваших дальних родственников не было человека, который увлекался бы семейной историей, составлением генеалогического древа и тому подобным?

Мы с Томми переглянулись, и я негромко скрипнула зубами, мечтая о том моменте, когда все это закончится и я смогу вернуться к себе в спальню, чтобы принять таблетку. Наконец брат сказал:

– Наша бабушка Бутси увлекалась подобными вещами. Она постоянно рассказывала нам о том, кто из наших предков построил этот дом, кто и как его перестроил, кто посадил сад, кто умер молодым, кто скомпрометировал семью неподобающим поведением. Меня, честно говоря, это не особенно интересовало, поэтому я слушал не слишком внимательно и мало что запомнил. К сожалению, бабушка не вела никаких записей, насколько мне известно. Правда, перед своим, гм-м… отъездом в Калифорнию Вив хотела записать кое-что из бабушкиных рассказов, да так и не собралась. Да и я, в общем… Словом, в те времена мы оба полагали, что у нас еще будет время это сделать. – Томми пожал плечами и посмотрел на Кэрол-Линн и Кло. Моя мать задумчиво разглядывала сад, а девочка опасливо косилась на наш чудной дом. С того места, где я стояла, мне не было видно выражения лица Кло, и я была этому рада.

– Только одно я запомнил, – продолжал тем временем Томми. – Бабушка часто повторяла это в моем присутствии, поскольку я – мужчина. Дело в том, что дом всегда переходил по наследству к старшей дочери. Этой традиции, насколько мне известно, уже больше двухсот лет. Она существует с тех самых пор, как был построен этот дом.

– Любопытно. – Шериф еще что-то записал в блокнот, потом поднял голову, и я попыталась сосредоточиться на своем отражении в стеклах его солнечных очков. Голова у меня буквально раскалывалась, и я готова была на все, лишь бы отвлечься от пульсирующей боли.

– Вы сказали, что члены семьи всегда возвращались домой, как бы далеко их ни заносило, – процитировал шериф Адамс наши предыдущие «показания». – То есть, иными словами, никто из ваших родственников или предков никогда не пропадал без вести, не исчезал бесследно?

Томми и я покачали головой.

– И вы не припоминаете ничего странного, что происходило когда-либо с членами вашей семьи?

Крепко зажмурившись, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Насколько я помню, самая первая Уокер, построившая этот дом, в какой-то момент жизни бросила и его, и мужа, и даже детей и вернулась в Новый Орлеан, откуда она была родом. Мне смутно припоминается, что потом она вернулась. Так, во всяком случае, говорила Бутси. В те времена вокруг были в основном непроходимые болота, настоящие топи, а жизнь была суровой и опасной. Бабушка не раз говорила, что «болота поглотили ее», имея в виду родоначальницу нашей семьи, но я всегда думала, что это гипербола. Фигуральное выражение, – пояснила я специально для шерифа. – И, скорее всего, так и есть. Вряд ли это скелет первой Уокер – за двести лет от него, наверное, ничего не осталось бы, особенно в нашей влажной почве. – Я немного подумала. – А еще одна женщина из рода Уокеров утонула во время Большого наводнения 1927 года. Того самого, о котором напоминает след от воды на стене в нашей прихожей. Его трудно не заметить – он попадается на глаза каждому, кто поднимается или спускается по главной лестнице, а пользоваться лестницей нам приходится частенько. И, наверное, так же часто Бутси пересказывала нам историю о нашей бедной утонувшей прабабке – самой Бутси та женщина приходилась матерью. Вот все, что я помню… Ах да, кажется, наша прабабка погибла в тот же год, когда сама Бутси появилась на свет.

– Интересно, – сказал шериф, но я видела – ему не особенно интересно. – А как ее звали, вашу прабабку?

Мы с Томми снова покачали головой, потом я сказала:

– Когда-то я знала, может быть, со временем снова вспомню. Бутси много раз называла ее по имени, но сейчас я не… Я вам обязательно сообщу, если вспомню.

– Если те давние события действительно могут пролить свет на эту… на эту загадку, – проговорил Томми, – вам следовало бы поговорить с нашей служанкой Корой Смит. Когда-то давно ее бабка тоже была служанкой в этом доме – возможно, она служила семье Уокер еще до того, как Бутси появилась на свет. Быть может, Кора и запомнила что-то из того, что ей рассказывала ее бабка. Если, конечно, она рассказывала…

– Гм-гм… – Шериф слегка откашлялся, не переставая что-то строчить в блокноте. Я заметила, что, когда он склонялся к блокноту, уголок его губ слегка отвисал, и невольно подумала, что для полноты картины нашему славному парню – деревенскому шерифу – не хватает окурка сигары во рту.

– А где мне найти мисс Смит? – проговорил шериф так невнятно, словно во рту у него и впрямь была сигара.

– Она ухаживает за нашей мамой. – Томми посмотрел на часы. – Обычно она приходит в двенадцать, иногда чуть раньше. По утрам Кора обычно работает добровольцем в городской библиотеке.

Трипп закончил разговор и снова подошел к нам.

– Мне только что сообщили, – проговорил он. – Останки перевезли в Филадельфию для более тщательного исследования, но я уже сейчас могу сообщить кое-какие факты, достоверность которых не вызывает сомнений. Во-первых, скелет совершенно точно принадлежал женщине, и пролежал он в земле никак не меньше пятидесяти-шестидесяти лет. Кроме того, она, скорее всего, была достаточно молода, не старше двадцати, я полагаю. Конечно, эксперт-антрополог сможет сказать точнее, но сдается мне, что я не ошибся. Кроме того, если судить по состоянию тазовых костей, эта женщина, скорее всего, рожала, быть может, даже не один раз.

При этих словах я почувствовала подступающую к горлу тошноту. Сначала я решила, что во всем виновата моя мигрень, но это было не так. Просто я представила себе молодую женщину, ненамного моложе меня, похороненную под моим кипарисом задолго до моего рождения. А еще я подумала о ее ребенке, который остался один… Закрыв глаза, я попыталась отогнать от себя видение, в котором голый череп в отверстой могиле понемногу приобретал мои черты.

Шериф перестал писать и с беспокойством повернулся в мою сторону.

– Я распоряжусь, чтобы в лаборатории, где будут исследоваться останки, взяли образец ДНК умершей, – сказал он. – Если экспертам это удастся, я попрошу каждого из вас предоставить в мое распоряжение образец слюны для сравнения. Возможно, здесь под деревом все же была похоронена какая-то ваша дальняя родственница… Кстати, мисс, как долго вы намерены здесь пробыть?

Не сразу я поняла, что этот его вопрос обращен ко мне. Шериф и Томми выжидательно смотрели на меня, а я только таращилась в ответ, выпучив глаза, словно опоссум, который попал в свет фар движущейся по шоссе машины и приготовился свернуться клубком, чтобы угрожающая ему опасность мгновенно исчезла.

– Я… да… какое-то время я здесь еще пробуду, но потом… не знаю.

– Не беспокойтесь, шериф, никуда она не денется, – спокойно добавил Трипп. – Насколько я знаю, мисс Уокер просто некуда ехать.

Тут его телефон снова зазвонил. Трипп бросил взгляд на засветившийся экранчик и покачал головой.

– Мне нужно ехать на работу. Старая миссис Ли в «Солнечных полянах» скончалась сегодня ночью во сне, и я должен быть там. Кроме того, дикая свинья проломила изгородь в палисаднике дома, который я как раз собирался продать, и теперь бросается на все, что движется, так что мне, пожалуй, лучше поспешить.

– Дикая свинья? – переспросила незаметно подошедшая к нам Кло. Ей, похоже, наскучило разглядывать запущенный сад и странный желтый дом, и она решила найти занятие поинтереснее.

Трипп кивнул.

– В нашей глуши подобные вещи иногда случаются.

Кло побледнела от ужаса.

– А что вы будете с ней делать, если поймаете?

– Возможно, просто съем.

Кло быстро заморгала, пытаясь решить, шутит он или говорит серьезно. Похоже, ей было очень жалко дикую свинью. Что касалось меня, то я сосредоточилась на первой половине фразы Триппа.

– Ты сказал, что собирался продавать дом?

– Ну да. – Трипп сунул мобильник в карман. – Нет, не свой… – пояснил он, правильно истолковав мое недоумение. – Я торгую недвижимостью, у меня свой бизнес. Правда, небольшой, но он все же помогает оплачивать счета. В наших краях находят не так уж много мертвых тел, чтобы обеспечить коронеру полную занятость.

Попрощавшись со всеми взмахом руки, Трипп зашагал к своей машине. Он уже садился за руль, когда Кло нагнала его и спросила:

– А что такое дикая свинья?

Повернувшись, Трипп внимательно посмотрел на нее.

– Это очень большая свинья с острыми зубами и клыками, как у кабана. И она может быть довольно опасна даже для взрослого человека.

Кло побледнела еще больше.

– Твою мать! – выругалась она. – В какую же дыру я попала?

Трипп окинул девочку тяжелым взглядом, потом посмотрел на Кэрол-Линн, которая тоже подошла к нему. Низ ее расклешенных джинсов сплошь облип глиной.

– Юные леди не должны так выражаться, – строго сказала она, направив палец прямо в лицо Кло. – Тебе придется попросить прощения, иначе я буду вынуждена промыть тебе рот с мылом.

Бледное лицо девочки вспыхнуло неожиданно ярким румянцем.

– Что за хрень?! – завопила она, резко оборачиваясь к моей матери. – Какого хе..!

Договорить она не успела. Трипп стремительно выскочил из машины и заступил ей дорогу.

– Ты помнишь, о чем мы говорили в аэропорту?

Кло прикусила язык. Глаза ее перебегали с моей матери на меня и обратно, словно она надеялась, что кто-то из нас примет ее сторону. Не дождавшись нашего сочувствия, девочка скрестила руки на груди и буркнула:

– Ну ладно. Как скажете.

– Это означает – «извините»? – Трипп наклонился к ней.

– Да… сэр, – пробормотала Кло.

– Вот так-то лучше. – Трипп удовлетворенно кивнул и, еще раз помахав рукой всем нам, сел в машину. На мгновение он обернулся, чтобы показать нам растопыренные в виде римской цифры V пальцы, которые направил себе в глаза, потом бросил еще один суровый взгляд на Кло и уехал.

– Кажется, Кора приехала, шериф, – сказал Томми, показывая в угол заднего двора, где находилась крохотная парковочная площадка на одну машину, построенная еще в те времена, когда мой брат увлекался мотоциклами. Правда, с тех пор, как я вернулась домой, мне на глаза не попался еще ни один мотоцикл, и я решила, что Томми забросил это свое хобби. На площадку как раз въезжала светло-голубая «Тойота».

– Идемте, я вас ей представлю, – добавил Томми и повел шерифа прочь. Обернувшись на ходу, он посмотрел на меня.

– Не забудь разобрать часовые детали. Пластиковые мешочки я принесу тебе чуть позже.

Только после этих слов я осознала, что все еще держу в руках увесистую шляпную картонку, полную шестерней, пружинок, корпусов и бог весть чего еще. Разбирать этот хлам я не особенно стремилась, но теперь у меня, по крайней мере, был предлог как можно скорее вернуться к себе в комнату.

– У меня к тебе просьба, Кло, – сказала я девочке. – Мне нужно отнести эту коробку наверх. Будь добра, отведи Кэрол-Линн в дом и включи ей по телику программу поинтереснее. Пусть смотрит, пока Кора не закончит с шерифом, ладно?

И, не дав Кло времени ответить, я быстро двинулась к дому. При одной мысли о том, что мне снова придется пройти сквозь заброшенный сад, я невольно стиснула зубы, но это был кратчайший путь, и я решила, что выдержу.

Кло вприпрыжку бросилась за мной.

– А ты уже звонила моему отцу? Имей в виду, он, скорее всего, не будет брать трубку, но ты можешь оставить ему голосовое сообщение. Просто на всякий случай, о’кей?

Черт!

– Нет, я еще не звонила, – сказала я и добавила мысленно: «И не буду звонить, пока не приму свою таблетку». Вслух же я сказала: – Я обязательно ему позвоню, но попозже. Зато я позвонила твоей гувернантке Имельде и предупредила, что ты со мной. – Я пошла быстрее.

– А почему ты зовешь свою маму по имени?

Перегретая скороварка, в которую превратилась моя бедная голова, готова была вот-вот взорваться. И что тогда будет, я не имела ни малейшего понятия.

– А почему коровы срут где попало? – отрезала я. – Просто зову – и все!

– Не выражайся, Вивьен Ли! Я тебя не так воспитывала! – крикнула мне Кэрол-Линн.

Я остановилась. Голова кружилась, то ли от боли, то ли от ярости. «Ты меня вообще никак не воспитывала», – огрызнулась я, правда, мысленно.

Кло смешливо наморщила носик и стала наконец похожа на нормальную двенадцатилетнюю девочку.

– А почему Вивьен Ли? По-моему, так звали актрису, которая играла в одном старом фильме. В проекционном зале у мамы моей подруги Хейли висит в рамочке старая афиша, и на ней написано это имя.

Кэрол-Линн просияла.

– Вивьен Ли действительно играла заглавную роль в моем любимом фильме. Сначала я хотела назвать дочь в честь главной героини, но моя мама сказала, что имя Скарлетт звучит вульгарно.

– Вульгарно? – переспросила Кло и снова наморщила нос.

– Отстойно, – «перевела» я, припомнив словечко, чаще всего доносившееся с заднего сиденья моей машины, когда я везла в школу Кло и ее одноклассниц.

– Вивьен!..

Я вздохнула. Теперь уже не только голова, а все мое тело пульсировало от приступов обжигающей боли. Хотела бы я знать, чем я так прогневила бога, что он решил поместить меня, мою мать и Кло в одни и те же географические координаты? Увы, с подобной ситуацией я справлялась из рук вон плохо. Откровенно говоря, я с ней вообще никак не справлялась. В данный момент, к примеру, я чувствовала себя тяжелым грузовиком с прицепом, у которого отказали тормоза и который все быстрее несется под уклон, навстречу опасному повороту. На протяжении всей своей жизни я пыталась решать проблемы, двигаясь к цели кратчайшим путем и срезая углы, и теперь была просто не готова переключать скорости и маневрировать.

Я все еще пыталась придумать, что́ бы мне ответить, когда Кэрол-Линн взялась обеими руками за планки поломанной калитки сада и устремила свой взгляд вперед. При этом лицо у нее сделалось таким, словно она видела перед собой нечто большее, чем грязь, лужи и заросли сорняков.

– Надо привести огород в порядок, пока Бутси не увидела, – проговорила она задумчиво.

Кло обернулась через плечо.

– Только сначала надо сделать ограду повыше, чтобы туда не пробралась ни одна дикая свинья.

Я посмотрела на мать, на ее бледные и тонкие пальцы, на аккуратно заплетенные волосы и прекрасное, но холодное лицо, которое часто снилось мне в детстве. Только сейчас я поняла, что маленький, озлобленный ребенок, живший во мне когда-то, никуда не девался. Каждый раз, когда мой взгляд падал на Кэрол-Линн, этот ребенок просыпался и начинал топать ногами и сжимать кулачки. И я, и моя мать стали старше, но мои злость и отчаяние отнюдь не остыли.

– Прекрасная идея, – сказала я в надежде, что Кэрол-Линн позабудет о своем намерении, но ее зеленые глаза на мгновение заглянули в мои, заглянули с надеждой и ожиданием, и на секунду мне вдруг захотелось, чтобы она не забыла, чтобы действительно начала что-то делать. Тогда я могла бы уехать, бросить ее как раз в тот момент, когда воссоздаваемый своими руками сад начал бы что-то для нее значить.

Да, я хотела причинить ей боль. Другой вопрос – помогло бы это уменьшить мою собственную обиду и горечь?

Открыв кухонную дверь, я пропустила Кло и Кэрол-Линн в дом и, убедившись, что они направились в гостиную, где стоял телевизор, вприпрыжку помчалась наверх с намерением принять столько таблеток, сколько потребуется, чтобы избавиться и от сжигавшего меня гнева, и от нарастающего чувства вины. Но вот и моя комната… Вытряхнув на ладонь две таблетки, я проглотила их не запивая. На то, чтобы наполнить водой стакан, стоявший на моем ночном столике, требовалось время, а я больше не хотела никаких отсрочек. Ожидая, пока лекарство подействует, я опустилась на край кровати и уставилась на бабочек на обоях, гадая, почему они до сих пор не разлетелись.

Потом я спросила себя, кем была молодая женщина, похороненная под моим кипарисом, и почему она предпочла заговорить из могилы именно сейчас.

Глава 11

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 1923

Раздвигая руками высокие стебли посаженной мною бамии, я собирала нежные, крупные стручки, а тетя Луиза стояла позади меня, держа наготове овощную корзинку. Установившаяся еще в начале мая жара привела к тому, что бамия росла не по дням, а по часам, и мне приходилось чуть не ежедневно собирать урожай, поскольку в противном случае растения могли полечь под собственной тяжестью, и тогда каждый стебель пришлось бы подвязывать. Сейчас было только девять утра, но солнце шпарило вовсю, и мои алые георгины, росшие вместе с геранью в горшках у задней веранды, поникли и опустили листья. Точно так же, как мои цветы, обвисли и широкие поля шляпы, которую тетя Луиза надела, спасаясь от обжигающих солнечных лучей.

И все же, несмотря на жару, мы предпочитали работать в саду, лишь бы не торчать дома. В последнее время Уилли и дядя Джо спорили буквально из-за всего, а в особенности – из-за того, стоит ли вкладывать деньги в земельные участки во Флориде. Уилли, который только что закончил первый курс Миссисипского университета, утверждал, что родители его однокурсников зарабатывают бешеные деньги, строя там отели, – и все благодаря этой новоизобретенной штуке, которая называется «кондиционированием воздуха». Дядя Джо возражал, что с тем же успехом можно жечь деньги прямо в камине: мороки будет меньше, а результат тот же. Он считал, что единственным способом добиться финансового благополучия является обработка земли и выращивание хороших урожаев, а вовсе не строительство на плодородных участках больших дурацких домов.

В этом месте кузен обычно поворачивался ко мне, но я старательно игнорировала его устремленный на меня взгляд. Тот факт, что я владела и домом, и землей, а мой дядя ими только управлял, был чем-то похож на последний кусок пирога на обеденном столе, который все замечают, но о котором стараются не говорить. Я знала, что за обработку моей земли дядя Джо получает деньги и что платит ему банк, точнее, некое «доверенное лицо» (что это за «лицо», так и осталось для меня загадкой), так что старался он, по крайней мере, не бесплатно. Кроме того, благодаря этому дядя и его семья могли жить в моем доме вместе со мной.

Беда была в том, что Уилли ненавидел возиться с землей, ненавидел вставать с первыми лучами солнца и обходиться без сна в сезон сева и сбора урожая. Он также терпеть не мог нашу плодородную грязь, упрямых мулов и тупых фермеров, способных жить в шалашах на краю своих полей без канализации, электричества и других благ цивилизации. Себя Уилли считал созданным для лучшей доли и не упускал случая напомнить об этом окружающим.

Споры между дядей и Уилли не прекращались уже полгода, с тех самых пор, как отец Сары Бет вложил некоторую сумму в какое-то место под названием Бока-Ратон[11] – и за считаные месяцы удвоил свой капитал. Сегодня спор начался еще за завтраком. Час спустя дядя и кузен все еще спорили, и мы с тетей Луизой поняли, что нам обеим стоит подыскать себе какое-то занятие вне дома.

Протянув тете очередную пригоршню стручков бамии, я перешла к следующему растению. Работала я без перчаток. Тетя это не одобряла, но мне ужасно нравилось прикасаться к плотным, слегка поскрипывавшим под пальцами стручкам и стеблям. Многие люди – тетя Луиза в том числе – были чувствительны к кожуре бамии: от прикосновения к стручкам у них краснела кожа и появлялась сыпь, но я никогда от этого не страдала. Порой мне даже казалось, что это растения решили таким образом отблагодарить меня за то, что я люблю с ними возиться.

– Какие у тебя замечательные бобы, Аделаида! – сказала тетя Луиза. – Просто прекрасные! Не представляю, как ты этого добиваешься. Мои подруги в клубе садоводов-любителей жалуются, что в этом году жуки-вонючки снова добрались до их посадок. Съели все подчистую, представляешь? Никто из них так и не смог с ними справиться, и только ты… У тебя определенно есть дар, моя дорогая. Твои мама и бабушка тоже были талантливыми садоводами, – добавила она, чуть понизив голос. – И обе были президентами нашего местного Общества садоводов-любителей. Когда ты немного подрастешь, я непременно рекомендую тебя в члены… Впрочем, в рекомендациях ты не нуждаешься, но таков уж порядок.

Я улыбнулась, стараясь показать тете, как я ей благодарна. Тетю Луизу я очень любила: она делала все, чтобы заменить мне мать, и ни разу не сказала ничего плохого о своей сестре и о том, как она умерла. Вместе с тем она, несомненно, считала, что я слишком похожа на маму – слишком эмоционально неуравновешенна, легковозбудима, склонна питать необоснованные надежды и к тому же наделена повышенной чувствительностью к любым разочарованиям и неудачам. Я чувствовала это по тому, как часто тетя Луиза заговаривала о будущем. Она словно пыталась убедить нас обеих в том, что я никуда не денусь, никуда не уеду и не исчезну и что по прошествии многих лет я все так же буду возиться в саду и сажать георгины в больших глиняных горшках на задней веранде. И, конечно, председательствовать в местном Обществе садоводов-любителей.

Слегка наклонившись, я выдернула проросший между стеблями бамии сорняк.

– Что ты, тетя, без твоей рекомендации мне не обойтись. Твое доброе имя способно открыть передо мной любые двери! – «А моя широко известная дружба с Сарой Хитмен – закрыть, хотя ее отец и возглавляет городской банк, а мамаша заседает во всех мыслимых общественных комитетах», – добавила я мысленно.

– Ты очень милая девушка, Аделаида. И если бы не… обстоятельства, которые нас свели, я была бы абсолютно счастлива, что Бог послал мне такую племянницу.

Я кивнула, не поднимая глаз от земли. Со стороны могло показаться, будто я продолжаю высматривать между стеблями бамии ростки других сорняков, но истина заключалась в том, что я очень не любила разговаривать о своей матери. Даже упоминаний о ней не любила! В прошлое Рождество я впервые не пошла вместе со всеми к ней на могилу, которая, как и положено, находилась вне кладбищенской ограды. Почему маму похоронили на неосвященной земле, я теперь знала – Сара Бет мне все подробно объяснила. После этого я долго ждала, пока тетя Луиза или дядя Джо сделают то же самое, да так и не дождалась. Возможно, они до сих пор считали, что я ничего не знаю и не замечаю.

Свое родство с матерью я отчетливее всего ощущала именно в саду. Я помнила, как мы приходили сюда, как сажали в землю крошечные семена, как потом собирали поспевшие овощи и фрукты, которые мы вырастили вместе. Иногда мне казалось, что таким образом мать старалась подготовить меня к своему уходу. Она учила меня, когда надо сеять и когда жать (совсем как говорится в Библии), и теперь каждый раз, когда я погружала пальцы в рыхлую плодородную землю, мне казалось, что я задаю новый вопрос и что ответ я непременно получу весной, когда на грядках появятся первые робкие ростки.

Резкий звук автомобильного клаксона заставил нас обеих вздрогнуть.

– Ради всего святого! – воскликнула тетя Луиза и резко выпрямилась. – Что там еще случилось?!

– Ничего не случилось. – Я тоже встала во весь рост и тщательно вытерла руки. – Просто мистер Хитмен купил Саре Бет на семнадцатилетие собственный автомобиль и научил им управлять. Сара обещала, что заедет ко мне в эти выходные, чтобы показать подарок.

Тетя Луиза поджала губы.

– Не знаю, о чем он только думает, этот человек! – проговорила она негромко. – Его дочь и без автомобиля совершенно… неуправляемая! – Поставив корзину со стручками бамии на плитки садовой дорожки, она сняла шляпу и тщательно проверила, в порядке ли ее прическа. Ее волосы были заплетены в косу и уложены на затылке в тугой пучок – как всегда носила она сама и как до сих пор носили все настоящие леди Индиэн Маунд. Мне тетя в конце концов все же разрешила подстричь волосы, как у Сары Бет, но не позволила сделать завивку, так что мне приходилось их закалывать. Мне, конечно, ужасно нравилась завивка, но тетя Луиза сказала, что со всеми этими искусственными локонами девушки выглядят вульгарно, а вульгарность – лучший способ стяжать репутацию легкодоступной женщины.

Клаксон снова загудел, и я метнулась к выходу из сада.

– Не спеши! – крикнула мне вслед тетя Луиза. – По правилам хорошего тона ты должна дождаться, пока твоя подруга поднимется на парадное крыльцо! Если она этого не знает, значит… значит, она не имеет никакого представления о хороших манерах!

С тех самых пор, как по настоянию миссис Хитмен тетю Луизу не приняли в Общество любителей истории Индиэн Маунд (под предлогом того, что она, дескать, не владеет в городе никакой недвижимостью), тетя каждый раз использовала манеры Сары Бет как наглядный пример неспособности ее родителей (и в особенности – ее матери) воспитать дочь так, чтобы превратить ее в настоящую леди.

Потом тетя Луиза снова взяла в руки овощную корзинку и направилась к дверям кухни. По пути она ни разу не обернулась – она и так знала, что я следую за ней. Пока тетя замешкалась, чтобы водрузить корзинку на разделочный стол в кухне, я обогнула ее и выскользнула в коридор. В парадной прихожей я резко остановилась.

Парадная дверь была распахнута настежь, а дядя Джо и Уилли уже спускались по ступенькам крыльца к сверкающему ярко-красному автомобилю, стоявшему на круговой подъездной дорожке. За рулем сидела Сара Бет. Ее лоб был повязан шелковым платком. Рядом с ней на переднем сиденье сидел какой-то мужчина в канотье из соломки. В следующую секунду я узнала Джона Ричмонда и замерла на месте, не в силах пошевелиться.

– О нет!.. – чуть слышно простонала я, с особенной остротой осознав, что на мне ветхое, пропотевшее под мышками садовое платье и фартук, что руки мои – в земле, шляпка сбилась, а лоб блестит от испарины.

Тем временем Джон выбрался из машины и обошел ее круго́м, чтобы помочь выйти Саре. Опираясь на его руку, Сара Бет широко улыбнулась, и я почувствовала подступающую дурноту.

– Что случилось? – Тетя Луиза выглянула из-за моего плеча, и ее брови взлетели вверх. – Кто этот молодой джентльмен?

Первым моим побуждением было броситься бежать, пока меня никто не увидел, но тетя загораживала мне дорогу, а Сара Бет и Джон уже поднимались по ступенькам парадного крыльца. Дядя Джо в жилете и рубашке с закатанными рукавами стоял, уперев руки в бока (так он всегда делал, когда был крайне разочарован чьими-либо манерами) и, слегка покачивая головой, разглядывал новенький красный автомобиль.

– Шикарная машина, Сара Бет! Твоя?.. – Удостоив мою подругу лишь беглого взгляда, Уилли бросился вперед, чтобы получше рассмотреть это механическое чудо.

Джон, галантно поддерживавший Сару Бет под локоть, в нерешительности остановился на пороге. Меня он пока не заметил, и я подумала, что, быть может, я еще успею юркнуть обратно в кухню. Со дня нашей первой встречи я видела его, наверное, раз пять или шесть, и все благодаря Саре Бет, которая как-то подозрительно увлеклась экспериментами со своим жемчужным ожерельем. То она хотела его укоротить, то удлинить, то у нее рвалась нитка, то ломался замочек. Каждый такой случай требовал поездки в ювелирную лавку – и каждый раз Сара Бет брала меня с собой.

Джон Ричмонд держал себя с нами как образцовый джентльмен, что, впрочем, не мешало ему отчаянно со мной флиртовать. Он, однако, еще ни разу не угостил меня молочным коктейлем и не пригласил в синематограф, и я решила – это потому, что я кажусь ему слишком юной. Однажды перед поездкой Сара Бет накрасила мне губы помадой и завила волосы, чтобы сделать меня чуть постарше. Кроме того, она одолжила мне пару прозрачных фильдеперсовых чулок, поскольку у меня вообще никаких чулок не было. Не удивительно, что я чувствовала себя рождественским гусем, когда он уже готов отправиться в духовку – украшенным зеленью и с перевязанным бечевкой крылышками. Увидев меня, Джон не сумел скрыть своего удивления, и я выскочила из лавки как ошпаренная. С тех пор я его не видела.

Мгновение спустя Сара Бет заметила меня и, широко разведя руки, бросилась ко мне с такими радостными воплями, словно мы не виделись по меньшей мере месяц.

– Аделаида, дорогая! Я сказала папе, что мне просто необходимо взять машину и немного проветриться. Я буквально изнемогаю от жары; на улице, наверное, целая тысяча градусов, а у нас дома и того больше. А потом я вспомнила, что у Джона сегодня выходной, и решила, что нам четверым следовало бы искупаться. Как ты на это смотришь?

Прежде чем ответить, я украдкой посмотрела на Джона. Он чуть заметно улыбался, так что в уголках его прищуренных глаз появились тонкие лучики-морщинки, похожие на гусиные лапки. На мгновение мне даже показалось, что он – как и моя тетя – считает Сару Бет легкомысленной и ветреной болтушкой и что эта легкая улыбка предназначается мне одной.

Потом я перехватила неодобрительный тетин взгляд и поспешила представить Джона моим родным. Он почтительно пожал руку дяде и так ослепительно улыбнулся тете Луизе, что она немного оттаяла.

– Прошу извинить меня за это непрошеное вторжение, – сказал Джон с такой изысканной вежливостью, какая сделала бы честь и прирожденному южанину, – но мисс Сара так меня торопила, что я едва успела надеть мой купальный костюм.

Только сейчас я заметила, что все это время Джон одну руку держал за спиной. Мгновение спустя он жестом фокусника протянул тете букет крупных белых лилий, и я вынуждена была отвернуться, чтобы не рассмеяться в голос. У меня не было никаких сомнений, что эти цветы он взял из вазы в прихожей Хитменов. Мать Сары Бет обожала свежие лилии, поэтому в доме Хитменов они стояли во всех комнатах вне зависимости от времени года.

Но тетя Луиза не знала, откуда взялись эти цветы, поэтому на нее этот жест произвел очень сильное впечатление. Я видела, что моя тетя тает, словно брусок масла, который слишком долго пролежал на кухонном столе.

– О, мистер Ричмонд, вы так добры!.. Прекрасные лилии! С вашего позволения, я поставлю их в лучшую вазу… – Ее взгляд остановился на моих волосах, и тетя осеклась. – Стой смирно, Аделаида! Не двигайся!

Я подчинилась, сразу догадавшись, что́ тетя могла увидеть у меня на голове. За всю жизнь осы кусали меня всего дважды, но мне этого хватило. В первый раз оса ужалила меня в пятку, когда я на нее наступила, – тогда мне было всего три года, и моя нога за считаные секунды раздулась как бревно. Когда мне исполнилось одиннадцать, оса укусила меня в плечо, и я чуть не задохнулась от отека горла. Врач, который вытащил меня буквально с того света, предупредил, что впредь мне следует работать в саду исключительно в перчатках и в платьях с длинными рукавами, поскольку третьего укуса я могу и не пережить. Совету доктора, несмотря на уговоры и просьбы тети Луизы, я так и не последовала, самонадеянно полагая, что сумею быть осторожной. Впрочем, я все же старалась держаться как можно дальше от ос, пчел и шмелей, хотя мне и не верилось, что такие крошечные существа могут причинить столько серьезных проблем.

Я закрыла глаза. На несколько секунд вокруг стало тихо – все, кто стоял рядом, замолчали и, кажется, даже затаили дыхание. Потом я почувствовала на лбу легкое дуновение и… открыла глаза. Джон стоял прямо передо мной, крепко сжимая кулак.

– Это была просто маленькая пчелка, – сообщил он и, вежливо извинившись, спустился с крыльца, чтобы отряхнуть руки. Вскоре он вернулся и, достав из кармана белоснежный батистовый платок, тщательно вытер им ладонь.

– Аделаиде нельзя, чтобы ее кусали осы! – сообщила всем присутствующим Сара Бет, размахивая в воздухе руками. – Тогда она вся краснеет и распухает, как тюлениха. Правильно? – На мгновение она повернулась ко мне и, не дав мне ответить, добавила: – А теперь, Ади, давай, поворачивайся, потому что я вот-вот скончаюсь от солнечного удара. Мы едем купаться в моей новой машине, и ты едешь с нами – здорово, правда? И твоим родителям придется тебе разрешить, потому что сегодня мой день рождения, и мне нельзя отказывать.

Я сделала пару шагов вперед, чтобы получше рассмотреть машину, но лучше бы я этого не делала. Мои руки все еще были в земле, затрапезное платье покрыто пятнами пота, а ведь на меня смотрел Джон! Стушевавшись, я попятилась.

– Ну даже не знаю… У меня еще дела в саду, к тому же мне необходимо принять ванну…

– Ты с ума сошла! – расхохоталась Сара Бет. – Принимать ванну перед купанием! Ну, Ади, не будь гусыней! Вымоешься в пруду. Мы поедем на старую плантацию Эллиса – говорят, там в пруду нет никаких змей, потому что их отпугивают привидения.

Дядя Джо за моей спиной негромко фыркнул, а я с подозрением уставилась на подругу. Сара Бет отлично знала, как я боюсь змей, поэтому, чтобы заманить меня в темную прудовую воду, где даже у берега не видно дна, требовались очень веские аргументы.

– Привидения? – переспросила я.

– Я шучу. – Сара Бет быстро захлопала ресницами. – Мы поедем в гости к Максу Грили и будем купаться в его новом бассейне. Там просто шикарно – вода такая чистая, что видно каждую плитку на дне. Хотя если ты сама хочешь поплавать в реке, можно поехать на Миссисипи… – добавила она после крошечной паузы, скроив самую невинную мину.

Я терпеть не могла купаться в реке, боясь сильного течения, способного унести человека туда, куда ему вовсе не хочется. В этом отношении купание в Миссисипи было очень похоже на мою дружбу с Сарой Бет.

Тетя Луиза так крепко сжала губы, что они почти исчезли, превратившись в тончайшую ниточку. Она никогда не одобряла Сару, и за последние двенадцать месяцев это чувство только усилилось. Год назад мистер и миссис Хитмен, верные своему слову, все-таки отправили дочь в частный пансион в Северной Каролине, но я была уверена, что еще до Рождества она будет дома. Ничто в мире не могло заставить мою подругу делать то, чего ей не хотелось. Как я думала – так и получилось. Сару Бет исключили из пансиона за курение и за то, что она отправилась гулять с парнем после отбоя (правда, сама Сара утверждала, что этот парень ничего для нее не значил и что она встречалась с ним только затем, чтобы заставить ревновать Уилли). Как бы там ни было, она вернулась домой и с тех пор вела себя так, что городские матроны только качали головами и поджимали губы – как моя тетя сейчас. Сара Бет и раньше была почти неуправляемой, теперь же она напоминала резвую пташку, которая вырвалась из клетки и порхает с ветки на ветку, не имея ни малейшего желания возвращаться обратно.

Словно почувствовав настроение моей тетушки, Сара сказала:

– Не волнуйтесь, миссис Боден. В качестве дуэньи с нами поедет Матильда, дочка Берты.

Я снова шагнула вперед, не в силах отвести глаз от сверкающей лаком красной машины. На заднем, самом неудобном сиденье – так называемом «тещином месте»[12], – действительно сидела Матильда, державшая на коленях огромную корзинку для пикника. Ни крыши, ни тента над ней не было, поэтому она накрыла голову красным носовым платком, уголки которого были завязаны узлом. Платок успел потемнеть от пота. Глаза Матильды были крепко зажмурены от ужаса – видимо, водительское мастерство и стиль езды Сары Бет произвели на девочку неизгладимое впечатление.

– Ну хорошо, я поеду, – сказала я неожиданно для себя самой. – Но только в бассейн. Подождите меня пару минут, я только поднимусь к себе, чтобы переодеться.

С этими словами я направилась к лестнице. По пути меня обогнал Уилли, который, не в силах сдержать свой восторг от предстоящей поездки, мигом позабыл все увещевания тети Луизы, требовавшей, чтобы он в любых обстоятельствах сохранял спокойствие и вел себя как подобает джентльмену, и прыгал аж через две ступени.

Сама Сара Бет, по-видимому, надела купальный костюм прямо под платье.

Оказавшись у себя в комнате, я надела свой в высшей степени целомудренный купальник (я знала, что он действительно скромный, потому что точно такой же купила себе тетя Луиза), натянула через голову простое хлопчатобумажное платье и снова ринулась к дверям, боясь передумать.

Джон сел со мной на заднее сиденье, а Уилли устроился впереди рядом с Сарой. Прежде чем забраться в салон (Джон галантно придержал мне дверцу), я ободряюще улыбнулась Матильде, которая успела настолько прийти в себя, что открыла глаза. На мгновение наши взгляды встретились, но потом девочка сразу отвернулась.

Когда машина тронулась, я поняла, что Матильда здесь далеко не единственная, кто боится быстрой езды. Сара Бет вела автомобиль по неровной дороге с такой скоростью, что меня швыряло и бросало в разные стороны. Время от времени я, не удержавшись, наваливалась на Джона, и это повергало меня в самое настоящее смятение, поскольку я еще никогда в жизни не сидела так близко к мужчине, который не был моим родственником (воскресные церковные службы не в счет). Несколько раз я пыталась вцепиться в верхний край дверцы, но на очередном ухабе мои пальцы снова соскальзывали. Дело кончилось тем, что Джон крепко обнял меня за плечи и прижал к себе.

– Только чтобы ты не ушиблась, – пояснил он.

Что касалось Уилли, то он сидел довольно близко к Саре и что-то нашептывал ей на ушко, заставляя ее громко хихикать. Это обстоятельство отнюдь не улучшало залихватскую манеру Сары вести машину, но я почти не обращала внимания на то, что каждую минуту могу запросто вылететь из кузова. Главное, у меня оставался предлог и дальше прижиматься к Джону, а сейчас именно этого мне хотелось больше всего.

Увы, если на переднем сиденье царили оживление и смех, то у нас, на заднем, было как-то слишком тихо. Я, к примеру, не имела ни малейшего представления, что́ мне следует сказать своему спутнику, и только таращилась на новенький хром сидений. Молчание становилось гнетущим, и в конце концов я не выдержала и выпалила первое, что пришло в голову:

– Ты уверен, что тебе можно купаться?

– Что-что? – не понял Джон.

Я слегка наклонила голову в его сторону (повернуться к нему лицом я не решалась, потому что тогда я бы точно врезалась носом в его подбородок).

– Ну из-за твоих легких…

– Из-за моих легких?

– Ну да… Мистер Пикок говорил, что ты переехал в Миссисипи, потому что у тебя были больные легкие и ты не мог вынести холодных миссурийских зим.

При этих моих словах Джон как-то странно закашлялся, и я, испугавшись, что у него, возможно, начинается приступ его таинственной «легочной» болезни, все же повернулась к нему – и, конечно, тут же ткнулась носом куда-то ему под челюсть. Разумеется, я сразу попыталась отодвинуться, но Джон держал меня крепко и только продолжал издавать горлом какие-то странные звуки. От него хорошо пахло, и мне тоже захотелось его обнять, но я представила неодобрительно нахмуренные брови и поджатые губы тетушки и сдержалась.

В конце концов мне удалось высвободиться. Чтобы снова не упасть в его объятия, я вцепилась руками в спинки переднего и заднего сидений.

– В чем дело?! Ты… смеешься?

Джон, однако, уже успокоился и смотрел на меня, как, бывало, дядя Джо смотрел на Уилли, когда тому удавалось случайно сказать что-нибудь умное.

– Мои легкие в полном порядке, Аделаида.

Я растерялась.

– Но мистер Пикок сказал…

– Ты умеешь хранить секреты? – негромко спросил он, и я бросила взгляд сначала на переднее сиденье, где Сара Бет и Уилли разговаривали о чем-то своем, потом в заднее окошко, где маячил курчавый затылок Матильды. По ее шее, попадая за воротник платья, обильно стекал пот, и я подумала, что бедняжка, наверное, снова зажмурилась и изо всех сил старается представить, будто она находится где угодно, но только не на заднем сиденье алого родстера.

– Да, умею, – шепотом ответила я, пытаясь не смотреть на ту часть его шеи, куда я несколько мгновений назад уткнулась носом и… губами. У его кожи был восхитительный солоноватый вкус!

– Мои легкие в полном порядке, – повторил Джон. – Мои родственники выдумали эту болезнь, чтобы… Видишь ли, моя настоящая фамилия – Райхман, потому что мои родители – немцы. То есть они, конечно, уже не настоящие немцы, потому что живут в Америке больше тридцати лет, а я и родился здесь – в Сент-Луисе. К сожалению, во время войны многие невежественные люди считали каждого, кто произносит слова с немецким акцентом, врагом или шпионом, да и наша фамилия не вызывала у окружающих, скажем так, особенных симпатий. По ночам соседи стреляли в наших коров и овец и поджигали наши амбары. Отец очень за меня боялся, поэтому, когда мне исполнилось двенадцать, он отправил меня в ваши края, чтобы я немного пожил с его сестрой и ее мужем. Здесь же я поменял фамилию на Ричмонд, чтобы никто не мог назвать меня «немецкой колбасой» и шпионом. Ну а после того как я прожил в Миссисипи достаточно долго, я решил остаться здесь. – Джон улыбнулся. – У отца, кроме меня, есть еще шестеро сыновей, так что о нашей ферме найдется кому позаботиться. Я им там не особенно нужен.

– Вот как?.. – проговорила я, глядя на разделявшую нас полоску сиденья. – Что ж, это похоже на правду… То есть я хотела сказать – ты вовсе не выглядишь каким-то там больным! – поправилась я.

В ответ Джон бережно взял меня за подбородок и заставил приподнять голову.

– Я здоров как бык, – заявил он, и было в его голосе что-то такое, что обожгло меня сильнее июньского солнца.

Автомобиль затормозил с резким рывком, я выглянула в окно и сразу поняла, где мы находимся.

– Зачем ты привезла нас сюда, Сара Бет?! – выкрикнула я. – Ты же обещала, что мы поедем к Максу Грили! Мне… нам сюда нельзя! Если дядя Джо узнает, что мы купались в пруду на плантации Эллиса, он запрет меня в моей комнате и не выпустит до конца жизни!

– Перестань, Ади! – отозвалась с переднего сиденья Сара. (Между прочим, я терпеть не могла, когда она называла меня этим сокращенным именем. В ее устах оно звучало как-то… пренебрежительно.) – Никто ничего не узнает, если только мы сами не проболтаемся. Не будь ребенком, и давай развлекаться!

Я с укоризной поглядела на нее, хотя знала – возражать и спорить бесполезно.

Джон отворил дверцу и помог мне выйти из машины. Еще стоя на подножке, я заметила, что Матильда никак не может выбраться с «тещиного места» – похоже, ее укачало, да и корзинка для пикников здорово ей мешала. Сара Бет и мой кузен уже шагали по направлению к развалинам старого плантаторского дома, и только Джон продолжал терпеливо протягивать мне руку, ожидая, чтобы я оперлась на нее.

– Постой! – сказала я Матильде и, соскочив на землю, шагнула к багажнику машины. – Ну вот… – Я взяла у нее корзинку. – Я подержу, а ты вылезай.

Матильда с благодарностью взглянула на меня, и я заметила, что глаза у нее светлее, чем я всегда думала: они были не темно-карими, а скорее светло-ореховыми, а в глубине поблескивали зеленые искорки.

– Благодарствую, мис Делаида, – негромко сказала девочка и, выбравшись из машины, снова взяла у меня корзинку. Держа ее обеими руками, она быстро двинулась в ту сторону, куда ушли Сара Бет и Уилли.

Оглянувшись, я увидела, что Джон как-то странно глядит на меня.

– С твоей стороны это было очень… благородно, Аделаида.

Я смущенно пожала плечами.

– Мама учила меня обращаться с людьми так, как мне хотелось бы, чтобы они обращались со мной, – пояснила я и добавила: – Я не очень хорошо помню маму, вот и стараюсь исполнять хотя бы это.

Джон улыбнулся, а я вдруг осознала, что мы остались возле автомобиля совершенно одни. Пожалуй, тетя Луиза этого бы не одобрила… даже точно не одобрила, но сейчас мысль об этом меня только слегка возбудила, как возбуждает струйка холодной воды, которая случайно попадет тебе за шиворот в жаркий день, так что я даже слегка вздрогнула. До сих пор я еще никогда не оставалась с мужчиной наедине – не то чтобы я не хотела, просто тетя Луиза и дядя Джо старались предотвратить любую подобную возможность. Они же строго-настрого запретили мне бывать на старой плантации. Краем уха я не раз слышала, как дядя и тетя разговаривают между собой о каких-то «подозрительных личностях», которые, бывает, селятся в уцелевших хижинах рабов, но все дети в Индиэн Маунд точно знали: на самом деле взрослые не пускают нас туда только потому, что заброшенную усадьбу облюбовали привидения и ду́хи.

Я, конечно, уже не раз бывала у старой усадьбы, и никаких сомнений в существовании духов у меня не возникло. Чтобы убедиться в правдивости циркулирующих среди детей и подростков слухов, достаточно было просто взглянуть на фасад дома, окна которого смотрели на мир хмуро и мрачно, словно пустые глазницы. Порой в окнах второго этажа, где чудом уцелело несколько стекол, мелькала какая-то тень, хотя даже младенцу было известно: перекрытия в доме давно истлели, полы провалились, так что ходить вдоль окон было попросту не́ по чему.

Взрослые невольно укрепляли нас в наших подозрениях. Никто из них не охотился ни в густых лесах вокруг старой усадьбы, ни в пустующих хлопковых полях, заброшенных сразу после Гражданской войны. Мужчины говорили, что даже животные как будто чувствуют что-то неладное и стараются держаться подальше от этих мест. В результате поля с каждым годом все сильнее зарастали сорняками и молодыми сосенками. Дядя Джо часто говорил – мол, грешно позволять такой прекрасной земле пропадать зря, но я считала, что это естественный процесс, вмешиваться в который человеку негоже. Да, мне было всего шестнадцать, но я была внимательна к мелочам и побывала на достаточном количестве школьных уроков, чтобы понять: рано или поздно Миссисипи и прилегающие к ней земли все равно вернут себе то, что было украдено у них людьми, да еще и потребуют самой высокой платы за дерзкую попытку заставить их делать то, что никогда не предполагалось природой. Так уж была устроена жизнь в Дельте, и ничего поделать с этим не мог, наверное, даже сам Господь Бог.

Пытаясь развеять тишину, которая незримо висела в тени деревьев, цеплялась за ветви кустов и стебли трав, звенела голосами птиц и насекомых, я заговорила, причем, боюсь, заговорила чересчур громко:

– Эта старая плантация когда-то принадлежала семье Сары Бет – каким-то ее предкам по материнской линии, что ли… Сразу после войны они перебрались в Новый Орлеан, где у них оставались родственные связи. – Что такое эти самые «родственные связи», я представляла довольно смутно, но тетя Луиза всегда пользовалась именно таким выражением, и я решила, что, повторив его, буду выглядеть взрослее. И умнее.

– Часть своих освобожденных рабов они забрали с собой, – продолжала я. – Кстати, мать Матильды, старая Берта, тоже из них. Говорят, во время войны дедушка миссис Хитмен прорывал блокаду и сумел нажить огромное состояние. Когда война закончилась, он не стал возвращаться в поместье, а занялся коммерцией или чем-то в этом роде.

– А кому теперь принадлежит эта земля? – Джон шагал рядом со мной, почтительно заложив руки за спину, но так близко, что я то и дело прикасалась к нему локтем.

– Думаю, по-прежнему им, Хитменам, – сказала я, немного подумав. – Дядя Джо говорит, что поскольку мистер Хитмен, отец Сары, стал теперь президентом банка и важной шишкой, ему не хочется пачкать руки, ковыряясь в земле. – Я подняла взгляд и увидела, что Джон улыбается мне той самой улыбкой, от которой я чувствовала себя сущим ребенком. – Ох, извини!.. – От огорчения я даже остановилась. – Я совсем забыла, что твои родители тоже фермеры. А я думала – они часовщики…

– Не извиняйся. На мой взгляд, фермерство – тоже важное и вполне почтенное занятие. – Джон снова улыбнулся. – Далеко не каждый человек способен вырастить урожай… тем более – хороший урожай. В конце концов, не всем хватает терпения месяцами дожидаться дождя или молиться, чтобы дождь прекратился.

– А мне нравится работать в саду и на огороде и выращивать разные… вкусные вещи, – призналась я, осмелев от его доброй улыбки. – И у меня, говорят, неплохо получается. Даже в засушливые годы мне всегда удается вырастить отличный урожай овощей. Тетя Луиза говорит, что у меня в роду было много замечательных садоводов.

Сделав еще несколько шагов по заросшей травой грунтовой дороге, мы вдруг остановились, только сейчас сообразив, куда нас занесло. Сами того не заметив, мы обогнули развалины усадьбы и оказались на ее заднем дворе, где стояло несколько подсобных строений без крыш. Воздух здесь буквально звенел от жужжания тысяч мошек и москитов, которые во множестве вились над нашими головами, но не кусались, словно и они ощущали окружавшее нас волшебство. Между стволами ив поблескивало зеркало старого пруда, а мгновение спустя мы услышали смех Сары Бет и громкий всплеск.

Бережно взяв меня за руку, Джон повел меня прочь от берега.

– Давай пойдем здесь, – сказал он, отыскав чуть заметную тропу, огибавшую заросли молодых сосенок. Тропа выглядела довольно живописно, поэтому я пошла за Джо без колебаний, однако сразу за сосновой рощей мы увидели несколько приземистых, крытых гнилой соломой хижин, в которых когда-то жили рабы.

При виде их у меня задрожали колени, и вовсе не потому, что я вспомнила предостережения тети, строго-настрого запрещавшей мне оставаться наедине с юношей или мужчиной, который не является моим близким родственником. На самом деле сейчас я подумала о том, что может обитать здесь, помимо пресловутых «подозрительных личностей», в которых я, откровенно говоря, не особенно верила.

– К-куда мы идем? – спросила я, тщетно стараясь изгнать из своего голоса предательскую дрожь.

– Мы уже пришли. – Джон внезапно остановился и повернулся ко мне. – С тех пор как год назад я впервые увидел тебя в лавке мистера Пикока, мне очень хотелось остаться с тобой наедине. А знаешь, чего мне хотелось еще больше?

– Чего? – ответила я шепотом, потому что язык с трудом мне повиновался, а горло перехватило.

– Вот чего… – С этими словами Джон сдвинул свое канотье подальше на затылок, потом бережно заключил мое лицо в ладони и наклонился. Я почувствовала его губы на своих губах, и…

В этот момент я почему-то подумала о том, что этого тетя Луиза точно бы не одобрила, сколько бы лилий Джон ей ни принес.

А он уже отстранился и теперь внимательно разглядывал мое лицо.

– Это было еще приятнее, чем я надеялся, – промолвил Джон с улыбкой и, прикоснувшись кончиком пальца к моей нижней губе, слегка отогнул ее вниз. Он уже готов был поцеловать меня снова, когда я вдруг заметила тонкий столб прозрачного дыма, поднимавшегося в воздух из-за ближайшей хижины. Этого оказалось достаточно, чтобы я высвободилась и отскочила на полшага назад. Джон, – удивленный, но, кажется, не обиженный, – проследил за моим взглядом.

– Здесь кто-то есть! – произнесла я страшным шепотом. Я не знала, что хуже – «подозрительные личности» или призраки, но встречаться ни с теми, ни с другими мне не хотелось.

Джон осторожно взял меня за плечи.

– Они нас не тронут. Если мы не станем лезть в их дела, то и они оставят нас в покое.

Я хотела согласиться в надежде, что за этим последует еще один поцелуй, но вдруг заметила нашу корзину для пикника, стоявшую на траве перед дверями хижины, над которой я заметила дым. Поспешно отстранившись, я произнесла шепотом:

– Матильда здесь! Мы должны удостовериться, что с ней все в порядке.

Джон тоже заметил корзинку. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел вперед, так что мне оставалось уповать только на то, что призракам настоящий огонь ни к чему. Сначала я думала – мы потихоньку подкрадемся к хижине и так же незаметно вернемся, чтобы нас никто не увидел, но Джон шагал по траве, нисколько не скрываясь. Не успела я и глазом моргнуть, как мы обогнули хижину, и я услышала приглушенные голоса. Здесь Джон остановился, и я сильнее сжала его руку, встав так, чтобы его широкая спина прикрывала меня от возможной опасности.

Воздух над небольшой поляной был насыщен каким-то странным запахом: пахло как будто уксусом и чем-то еще, но чем – я сказать затруднялась. Был там и еще один запах – не такой резкий и сильный, но как раз он-то был мне хорошо знаком. Так порой пахло от мистера Хитмена, когда он по вечерам возвращался из банка домой.

Сердце мое отчаянно билось, и я подумала, что Джон, наверное, слышит его гулкие удары и чувствует, как кровь пульсирует в моих пальцах. Скорее всего, во всем был виноват страх, вызванный появлением на заброшенной плантации каких-то подозрительных людей, но, возможно, я взволновалась из-за недавнего поцелуя и из-за того, как нежно Джон сжимал мою руку.

– Добрый день, – произнес Джон так спокойно, словно зашел к друзьям выпить лимонада. Выглянув из-за его плеча, я почувствовала, как от удивления мой рот сам собой приоткрылся. В центре поляны стояли две большие бочки, на одну из которых была взгромождена перевернутая медная лохань. Бочки соединяла между собой короткая медная трубка. Под большим медным баком горел небольшой костер, и вверх поднимался столб светлого, смешанного с па́ром дыма, который и привлек мое внимание. Вокруг бочек валялись на траве не меньше дюжины пустых кувшинов, а возле бака сидели на деревянных чурбаках чернокожий мужчина, белая женщина и… Матильда. Чуть в стороне от нее стоял чернокожий паренек примерно моего возраста, одетый в холщовые штаны и босой. На меня он смотрел таким взглядом, каким мясник смотрит на свиную тушу, прикидывая, какую часть отхватить первой.

Услышав голос Джона, мужчина и женщина удивленно вскинули головы. Потом мужчина не спеша поднялся и, зайдя за спину женщине, опустил руку ей на плечо, как бы давая понять, что они не дадут друг друга в обиду. Щеку женщины оттопыривала табачная жвачка. Не отводя от меня взгляда, она поднесла к губам небольшой кувшин, внутри которого плескалась какая-то темная жидкость, сплюнула в него густой коричневой слюной, и я подумала, что эти двое, наверное, и есть те самые «подозрительные личности», о которых постоянно твердила мне тетя Луиза.

Потом я посмотрела на Матильду, у которой был затравленный взгляд кролика, на которого навел ружье охотник.

– С тобой все в порядке? – спросила я у нее, от души надеясь, что мой вопрос никого не оскорбит, в особенности – чернокожего мужчину, который пугал меня больше всего. Его черные курчавые волосы были припорошены сединой, но руки были толстыми, как окорока, а могучие мышцы перекатывались под ветхой и грязной рубахой, словно посаженные в мешок змеи. Спущенные с плеч подтяжки болтались, и я невольно подумала, что еще никогда не видела до такой степени раздетого мужчину (если не считать Уилли, но это было один раз и случайно).

Прежде чем Матильда успела ответить, Джон как ни в чем не бывало кивнул чернокожему:

– Привет, Леон.

В ответ негр склонил свою курчавую голову, и я задумалась, откуда Джон его знает и почему не представит ему меня. Матильда, похоже, и так была с ним знакома.

– Беги-ка к пруду, – сказал Джон девочке. – Я сам принесу корзинку.

Матильда метнула на Леона быстрый взгляд, словно спрашивая его разрешения, и тот чуть заметно кивнул, но прежде чем девочка успела сорваться с места, мы услышали смех и топот ног. Через мгновение Сара Бет и Уилли уже стояли перед нами. С их купальных костюмов еще текла вода, мокрые волосы были гладко зачесаны назад, словно у моделей на картинке в «Вог» – журнале, который часто лежал на столике в спальне миссис Хитмен. Мой кузен и моя подруга крепко держали друг друга за руки; в свободной руке у Сары Бет была небольшая бутылочка.

Я сразу догадалась, что это может быть, хотя никогда не видела виски вблизи, поскольку дядя Джо и тетя Луиза были убежденными трезвенниками. Не понимала я только, зачем моей подруге могло понадобиться виски.

Увидев нас, оба сразу замолчали, и я увидела, как Сара Бет слегка расправила плечи. Точно так же делала ее мать, когда собиралась отдать какие-то распоряжения слугам.

– Господи, я просто умираю от жажды!.. – проговорила Сара Бет с жеманными интонациями, приобретенными в пансионе. Стараясь придать своим словам бо́льшую выразительность, она несколько раз встряхнула бутылку.

Уилли и Джон переглянулись, потом Джон аккуратно взял меня за плечи и слегка подтолкнул назад, к огибавшей хижину тропе.

– Иди с Матильдой, она знает дорогу, – сказал он. – Я вас догоню.

Я была смущена, удивлена, озадачена, а главное – я не понимала, почему Сара Бет избегает смотреть мне в глаза. Но делать было нечего, и я послушно пошла за Матильдой.

– Я хочу пить! – снова сказала позади меня Сара Бет.

Чернокожий Леон откашлялся, а белая женщина произнесла неприятным голосом:

– Вот вертихвостка, прости господи! Ничем не лучше нас.

Я почему-то представила, как она снова сплевывает в свой кувшинчик, и попыталась обернуться, но Матильда поймала меня за руку и довольно сильно потянула за собой. Я не стала сопротивляться и поплелась следом, чувствуя себя глупой маленькой девочкой, которую уводят спать как раз тогда, когда все гости собрались и начинается самое интересное.

Оказавшись на берегу пруда, я стянула с себя платье и, стараясь не думать о змеях, с разбега бросилась в неподвижную, темную воду. Вода оказалась довольно прохладной, что в жаркий летний день было очень и очень приятно, но я знала, что она все равно не сможет смыть румянец, пылавший на моих щеках.

Глава 12

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. 3 апреля, 1963

ДНЕВНИК

Мне плохо. Мне ОЧЕНЬ плохо! Кажется, будто мои внутренности сплошь покрыты серой шершавой плесенью. Ничего подобного я не испытывала уже давно – наверное, с тех самых пор, когда мне было шесть лет, и Бутси, только что вернувшаяся домой невесть откуда, не уставала мне напоминать, что родители никогда не бросают детей без причины, а значит, во мне есть что-то такое, отчего людям не хочется меня видеть.

В прошлое воскресенье у моей подруги Джо-Эллен Паркер умер отец. Я ходила на похороны, и это заставило меня задуматься о моем отце. Бутси я расспрашивать не стала, прекрасно зная, что толку все равно не будет, потому что каждый раз, когда я упоминаю о папе, у нее делается странное лицо, и она говорит – мол, нечего ворошить прошлое, и пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов – это у нее присказка такая. Я никогда не понимала, что это значит. Наверное, это означает, что папа умер, но это мне известно и без Бутси. Проблема в другом. Я никогда не видела своего отца, я ничего о нем не знаю, и эта пустота стала частью моего настоящего. Вот почему после похорон отца Джо-Эллен мне так хотелось узнать хоть что-нибудь о своем папе и заполнить, наконец, эту пустоту, которая не дает мне покоя.

Днем я пошла в кухню, чтобы помочь Матильде начистить серебро, и тут мне пришло в голову расспросить о папе у нее. Я давно поняла, что со взрослыми лучше всего иметь дело, когда они чем-то заняты, а Матильда знала о нашей семье, наверное, больше, чем любой другой человек. Кроме того, она нянчила Бутси, когда та только что родилась, и продолжала растить ее, когда моя бабушка погибла во время наводнения. Словом, я сделала попытку, и мне повезло: Матильда довольно охотно отвечала на мои вопросы, во всяком случае – поначалу.

Она сказала, что мой отец был очень приятным, хорошо воспитанным молодым человеком родом из нашего Индиэн Маунда. Его родители держали в центре города бакалейную лавку, над которой у них была квартира. Еще Матильда сказала, что Бутси полюбила папу с первого взгляда. Я, конечно, в такую фигню не верю, но мне не хотелось перебивать Матильду, которая, похоже, была настроена поболтать. Мой отец ухаживал за Бутси очень красиво – приносил ей цветы, придерживал дверь, приглашал на прогулки, а еще ему нравился наш огород и наш чудной желтый домик. Он даже утверждал, что у такого дома не может не быть своего характера (характер? у дома??! ну это он загнул!!!) и что он, наверное, очень похож на семью, которая живет в нем уже столько лет.

Наша семья ему, похоже, тоже пришлась по душе. Он говорил, что все Уокеры, как и их дом, отличаются независимостью, оригинальностью и внутренней крепостью, так что с ними не совладают никакие невзгоды и бури. А еще он сказал, что такими качествами может обладать только то, что опирается на любовь – самый прочный фундамент и для семей, и для домов.

Тут я едва не перебила Матильду. Мне хотелось сказать, что у моего отца, похоже, просто был хорошо подвешен язык, поэтому он всегда знал, что нужно сказать, чтобы добиться своего, но я снова промолчала. Если старики в чем-то уверены, не стоит даже стараться их переубеждать. Во-первых, это бесполезно, а во-вторых, воспоминания и старые снимки – это все, что у них осталось.

Потом началась война. В сорок третьем году мой отец записался в армию, и они с Бутси решили пожениться до того, как его отправят на фронт. Так они и поступили, и, пожалуй, правильно сделали, потому что в противном случае я, возможно, не родилась бы вовсе. Дело в том, что с войны отец вернулся совершенно другим. Матильда говорила – он все продолжал сражаться, хотя война давно закончилась. На окружающих папа все время злился и кричал, а порой затевал драки, так что его частенько забирали в полицию. Бутси от него тоже доставалось, к тому же она не знала, что еще он может выкинуть в следующую минуту, поэтому в относительной безопасности она чувствовала себя, только когда папа оказывался в тюрьме.

Однажды мой отец так сильно избил Бутси, что она едва не умерла. Кое-как ей удалось вырваться: сначала она бросилась в больницу, а потом… Словом, домой она вернулась только шесть лет спустя.

В этом месте я не удержалась и заплакала, и Матильда, отложив коробку с серебряными приборами, крепко обняла меня, словно я была совсем маленькой. Я хорошо знала эти объятия: крепкие, успокаивающие, надежные. Все шесть лет, пока моя мать скиталась неизвестно где, Матильда была рядом, готовая обнять, успокоить, утешить.

Но сейчас я хотела, чтобы вместо утешений она, наконец, рассказала, почему мать меня бросила и что со мной было не так.

И на этот мой вопрос Матильда ничего ответить не смогла. Она только сказала, что у каждой матери есть свой язык, которому она должна сначала научиться сама и только потом – обучить ему своих детей. Бутси пришлось учиться очень долго, потому что рана в ее душе была слишком глубокой – рана, которая появилась еще в те времена, когда ее, совсем кроху, оставила собственная мать. И не имело никакого значения, что она сделала это не преднамеренно, потому что жить без мамы – неважно, по какой причине, – это все равно что жить без сердца.

Еще Матильда сказала, что в тот день, когда мой отец избил Бутси, она получила раны куда более глубокие, чем просто синяки и ссадины, поэтому, чтобы исцелиться, ей пришлось уехать. Меня же Бутси оставляла с человеком, который, как она точно знала, будет любить меня, заботиться обо мне и сумеет быть мне матерью, тогда как сама она была на это еще не способна. Материнская любовь, сказала Матильда, это как вера. Верят же люди в Бога, хотя никто Его не видел?..

Не знаю, как насчет Бога, но я не видела свою мать целых шесть лет и почти перестала верить в ее существование. То есть я знала, что она жива, что она где-то есть, но это никак не влияло на тот факт, что я росла сиротой. И никакой Бог не заставил бы меня взглянуть на это по-другому! Я так и сказала, но Матильда ответила, что человек перестает смотреть на мать глазами ребенка, только когда сам становится взрослым – по-настоящему взрослым, а не только по возрасту. А еще она добавила, что я многое пойму, когда сама стану матерью. Ну не думаю… То есть не думаю, что у меня когда-нибудь будут дети. Зачем вообще заводить ребенка, если собираешься обращаться с ним так, как обращалась со мной моя мать? Да и моя бабка – та, которая утонула, – похоже, недалеко от нее ушла.

В общем, от всего этого я только расплакалась, хотя и не могла бы сказать, о чем я плачу так горько. Мне просто стало очень, очень грустно. Так грустно, как если бы я… ну даже не знаю. Как будто я увидела на грядке пустую лунку, в которой не оказалось семечка, а мне было совершенно нечего туда положить.

Вчера в школе один парень, который сидит позади меня на уроках английского – его зовут Джимми Хинкль, – сказал, что он и еще несколько ребят из Индиэн Маунд и двух других городов собираются устроить свой собственный «Рейс свободы»[13], только проехаться они хотят по всем городским киношкам. Еще Джимми сказал, что теперь-де во всех общественных зданиях черные и белые должны находиться вместе, но кое-где на Юге это правило по-прежнему не соблюдается, а федеральное правительство ни черта не делает. В больших городах студенты и прогрессивно настроенные взрослые сами проверяют соблюдение нового закона, так почему бы не сделать то же самое и у нас, в Индиэн Маунд?

И я согласилась, даже не поняв толком – почему. До этого момента я не особенно задумывалась о том, почему в кинотеатрах цветные должны сидеть на задних рядах, а я – там, где мне захочется. По большому счету мне это было вовсе не интересно, но в тот момент мне нужно было хоть что-то, чтобы не думать о прорастающей в моей душе серой, шершавой плесени. И если проблемы расовой сегрегации были способны отвлечь меня от этих мыслей хотя бы на несколько часов, почему бы не заняться этими проблемами?..

В целом все получилось, как я и хотела, и только в конце нас всех задержала полиция. «За нарушение общественного спокойствия» – как нам сказали. Джимми, наверное, предпочел бы, чтобы против нас двинули части национальной гвардии, однако в этот раз государственная машина обошлась шерифом Ойфером и двумя его помощниками. Они отвезли нас в участок и рассадили по камерам – парней отдельно, девчонок отдельно, а потом стали звонить нашим родителям.

По пути домой Бутси не сказала мне ни слова. И хотя ехать нам нужно было не больше пяти миль, мне показалось, что мы проехали пятьсот. Дома Бутси отослала меня в мою комнату без ужина, что было с ее стороны абсолютно несправедливо. В конце концов, кто, как не она, постоянно твердил мне – мол, человек должен всегда поступать, как велит ему совесть, пусть даже остальным его поступки могут показаться неправильными? Наказание до того возмутило меня, что я впервые в жизни накричала на Бутси. Стоя на нижних ступеньках лестницы (рядом со следом от воды на стене), я назвала ее лицемеркой – этому слову научил меня Джимми. В самом деле, какого черта она разыгрывает из себя добродетельную мамашу, которая наказывает своего ребенка за то, что тот вступился за права цветных и провел пару часов в тюрьме, если еще недавно ничто не помешало ей бросить этого же самого ребенка на чужих людей, чтобы на шесть долгих лет исчезнуть в неизвестном направлении?

– Но ведь я вернулась! – ответила мне Бутси с таким видом, словно это искупало все. Словно ее отъезд был карандашной линией на бумажном листке, а ее возвращение – ластиком, с помощью которого эту линию можно было стереть. На мгновение мне захотелось раскрыть свою грудь, чтобы Бутси увидела огромную зияющую рану, которую прожег в моем сердце ее отъезд, но это было невозможно, и я просто сказала, что я ее ненавижу.

И тогда она меня ударила, да так сильно, что я чуть не свалилась с лестницы. До этого меня еще никто никогда не бил. Никогда в жизни! Даже не знаю, что бы я отдала, чтобы это никогда не повторилось, и вовсе не потому, что мне было больно по-настоящему. Щека у меня сразу распухла, но куда сильнее болело у меня внутри. По правде говоря, мне было так плохо, что меня едва не стошнило.

Сама Бутси побледнела так, что я подумала – она вот-вот грохнется в обморок. Можно было подумать, это не меня, это ее ударили! Не знаю, что бы было с нами обеими, если бы не Матильда, которая сумела нас развести. Я убежала к себе, захлопнула дверь и долго сидела на кровати, не думая ни о чем. Спустя примерно час Матильда заглянула ко мне, чтобы убедиться, что со мной все более или менее в порядке. Заодно она принесла мне поесть. Обняв меня за плечи, Матильда дала мне выплакаться, а потом сказала – мол, со временем все образуется, все будет хорошо, надо только потерпеть.

Но я знала твердо: я никогда, никогда не забуду, что моя родная мать не любила меня по-настоящему.

Глава 13

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

На следующее утро я снова проснулась от того, что солнце из незашторенного окна светило мне прямо в лицо, – проснулась и почувствовала, что в комнате я не одна. Матрас в районе моей правой коленки слегка прогибался под чьей-то тяжестью, а щеки касалось чье-то теплое дыхание, отдающее мятной зубной пастой.

Открыв глаза, я увидела над собой тщательно раскрашенную черным карандашом мордашку Кло.

– Ты не спишь? – С этими словами она слегка отодвинулась, так что я смогла приподнять голову и упереться затылком в изголовье кровати. Несколько раз моргнув, чтобы прогнать сон, я посмотрела на Кло более пристально. Самодовольно усмехнувшись, девочка вытащила свой навороченный мобильник и, наставив на меня объектив камеры, сделала снимок.

– Что это на тебе надето?

Я оглядела себя. Распаковать чемоданы я не успела, поэтому надела то, что нашлось в ящике одного из комодов. В ящике нашлись просторная курточка из розовой фланели и отделанные кружевами штанишки до колен.

– Это называется пижама, – пояснила я. – Я спала в такой, кажется, еще в старшей школе.

– Похожа на один из концертных костюмов Леди Гага, – вынесла свой вердикт Кло и снова подняла телефон, но я успела перехватить ее руку.

– Только попробуй! Отберу и не отдам.

С тяжелым вздохом Кло спрятала мобильник.

– Ты собираешься валяться весь день?

Я посмотрела на будильник, стоявший на моем ночном столике. Цифры перед моими глазами расплывались, и я спросила:

– Который час?

– Почти двенадцать.

Я рывком села на кровати и почувствовала, как от резкого движения закружилась голова.

– Твой отец не звонил?

Кло пожала плечами:

– Откуда мне знать? Это ведь ты хотела с ним связаться.

Я схватила с ночного столика свой мобильник, чтобы проверить сообщения голосовой почты. Никаких голосовых сообщений за последние несколько часов не поступало, поэтому я проверила входящие СМС и электронную почту. Ничего. А ведь накануне я оставила Марку целых три голосовых сообщения, так какого же черта?.. Оставалось предположить, что мой бывший либо намеренно меня игнорирует, либо он проводит свой медовый месяц в таких краях, куда мобильная связь еще не дотянулась.

Что и говорить, первое было куда вернее.

Тяжело вздохнув, я с силой потерла лицо ладонями. Мне никак не удавалось проснуться окончательно, а между тем я чувствовала, что сейчас – именно сейчас – мне необходимо сказать Кло какие-то слова, которые могли бы подбодрить девочку и внушить хотя бы капельку доверия ко мне. Наконец я выдавила:

– Я… рада, что ты приехала. Честное слово – рада! Я очень скучала по тебе, но… мне бы не хотелось, чтобы твой отец устроил нам обеим, э-э-э… крупные неприятности.

Тут я запнулась, не зная, какие подробности нашего с Марком скандального развода известны Кло.

– Ты имеешь в виду судебный запрет на свидания со мной?

Бросив телефон на кровать, я мысленно пообещала себе, что впредь не стану и пытаться скармливать Кло отредактированную информацию. В конце концов, она сама сказала, что влезла в отцовский компьютер и даже взломала его личный кабинет в «Экспедии», так что я, по идее, не должна была удивляться ее осведомленности. И тем не менее ее слова застали меня врасплох.

– Да… – проговорила я после довольно продолжительной паузы. – Понимаешь, если я не договорюсь с твоим отцом как можно скорее, меня могут отправить в тюрьму. Но, – добавила я, увидев, как вытянулось лицо девочки, – я постараюсь убедить его, что тебе здесь хорошо и что я рада твоему приезду. – Я через силу улыбнулась. – Я даже готова пообещать ему, что не буду давать тебе ничего жирного и богатого холестерином.

Кло, в свою очередь, вздохнула и, соскользнув с моей кровати, шагнула к книжным полкам. Состроив скучающую мину, она принялась изучать стоявшие там книги. Все это были мои детские книжки, которые когда-то мне очень нравились. Я убегала в их сказочный мир каждый раз, когда мой старший брат клал мне за шиворот лягушку или запускал в волосы собственноручно пойманную в саду цикаду. Я погружалась в книги, когда мне было плохо, тоскливо и одиноко, а еще – когда я больше не могла видеть пустое место за нашим обеденным столом. Бутси каждый день ставила на стол прибор для моей матери, словно та должна была вот-вот вернуться, а меня это буквально бесило.

Тут мой взгляд невольно переместился к заветному флакончику с таблетками, стоявшему на ночном столике. Интересно, подумала я, сумею ли я принять таблетку так, чтобы Кло ничего не заметила?

– Если ты волнуешься, что я пропущу занятия в школе, – сказала девочка, – то как раз сейчас у нас весенние каникулы.

О чем, о чем, а об этом я волновалась меньше всего. Я не только нарушила судебный запрет, но и укрывала сбежавшего из дома ребенка, за что вполне могла на пару лет отправиться за решетку – и это беспокоило меня по-настоящему. По сравнению с этим все остальное было пустяком.

– Это, гм-м… очень удачно, – пробормотала я.

Тем временем Кло, скрестив по-турецки ноги, уселась на пол перед книжными полками и, зацепив ногтем за корешок какую-то книжку, потянула ее на себя. Ногти у нее были выкрашены черным лаком, да и одета она была, по обыкновению, в черные джинсы и такую же футболку, и только ноги у нее были босыми. Ногти на ногах Кло тоже выкрасила черным, однако ее пятки и ступни оставались по-детски нежными и розовыми, и я почувствовала себя тронутой до глубины души.

– А почему в этой книжке так много закладок? – спросила она, показывая мне обложку.

Я сразу узнала книгу и улыбнулась. Это был роман Эдварда Ормондройда «Время превыше всего».

– Потому что это моя любимая книга, – ответила я. – В первый раз я прочла ее, когда была в шестом классе, а потом много раз перечитывала. Я нашла ее на библиотечной распродаже подержанных книг, а поскольку к тому времени в магазинах она уже прошла, мне было жалко исчеркать ее карандашом или маркером. Закладками я обозначила те места, которые мне больше всего нравились, чтобы можно было вернуться к ним и перечитать.

Кло небрежно пожала плечами:

– Ну и скукота! Впрочем, в эпоху динозавров, я думаю, это было в порядке вещей.

Я снова потерла руками лицо. Несмотря на все усилия, проснуться мне никак не удавалось.

– Мне всего двадцать семь лет, Кло. Когда я училась в школе, у нас уже были компьютеры, Интернет и сотовые телефоны… а также электричество и современная канализация, хотя тебе, наверное, трудно в это поверить. Просто в те времена мы не полагались исключительно на электронные устройства, как происходит сегодня. У нас были не только компьютерные игры, но и книги. Лично мне всегда очень нравилось просто читать… и писать тоже.

Кло картинно закатила глаза, но я заметила, что книгу она не поставила обратно, а положила рядом с собой. Вновь вернувшись к полкам, девочка внимательно рассматривала частокол потрепанных переплетов.

– А это что?

– Это моя любимая серия. Книги о приключениях Нэнси Дрю[14] и другие.

– О ком, о ком?!

Я уставилась на нее, не в силах поверить своим ушам. Конечно, Кло никогда не увлекалась чтением, но мне казалось, что имя Нэнси Дрю должно быть хорошо знакомо всем современным девочкам ее возраста. А ведь кроме книг, о Нэнси было снято несколько фильмов; в последнее время появились даже компьютерные игры о похождениях девочки-детектива.

– Это детективные истории для девочек. Видишь, несколько томов вон там, слева?.. Эти книги я просто обожала. Там действует главная героиня Пенни Паркер – журналистка, которая расследует разные таинственные случаи. А рядом стоят книги о Биверли Грей. Они принадлежали еще Бутси, когда она была такой же, как ты. Когда я научилась читать, она подарила их мне… – Я невольно улыбнулась, вспоминая теплые субботние вчера, когда, устроившись в саду или под своим любимым кипарисом, я запоем читала потрепанные книжки с пожелтевшими страницами.

– Можешь брать любую книгу, только обещай, что будешь с ними поосторожней – все-таки они уже очень старые. – Заодно я чуть было не порекомендовала Кло свое любимое «читальное место» под кипарисом, но вовремя остановилась.

– Ладно, там видно будет…

Она все же взяла еще пару книг и положила в стопку к «Времени…», потом сняла с полки один из моих призов – короткий столбик из белого пластика, увенчанный позолоченной коробочкой хлопчатника, – и долго рассматривала.

– Что это за штука?

– Это приз победительнице конкурса «Маленькая Мисс Хло́пок». Я завоевала его в двухтысячном году, когда мне было четырнадцать.

Кло наморщила нос.

– Это, типа, конкурс красоты?

– Что-то вроде. Только мне пришлось не просто расхаживать в купальнике, но и жонглировать жезлом.

Кло снова посмотрела на дешевую пластмассовую безделушку. Ее лицо ничего не выражало, и я невольно пожалела, что так и не выкинула все эти глупые призы, напоминавшие мне о той Вивьен Уокер, которой я когда-то была и которой не слишком гордилась.

Наконец Кло сказала:

– А ты была очень красивая, когда была в моем возрасте?

Я ненадолго задумалась, тщательно подбирая слова для ответа. Марк со своим стремлением к совершенству ухитрился воспитать у дочери самый настоящий комплекс неполноценности.

– Я была скорее хорошенькой, чем по-настоящему красивой, – сказала я наконец. – Да и то не в двенадцать, а когда стала чуть постарше – лет в тринадцать-четырнадцать… Зато жонглировать жезлом я всегда умела неплохо. Ну а если откровенно, титул «Маленькой Мисс Хлопок» мало что изменил в моей жизни, к тому же это было очень давно, хотя, не скрою, вспомнить об этом мне бывает приятно. Но не более того…

Я улыбнулась, но Кло на меня не смотрела.

– Отстой!.. – буркнула она, ставя кубок на место.

– Пожалуй, ты права.

– А дневник ты вела? – с надеждой спросила Кло через несколько минут, но я отрицательно покачала головой.

– Нет. Никогда. Наверное, это просто не в моем характере, – ответила я. Не могла же я сказать, что не вела дневник исключительно потому, что когда-то дневник вела моя мать. Правда, после ее возвращения я его больше не видела. Должно быть, дневник ей надоел, и она забросила его, как бросала все, что считала ненужным и неважным.

Отойдя от полок на пару шагов, Кло снова заозиралась, разглядывая отошедшие обои, дипломы, грамоты, кубки. Выбрав момент, когда девочка повернулась ко мне спиной, я потянулась к ночному столику и вытряхнула на ладонь одну таблетку.

– А тут что? – Девочка подняла с пола шляпную картонку, которую Томми нашел на чердаке мастерской.

– Запчасти от старых часов. Мой двоюродный дедушка дядя Эммет когда-то владел часовой мастерской. В эту коробку он складывал детали, которые ему не пригодились. Томми просил меня их разобрать. Если хочешь, можешь мне немного помочь.

– Не думаю, чтобы это было намного интереснее, чем читать бумажные книги.

Украдкой перекатывая между пальцами маленькую белую таблетку, я смотрела, как Кло снова ставит коробку в угол.

– Твоя мама зовет меня Джо-Эллен.

Я непроизвольно сжала пальцы в кулак, да так сильно, что ногти врезались в ладонь.

– Я не слышала этого имени уже очень давно, – медленно проговорила я. – Так звали мамину лучшую подругу, когда она еще училась в старшей школе. В колледже Джо-Эллен познакомилась с человеком из Паскагулы[15], вышла за него замуж и уехала к нему. Когда я была маленькая, она частенько приезжала к нам в гости со своими двумя сыновьями… – Я ностальгически улыбнулась. – Джо-Эллен всегда говорила, как бы ей хотелось иметь свою девочку, а я просила ее взять меня к себе. Кэрол-Линн очень расстраивалась, когда это слышала… должно быть, именно поэтому я так и говорила.

Кло посмотрела на меня таким долгим и пристальным взглядом, что я успела десять раз пожалеть о своих последних словах.

– Но меня зовут Кло, а не Джо-Эллен.

Встав с кровати, я подошла к своему чемодану и стала рыться в нем в поисках смены белья и пары джинсов. Одновременно я мучительно размышляла о том, как объяснить Кло, что случилось с моей матерью, и почему она никак не может запомнить, как кого зовут. А главное, как нам быть дальше? Может, нам всем стоит повесить на грудь таблички с именами, чтобы Кэрол-Линн нас не путала? А еще лучше – написать на табличках, какое сегодня число и год. Нет, я оказалась абсолютно не готова к тому, что́ ожидало меня до́ма. Снова увидеть собственную мать и убедиться, что она совершенно не помнит, что́ произошло между нами, было все равно что явиться в гости не в тот день и не в тот дом. Иными словами, мой гнев и моя боль существовали теперь только внутри меня; они были только моими, словно вытянутые нитки на подоле моей жизни, и я не знала, отре́зать их или взять иголку и попытаться убрать внутрь.

– Мне очень жаль, Кло, но Кэрол-Линн тяжело больна и уже никогда не станет прежней. Нам всем придется научиться терпению – это единственный путь…

Я думала – она будет спорить, возражать, но Кло промолчала, и я почувствовала себя так, будто это не она, а я была ребенком. После непродолжительного раздумья девочка сказала:

– А куда она уезжает?

Я резко выпрямилась, сжимая в руках сложенные джинсы.

– Что ты имеешь в виду?

– Она с самого утра сидит у входной двери, и рядом с ней – два чемодана. Я спросила, куда она собралась, но она твердит только одно, – мол, подальше отсюда. И еще она все время просит у меня закурить.

Я уронила джинсы обратно в чемодан и решительно зашагала к двери, а когда Кло на секунду отвлеклась – незаметно отправила в рот «пилюлю счастья».

Спустившись по лестнице, я остановилась на нижней ступеньке напротив водяного следа на стене. Кэрол-Линн действительно сидела на стоящем у дверей чемодане – большом и очень старом «Американском туристе» из твердой горчично-желтой фибры. Я ненавидела эти желтые чемоданы, потому что их появление в прихожей означало, что моя мать снова уезжает. Или – что она вернулась. На Кэрол-Линн была легкая кофта с цветочным орнаментом, которую я уже видела вчера, расклешенные джинсы и домашние тапочки. Волосы она заплела в косы, как носили в шестидесятых. Длинные пальцы матери безостановочно теребили ткань на бедрах, и я подумала, что хорошо знаю этот полуосознанный жест, означавший, что она в очередной раз бросила курить.

– Куда это ты собралась? – осторожно спросила я, молясь про себя, чтобы принятая на пустой желудок таблетка подействовала как можно скорее.

Кэрол-Линн удивленно вскинула голову. Кажется, я застала ее врасплох.

– Что ты здесь делаешь? Почему ты не в школе?

– Потому что сегодня суббота, – быстро ответила я, хотя не знала точно, какой сегодня день.

Мать нахмурилась, разглядывая мою пижаму.

– Мне кажется, она тебе мала, Вивьен, – сказала она неодобрительно. – Ты растешь слишком быстро. Надо будет съездить в «Хемлин» и подобрать тебе пижаму по размеру.

Держась за перила рукой, я спустилась с последней ступеньки. Мысленно я успела выбранить себя за то, что накануне не спросила Томми, что следует говорить матери в подобных случаях. Ах, если бы сейчас открылась дверь и вошла Кора Смит. Уж она бы знала, что делать.

– Неплохая идея, – пробормотала я, прислушиваясь к шагам Кло, которая вышла на верхнюю площадку и теперь быстро спускалась по лестнице следом за мной. Моя мать встала с чемодана и шагнула ей навстречу. При этом она не отводила от девочки взгляда, и я крепко стиснула зубы, вспомнив, как Томми предупреждал меня, что у нашей матери не работают абсолютно никакие тормоза.

Кэрол-Линн тем временем подняла руки и, коснувшись волос Кло, заправила их сначала за одно ухо, потом за другое. Я боялась дышать, но, к моему огромному изумлению, девочка отнеслась к этому совершенно спокойно, хотя обычно была весьма чувствительна ко всему, что касалось ее внешнего вида. Каждый раз, когда я пыталась делать ей замечания, в девяносто девяти случаях из ста дело заканчивалось криками и хлопаньем дверьми. Что ж, такое, наверное, только естественно в семьях, в которых отец – пластический хирург – видит в своей единственной дочери только объект, который необходимо привести в надлежащий вид путем нескольких корректирующих операций.

Кэрол-Линн коснулась кончиками пальцев щеки девочки.

– У тебя самая замечательная кожа и самые синие глаза, какие я когда-либо видела. Жаль только, что их трудно рассмотреть из-за волос и подводки. – Сняв с одной из своих кос резинку, она повертела ее в пальцах. – Я очень хорошо умею заплетать «французскую косу». Я и тебе заплету, если хочешь. Садись вот сюда…

Не дожидаясь ответа, Кэрол-Линн взяла Кло за руку и подвела к одному из двух кресел, стоявших по бокам полукруглого столика. Девочка метнула в мою сторону быстрый взгляд, но послушно опустилась в кресло, которое Кэрол-Линн отодвинула от стены.

Сама я тоже присела на ступеньки лестницы. Словно зачарованная я следила за стремительными движениями материных пальцев, которые ловко разделяли волосы Кло на пряди, сплетая и укладывая в сложную прическу. Наблюдать за этим было странно: у меня в голове не укладывалось, как моя мать, которая не отдает себе отчета в том, что я давно закончила школу, и не может запомнить, как зовут Кло, справляется с таким сложным делом, как заплетание «французской косы». Впрочем, мать всегда любила возиться с прическами. Сейчас я отчетливо вспомнила, что когда-то, когда я была совсем маленькой, она часто усаживала меня перед трельяжем в своей спальне и заплетала мне волосы. При этом Кэрол-Линн так низко склонялась надо мной, что наши волосы спутывались. Они были одного цвета и даже одного оттенка, и, глядя на себя в зеркало, мы весело смеялись, потому что не могли сказать, где кончаются ее волосы и начинаются мои.

Я отвернулась. Таблетка начала действовать, и химический туман неотвратимо заволакивал мозг, сглаживая острые углы и окрашивая воспоминания в безмятежно-розовый цвет.

Щелчок замка на входной двери, которую кто-то открывал ключом снаружи, заставил меня поднять голову. Мгновение спустя дверь отворилась, и на пороге появилась Кора. Ей потребовались доли секунды, чтобы правильно оценить обстановку.

– Добрый день, – поздоровалась она как ни в чем не бывало.

Не прерывая работы, Кэрол-Линн кивнула в ответ:

– Привет, Матильда… – Ее пальцы на мгновение замерли. – Что, уже пора обедать? Я и впрямь немного проголодалась.

Бросив в мою сторону быстрый взгляд в знак того, что она нисколько не возражает, чтобы ее называли Матильдой, Кора подошла к Кэрол-Линн.

– Что ж, мисс Уокер, идемте в кухню, и я быстренько соберу вам что-нибудь перекусить.

Руки матери безвольно опустились, и она позволила Коре увести себя в кухню. Не раздумывая, я вскочила со ступеньки и, шагнув к креслу Кло, продолжила заплетать ей волосы. Как ни странно, я неплохо помнила, какую прядь придержать, какую наложить сверху, а какую пропустить снизу. И почти так же хорошо я помнила, что́ я ощущала, когда моя мать, пусть даже вопреки моему желанию, вставала рядом со мной и осторожно касалась моих волос своими быстрыми, чуткими пальцами.

Закончив работу, я взяла резинку, которую Кло все это время держала в руке, и закрепила конец косы. Отступив на пару шагов, чтобы оценить результаты своих – наших с Кэрол-Линн – усилий, я не сдержала улыбки. Как ни крути, получилось очень, очень неплохо. Правда, черты Кло все еще были по-детски мягкими, не до конца сформировавшимися, однако теперь, когда ее волосы оказались убраны назад, ее прекрасной формы скулы и высокий лоб стали заметнее, а большие ярко-синие глаза засияли на обновленном лице, как два драгоценных сапфира.

– Да ты настоящая красавица, Кло! – воскликнула я, думая о том, как сильно уродовала девочку ее дурацкая прическа.

Кло подозрительно сощурилась, потом вскочила с кресла, чтобы лучше рассмотреть себя в зеркале над столом. Пока она разглядывала себя, поворачивая голову то так, то эдак, я снова затаила дыхание. К счастью, Кло хватило вкуса, чтобы по достоинству оценить свой новый образ, хотя поначалу она несколько раз моргнула, словно не веря, что видит в зеркале себя, а не кого-нибудь другого.

– Нравится? – решилась спросить я.

– Вроде ничего… – неуверенно пробормотала девочка.

Ободренная ответом, который нельзя было назвать однозначно отрицательным, я отважилась зайти еще дальше.

– Хочешь, я принесу средство для удаления косметики, и мы посмотрим, как ты выглядишь без этой кошмарной подводки?

Повернувшись ко мне, Кло нахмурилась, и я поняла, что, похоже, перегнула палку. Готовясь услышать какие-то резкие слова, я даже зажмурилась, поэтому голос Триппа заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

– Ну и ну! Очень, очень недурно! Отличная прическа, Кло. До сих пор я только догадывался, что ты – настоящая красотка, а теперь вижу это своими глазами.

Открыв глаза, я увидела, как Кло напряженно застыла, а слова, которые она собиралась произнести, так и застряли у нее в горле.

Трипп между тем выжидательно смотрел на девочку, и она неуверенно переступила с ноги на ногу.

– Спасибо?.. – проговорила она с вопросительной интонацией.

Выражение лица Триппа не изменилось, и Кло беспомощно покосилась на меня, словно в ожидании подсказки.

– Спасибо, сэр?..

– Вот так-то лучше. – Трипп повернулся ко мне. Его взгляд пропутешествовал по мне от макушки до пяток и обратно, остановившись на моем лице. Если бы это не был Трипп, который видел меня в куда более откровенных нарядах, и когда я участвовала в конкурсах красоты, и когда я часами сидела возле бассейна в крошечном бикини, желая заполучить самый темный в классе загар, я, возможно, даже покраснела бы. Тем не менее в его глазах мне почудилось что-то такое, отчего мне захотелось поскорее набросить на себя самое толстое и длинное пальто, какое только сыскалось бы в моем гардеробе.

– Что это ты на себя нацепила, Вив?

Я скрестила руки на груди.

– Это моя старая пижама. Не беспокойся, я не собиралась выходить в таком виде в город. И никаких гостей я тоже не ждала, – добавила я, многозначительно глядя на него.

– Я прошел через кухню – надеялся полакомиться лимонным кексом, которые печет Кора… – Трипп шагнул ближе, пристально глядя мне в глаза. – Что случилось, Вив? – спросил он негромко. – Все в порядке?

– Теперь да, – ответила я таким же тихим голосом.

– Есть хочу! – громко объявила Кло, и Трипп повернулся к ней.

– Так ступай в кухню, там Кора готовит обед для Кэрол-Линн. Думаю, ей не составит труда приготовить для тебя пару сэндвичей.

– Только они должны быть строго вегетарианскими и не содержать клейковины. Все остальное – яд. Так говорит мой отец! – И Кло мрачно взглянула на меня. Я почти не сомневалась – сейчас она вспомнила жареные бифштексы из цыпленка с густой подливой, которые я однажды приготовила на ужин ей и Марку.

Трипп засунул руки глубоко в карманы.

– Не мне спорить с твоим отцом или сомневаться в его словах, но… Мой врач говорит, что я здоров как бык, поэтому я, наверное, могу дать тебе один совет. В том, что готовит Кора, нет и не может быть никакого яда. Я сам неоднократно пробовал приготовленные ею блюда и могу засвидетельствовать: они не только полезные, но и вкусные.

Я уже собиралась посоветовать Триппу приберечь свое красноречие до другого раза, поскольку Кло, насколько мне было известно, готова была уморить себя голодом, лишь бы угодить отцу, но не успела. Девочка поспешно сказала:

– Хорошо, сэр. – С этими словами она быстро зашагала в сторону кухни – впрочем, не настолько быстро, чтобы мы не успели увидеть ее глаза, театрально возведенные к потолку в знак бесконечного терпения.

Как только Кло исчезла из вида, Трипп снова уставился на меня и рассматривал так долго, что я почувствовала себя неуютно. Зная Триппа, я не сомневалась, что именно этого он и добивался, но ничего с собой поделать я не могла.

– Я… я приняла только одну таблетку! – виновато пробормотала я наконец. – Только одну! Я… мне было нужно. Когда я проснулась, Кэрол-Линн сидела на чемоданах в прихожей и клянчила у Кло сигареты. Мне необходимо было что-то, что помогло бы мне разобраться с этим… ну с этой ситуацией.

Трипп продолжал молчать, и я сделала шаг к лестнице.

– Пойду-ка в самом деле оденусь. Мне еще нужно решить, что делать с Кло… и дозвониться Марку.

– Ты так и не спросила, зачем я здесь.

Держась руками за перила, я обернулась.

– И зачем?

– Среди костей скелета я нашел одну вещь, которую мне хотелось тебе показать. Я подумал, может, она наведет тебя на какие-то ассоциации.

Он снова сунул руку в карман и достал оттуда прозрачный пластиковый пакетик с застежкой – в таких Томми хранил свои запчасти. Из пакета Трипп достал золотое кольцо – такое маленькое, словно оно предназначалось для ребенка. Мне оно налезло бы разве что на мизинец.

– Взгляни… – Трипп протянул кольцо мне, и я взяла его в руки. – Похоже на часть составного кольца, – добавил он, показывая на верхушку тонкого золотого ободка, где была укреплена половинка стилизованного сердца. Линия, по которой должны были соединяться две части сердца, была почти зигзагообразной, и я почему-то подумала о шпионском пароле (половинки разорванной купюры и т. д.). Видимо, сыграли свою роль прочитанные в детстве детективные романы для девочек.

Вертя кольцо в пальцах, я заметила на лицевой стороне сердечка какую-то гравировку. Поднеся кольцо ближе к глазам, я прочла: «буд… люб… те… веч…». Очевидно, вторая часть надписи осталась на другой половине кольца.

– Кажется, здесь было написано «Я буду любить тебя вечно» или что-то в этом роде… – Не удержавшись, я погладила кончиком пальца изящно выгравированные крошечные буквы. – Где ты его нашел? Оно было… у нее? – спросила я, стараясь не думать о кольце, надетом на пожелтевшую кость, которая когда-то была изящным женским пальцем.

– У нее, но не на пальце. Она носила кольцо на шее – на цепочке с крупными звеньями. Такие цепочки часто встречаются у старинных карманных часов.

Цепочка от часов? Странное совпадение… Я посмотрела на Триппа и по его глазам поняла, что он подумал о том же самом.

– Второй половинки я пока не нашел: скорее всего, в могиле ее никогда не было. Две половинки этого наборного кольца, надетые на палец, представляли собой, скорее всего, двойной обруч с сердечком наверху. Это довольно необычное и оригинальное украшение, поэтому я и подумал: может, кто-то из твоих домашних его узна́ет. Или, может быть, кто-то когда-то видел вторую половинку или знает, где она может находиться.

Я продолжала машинально потирать золотую вещицу кончиком пальца. Я была уверена, что никогда раньше ее не видела, но заявить об этом вслух не могла. Мне как будто что-то мешало, какая-то заноза в мозгу… Неужели я все-таки что-то знала о кольце – знала, но позабыла? Надо сосредоточиться… только это очень трудно, когда голову заполняет такой приятный, блаженный туман!

– Я… мне нужно подумать. Все это довольно неожиданно и странно. Сейчас я ничего сказать не могу, но, может быть, потом… Я обязательно дам тебе знать, если мне что-нибудь придет на ум. – Порывистым движением я вернула Триппу кольцо, мне уже не терпелось от него отделаться. В смысле – от обоих: и от кольца, и от нашего коронера. – Я спрошу у Коры и у Кэрол-Линн, – добавила я. – Может, они что-то вспомнят.

Трипп убрал кольцо обратно в пакетик и аккуратно застегнул.

– Еще один вопрос… Не хотите ли вы с Кло сходить в эти выходные в кино? Я приглашаю. Кэрри Холмс – ты должна ее помнить, это бывшая подружка твоего брата – выкупила и отремонтировала старый кинотеатр. В пятницу она собирается показывать там все серии «Сумерек» подряд – этакий киномарафон… Кло, наверное, понравится, да и мне хотелось бы поддержать деловую инициативу Кэрри.

– Кло вот уже несколько лет делает вид, будто ей ничего не нравится, но, если ее пригласишь ты, тебе, я думаю, она не откажет. Для этого она слишком тебя боится. Впрочем, еще неизвестно, где Кло будет в пятницу. Ее отец мне так и не перезвонил, поэтому я не могу сказать, какая вожжа попадет ему под хвост, когда он узнает, что его дочь сейчас со мной.

– Хорошо, попробую ее пригласить, – сказал Трипп, когда я повернулась, чтобы снова подняться по лестнице. – И еще одно, Вив… Тебе не нужны эти таблетки. Ты всегда умела сама решать свои проблемы.

Не оборачиваясь, я ответила:

– Когда ты найдешь ту, прежнюю Вив, дай мне знать. Ну а до тех пор новая Вив будет жить как живется… И если ей понадобится таблетка-другая, она их примет.

И, боясь, что Трипп скажет что-нибудь еще, я взбежала по лестнице, впорхнула в спальню и захлопнула за собой дверь. В комнате я рухнула на кровать и некоторое время лежала, бездумно рассматривая бабочек на обоях. В ушах у меня звучал далекий голос Бутси – что-то насчет того, что жизнь, мол, штука суровая, но женщины из рода Уокер всегда были сильнее обстоятельств. Ну не знаю. Раньше, возможно, так и было, но теперь… Я закрыла глаза и впервые порадовалась, что Бутси больше нет и она не видит, как сильно она ошиблась.

Глава 14

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июль, 1923

Комнату заполняли лунный свет и неумолчная песнь раскачивающихся на ветру кипарисовых ветвей. Глаза мои болели и слезились от чтения при колеблющемся пламени свечи, которую я зажгла вскоре после того, как тетя Луиза поднялась ко мне в спальню, чтобы задуть лампу и пожелать спокойной ночи. Час был действительно поздний, но я просто не могла оторваться от книги, которую и сейчас крепко прижимала к груди. «По эту сторону рая» Скотта Фитцджеральда… Мне казалось – стоит только выпустить этот роман из рук, и его герои уйдут из моей жизни и больше не вернутся.

Конечно, мне хотелось бы с кем-то поговорить об этом удивительном произведении, но я знала, что тетя Луиза и дядя Джо, считавшие, что в доме должно быть только две книги – Библия и «Фермерский альманах», не одобрят мое увлечение художественной литературой. Особенно если им станет известно, что книгу Сара Бет стянула из материной гостиной, когда я сказала, что хочу ее прочитать. С моей стороны, конечно, было большой ошибкой упомянуть при Саре, что я не могу взять Фитцджеральда в библиотеке: мне было шестнадцать, и по правилам я должна была предъявить письменное разрешение, подписанное кем-то из родителей или опекунов. Я совершенно не учла, что Сара Бет не выносила никаких правил и готова была на многое, лишь бы их обойти.

Одеяло я давно отбросила, но ночная рубашка все равно липла к покрытой испариной коже. Кружевные занавески на окнах лениво колыхались, но вливавшийся в комнату сырой и теплый воздух почти не приносил прохлады. Закрыв глаза, я попыталась представить себе Джона в качестве главного героя книги – Эмори Блейна, сама же я была, конечно, неистовой и своенравной Элеонорой. Вот было бы хорошо, подумала я, начиная задремывать, если бы они мне приснились…

Что-то твердое со стуком упало на пол прямо под окном, и я мгновенно проснулась. Сначала я решила, что это мерзкий жук-бронзовка с твердыми блестящими надкрыльями влетел ко мне в комнату, но нет… Длинные черные тени от столбиков кровати тянулись по полу, и я вздрогнула от страха, потому что мне показалось – я в комнате не одна.

Между тем стук раздался снова, и на этот раз я сумела разглядеть небольшой круглый камешек, который, подпрыгивая, прокатился по дубовым половицам и остановился как раз на границе света и тени. Совсем рядом я увидела второй, точно такой же камешек, влетевший в мое окно минутой раньше.

– Аделаида! Ты спишь? – раздался с лужайки под окном чей-то громкий шепот. Голос был определенно мужской, но кому он принадлежит, я не разобрала.

Подбежав к окну, я высунулась наружу. Посреди моих любимых розовых кустов стоял Джон и, запрокинув голову, смотрел на меня. Я видела, как в полутьме белеет его рубашка с закатанными рукавами и как мерцают в ночи его светлые волосы, отчего Джон сразу напомнил мне мраморные фигурки ангелов, стоявших в саду миссис Хитмен. Интересно, подумала я, знает ли Джон, что у роз есть шипы и что утром ему придется объяснять, откуда на его брюках появилось столько мелких дырочек и затяжек?

– Что ты тут делаешь? – прошипела я. – Если дядя Джо тебя увидит, он возьмет свое ружье и…

Джон долго не отвечал – только стоял и смотрел на меня. Наконец он проговорил:

– Что это у тебя на голове?

Я снова подумала о жуке, а поскольку я их побаивалась, то стремительно подняла руки, чтобы стряхнуть непрошеного гостя, но мои пальцы наткнулись на что-то мягкое. О господи!.. Беззвучно застонав, я принялась обеими руками вытаскивать из волос скрученные из ткани жгутики. Мне очень хотелось иметь красивые вьющиеся локоны, но тетя Луиза сказала, что мне рано делать химическую завивку, и я была в отчаянии. К счастью, одна моя школьная подруга посоветовала мне использовать самодельные жгутики из ткани или бумаги, которые она назвала папильотками. Подруга клялась, что этот способ ничуть не хуже завивки, и с тех пор я каждый вечер накручивала свои волосы на сделанные из подручного материала жгутики, поскольку, чтобы волосы завивались, в них нужно было спать.

Присев у окна на пол, я выдрала последние папильотки – и половину волос в придачу – и как ни в чем не бывало снова выглянула в окно, нимало не заботясь о том, как будут выглядеть мои не до конца завитые локоны.

– Я, конечно, давно должна спать, – шепотом сообщила я Джону, – но сегодня у меня бессонница.

– Это хорошо, что бессонница, потому что нам нужна твоя помощь! – серьезно сказал он.

– Кому это – нам?

– Мне и Уилли, но мне – больше. Понимаешь, твой кузен… он немного выпил лишнего и не может передвигаться самостоятельно. – Тут Джон осекся и огляделся по сторонам, словно услышав какой-то подозрительный звук. Я тоже молчала, прислушиваясь к завываниям рыси далеко в лесу.

– Ты лучше спустись, – добавил Джон после паузы, – и я все тебе объясню.

Отказаться мне и в голову не пришло. Спрыгнув с подоконника, я бросилась к выходу из спальни. Пожалуй, впервые я была рада, что мне досталась именно эта огромная комната с большой страшной кроватью, откуда легко можно было попасть по черной лестнице в кухню. Если не топать ногами и не хлопать дверьми, незаметно выбраться из дома не составляло особого труда.

На всякий случай туфли я надевать не стала и, спустившись по лестнице, босиком прокралась через кухню к задней двери. Мокрая от росы трава приятно холодила мои ступни и лодыжки, и я только повыше подняла подол ночной рубахи, чтобы назавтра тетя Луиза не обнаружила на ней зеленых пятен.

Джон ждал меня за углом дома. Искать его мне не пришлось, его волосы по-прежнему мерцали в темноте, словно ангельский нимб. Я шагнула к нему – и сразу остановилась. Только теперь до меня дошло, что на мне ничего нет, кроме длинной ночной рубашки, манжеты и горловина которой были отделаны кружевами, как у маленьких девочек.

Заметив меня, Джон шумно, прерывисто вздохнул, и я сразу поняла, что фасон моей ночнушки не имеет для него никакого значения.

Он, впрочем, довольно быстро овладел собой и, схватив меня за руку, потащил за собой к подъездной дорожке, где я с удивлением увидела новый автомобиль Сары Бет. Он стоял в тени дубов, так что заметить его я просто не могла, но почему я не слышала, как он подъехал?

Приглядевшись, я рассмотрела внутри две фигуры, которые буквально повисли каждый на своей дверце. Лиц я разобрать не могла, но догадалась, что это – Сара Бет и Уилли.

– Что с ними случилось?

Джон открыл дверцу со стороны Уилли и ловко поймал моего кузена за воротник, не дав ему свалиться на дорожку.

– Я же говорю – он немного перебрал. И твоя подруга тоже. Не беспокойся, виски было хорошее. Ни Уилли, ни Бет не умрут, хотя готов поспорить – утром они об этом пожалеют.

Я принюхалась. В запахи бензина, рвоты и сочной летней травы вплетался какой-то новый, незнакомый мне аромат. Он был довольно сильным и резким, и я едва не раскашлялась.

– Чем это пахнет?

Вокруг было довольно темно, и я скорее почувствовала, чем увидела устремленный на меня испытующий взгляд Джона.

– Мы ездили в новую забегаловку в Леланде. На обратном пути Сару Бет стошнило… Я пытался все убрать, даже взял из багажника ветошь, но, боюсь, только все размазал. Сейчас ты должна показать мне комнату Уилли, я отнесу его туда и уложу в кровать. Нельзя же бросить его прямо во дворе.

– Вы ездили в… в забегаловку? Но ведь Уилли не пьет! Дядя Джо и тетя Луиза – самые настоящие трезвенники, и Уилли, конечно, тоже. И к тому же это незаконно! – добавила я и сразу поняла, что сморозила глупость. Я отлично помнила, что, когда мы ездили купаться на заброшенную плантацию Эллиса, Сара Бет то и дело прикладывалась к какой-то маленькой бутылочке. Впрочем, моя подруга была, конечно, исключением из правил. Я знала, что ее родители регулярно пили вино за обедом, к тому же отец Сары держал в нижнем ящике своего рабочего стола – всегда запертом – бутылку чего-то более крепкого. Моя подруга знала, где он хранит ключи, она мне и показала. По ее словам, однако, незаконной была только торговля алкогольными напитками, а не их употребление, так что, с точки зрения Сары, мистер Хитмен не совершил никакого преступления. Зная, что подруга все равно не станет слушать моих доводов, я не стала говорить, что ее отцу все же пришлось купить эту бутылку, следовательно, в торговле алкоголем он участвовал, пусть только в качестве покупателя.

В темноте сверкнули зубы Джона, и я поняла, что он улыбается.

– Мне не хотелось бы противоречить даме, но… твой кузен пьет довольно регулярно. Я несколько раз видел его в еще худшем состоянии. – С этими словами он вытащил Уилли с заднего сиденья и легко вскинул на плечо, словно мой кузен весил не больше мешка с хлопком.

– Куда? – Джон вопросительно взглянул на меня.

– Иди за мной, – сказала я. – Только тихо! Спальня дяди и тети находится рядом с комнатой Уилли.

– А что, твой дядя спит с ружьем в руках?

Я не поняла, говорит ли он серьезно или шутит, поэтому слегка пожала плечами:

– Кто его знает? Так что лучше не шуми.

Я снова подобрала подол рубашки и провела Джона с его ношей через кухню к лестнице. Обернувшись к нему, я прижала палец к губам (слишком поздно сообразив, что в темноте он вряд ли меня видит) и первой поднялась по ступенькам. Отворив дверь в коридор верхнего этажа, я на цыпочках подкралась к комнате моего кузена.

Внутри я сдернула с кровати покрывало, и Джон уложил бесчувственное тело Уилли на простыни, а потом опустился на колени и стал снимать с его ноги ботинок. Мне очень хотелось быть полезной, поэтому я занялась второй ногой. Из полуоткрытого рта Уилли вырвался негромкий стон, и Джон серьезно посмотрел на меня.

– Я сам закончу с ботинками, – сказал он шепотом. – А ты найди тазик для умывания и поставь рядом с кроватью.

Пока я, стараясь не шуметь, ходила в туалетную комнату за тазиком и ставила его возле постели, Джон снял с Уилли ботинки и перевернул его на живот.

– Так он не задохнется, если его будет тошнить, – пояснил он, и я невольно спросила себя, откуда он может знать подобные вещи.

Наконец все было готово, и мы несколько секунд смотрели на тело на кровати. Уилли не шевелился, и только звук тяжелого дыхания говорил о том, что он жив.

– С ним все будет в порядке? – прошептала я.

– В конце концов – да, хотя в первые два дня твой кузен будет чувствовать себя не лучшим образом. – Опустив ладонь мне на спину, Джон подтолкнул меня к двери. – Я думаю, тебе лучше переодеться. Сейчас мы поедем домой к Саре Бет, и ты поможешь мне перенести ее к ней в комнату.

То, что я позволила молодому мужчине видеть меня в одной ночной рубашке, само по себе было неслыханным нарушением приличий, но если бы тетя узнала, что ночью я тайком уходила из дома в обществе того же самого мужчины, с ней наверняка случился бы припадок.

– А разве нельзя, чтобы она осталась у меня? – спросила я.

– Нет. Ее родители все еще в гостях, но если они вернутся и увидят, что Сары нет дома, они отправят ее в монастырь во Франции.

Эту угрозу я слышала уже много раз, но всерьез начала воспринимать только теперь – после того, как Сара Бет все-таки попала в пансион мисс Портмен. Из пансиона она благополучно выбралась, но монастырь – это, конечно, было совсем другое дело. Я сомневалась, что Сара сумеет оттуда вернуться: в конце концов, Франция – это ведь очень, очень далеко, почти на другом конце света!

– А что, если входные двери будут заперты? – спросила я.

– Разберемся, – ответил Джон. – А теперь иди переоденься, да не мешкай. У нас мало времени.

Уверенность, с которой он держался, подбодрила и меня. Входя в свою спальню, я ни секунды не сомневалась, что никакие замки́ нас не остановят.

Пока я переодевалась, Джон ждал в коридоре. Несмотря на темноту, я быстро нашла платье, в котором ходила вчера, и натянула его на себя. С чулками я возиться не стала – в конце концов, мы не в гости собирались. И только когда я снова вышла в коридор, мне пришло в голову, что я так и не причесалась. Оставалось только надеяться, что коль скоро наше ночное предприятие предполагает, что мы будем действовать в темноте, у Джона не будет возможности рассмотреть меня как следует.

Вдвоем мы прокрались через темную кухню и выбрались на заднюю веранду. Я уже собиралась сбежать по ступенькам вниз, когда Джон поймал меня за руку.

– Эй, не спеши! Погоди немного.

– А как же Сара Бет?

Он улыбнулся. Луна осветила его лицо, и я подумала, какая красивая у него улыбка.

– Сара Бет может немного подождать, ничего с ней не случится.

И он шагнул ко мне, но я попятилась, разом припомнив все, что тетя Луиза говорила мне о мужчинах.

– Ты меня боишься?

Я покачала головой. Луна зашла за тучу, и над нами пронесся легкий ночной ветерок, который принес запах дождя и шорох кипарисовых листьев.

– Что это за шум? – спросил Джон.

– Деревья шумят. Говорят, что в стволе каждого кипариса навеки заключена чья-то неприкаянная душа. Когда дует ветер, души плачут и жалуются на свою судьбу.

– Должно быть, так и есть. От этого звука как-то тревожно… прямо мороз по коже!

Мы оба посмотрели в сторону болот. В свете скрытой за облаком луны серебрились только верхушки кипарисов; пространство под ними тонуло во мраке, словно луне было не под силу озарить своими лучами всю болотистую равнину целиком. Насколько я помнила, даже самыми светлыми ночами в болотах было намного темнее, чем на твердой земле, словно их отделяла от нашего мира какая-то невидимая граница.

Некоторое время мы с Джоном смотрели друг на друга и молчали, прислушиваясь к ночным звукам: голосам древесных лягушек и шороху ветвей на ветру. Наконец Джон негромко спросил:

– А ты веришь в духов?

Я хотела покачать головой, но передумала.

– Понимаешь, я не должна в них верить… по крайней мере, тетя Луиза и отец Беркли говорят, что это неправильно, но мне почему-то кажется, что земная жизнь не всегда кончается тогда, когда она… кончается. Я имею в виду – может, каким-то людям позволено задержаться… или ненадолго вернуться, чтобы доделать то, что они не успели сделать при жизни. Или чтобы просто попрощаться…

Тут я подумала о своей матери – о том, как я часами сидела в темноте перед зеркалом и ждала, чтобы она пришла сказать мне свое последнее «прости». От кого-то я слышала, что иногда дорогой тебе человек, который недавно умер, может ненадолго отразиться в стекле, чтобы передать свое последнее послание. До сих пор я частенько заглядывала в зеркало по вечерам, но признаваться в этом Джону я не собиралась.

– Я уверен: если бы духи действительно существовали, они бы жили только на болотах. – Джон снова шагнул вперед, и на этот раз я не отступила. – Уилли говорит, что зимой они пересыхают и при желании их можно пересечь из конца в конец, даже не замочив ног. Ты никогда не пробовала проделать что-нибудь в этом роде?

– Нет. Тетя Луиза говорит – мне нельзя, потому что это слишком опасно. В болоте водится много больших ядовитых пауков… бр-р! А еще там встречаются рыси.

Он поднял руку, чтобы коснуться моих волос, а я подумала, что, наверное, пропустила одну-две папильотки.

– Ты всегда делаешь только то, что тебе говорят?

Я посмотрела в его глаза, которые блестели в лунном свете как звезды, хотя, быть может, это было только мое воображение.

– Да, – ответила я тихо. Мне хотелось объяснить ему, что я слушаюсь старших не потому, что боюсь наказания, а потому, что мне не хочется разочаровать моих тетю и дядю, как я разочаровала свою мать. Что я буду делать, если и они меня бросят? Но я ничего не сказала – просто не успела, потому что почувствовала на своих губах нежное прикосновение его губ, и все слова мигом вылетели у меня из головы.

Наконец он отстранился.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать. – Его поцелуй странным образом придал мне смелости, и я в свою очередь спросила: – А тебе?..

– Двадцать один.

Я задумалась.

– Дядя Джон на шесть лет старше тети Луизы.

Его зубы снова сверкнули в лунном свете.

– Ты никак делаешь мне предложение?..

Кровь прихлынула к моим щекам. Думаю, я покраснела как помидор, и мне оставалось только надеяться, что в темноте Джон ничего не заметит.

– Вовсе нет! – воскликнула я и добавила, чтобы скрыть смущение: – Так ты поэтому не пригласил меня сегодня в эту вашу «забегаловку»? Потому что я еще маленькая? Между прочим, Сара Бет старше меня всего-то на один год: ей сейчас только семнадцать.

– Нет, Аделаида, не поэтому. – Он перестал улыбаться и наклонился ближе, заслонив свет луны. – Просто мне бы не хотелось тебя… испортить. Ты – чистая, честная, хорошая девушка, а этот мир слишком груб и грязен. Такой человек, как ты, ни за что не стал бы отплясывать на столе в подпольном салуне – я, во всяком случае, не хотел бы когда-нибудь увидеть подобное. Нет, Аделаида Уокер, ты не похожа на других девушек, и как раз это мне в тебе очень нравится.

– Я умею танцевать, – возразила я. – Чарльстон. Сара Бет меня научила!

Его непонятные слова несколько сбили меня с толка, но вместо того, чтобы прислушаться к ним как следует, я подумала о другом – о том, какой скучной и правильной я ему кажусь. Ни дать ни взять – ребенок, который все еще ходит на помочах у своих родителей.

Джон запрокинул голову и рассмеялся так громко, что я испугалась, как бы он не разбудил тетю и дядю.

– Хорошо, как-нибудь мы с тобой обязательно станцуем чарльстон. И другие танцы, если захочешь, – сказал он, снова наклоняясь вперед, чтобы коснуться губами моей щеки. Но когда Джон уже хотел отстраниться, я схватила его за руки.

– А почему ты не познакомил меня с теми людьми? Ну, с теми, которых мы встретили на старой плантации?..

Джон перестал улыбаться. Во всяком случае, его зубы больше не блестели в свете луны, да и настроение его переменилось. Я поняла это мгновенно – не знаю как, но поняла.

– Не думай о них, Аделаида. Я не представил им тебя, потому что они не имеют никакого отношения ни к тебе, ни к твоей жизни. Скорее всего, ты вообще их больше никогда не увидишь.

Я подумала, что сам Джон не очень удивился, когда увидел на поляне перед негритянской хижиной незнакомых людей. Похоже, он-то отлично знал, кто они такие и что они тут делают. Да и чернокожего мужчину Джон назвал по имени, значит, они уже были знакомы.

– А как насчет тебя? Они имеют отношение к твоей жизни?

Он слегка сжал мои руки в своих.

– Сейчас – да, имеют, но это не будет продолжаться вечно. Я просто пытаюсь заработать денег, чтобы открыть свой бизнес – только и всего. Как только у меня соберется достаточная сумма, я… В общем, не думай об этом. – И Джон снова меня поцеловал, отчего все мысли у меня в голове окончательно перепутались. Я даже не спросила его, каким образом знакомство с этой странной парой может помочь ему заработать денег. Когда же я немного пришла в себя, оказалось, что Джон уже ведет меня по направлению к парадному крыльцу.

– Идем, – мягко сказал он, заглядывая мне в глаза. – Нам нужно помочь Саре Бет попасть домой до того, как вернутся ее родители.

Я шла за ним, чувствуя позади себя молчаливое присутствие ночных болот. Их сырая мгла льнула к моим плечам и спине, но Джон держал меня за руку, и я почему-то знала, что с ним мне ничто не угрожает.

Ночные улицы были пусты, и Джон гнал машину изо всех сил. Все окна в салоне были открыты, и врывавшийся внутрь ветер остужал наши лица, а заодно уносил прочь поднимавшиеся с заднего сиденья неприятные запахи. Несколько раз я обернулась, чтобы убедиться, что с Сарой Бет все в порядке, но она не очнулась, даже когда машину пару раз ощутимо тряхнуло. Больше всего моя подруга была похожа на мертвеца – такой бледной и неподвижной она была, и только поднеся пальцы к ее носу, я убедилась, что Сара Бет еще дышит.

Примерно в квартале от особняка Хитменов я увидела стоящий на обочине грузовичок с надписью «Семена и корма Скотта», который показался мне подозрительным. Здесь ему было просто не место, но Джон, перехватив мой взгляд, пояснил:

– Это наша машина, на ней мы поедем домой.

Я кивнула, припомнив, что Джон живет у Скоттов, которые приходятся ему родственниками. Правда, одно время я считала, что это такая же выдумка, как и история о его больных легких.

Остановив автомобиль в конце подъездной дорожки, Джон выключил мотор.

– Сейчас, наверное, около полуночи, так что мистера и миссис Хитмен дома быть не должно. Сара Бет говорила, что входная дверь обычно остается не запертой, пока они не вернутся из гостей, но на всякий случай надо проверить… – Подавшись вперед, он вгляделся в темные окна особняка. Света действительно нигде не было, если не считать довольно большого фонаря над крыльцом.

– Подожди здесь, я на разведку… – С этими словами Джон выскользнул из машины. Собравшиеся на небе облака снова закрыли луну, и в темноте я едва различала его темную фигуру. Вот Джон пересек лужайку, ловко скрываясь в тени окаймлявших ее деревьев. Мгновение спустя он появился на ступеньках и, поднявшись на крыльцо, повернул ручку входной двери.

Я почувствовала, как от волнения у меня перехватило дыхание. Я была уверена, что дверь заперта, но она начала медленно открываться. Прежде чем до меня дошло, что ее открывает кто-то изнутри, Джон уже сиганул через перила и спрятался в кустах самшита, так что с крыльца его было практически не видно. Не успела я испугаться как следует, как дверь отворилась полностью, и я увидела на пороге Матильду. Они с Бертой часто ночевали в небольшой комнатке рядом с кухней – особенно в те дни, когда хозяева отправлялись в гости и кто-то должен был встретить их по возвращении, и я подумала, как нам повезло, что дверь открыла именно Матильда, а не ее мать. Я уже собиралась высунуться в окно и окликнуть девочку, когда разглядела позади нее чью-то высокую, гибкую фигуру. В следующее мгновение в прихожей вспыхнул свет, и я узнала чернокожего паренька, которого видела на плантации Эллиса.

Сама не зная почему, я поспешно пригнулась, чтобы меня не заметили. К счастью, машина стояла в тени, так что я могла считать себя в относительной безопасности; при этом сама я прекрасно видела, что происходит в доме. Правда, свет в прихожей снова погас, но фонаря над крыльцом хватало, чтобы я могла разобрать две фигуры на ступеньках.

Чернокожий мальчишка что-то сказал Матильде, потом обернулся и вдруг заметил автомобиль. Не медля ни секунды, он спрыгнул с крыльца и помчался прямо к машине, пробежав мимо того места, где спрятался Джон.

Я так испугалась, что чуть было не лишилась чувств. Мне действительно едва не стало дурно, но, похоже, только потому, что от страха и неожиданности я не дышала, наверное, целую минуту.

– Эй!.. – Парень резко остановился и, обернувшись через плечо, увидел Джона, который покинул свое укрытие в кустах и теперь тяжело бежал прямо к нему. Я ожидала, что чернокожий бросится наутек, но он, напротив, почувствовал себя увереннее. Во всяком случае, Джону он кивнул так, словно они хорошо знали друг друга. Мой приятель поравнялся с ним, и они обменялись несколькими фразами, которые я не расслышала, после чего оба пошли к автомобилю.

– Познакомься, это Роберт, – сказал Джон, заглядывая в окошко с моей стороны. – Очень кстати, что он здесь. Я, кажется, подвернул ногу, когда прыгал с крыльца, так что Роберт поможет нам, гм-м… занести мисс Сару в дом.

Я посмотрела на Роберта и кивнула в знак приветствия, стараясь при этом не думать, что́ скажет тетя Луиза… или родители Сары, если мы попадемся. Нужно было действовать скорее, иначе неприятностей не миновать.

Джон тем временем отворил дверцу с моей стороны, и я вышла из машины, с наслаждением вдохнув чистый ночной воздух. Роберт слегка поклонился мне, потом взялся за ручку задней дверцы. Джон уже потянулся к Саре, когда я потянула его за рукав.

– Погоди-ка… – Слегка оттеснив его в сторону, я, как могла, поправила одежду Сары и одернула подол платья. Я уже выбиралась наружу, когда случайно задела одно из ее длинных жемчужных ожерелий. Нитка лопнула, и я услышала короткий сухой стук посыпавшихся на кожаное сиденье жемчужин.

– Не волнуйся. – Джон положил руку мне на плечо. – Я потом его починю, а сейчас оставь все как есть.

Отступив от дверцы, я смотрела, как Джон бережно взял Сару Бет под мышки. Сначала он сдвинул ее к краю сиденья, а потом осторожно вытащил наружу, где ее подхватил на руки Роберт. Просунув одну руку Саре под спину, а другую – под колени, он поднял ее с такой легкостью, словно она ничего не весила, а я невольно подумала, что будет, если мистер и миссис Хитмен увидят свою бесчувственную дочь в объятиях цветного парня. Насколько мне было известно, немало чернокожих вздернули за куда меньшие провинности.

Мне, впрочем, такие вещи знать не полагалось. Так говорил дядя Джо – и не только говорил. Подтверждая свои слова делом, дядя никогда не оставлял свои газеты где попало. Как и большинство джентльменов старой закалки, он считал, что женщины должны заботиться исключительно о доме и семье, а остальное предоставить мужчинам. И все же каждый раз, когда я ходила с тетей Луизой на базар, проходила мимо групп мужчин после воскресной церковной службы или останавливалась у придорожных лотков, с которых торговали фруктами фермеры-издольщики, я слышала обрывки разговоров о том, как негров вешали или сжигали живьем по обвинениям, которые казались мне абсурдными и бессмысленными.

– Быстрее!.. – проговорила я напряженным, свистящим шепотом, и оба мужчины разом обернулись, словно готовы были увидеть разрезающий темноту свет фар. Роберт, впрочем, и без понуканий двигался достаточно проворно, так что прихрамывающий Джон едва за ним поспевал, и я поспешила обнять его за талию. Он был довольно тяжел, но я старалась не обращать на это внимания – мне очень не хотелось, чтобы вернувшиеся миссис и мистер Хитмен застали нас на месте преступления.

Матильда придержала для нас дверь. На мгновение наши взгляды встретились, но когда мы вошли в прихожую, Матильда повернулась к Джону, без всяких подсказок догадавшись, кто из нас главнее.

– Я подожду вас здесь, – сказал Джон, тяжело опускаясь на стоявшее у стены канапе, – а вы с Аделаидой покажите Роберту, где комната мисс Сары.

В спальне, обставленной новенькой дорогой мебелью, Роберт бережно уложил Сару на кровать и, бросив на Матильду взгляд, значения которого я не поняла, тотчас вышел. Вдвоем мы быстро переодели мою бесчувственную подругу в ночную рубашку и уложили как следует, накрыв шелковым стеганым одеялом. Припомнив, что говорил мне Джон в спальне Уилли, я отыскала на туалетном столике фарфоровый умывальный тазик и поставила его на пол в изголовье Сариной кровати.

Выпрямившись, я увидела, что Матильда внимательно за мной наблюдает.

– Не говори моя мама про Роберта, и я не сказать твоя мама о сегодняшней ночи, – негромко шепнула она. Голос у нее оказался гораздо более низким, чем я ожидала.

– Я так и знала, что ты умеешь говорить! – выпалила я и тут же прикусила язык, но было поздно.

Матильда ухмыльнулась:

– Я говорить, только когда мне есть что сказать.

Некоторое время мы разглядывали друг друга при свете крошечного светильника, который Матильда зажгла и поставила на ночной столик. Сара Бет на кровати начала негромко похрапывать.

– Моя мама умерла.

Лицо Матильды сделалось таким, какое бывало у Сары, когда мне доводилось брякнуть какую-нибудь глупость.

– Мама – не обязательно та, которая тебя родить. Моя мама звать своими целую кучу детишек, и она взаправду их любить. По-настоящему любить, хотя они совсем не родные.

– Аделаида! – донесся снизу громкий шепот Джона. – Поторопись!

Я повернулась к Матильде:

– Говорят, ты хорошо умеешь хранить секреты. Это правда?

Она кивнула.

– А ты?

– Конечно!

– Аделаида!!. – В голосе Джона звучала теперь самая настоящая тревога, и я бросилась к двери, но Матильда шагнула вперед, и я невольно замешкалась.

– Что?..

– Я уметь очень хорошо хранить секреты. Ты не забыть, о’кей?

Я улыбнулась и вихрем слетела по ступеням вниз. Джон уже стоял у открытой входной двери и буквально подпрыгивал на здоровой ноге от беспокойства и нетерпения. Роберта нигде не было видно.

– Как тебе кажется, ты смогла бы вести машину?

– Конечно, нет! То есть я хотела сказать – я никогда не пробовала.

Он улыбнулся той самой улыбкой, какой мое воображение наделило главного героя в романе Фитцджеральда.

– Думаю, ты справишься. Я-то все равно не смогу вести с такой ногой. – Взяв меня за руку, Джон вывел меня на крыльцо и тихо прикрыл за нами парадную дверь. – Ты ведь не боишься?

Я затрясла головой, думая о том, что, пока Джон рядом, я вообще ничего не боюсь.

– Ну и молодчина… – Позабыв о больной ноге, он шагнул вперед и упал бы, если бы я не успела обхватить его за пояс. – Спасибо, Аделаида… – Джон снова улыбнулся, и на этот раз уже я едва не споткнулась и не уронила нас обоих. – Сдается мне, мы с тобой неплохо подходим друг другу.

Все дальнейшее я помню смутно, как в тумане. Каким-то образом я все-таки сумела довезти нас до дома, хотя по дороге заглушила двигатель не меньше десятка раз. И все же ощущение свершившегося этой ночью волшебства не оставляло меня до самого рассвета, когда с первыми лучами солнца я наконец заснула. Последнее, о чем я успела подумать, прежде чем погрузиться в мир сновидений, – это о том, как мы с Матильдой стояли друг напротив друга в полутемной комнате.

«Я уметь очень хорошо хранить секреты. Ты не забыть, о’кей?»…

Глава 15

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

После унылого ужина в семейной столовой (почерневшее фамильное серебро и щербатый фарфор на столе, Кэрол-Линн, с недоумением разглядывающая жаркое у себя в тарелке, отстраненная задумчивость брата и далекие от идеала застольные манеры Кло усугубили мое не самое безоблачное настроение) я поспешила ускользнуть в кухню, чтобы помочь Коре. Вместе мы довольно быстро перемыли посуду, и я отпустила Кору домой, сказав, что все вытру и уберу сама. Служанка ушла, а я осталась наедине со своими мыслями. Марк по-прежнему не давал о себе знать. Он так и не перезвонил ни мне, ни дочери, хотя еще накануне я еще раз связалась с Имельдой, которая оставалась в калифорнийском особняке Марка на случай, если Кло захочет вернуться, и дала ей номер своего мобильного. Я просила гувернантку сказать моему бывшему (если он вдруг позвонит), чтобы он как можно скорее связался со мной, но ни звонка, ни текстового сообщения так и не последовало. Я даже подумывала позвонить в полицию и предупредить, что Кло находится у меня, но потом решила не спешить, рассудив, что, пока не закончатся весенние каникулы, девочки все равно никто не хватится, а Имельда и так была в курсе.

Больше всего я ждала звонка Марка. Я надеялась, что мы сумеем договориться и урегулировать все спорные вопросы до того, как в дело вмешаются власти, но, машинально вытирая тарелки старым полотенцем Бутси и ставя их на привычные места в старом буфете, я вдруг подумала, что и сама не знаю, чего же мне хочется на самом деле. Я никогда не считала себя опытным воспитателем, но даже мне было ясно, что Кло отчаянно нуждается в родительской любви и опеке. Именно поэтому мне казалось, что вернуть ее в Лос-Анджелес было бы неправильно. С другой стороны, оставить девочку у себя я тоже не решалась: чему я сумею ее научить и сумею ли?.. И даже если мне удастся привить ей какие-то полезные навыки и привычки, вовсе не факт, что Марк не бросится тут же ее переучивать, что, в свою очередь, могло нанести Кло еще одну психологическую травму и окончательно ее озлобить.

Одним словом, я сама не знала толком, что мне предпринять. Пожалуй, единственное, в чем я не сомневалась, – так это в том, что маленькая белая таблетка поможет мне не волноваться по пустякам, и тогда я сумею последовать совету героини, которую воплотила на экране моя тезка, раз за разом повторявшая заветное: «Подумаю об этом завтра!»

За кухонным окном понемногу сгущались сумерки. Дневной свет начинал меркнуть, и я вспомнила восхитительные, сказочные закаты моего детства, пылавшие над плоскими равнинами Дельты. По вечерам Томми, Бутси и я обычно садились в саду и долго любовались тем, как понемногу гаснет разлитый над горизонтом золотисто-малиновый свет, а из болот наползает мгла. Каждый раз, когда последние отсветы заката исчезали вдали, Бутси обычно хлопала нас по коленкам и говорила ободряюще: «Не волнуйтесь, завтра солнышко снова вернется». Эти слова снова будили во мне надежду, помогая уснуть и укрепляя мою веру в то, что некоторые вещи действительно существуют всегда, что бы ни случилось.

Навестив в гостиной Кэрол-Линн и Кло, которые сидели рядышком на софе и смотрели одну из ранних серий «Девочек Гилмор»[16], я повесила влажное посудное полотенце на ручку древней плиты и, потихоньку выйдя из дома через заднюю дверь, двинулась через пустой сад к кипарису. Желтая лента все еще была на месте, но Трипп обещал, что снимет ее уже через день или два. Томми не терпелось поскорее распилить ствол упавшего дерева, чтобы использовать древесину для разных строительных нужд – в том числе и для ремонта своей разрушенной мастерской. Эта его идея неожиданно пришлась мне по душе. Мне было радостно думать, что я всегда смогу навещать мое дерево даже после того, как оно станет частью чего-то еще.

Между тем ноги сами привели меня к яме у вывороченных корней. Концы желтой ленты, которые я связала своими руками, снова валялись на земле, и я невольно задумалась, неужели здесь снова побывали Кло или Кэрол-Линн. Или обе. Я уже заметила, что Кло и моя мать постоянно держатся вместе; там, где была одна, непременно оказывалась и другая, и я никак не могла решить, как я должна к этому относиться. С одной стороны, ничего плохого в этом не было, и все же я вовсе не была уверена, что мне это нравится. Правда, Кло взглядом призывала меня на помощь каждый раз, когда моя мать брала ее за руку, однако я вмешивалась очень редко. Я давно заметила, что девочка назначила себя при моей матери кем-то вроде ангела-хранителя; во всяком случае, куда бы та ни направилась, Кло всюду следовала за ней как привязанная, даже если Кэрол-Линн ее об этом не просила.

– Я просто не хочу, чтобы она куда-нибудь влезла, – отрезала Кло, когда я задала ей прямой вопрос. К счастью, мне достало ума не сказать, насколько мне нравится, что в ней неожиданно, – а для меня это действительно стало неожиданностью! – проснулись такие свойства характера, как заботливость и стремление опекать слабого. На самом деле ничего странного в этом не было: я просто забыла – заставила себя забыть – о том, в какое волнение привело девочку известие о моей беременности и как трепетно она рассматривала мои первые УЗИ-снимки (один из них она даже приколола к пробковой доске над своей кроватью). Интересно, почему я так упорно старалась не вспоминать об этом? Наверное, потому, что некоторые воспоминания причиняют слишком сильную боль, и ты невольно стремишься поскорее от них избавиться.

Миновав то место, где лежали на земле оборванные концы желтой ленты, я остановилась на самом краю ямы и снова вдохнула перегнойный запах влажной, плодородной земли. «Я буду любить тебя вечно!»… Как же мне хотелось узнать, кто носил вторую половинку кольца и тосковал ли он по этой неизвестной женщине, когда она пропала.

По небу протянулись широкие полосы розового и оранжевого, и их отсвет падал на землю внизу, точно горнее благословение. Я подняла взгляд, чтобы проследить, как последние отблески зари, легкие, как вздох, покинут темнеющее небо. Но вот заря догорела, а я все еще смотрела на то место над горизонтом, где погас последний луч света, и мечтала вернуть на небо закатные краски.

Потом в хлопковом сарае загорелся огонек, и я увидела, как за окном движется темный силуэт Томми. Вспомнив, что собиралась с ним поговорить, я двинулась к входу. Над разрушенным углом крыши был натянут голубой брезент, но никаких других следов начавшегося ремонта я не заметила. Очевидно, начавшийся посевной сезон отнимал у Томми все время и силы, и он решил отложить восстановительные работы до тех пор, пока не освободится.

Я негромко постучала в дверь, но ответа не было, и я вошла. Первым мне бросился в глаза все тот же заваленный бумагами стол, только недопитых кружек на нем прибавилось.

– Томми? – позвала я.

– Я здесь, наверху.

– Можно к тебе?

– Конечно.

Поднимаясь на второй этаж, я улыбнулась. Столько лет прошло, а мы по-прежнему придерживались привитых в детстве правил поведения. Хотела бы я знать, до какого возраста мы оба должны дожить, чтобы отбросить наконец условности? В конце концов, мы же родственники и, по идее, могли бы меньше задумываться о соблюдении формальных приличий.

Когда я вошла в мастерскую, Томми сидел за верстаком. Перед ним на листе белой плотной бумаги лежали старинного вида карманные часы со снятой задней крышкой, так что виден был механизм внутри. Мне эти часы почему-то напомнили пациента на операционном столе – брюшина вскрыта, торчат ребра, белеют сухожилия. Над головой Томми горела сильная лампа, отчего его волосы казались совсем бесцветными.

– Ты за пакетами? – спросил брат, не отрывая взгляда от вскрытых часов. В глазу у него поблескивало увеличительное стекло, державшееся на тонком металлическом ободке.

– Вообще-то я пришла поговорить, но могу заодно захватить и пакеты.

Коротким движением головы Томми показал на высокий импровизированный стеллаж, сделанный из пустых молочных ящиков.

– Посмотри вон там, в одной из коробок…

Довольно быстро я отыскала упаковку прозрачных пластиковых пакетов и, сунув ее в карман джинсов, опустилась на страшно неудобный стул грязно-бирюзового оттенка, который здорово смахивал на тот, на котором я сидела в старших классах.

– Милый стульчик…

Томми пожал плечами:

– Когда ломали старое школьное здание, мебель бесплатно раздавали всем, кто готов был вывезти ее за свой счет. К тому моменту, когда я туда добрался, там оставался только этот стул, да и то только потому, что он валялся в кустах позади бейсбольного поля.

Я поерзала на жестком сиденье.

– На нем я снова чувствую себя шестнадцатилетней.

Томми что-то буркнул в ответ, продолжая ковыряться в часах тонкой отверткой.

– Как бизнес? – спросила я. – Как дела с хлопком?

– Хорошо. Плохо. По-разному, в общем. Год на год не приходится, знаешь ли.

– Ну а сейчас?

Не знаю, был ли тому виной школьный стул, но под взглядом Томми я вновь почувствовала себя школьницей, которую вызвали к директору за то, что она передавала записки во время урока.

– Три года назад, – медленно произнес Томми, – погода выдалась отличная, цены на рынке были высоки, а в Китае, напротив, случился неурожай. В тот год я собрал по три тюка с акра и сумел положить в банк кругленькую сумму. И это оказалось весьма кстати, поскольку следующие два года были на редкость неудачными: слишком жарко, слишком много дождей, слишком низкие закупочные цены. Пожалуй, единственная причина, по которой я еще держусь за свое дело, заключается в том, что многие мои соседи разорились и вовсе забросили выращивать хлопок.

Он отодвинулся от стола и, сдвинув на лоб увеличительное стекло, повернулся ко мне.

– Да, на бирже мне удалось провернуть несколько удачных операций с фьючерсами и опционами[17]. На них я заработал достаточно, чтобы выкупить землю у соседей, которые после последних неудачных лет готовы были продавать дешево, лишь бы получить наличные и начать другое дело в другом месте. Сейчас у меня почти шесть тысяч акров – не так уж и много, если подумать, сколько мне нужно собрать, чтобы просто окупить издержки. Для страховки я начал сажать не только хлопок, но и рис, кукурузу, бобы, и все же я остаюсь фермером-хлопководом. Пусть это меня прикончит, но я не перестану выращивать хлопок!

Я долго смотрела на него, гадая, почему я не вижу на его лице следов поражения и почему в его голосе звучит только гордость и непреклонная воля?

– Ну а что будет в этом году? Какую погоду предсказывает «Фермерский альманах»?

Томми посмотрел на меня и криво улыбнулся.

– В этом году я сажал в основном хлопок – я даже занял под него два моих лучших соевых поля, поскольку прогноз обещает быть очень неплохим. Остается только молиться, чтобы погода не испортилась, иначе все мои труды опять пойдут насмарку.

– И чтобы китайский хлопок снова не уродился.

Он улыбнулся. Впервые с тех пор, как я вернулась, Томми улыбнулся мне так искренне и так открыто. Совсем как раньше…

– Смекаешь, Козявка.

Я схватила со стеллажа какую-то смятую бумажку и швырнула в него.

– Не называй меня Козявкой, мне уже давно не шесть лет.

– Это точно. Не шесть. – Он посмотрел на меня неожиданно печально, и я поняла, что мой брат вспомнил, как мы вместе росли здесь, на ферме, под надежной опекой Бутси и дяди Эммета. В те времена мы были счастливы – счастливы настолько, что Томми почти не думал о том, что, в отличие от большинства наших школьных товарищей, у нас нет ни мамы, ни папы. Но я не могла об этом не думать. Отсутствие родителей я ощущала, как поля в засуху чувствуют отсутствие дождя.

– Тогда почему ты не бросишь заниматься хлопком? – спросила я. Мне действительно хотелось знать. Мир не кончался за границами Миссисипской дельты, теперь я знала это точно, но для Томми его как будто не существовало.

Некоторое время Томми рассматривал свои лежащие на коленях ладони, потом взглянул на меня.

– Потому что для меня это больше, чем бизнес. Это то, что́ я есть. – Он откинулся на спинку стула и опустил руки на верстак. – Я могу запросить с джентльмена из Австралии огромную сумму за ремонт его двухсотлетнего хронографа, но это не делает меня часовых дел мастером… – Последнее слово он выделил голосом. – Я фермер, хлопковод, это у меня в крови, и меня это устраивает. Мне даже нравятся трудности, с которыми я сталкиваюсь из года в год. Неурожаи, засухи, вредители, неблагоприятная рыночная конъюнктура – когда мне удается все это преодолеть и заработать хоть какие-то деньги, я чувствую, что живу не зря. Разумеется, я знаю, что хлопководство как отрасль сельского хозяйства умирает – по крайней мере, у нас, в Америке, – и тем не менее я его не брошу. Я просто не могу. Здесь, на Юге, это часть жизни, без которой мы уже не сможем быть настоящими южанами. – Он подмигнул, но в его голосе я слышала затаенную печаль. И надежду. Томми всегда был таким – верил, что, пока солнце встает по утрам, у нас есть шанс начать все сначала. Для меня же каждый рассвет означал еще один скучный, тоскливый день в Миссисипской дельте, где я застряла неизвестно насколько.

Именно этим мы с Томми отличались друг от друга. Так было с самого детства: он смотрел вокруг и видел реальный мир, я же устремляла взгляд к далекому горизонту и все время спрашивала себя, а что там, за той линией, куда каждый вечер уходит солнце. Я скользила по поверхности, а Томми вгрызался в землю, причем в буквальном смысле: счастливее всего он был, когда дядя Эммет брал его с собой в поля и его башмаки покрывал толстый слой жирной, плодородной земли, которая была нашим домом.

Я снова пошевелилась на стуле, думая о том, что десять лет назад школьная мебель казалась нам более удобной. А может, мысленно устремляясь в неведомое и манящее будущее, мы просто не замечали неудобств, не замечали того, что́ находится у нас под ногами.

– Да, чуть не забыла… Трипп нашел в яме половинку наборного кольца с сердечком… ну ты понимаешь, о чем я говорю? Помнишь, в детстве у меня было серебряное кольцо-«неделька»? Мы еще искали его всей семьей, когда одно потерялось… Так вот, это почти то же самое, только там не семь колечек, а два, и наверху у каждого – половинки сердца, которые складываются в одно, когда кольцо надето на палец. На сердечке выгравирована надпись «Я буду любить тебя вечно», – так, во всяком случае, мы предполагаем, потому что у нас только одна половинка. И она не была надета на палец мертвой женщины, а висела у нее на шее на часовой цепочке… – Произнеся последние слова, я со значением посмотрела на брата. – Ты ничего такого не помнишь?

Его брови слегка приподнялись, и я удовлетворенно кивнула.

– Да, мне тоже показалось, что это не простое совпадение, что оно должно что-то значить, но что? Где вторая половинка, мы не знаем, во всяком случае – я не знаю. Больше того, я уверена, что никогда не видела подобного кольца раньше, но… – Я замолчала, не в силах передать словами ощущение, которое возникло во мне при виде кольца. Не то чтобы оно показалось мне знакомым, просто я почувствовала – я почти наверняка знаю, что это за вещь и кому она может принадлежать.

– Но?.. – повторил Томми.

– Даже не могу сказать… На секундочку мне показалось, что я его все-таки видела или знаю, откуда оно. Ты ничего такого не припоминаешь?

Томми покачал головой:

– Нет. Я попрошу Триппа, чтобы он дал мне на него взглянуть – просто на всякий случай, и все же я могу не вспомнить, даже если когда-то его видел. Понимаешь, я – мужчина, и меня такие вещи никогда не интересовали.

С этими словами он снова склонился над часами и, вставив в глаз свою лупу, взял в руки тоненькие щипчики. Это был вполне недвусмысленный сигнал – Томми хотел, чтобы я поскорее ушла и дала ему возможность вернуться к его одинокому занятию, но у меня был к нему еще один вопрос.

– Скажи, почему ты так и не женился? Когда я заканчивала школу, вы с Кэрри Холмс уже практически присматривали обручальные кольца, и… Что же случилось?

Брат неопределенно пожал плечами:

– Кэрри выскочила за Бобби Лимбокера, вот что случилось. Должно быть, решила, что его семейка – не такая сумасшедшая, как наша. – Он порывисто поднялся и запустил обе руки себе в волосы. – Кэрри родила ему сына и дочь, но потом Бобби начал ей изменять, и она его бросила. Уже года два тому…

– Жаль, Кэрри мне всегда нравилась. Я была бы не против, если бы она стала моей невесткой. – Я улыбнулась. – Может, еще не все потеряно, а, Томми?

Он покачал головой.

– Поезд ушел. Теперь у Кэрри едва хватает времени на детей, да еще на этот ее кинотеатр.

Среди тумана, заволакивавшего мой мозг, промелькнула мысль, показавшаяся мне, гм-м… достаточно конструктивной.

– Кстати, Трипп пригласил нас с Кло посмотреть «Сумерки» – Кэрри устраивает в своем кинотеатре непрерывный показ. Не хочешь присоединиться?

– Нет. Во всяком случае – не сейчас. Начинается посевной сезон, и у меня полно дел. Нужно объехать поля и проверить, все ли готово к началу работ.

– Ты, я думаю, начал объезжать поля еще в феврале. Один вечер ничего не решит.

– Может решить, – возразил Томми. – Я должен убедиться, что земля достаточно сухая и легкая и можно начинать сев без риска угробить мои трактора. Я пока не могу позволить себе купить новую машину.

– Сажай, пока еще не можешь обходиться без пальто, – процитировала я дядю Эммета. – Сейчас уже довольно тепло, так что ты, похоже, все равно опоздал.

– Я бы начал раньше, но из-за дождей все сдвинулось, и сейчас у меня хлопот полон рот: туда успей, сюда успей… Целыми днями я кручусь как белка в колесе, да и по вечерам работа тоже находится. Честно говоря, ни на что другое просто не остается ни времени, ни сил.

– А я могу тебе чем-нибудь помочь? Правда, я давно не водила трактор, но, думаю, этому не разучишься.

– Спасибо, но… У меня теперь новое оборудование, а учить тебя, как оно работает, нет времени. Кроме того, я все равно уже нанял сезонных рабочих. По нынешним временам это удовольствие не из дешевых, так пусть парни хотя бы отработают те деньги, которые я на них потратил.

Я кивнула. Несмотря на то что в течение последних девяти лет я не имела никакого отношения к сельскому хозяйству, мне было известно, что сезонные рабочие – весьма дефицитный товар и что фермерам приходится идти на всяческие ухищрения, лишь бы те были довольны и счастливы и вернулись на будущий год.

– Все-таки подумай насчет кино. Тебе будет полезно немного отвлечься, к тому же я боюсь – нам потребуется лишняя пара рук, чтобы справиться с Кло.

Томми фыркнул.

– Тут ты права. Эта девчонка, она… она совсем другая. Да и характерец у нее еще тот! Впрочем, по большому счету она мне нравится. Она чем-то похожа на тебя: ты в ее возрасте тоже была не подарок.

Я скрестила руки на груди.

– Чем это она на меня похожа?

– Ну… не знаю точно. Кло старается оттолкнуть от себя окружающих, показать, будто ей все равно, что о ней думают, но… Она прикладывает для этого такие усилия, что сразу становится ясно: на самом деле ей не все равно. Ты тоже была такой – прямо не тронь, иначе укусишь. Как рыжий муравей.

Я прищурилась.

– Ты это сейчас выдумал. А рыжим муравьем меня называли не из-за характера, а из-за цвета моих волос.

– Ну, может, и так, – не стал спорить Томми. Он снова снял с головы лупу, положил на верстак и, закинув руки за голову, с наслаждением потянулся. – Пойду, пожалуй, спать – завтра мне вставать в четыре. А за приглашение спасибо. Я… подумаю.

– Подумай-подумай, – кивнула я и встала со стула. – Кэрри будет очень рада. Спокойной ночи, Томми.

С этими словами я повернулась и шагнула к лестнице. Томми ухмыльнулся мне вслед.

– Спокойной ночи, Козявка.

Если бы у меня было чем в него швырнуть, я бы швырнула не задумываясь, но под руками ничего подходящего не оказалось, и я поневоле задумалась о родственных узах, которые связывали меня и Томми. С каждым годом мы становились старше, но наши отношения оставались такими же, как в детстве.

Я только не знала, как к этому относиться.

Глава 16

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

– Ну почему мы не можем поехать в твоем «Ягуаре»? – протянула Кло на редкость противным голосом. Она даже не говорила, а ныла, что неизменно меня раздражало. Щурясь от яркого солнца и потея в своей черной толстовке и джинсах, Кло делала вид, будто набирает на телефоне текстовое сообщение, но я знала, что писа́ть ей на самом деле некому. У нее была только одна полуподруга, Хейли, которая всячески ею помыкала, а чтобы вернее привязать Кло к себе, взяла за правило не отвечать на ее эсэмэски. Что, впрочем, не мешало Кло снова и снова повторять свои попытки.

Сейчас мы стояли возле двух «стопятидесятых» «Фордов», один из которых принадлежал Триппу, а другой – Томми, и решали, кто где поедет. Мне все же удалось уговорить брата хотя бы просто поужинать с нами в ресторане «Лилло» в Леланде, поскольку назавтра он планировал начать сажать хлопок, и ему нужно было вернуться пораньше. Томми, в свою очередь, пригласил в ресторан и Кэрол-Линн, пообещав, что после ужина сам доставит ее домой.

Честно говоря, я немного нервничала, не зная, какую роль изберет для себя наша мать на этот раз, и невольно вздохнула с облегчением, когда увидела ее в джинсах и кожаных сандалиях, а не в домашних тапочках. Впрочем, даже если бы она надела вечернее платье, меня бы это, наверное, не особенно смутило, просто когда Кэрол-Линн была в кофте и джинсах, мне было проще узнавать в ней свою мать – ту женщину, которую я помнила по прежним временам. Кроме того, нормальная одежда могла помочь ей припомнить, кто она такая, и начать внятно отвечать на мои многочисленные вопросы. Томми, правда, предупредил меня, что это вряд ли сработает, но я продолжала надеяться. Кроме того, мне до зарезу нужно было что-то, что могло бы оправдать мое возвращение в Индиэн Маунд и придать этому поступку хотя бы видимость рациональности и здравого смысла.

На вопрос Кло ответил Трипп.

– Потому что машину буду вести я, а мне очень не хочется, чтобы меня видели за рулем этой штуки. – И он ткнул пальцем в мое купе[18]. – Кроме того, втроем мы там просто не поместимся, а мне почему-то кажется, что тебе не очень хочется ехать в багажнике.

Кло состроила недовольную гримаску. Ее по-младенчески пухлые, розовые щеки являли резкий контраст густому черному макияжу. Я, однако, заметила, что волосы девочки снова были заплетены в «французскую косу», и подумала, что она и Кэрол-Линн таки сумели нащупать хоть какие-то точки соприкосновения. Больше того, я не сомневалась, что инициатором сближения была вовсе не моя мать, которая упорно продолжала звать девочку Джо-Эллен. Это Кло каждое утро сама отыскивала Кэрол-Линн, и этого оказалось достаточно, чтобы во мне что-то начинало смягчаться.

– В «Ягуаре» есть маленькое заднее сиденье, так что если Кло не против сесть там – пожалуйста, – предложила я. Ехать в пикапе Триппа мне и самой не слишком хотелось – такая поездка могла разбудить слишком много воспоминаний, без которых я в данный момент вполне могла обойтись.

Трипп, прищурившись, окинул меня взглядом, и я мысленно приготовилась к отпору, хотя и не представляла, какой будет атака.

– Тачка действительно очень красивая, – заявил он. – Как раз в твоем стиле, Вив. – И Трипп едко улыбнулся.

Я ждала продолжения. Кло, как ни странно, тоже замерла, вопросительно глядя на нас. Можно было подумать, она каким-то образом поняла, что наш стиль общения отнюдь не исчерпывается обменом ничего не значащими любезностями.

Продолжение не замедлило воспоследовать.

– Насколько я тебя знаю, Вив, ты всегда гонялась за новенькими, блестящими вещицами, которые были бы лучше и новее, чем те, которые у тебя уже есть, – заявил Трипп. «И тем не менее ты снова здесь!» Этих слов он не сказал, но они все равно прозвучали в моих ушах так отчетливо, как если бы он произнес их вслух.

– Ну, хорошо, – кротко согласилась я. – Поедем в твоем грузовике.

Кло издала театральный стон.

– Интересно, как я поднимусь в кабину? Неужели там нет хотя бы ступенек?

Трипп повернулся к ней:

– Если бы я не знал, что ты из Калифорнии, сейчас я бы об этом догадался, – ухмыльнулся он и подмигнул мне поверх головы Кло. – У таких машин не бывает ступенек и лестниц, только боковые подножки. Но у нас с Томми их нет, потому что иначе мы бы застревали в грязи каждый раз, когда сворачивали с твердого покрытия на проселок.

Кло недоуменно сморщилась, словно Трипп заговорил на суахили.

– Если в октябре ты поедешь со мной на охоту, ты поймешь, что́ я имею в виду, – пояснил Трипп.

Прежде чем я успела напомнить, что в октябре Кло, скорее всего, здесь не будет, Трипп подошел к девочке сзади и крепко взял обеими руками за талию.

– Берись за этот поручень, – велел он. – Да, вот так… Когда я сосчитаю до трех, ты должна подпрыгнуть и подогнуть ноги. Я тебе помогу, так что не бойся.

Кло попыталась вырваться.

– Но я слишком тяжелая!.. – возразила она, однако Трипп ее не слушал.

– Раз… Два… Три! – Он легко оторвал девочку от земли, и прежде чем Кло успела опомниться, она уже оказалась на порожке кабины. Трипп легонько подтолкнул ее сзади, и девочка с размаху опустилась на мягкое кожаное сиденье.

– Легонькая, как перышко, – прокомментировал Трипп. – А теперь подвинься немного, сейчас очередь Вив… – Он повернулся ко мне: – Ты готова?

– Но я и сама могу!.. – запротестовала я, но Трипп притворился, будто не слышит. Его ладони легли мне на талию, и он начал считать. Зная, что выхода у меня нет, я схватилась за вертикальный поручень, согнула ноги и, как только Трипп скомандовал «Три!» – прыгнула. Усевшись на сиденье, я поймала его взгляд.

– Как в добрые старые времена, правда, Вив?

В его глазах промелькнула какая-то тень, и я поняла, что сейчас он вспомнил о том, как учил меня целоваться на заднем сиденье очень похожего пикапа, принадлежавшего его отцу. Я сама попросила Триппа научить меня этой премудрости, чтобы – когда мне потребуется целоваться по-настоящему – быть во всеоружии. Тогда моя просьба казалась мне чем-то вполне обычным и даже естественным, но сейчас при одном воспоминании о ней я поморщилась.

Стараясь отвлечься от неприятных мыслей, я отыскала на сиденье ремень безопасности, пристегнулась сама и помогла пристегнуться Кло.

В Леланд вел широкий и прямой отрезок Восемьдесят второго шоссе. Добраться туда можно было за полчаса, и Трипп, ехавший следом за пикапом Томми, настроил автомагнитолу на волну блюзов – густых, тягучих, неспешных, как течение Миссисипи. Большинство людей считает такую музыку достаточно комфортной, но во мне она разбудила дремлющие призраки прошлого.

По дороге нам встретилось не больше десятка машин. Большинство из них оказались белыми пикапами той же модели, что и у Томми с Триппом.

– А почему здешние так любят белые грузовики? – спросила Кло.

– «Форд-150» – лучший друг фермера, – объяснил Трипп. – Это едва ли не единственная модель, способная выдержать жесткие условия эксплуатации… Иными словами, «Форды» почти не ломаются, даже когда перевозят тяжелые грузы по здешним дорогам. Что касается того, почему они белые… Знаешь, если в июньскую жару прикоснуться к капоту черного или красного автомобиля, можно запросто обжечь руку.

– А почему их так мало? Где все люди? – не успокаивалась Кло. – Я думала, на шоссе будет полно машин, а тут… Как будто «Зомби-апокалипсис»[19] случился на самом деле.

– Действительно, немного похоже, – без улыбки согласился Трипп. – На самом деле современное сельское хозяйство держится главным образом на машинах, а не на людях, поэтому большинство работников, которые раньше трудились на фермах, отправились в города в поисках работы. Как видишь, наши края не сравнить с Лос-Анджелесом, где народ кишмя кишит, но мне здесь нравится.

Выражение лица Кло сделалось таким, что каждому было ясно: она уверена, что в детстве Трипп крепко ударился головой.

– Что это за дерь… что это передают по радио? – снова спросила она. – У вас что, нет настоящей музыки?

Трипп нахмурился.

– Ты что, шутишь? Это же Мадди Уотерс[20], он родился и вырос здесь, в Дельте. Он, Роберт Джонсон, Би Би Кинг и еще несколько наших земляков практически изобрели блюз. А если бы не было блюза, то не было бы ни рок-н-ролла, ни другой музыки, которую ты сейчас слушаешь.

Кло закатила глаза, да так сильно, что на мгновение я испугалась, как бы ее глазные яблоки не остались в таком положении навсегда.

– Никогда не слышала об этих парнях, – пожала она плечами. – А станции, которая передает нормальную музыку, у вас нет?

– Ты хоть что-нибудь знаешь о Миссисипи? – спросил Трипп вместо ответа.

Кло оскалилась.

– Кажется, Ченнинг Татум[21] откуда-то из здешних краев.

– Кто-кто? – переспросил Трипп с таким же отвращением, с каким Кло отнеслась к именам его кумиров. – Этого парня я не знаю. А вот ты – ты что-нибудь слышала об Уильяме Фолкнере?

Кло недоуменно уставилась на него.

– А о Моргане Фримене?[22] О Джиме Хенсоне[23] или Юдоре Уэлти?[24]

Выражение лица Кло не изменилось, и Трипп тяжело вздохнул.

– Хотел бы я знать, чему вас учат в этих ваших калифорнийских школах?!

– Кому они нужны, эти старики, которые давно умерли? – фыркнула Кло.

– Ну об Элвисе-то ты, наверное, слышала? Правда, Элвис Пресли тоже умер, но…

– О нем я слышала. – Кло кивнула. – Это ведь его дочь вышла замуж за Майкла Джексона, верно? Мать моей подруги Хейли – большая поклонница старины Майкла, она все время о нем рассказывает и слушает его песни. Он очень современный.

Настал черед Триппа закатить глаза.

– Ладно. А Опру Уинфри[25] ты знаешь?

Кло вздрогнула и выпрямилась.

– Разве она отсюда?

– Да. Она родилась в крошечном городке Косциаско в двух часах езды к востоку отсюда.

Кло некоторое время смотрела в окно, на бесконечные вспаханные поля и редкие рыборазводные фермы. Наконец она изрекла с глубокомысленным видом:

– Кажется, я понимаю, почему все они отсюда удрали.

– Может, ты и права, только… только в городе хлопок не вырастить, – ответил Трипп, делая радио погромче.

Остаток пути мы проехали, прислушиваясь к бархатным переливам саксофона. Не знаю, заметил ли Трипп, но я отчетливо видела, как Кло начала машинально отбивать пальцами ритм.

Потом Мадди Уотерс затянул «Нельзя потерять то, чего никогда не имел», и я стала негромко подпевать. Слова я выучила еще в детстве, слушая «сорокапятку», которую Кэрол-Линн, в очередной раз уезжая неизвестно куда, оставила пылиться в шкафу вместе с портативным проигрывателем. Каждый раз, когда я особенно сильно скучала по матери, я слушала ее пластинки, старательно запоминая слова, словно в них могло быть зашифровано адресованное мне послание. Увы, никакого секретного сообщения я так и не получила.

В дверях «Лилло» – популярного итальянского ресторанчика, который стоял на самой обочине Восемьдесят второго шоссе еще до того, как я родилась, – мне в нос ударил запах специй и острого соуса маринаро. Владела рестораном одна из итальянских семей, которые перебрались в Дельту с Сицилии и из других итальянских городов еще в начале прошлого столетия. Даже в нашем городке были одна-две таких семьи. Как-то еще в старшей школе я притворилась, будто не верю, что на День благодарения итальянцы подают к индейке томатный соус и мясные фрикадельки, и моя одноклассница Паулина Колотта пригласила меня к себе на праздничный ужин. Ей хотелось доказать, что, даже живя в Америке, итальянцы не забывают национальных традиций, но на самом деле мне было абсолютно все равно, что́ они едят и как. Мне просто хотелось посмотреть, каково это – встречать праздник в нормальной, полной семье.

В ресторане нас усадили в дальнем зале – за столом, покрытым темно-красным пластиком. Для оркестра, вместе с которым обычно выступала небольшая танцевальная группа (и то и другое в стиле 50-х), было еще рано, и хотя меня мучила ностальгия, я была рада, что мне не придется выслушивать едкие комментарии Кло насчет «стариков, из которых песок сыплется» и которые «танцевать толком не умеют». Сама Кло признавала только такие танцы, которые мало чем отличались от жесткого порно.

Кэрол-Линн приветствовала всех с энтузиазмом, но я заметила, что никого из персонала она по имени не назвала. Мне даже показалось – она понимает, что должна бы знать всех этих людей, но вспомнить никак не может, а признаться в своей забывчивости ей неловко.

Нас, впрочем, здесь хорошо знали. Бутси бывала в «Лилло» практически каждый субботний вечер с тех самых пор, когда я была совсем маленькой, поэтому, когда мы вошли, наш столик был уже накрыт. Нашего постоянного официанта Рикки я отлично помнила, а вот он не узнал ни меня, ни Томми. Для меня это явилось довольно сильным ударом, даже несмотря на то, что перед поездкой я предусмотрительно приняла таблетку. Сейчас я чувствовала себя обворованной, словно значительная часть моего детства пропала без следа.

У меня немного отлегло от сердца, только когда я увидела, что за прошедшие годы меню почти не переменилось. Томми, кажется, тоже был рад, матери было все равно, и только Кло читала названия блюд с выражением тихого отчаяния на лице. Похоже, она мысленно подсчитывала количество содержащихся в них калорий и углеводов, и я, наклонившись к ней, тихонько шепнула:

– Возьми фирменный салат, это действительно вкусная штука! А на второе закажи спагетти с фрикадельками. Правда, порции здесь большие, но если хочешь, мы можем взять одну на двоих.

Крепко сжав челюсти, Кло продолжала пялиться в меню, и Трипп, повернувшись к ней, сказал:

– Честное слово, здешняя еда не отравлена. А твоему папе-вегетарианцу я ничего не скажу, так что не бойся.

– Это если он позвонит! – выпалила Кло и удивленно вскинула голову. Казалось, собственные слова поразили ее не меньше, чем меня.

Мы с Триппом переглянулись. Тот факт, что Марк до сих пор не перезвонил хотя бы для того, чтобы просто поговорить с дочерью, явно не ускользнул от его внимания. Я видела, что он чуть заметно качает головой. К счастью, ему хватило ума промолчать, но тут в разговор неожиданно вмешалась Кэрол-Линн. Наклонившись к Кло, она успокаивающе похлопала ее по руке.

– Не расстраивайся, Джо-Эллен, он обязательно позвонит. Непременно позвонит, – сказала она.

Я была уверена, Кэрол-Линн не только не знает, кто должен позвонить Кло, но и не имеет ни малейшего представления, о чем вообще идет речь, однако меня поразила точность, с которой она уловила общую направленность беседы, а также уместность сделанного ею замечания. Несколько секунд я смотрела на мать, пытаясь решить, какая Кэрол-Линн нравится мне больше: нынешняя или та, которую я знала много лет назад. Ни к какому выводу я так и не пришла, и это напугало меня едва ли не больше всего.

Как ни удивительно, Кло не отдернула руку. Вместо этого она улыбнулась и кивнула:

– Да, наверное, ты права. Он обязательно позвонит.

Женщина за соседним столиком уже некоторое время поглядывала в нашу сторону. Наконец она встала и шагнула вперед. На руках она держала маленькую девочку, мальчик лет шести цеплялся за ее юбку. Женщина была миниатюрной, изящной, а короткие каштановые кудряшки делали ее совсем юной, так что поначалу я даже не поверила, что она может быть матерью двоих детей. Ее лицо, однако, показалось мне смутно знакомым, поэтому я почти не удивилась, когда она остановилась возле нашего столика.

– Привет, Томми, – поздоровалась она, нерешительно улыбнувшись.

Томми и Трипп поднялись, и Кло, наклонившись ко мне, спросила шепотом:

– Мы что, уже уходим?

Не сразу я поняла, чем вызван ее вопрос, а когда сообразила – едва не поперхнулась минералкой. Должно быть, Кло ни разу не видела, чтобы ее отец вставал, когда какая-нибудь женщина входила в комнату или заговаривала с ним в ресторане.

– Нет, Кло. Просто они… просто они оба хорошо воспитаны.

– А-а… – Кло состроила гримасу и повернулась к женщине.

– Привет, Вив, – поздоровалась та. – Ты меня помнишь? Я Кэрри Лимбокер, то есть Кэрри Холмс. Я снова взяла себе девичью фамилию… – Повернувшись к мужчинам, Кэрри добавила: – Можете не вставать, я собиралась отвести Бо в туалет, ну и решила заодно поздороваться.

Трипп первым опустился на стул.

– А мы как раз собираемся посетить твой кинотеатр, – сказал он. – Как бизнес, в порядке?

– Не могу пожаловаться. Конечно, мы слишком маленький кинотеатр, поэтому у нас не бывает премьерных показов, зато мы расположены гораздо удобнее, чем ближайший синеплекс[26], и местные жители ходят к нам с удовольствием. Всего за месяц я покрыла расходы и теперь получаю чистую прибыль.

– Поздравляю, – сказал Томми, не глядя на нее.

Глаза Кэрри засверкали, щеки порозовели, и я пожалела, что мой брат этого не видит.

Девочке у нее на руках было годика два, не больше. Засунув пальчик в рот, она так пристально уставилась на меня большими карими глазами, словно вдруг увидела кого-то хорошо знакомого.

– Здравствуйте, мисс Мойс. – Кэрри улыбнулась моей матери. – Рада вас видеть.

– И я тоже рада, – отозвалась Кэрол-Линн с широкой и совершенно искренней улыбкой, и я невольно спросила себя, знает ли Кэрри, что моя мать, скорее всего, понятия не имеет, кто перед ней.

Кэрри тем временем снова повернулась ко мне:

– Сто лет тебя не видела, Вив. Ты все такая же хорошенькая. Мы все… и я в том числе, всё ждали, когда же ты появишься на одном из центральных телеканалов в качестве ведущей. Думаю, в конце концов мы все равно дождемся чего-то в этом роде – такая красота не должна пропадать зря.

Почувствовав устремленный на меня взгляд Кло, я через силу улыбнулась.

– Ну это вряд ли. Правда, сначала, когда я только приехала в Лос-Анджелес, я хотела стать ведущей, но потом… я кое-кого встретила и вышла замуж. Это моя приемная дочь Кло, она приехала в гости… – Я помахала в воздухе рукой. – Сейчас я в разводе, как и ты.

– Кажется, нам в Индиэн Маунд пора организовать клуб одиноких матерей. – Кэрри улыбнулась, но взгляд ее оставался печальным. – Рада познакомиться с тобой, Кло. Ты к нам надолго? Как раз сейчас мне очень нужен человек, который мог бы посидеть с маленькими, пока я работаю, так что, если бы ты согласилась помочь…

– К сожалению, Кло скоро уезжает, – вмешалась я.

– Какая жалость! – Кэрри повернулась ко мне: – А ты? Ты-то хоть задержишься, или снова?..

– Мама, я хочу пи-пи! – напомнил Бо, дернув Кэрри за руку. – Только я не хочу где тети!

Томми снова поднялся.

– Если ты не против, я могу сводить его в мужской туалет, – предложил он, и Кэрри с признательностью улыбнулась.

– Спасибо, Томми. Ступай с мистером Мойсом, Бо.

Бо словно только этого и ждал. Словно маленькая обезьянка, он с разбега запрыгнул на Томми, и тот, поймав мальчугана в воздухе, ловко посадил себе на закорки, чтобы отвезти в туалет. А еще мгновение спустя я почувствовала, как кто-то несильно потянул меня за волосы – это девочка, соскользнув с материнских рук, вскарабкалась ко мне на колени.

– Это моя Корделия, – сказала Кэрри. – Я назвала ее в честь бабушки… моей бабушки. Имя, конечно, довольно старомодное, но, по-моему, ей оно подходит. А ты ей нравишься, Вив: моя Корди к кому попало на руки не пойдет.

Я уже собиралась вернуть девочку матери и объяснить, что вовсе не умею обращаться с детьми, но Корделия обняла меня обеими ручонками за шею и прильнула головкой к груди.

– Я ведь почему спросила, сколько ты планируешь здесь пробыть… – снова повернулась ко мне Кэрри. – Если не ошибаюсь, в старшей школе ты занималась в историческом кружке и редактировала нашу классную газету, для которой писала отличные статьи. Не знаю, известно ли тебе, но два года назад городская библиотека Индиэн Маунд сгорела, и восстановить ее мы смогли только сейчас. К счастью, нам помогла «Международная Резиновая Компания», которая перенесла в наш город часть своего производства – она и оплатила постройку нового здания. Нам остается только заново воссоздать библиотечные фонды, однако средств на покупку новых книг пока нет, поэтому мы решили начать с архивов, которые удалось спасти во время пожара. Сейчас уцелевшие материалы хранятся в подвале муниципалитета, но их нужно рассортировать и привести в порядок… Возможно, о них даже можно написать серьезную исследовательскую статью, но это пока дело весьма далекого будущего. Проблема заключается в том, что Историческое общество Индиэн Маунд, членом которого я являюсь, не может заплатить ни гроша людям, которые помогли бы привести архивы в порядок. Нам остается только надеяться, что найдется подходящий человек, доброволец, который… В общем, мы были бы очень, очень благодарны такому человеку. – Кэрри ослепительно улыбнулась. – Весь город был бы благодарен.

– Я… я подумаю, – промямлила я. Предложение Кэрри застало меня врасплох, и я растерялась. – Как только я что-то решу, я сразу тебе сообщу. – Я вдруг поймала себя на том, что машинально поглаживаю спинку ребенка, который, кажется, начал задремывать у меня на руках.

Слегка понизив голос, Кэрри добавила:

– Я слышала о женском скелете, который нашли на вашем заднем дворе. В газете, правда, не было никаких подробностей – должно быть, они и сами ничего толком не знают…

Это было недвусмысленное предложение поделиться этими самыми подробностями, но я была настолько рада, что Кэрри сменила тему, что даже не почувствовала раздражения. Стараясь не потревожить Корделию, негромко посапывавшую в моих объятиях, я сказала негромко:

– Нам самим известно, пожалуй, только то, что эта женщина была молода и что она рожала как минимум один раз. Я передала шерифу образец моей ДНК для сравнения. Возможно, это какая-то моя дальняя родственница, хотя я и не представляю, кем она мне приходится. Какая-нибудь двоюродная или троюродная прабабка?..

Глаза Кэрри широко распахнулись.

– Тогда тебе прямая дорога в наш архив! Быть может, пока ты будешь разбирать старые газеты, ты как раз и наткнешься на информацию, которая тебе нужна.

Я нехотя кивнула.

– Да, наверное, ты права, просто на самом деле я вовсе не думаю, что сравнительный тест ДНК покажет какие-то совпадения. Вряд ли мы с этой женщиной родственники, пусть даже дальние. Судя по тому, что рассказывала мне Бутси, еще ни одна женщина из рода Уокер не пропадала бесследно.

– Я бы на твоем месте поговорила с Матильдой Симмз, – предложила Кэрри. – Быть может, она знает что-то такое, что твоя Бутси забыла или не захотела тебе рассказывать.

На протяжении нескольких мгновений я разглядывала Кэрри и пыталась сообразить, почему имя Матильды Симмз кажется мне таким знакомым.

– С Матильдой? – переспросила я наконец. – С той самой Матильдой, которая столько лет работала у Бутси? Но она давно должна была… я хотела сказать – она, наверное, очень старая!

Я все-таки разбудила Корделию: девочка открыла глаза, но не заплакала. Засунув в рот палец, она принялась играть с моими волосами.

– Да, Матильда – это, можно сказать, наша местная достопримечательность. Кажется, она сравнительно недавно отпраздновала свой сто четвертый год рождения. Ее родные надеются, что она протянет еще несколько лет и попадет в Книгу рекордов Гиннесса, – и, по-моему, у нее есть все шансы. Правда, Матильда почти ничего не видит, но мыслит совершенно ясно и очень многое помнит. Сейчас она живет в доме престарелых «Солнечные поляны» – я работаю там добровольцем, когда моя мама соглашается посидеть с детьми, и каждый раз стараюсь хотя бы немного поболтать с Матильдой. У нее всегда есть что рассказать.

Тем временем Томми вернулся из туалета, таща на спине Бо. Возле стола мальчуган слез на пол, но возвращаться к матери не спешил. Поглядев на детей, которые так и вцепились в меня и брата, Трипп откинулся на спинку своего кресла и ухмыльнулся с довольным видом.

– Похоже, Кэрри, ты нашла себе сразу двух бебиситтеров, – заметил он. – Если будет нужно – обращайся. Думаю, они тебе не откажут.

– Да ладно тебе!.. – смущенно пробормотала Кэрри и, наклонившись, чуть не силой забрала у меня Корделию, которой явно понравилось у меня на коленках, потом протянула руку к Бо. – Ладно, я пойду. Приятно было повидаться. Впрочем, мы еще увидимся вечером в моем кинотеатре – сегодня я сама буду продавать билеты. Ты тоже приходи, – добавила она, обращаясь к Томми.

Мой брат пристально глядел в свой бокал с минералкой. В ответ он только кивнул, не поднимая головы, и мне захотелось дать ему в лоб. Ну как можно быть таким тупым?!

Когда Кэрри уже шагала прочь, маленькая Корделия подняла ручку и помахала мне на прощание, и я почувствовала себя так, словно меня ударило током. Я оказалась не готова к подобному проявлению привязанности и совершенно растерялась. Лишь несколько секунд спустя, когда мне удалось более или менее взять себя в руки, я заметила, что Трипп внимательно за мной наблюдает.

Потом к нам подошел официант, чтобы принять заказы, и следующие несколько минут мы разговаривали только о посевной, о видах на урожай, об ожиданиях и надеждах Томми. Даже когда перед нами поставили заказанные блюда, этот разговор не прекратился, но я уже не принимала в нем участия, вспоминая уютный домашний запах светлых волосиков Корделии и размышляя о том, как много воспоминаний разбудило во мне упоминание о Матильде. То, что она еще жива, стало для меня настоящим потрясением. Старая служанка оставалась, наверное, единственным, что связывало меня с Бутси – и с моим прошлым, и я не переставала гадать, достанет ли у меня мужества ее навестить, чтобы найти ответы на вопросы, которые я предпочла бы даже не задавать.

Подняв голову, я вновь поймала устремленный на меня взгляд Триппа. По его лицу, как обычно, было невозможно что-либо прочесть, но я не сомневалась – он думает о том же, что и я. Обвести его вокруг пальца, усыпить его бдительность было практически невозможно, но я все же постаралась сосредоточиться на спагетти у себя на тарелке. Я старалась думать только о еде, о том, как хорошо снова увидеться с братом, – а еще о том, что у меня есть Кло, что она рядом. От этой последней мысли мне сразу стало легче на душе, и я мысленно пообещала себе сделать все, чтобы и девочке было хорошо со мной.

– Вивьен!

Я подняла голову и посмотрела на мать. Интересно, подумалось мне вдруг, сколько еще времени пройдет, прежде чем она окончательно забудет мое имя? От этой мысли меня охватила паника и иррациональное стремление немедленно что-то предпринять, пока не стало слишком поздно.

– Что?

– Я бы тоже хотела навестить Матильду, Вивьен. Мне нужно кое о чем ее расспросить.

Взгляд Кэрол-Линн был сосредоточенным и ясным, как у абсолютно здорового человека, и я замешкалась с ответом, боясь нечаянно разрушить чары, под действием которых она находилась. Наконец я кивнула:

– О’кей. Я попробую договориться насчет завтра, хорошо?

Теперь мать смотрела на меня, слегка наклонив голову – совсем как посетитель музея, разглядывающий какой-то интересный экспонат.

– Ты остригла волосы, – сказала она. – Тебе идет, только… Хочешь, я попробую сделать тебе «французскую косу»? У тебя красивые скулы, их нужно только слегка приоткрыть, к тому же с косой летом прохладнее. Я знаю, ты больше не даешь мне прикасаться к твоим волосам, но мне все равно хотелось бы… Я так давно тебя не причесывала! Тебя давно не было, и я очень соскучилась.

От этих слов у меня защемило сердце, к глазам подступили слезы, а к щекам прилила кровь. Что́ ей ответить, я не знала, и даже если бы знала, все равно не могла вымолвить ни слова.

– Это Матильда научила меня заплетать волосы. Она очень умная и много знает. – Неспешно улыбнувшись (оказывается, я еще помнила эту ее манеру улыбаться медленно, не торопясь), мать наклонилась ко мне через стол и добавила, заговорщически понизив голос: – …А еще она умеет хранить секреты!

– Какие, например? – выдавила я наконец, припомнив, что́ сказала Кэрол-Линн, когда мы стояли на краю ямы, глядя на белевшие среди корней кипариса ребра и позвоночный столб. «Она не могла вернуться, потому что никуда не уезжала…» И снова, как тогда, в моих ушах зазвучал хриплый грай ворон, обсевших упавшее дерево, а кости черепа дрогнули, превращаясь в призрачное лицо, странно похожее на мое собственное.

Над самым моим ухом раздался голос официанта Рикки, спрашивавшего, не нужно ли нам еще что-нибудь, и наваждение исчезло. Отрицательно качнув головой, я посмотрела на мать и увидела, что ее взгляд снова стал отсутствующим, устремленным в пустоту. И хотя я уже почти привыкла к тому, что Кэрол-Линн смотрит и не видит, сейчас я ощутила, как меня охватывают разочарование, гнев и безнадежность.

Я встала из-за стола и, коротко извинившись, решительно зашагала к дверям дамской комнаты, прижимая к груди сумочку. Навряд ли мне удалось кого-то обмануть, за исключением, быть может, Кэрол-Линн, но мне было все равно. Мне срочно нужна была таблетка, на сей раз – чтобы успокоить мою некстати проснувшуюся совесть.

Глава 17

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. 25 июля 1963

ДНЕВНИК

В прошлые выходные мы с Джимми Хинклем и другими ребятами ездили в Тхулу – купаться в озере Подкова. Я была в моем новом купальнике-бикини, который я тайком от Бутси купила на деньги, заработанные в кафешке для автомобилистов. (Бутси по-прежнему считает, что порядочные девушки должны закрываться от шеи до лодыжек, даже если они идут купаться, а солнце печет так, что на улице можно изжариться в пять минут.) Один из парней захватил транзисторный приемник, и мы танцевали на берегу под веселую музычку. Я танцевала в бикини, и Джимми буквально не сводил с меня глаз.

Честно говоря, я очень боюсь непрозрачной, глинистой воды, боюсь, когда плавающие в ней сомики начинают тыкаться мне в ноги. А еще мне не нравится, когда в воде нельзя разглядеть дно. Я думаю – это потому, что вся наша жизнь такая же, как эта вода: никогда не знаешь, что тебя ждет, но плыть все равно нужно.

Джимми мне очень нравится. Настолько нравится, что, когда все побежали в воду, я закрыла глаза, стиснула зубы и побежала вместе со всеми. И ничего страшного не произошло! Я почти не боялась, хотя тут, наверное, сыграли свою роль пиво и сигареты с «травкой». А еще сколько-то времени спустя мне стало так хорошо, как не было еще никогда в жизни, так что я вовсе позабыла о своем страхе. Я даже научилась нырять с открытыми глазами, хотя никакого особого смысла в этом не было, поскольку, кроме сомиков, я все равно не могла ничего разглядеть. Но потом мы выкурили еще по сигаретке, и мне стало все равно.

Кстати, Джимми дал мне две сигареты с собой, чтобы было легче терпеть ругань Бутси. Думаю, они мне пригодятся. Мне хочется визжать, даже когда она просто находится со мной в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы слушать ее воркотню. После того как Бутси меня ударила, я решила, что больше никогда не буду с ней разговаривать. Она, правда, пыталась извиниться, но сделанного не воротишь.

В последнее время Бутси все чаще заговаривает о том, что мне, мол, надо готовиться, чтобы осенью отправиться в Старквиль, в Миссисипский университет. Я знаю, сама Бутси всегда хотела учиться в колледже, но это не значит, что я должна мечтать о том же. Я и документы-то туда отправила единственно для того, чтобы Бутси от меня отвязалась. На какое-то время это сработало, но теперь она начала рассуждать о том, в какое студенческое общество мне лучше вступить и сколько простынь взять с собой.

Недавно я прочла книгу Бетти Фриден и теперь точно знаю – в моем распоряжении не так много времени, чтобы тратить его на всякие пустяки типа учебы в колледже. Мне нужно как можно скорее начать жить самостоятельной жизнью. Пока я буду корпеть над экономикой и математикой, чтобы уметь правильно рассчитывать семейный бюджет, молодость пройдет, пролетит мимо, а я так и не попробую множества интересных вещей!

Русские только что запустили на Луну женщину-космонавта, губернатор Алабамы поклялся, что в его штате никогда не будет отменена сегрегация цветных, буддийские монахи сжигают себя на углах улиц в каком-то месте под названием Вьетнам… В мире происходит слишком много нового, чтобы я могла позволить себе потратить четыре года, пытаясь заработать к фамилии приставку «миссис», тем более что я вовсе не хочу выходить замуж!

Джимми говорил, что собирается перебраться в Сан-Франциско, куда в позапрошлом году отправился его старший брат. Они там живут вдесятером в одном доме, все по очереди готовят, ходят в магазин и вообще заботятся друг о друге. Джимми сказал – если мне интересно, я тоже могу поехать, места всем хватит. А потом он меня поцеловал, и я сразу решила, что поеду. В конце концов, Сан-Франциско ведь в Калифорнии, то есть достаточно далеко от Миссисипи и от Бутси.

Вчера, когда я сидела под своим кипарисом и курила одну из сигарет Джимми, меня застукала Матильда. Наверное, ей не очень нравится, когда курят «травку», раз она решилась подойти так близко к моему дереву, – она даже позабыла, что боится ду́хов, которые здесь водятся. Правда, Матильда постоянно озиралась, так что, наверное, о ду́хах она все-таки помнила, однако ей все же удалось как-то справиться со своим страхом. Да и бутылочное дерево, которое она посадила неподалеку, все еще на месте, поэтому я сказала, что ей ничто не угрожает, хотя при одной мысли о том, что какой-нибудь дух будет настолько глуп, что полезет в эту глупую бутылку, мне стало так смешно, что я расхохоталась и долго не могла успокоиться.

Потом Матильда сказала, что я оставила в кармане джинсов расписание междугородных автобусов и что она нашла его, когда собралась стирать мои вещи. Ей хотелось знать, что я задумала и знает ли Бутси, что я уезжаю. Лгать Матильде я никогда не умела, поэтому я совершенно честно ответила, что уезжаю с Джимми, и сказала – куда. Матильда только головой покачала. Она сказала, что мой отъезд разобьет моей матери сердце, но я ответила, что у Бутси сердца нет и никогда не было, так что ничего с ней не случится. Вот тут-то Матильда здорово рассердилась, а я еще никогда не видела, чтобы она выходила из себя! Она сказала, мол, если у Бутси нет сердца, то только потому, что она отдала его мне, а потом добавила, что, когда я была маленькой, Бутси уезжала вовсе не из-за меня, – и что только ради меня она в конце концов вернулась.

Ну на это у меня было что возразить. Я так прямо ей и сказала, что, когда я была маленькой, я вовсе не ждала, чтобы моя мама вернулась, что я привыкла к тому, что ее нет, и хотела бы, чтобы так оставалось и дальше. Мне хотелось, чтобы Матильда поняла – Бутси не хочется, чтобы я уезжала дальше Старквиля, не хочется, чтобы я посмотрела мир и узнала его лучше, чем она в свое время, потому что она хочет для меня того же, что и для себя, но не больше. Ну с этим Матильда спорить не стала. Она даже сказала, мол, нет ничего дурного в том, чтобы посмотреть мир и узнать что-то новое, только прежде чем я уеду открывать это новое, я должна как следует понять то, что у меня уже есть.

«Ну и что у меня есть?..» – подумала я. Я видела наш безумный дом, видела сад, в котором вечно нужно что-то сажать, видела мать, которой я была совершенно не нужна. Да, у меня были Матильда, был дядя Эммет и хлопковые поля, но по сравнению с целым миром это сущие пустяки, почти ничто. Я так и сказала, но Матильда ответила, что мне нужно перестать гоняться за призраками, потому что я все равно никогда их не поймаю.

До этого момента она разговаривала со мной, стоя на почтительном расстоянии от дерева, а тут вдруг расхрабрилась, подошла прямо ко мне, выхватила у меня сигарету с «травкой» и растоптала. Я спросила, что это она делает, а Матильда ответила, что тот, кто ищет дорогу в тумане, никогда ее не найдет и что мне нужна ясная голова, чтобы отыскать ответы на все мои вопросы. После этого она повернулась и зашагала к дому, а я только и успела крикнуть ей вслед, что мне нужны вовсе не ответы и что на самом деле я просто хочу, чтобы мои вопросы не причиняли мне столько боли.

Тут Матильда обернулась, чтобы посмотреть на меня, и глаза у нее были грустные-прегрустные. Я думала, она меня пожалеет, но она сказала что-то очень непонятное. Что-то вроде того, что я, мол, сама себя обманываю, пытаюсь спрятать правду от себя самой. Еще Матильда добавила, что хранить секреты – хоть чужие, хоть свои собственные – очень тяжело. Я хотела спросить, чьи же секреты хранит сама Матильда, но я слишком сильно на нее рассердилась и поэтому так и не сказала ей ни слова.

Когда за Матильдой закрылась противомоскитная дверь кухни, я задумалась, что же она имела в виду, когда сказала, что я гоняюсь за призраками, да так ничего и не придумала. Хуже нет, когда кто-то пытается говорить загадками. Сказала бы прямо, в чем дело, а так мне придется до всего доходить самой.

Глава 18

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 1923

Когда я толкнула дверь, ведущую в ювелирную лавку Пикока, над моей головой тоненько звякнул крошечный колокольчик. Раньше его не было – мистер Пикок повесил его специально для Джона, чтобы он знал, когда пришел посетитель. Это было нужно, потому что теперь Джон бо́льшую часть времени проводил в дальней комнате, где у него была мастерская. О новом часовщике, способном починить любые часы или ходики, уже успел узнать весь город, а в последнее время Джон получал посылки с часами даже из других городов. Я сама видела пакет, который прислали ему аж из само́й Саванны. Работы у него было, пожалуй, даже слишком много, но Джон не жаловался, поскольку по-прежнему хотел заработать как можно больше денег – и как можно скорее. Его амбициозность мне, впрочем, импонировала – я вообще не находила в нем черт, которые бы мне не нравились. Кроме того, Джон всегда так многозначительно на меня смотрел, когда говорил о необходимости откладывать деньги, чтобы крепче стоять на собственных ногах, что я невольно начала мечтать о тех временах, когда мы сможем наконец быть вместе.

– Одну минуточку, я сейчас! – донесся до меня из дальней комнаты голос Джона. Я знала, что он в лавке один, так как специально справилась у Сары Бет, во сколько мистер Пикок обычно уходит домой обедать. Дожидаясь Джона, я встала в самом центре комнаты, чтобы лучи солнца из широкой витрины позолотили мои недавно завитые локоны, которые, выбиваясь из-под шляпки, довольно удачно обрамляли лицо. Кроме того, на мне было новое платье, и я была не против, чтобы его он тоже заметил. Строго говоря, платье было не совсем мое, зато его подол едва доставал мне до лодыжек и, следовательно, был слишком коротким, чтобы тетя Луиза разрешила мне носить что-то подобное. Еще на мне были туфли на трехдюймовых каблуках, что тоже вряд ли могло ей понравиться.

Несколько дней назад, когда мы ездили в Джексон, чтобы купить мне новое парадное платье для новогоднего приема у Хитменов (меня пригласили туда в первый раз, поскольку мне уже почти исполнилось семнадцать), я окончательно убедилась, что тетя Луиза не одобряет любые каблуки, способные сделать меня похожей на одну из тех суфражисток, о которых дядя Джо постоянно читает в газетах. Похоже, с тех пор как женщины получили право голосовать на выборах, дядя и тетя каждый день ждут конца света. Лично мне такой подход казался несколько близоруким, поскольку давно известно: миром правит та же рука, что качает колыбель, и никакое избирательное право не способно этого изменить.

В общем, на мне было платье Сары Бет, туфли Сары Бет, а поскольку в последнее время сильно похолодало, я позаимствовала у нее роскошный меховой жакет и фетровую шляпку-«колокол» – точь-в-точь такую, какую я видела на фотографии знаменитой киноактрисы Лилиан Гиш. Я была уверена, что этот наряд делает меня старше и придает мне более искушенный вид. В лавке, однако, было достаточно тепло, а Джон все не шел, поэтому я сняла тонкие перчатки из кожи козленка и засунула в карманы жакета, а потом позволила и самому жакету соскользнуть с моих плеч на пол.

Наконец послышались шаги, и дверь в задней стене лавки отворилась.

– Извините, что заставил ждать. Чем я могу?.. – Тут Джон увидел меня и не договорил, и даже его дежурная улыбка, которую он обычно приберегал для клиентов, превратилась в нечто совсем иное. Он откровенно любовался мною, да и я, что греха таить, не могла на него наглядеться. Как и всегда по рабочим дням, Джон был в белоснежной накрахмаленной сорочке, рукава которой поддерживали специальные резинки, и в светло-сером рабочем фартуке. На шее у него висела на проволочном ободке глазная лупа, светлые волосы были слегка всклокочены, словно он только что ее снял, а из кармана фартука торчал миниатюрный часовой молоточек. В руке Джон держал длинную часовую цепочку.

– Я ждал одного клиента, – проговорил он, останавливаясь в нескольких шагах от меня, – но я рад, что это оказалась ты.

Стараясь скрыть смущение, я несколько раз повернулась вокруг своей оси, так что жемчужное ожерелье, также позаимствованное у Сары, засверкало на солнце, а подол платья взлетел чуть не до колен.

– Тебе нравится мой наряд? – спросила я.

– Еще как нравится! – Джон порывисто шагнул ко мне, на ходу опустив цепочку в карман фартука, где уже лежал молоточек. – Мне понравилось бы все что угодно, лишь бы оно было надето на тебя, – добавил он и, бросив быстрый взгляд в направлении витрины, наклонился, чтобы меня поцеловать. Его губы были мягкими и теплыми, а поцелуй – неспешным и очень, очень приятным.

– Это хорошо, – сказала я, когда сумела наконец отдышаться, – потому что я хочу, чтобы ты пригласил меня на танцы в одно из тех мест, о которых Сара Бет мне все уши прожужжала. Не беспокойся, я хорошо танцую – и фокстрот, и чарльстон, и даже шимми. Во всяком случае, так говорит Сара Бет, а уж она-то, наверное, знает в этом толк.

С той самой ночи, когда нам с Джоном пришлось отвозить мою пьяную подругу домой, я не давала ей покоя, требуя, чтобы она рассказала мне все о забегаловках, в которые ездила: что она там делала и кто там был кроме нее. В конце концов Сара Бет уступила и поделилась со мной кое-какими подробностями. Я слушала ее и не верила, что передо мной – моя ровесница. Нам обеим было по шестнадцать, но казалось, что Сара Бет намного старше и опытнее меня. Правда, она всегда была склонна к авантюрам, но по-настоящему неуправляемой моя подруга стала после того, как ее отправили домой из частного пансиона в Северной Каролине. А вскоре я заметила и кое-что другое: в ее выходках появилась нотка отчаяния, если вы понимаете, что я имею в виду. Казалось, будто ее что-то преследует и она спешит взять от жизни как можно больше до того, как ее разоблачат.

– Сара Бет? Да, в танцах она разбирается, – согласился Джон, и выражение его лица стало вдруг очень серьезным. – Хорошо, я тебя приглашу, но только если ты пообещаешь, что поедешь со мной, а не с Сарой Бет и Уилли.

– Почему?

Он поцеловал меня в кончик носа.

– Я хочу, чтобы у моей девушки было все самое лучшее, поэтому мы с тобой пойдем туда, где есть танцпол. Ну чтобы тебе не пришлось танцевать на столе…

Джон назвал меня «своей девушкой»! Я почувствовала, что краснею, и широко улыбнулась, стараясь скрыть смущение.

– Может, сегодня вечером? – предложила я. – Я как знала – оделась получше. Что скажешь?

Вместо ответа Джон запрокинул голову назад и расхохотался.

– Что тут смешного?

– Ты. И твое неподражаемое рвение, конечно. Ты – как щенок, которому все интересно, и поэтому он всюду лезет. Тебе надо научиться терпению, Аделаида.

Сложив руки на груди, я нахмурилась и состроила сердитую гримасу.

– Что такое?! Ты, кажется, назвал меня… собакой? И потом, что ты можешь знать о терпении?

Джон окинул меня задумчивым взглядом, потом шагнул к стеклянным дверям лавки и повернул табличку «Закрыто» надписью на улицу. Потом он протянул руку, и я без колебаний сжала его пальцы в своих.

– Идем, я хочу тебе кое-что показать.

Джон провел меня в глубь лавки – в свою мастерскую. Там я еще не бывала, хотя в лавку заходила достаточно часто. Мастерская оказалась крошечной каморкой без окон. Вдоль стен тянулись стеллажи, с которых доносилось многоголосое тиканье. Приглядевшись, я увидела настенные, каретные, каминные и карманные часы всех фасонов и размеров. На длинном рабочем столе тоже громоздились часы, большинство из которых были частично разобраны. Стол освещали две сильные лампы, а на спинке стула висел пиджак Джона. Эта последняя деталь заставила меня почувствовать себя так, словно он позволил мне одним глазком заглянуть в свою частную жизнь, точнее – в ту ее часть, в которую он до сегодняшнего дня меня не допускал. Теперь же Джон как будто показывал мне, что больше ничего от меня не скрывает, и у меня потеплело на сердце.

– Смотри, – сказал Джон, слегка подталкивая меня к рабочему столу. Там, на небольшом свободном участке, на прямоугольном кусочке зеленой фланели размером с дамский носовой платок, лежали очень красивые дамские часы-кулон. Задняя часть корпуса была эмалевая – белые цветы на темно-красном фоне, обрамленные золотым ободком с растительным орнаментом. Когда же Джон открыл крышку, я увидела тот же узор и на безеле. Цифры на белом эмалевом циферблате были красными, а деления – черными; черные стальные стре́лки отливали синевой, как вороненый ствол дядиного ружья.

– Эти часы принадлежали женщине, которая погибла на «Титанике», – объяснил Джон. – Ее сестра прислала их мне для ремонта, потому что она хочет носить эти часы в память о погибшей родственнице. – Он немного помолчал, потом добавил: – Знаешь, почти во всех старых часах есть что-то… особенное. Во-первых, за ними, как правило, стоит история нескольких поколений, а во-вторых… во-вторых, они как бы напоминают: тем, кто живет только сегодняшним днем, времени всегда не хватает, зато у тех, кто стремится к чему-то, что лежит за далеким горизонтом, в распоряжении вечность.

Его взгляд сделался печальным и каким-то далеким, и я легко прикоснулась к его руке, стараясь хоть как-нибудь его утешить.

– Это, наверное, самые красивые часы, какие я только видела! – проговорила я тихо, словно боясь нарушить мерный ход времени, который отмеряли тикающие вразнобой часы на полках.

Джон негромко вздохнул, потом перевернул часы и вскрыл корпус, обнажив механизм.

– Для меня самое прекрасное в этих часах – вот это, – сказал он. – Анкер, ангренаж, балансир… Каждая из этих деталей настолько близка к совершенству, насколько это возможно, иначе часы просто не пойдут.

Высокие напольные часы, прислоненные к стене, печально пробили несколько раз, но я заметила, что время на них было выставлено неправильно. Должно быть, Джон до них еще не добрался.

– У моей матери, – сказала я, – были часы на браслете – она давала мне ими поиграть, когда я была маленькая. Не знаю, куда они запропастились – среди тех вещей, которые нам пришлось продать мистеру Пикоку, их не было. Быть может, они до сих пор у тети Луизы – где-то спрятаны.

Джон нежно коснулся моей щеки.

– Спроси у нее. Если они сломались, я их починю. Ты сможешь их носить, и тогда тебе будет казаться, что твоя мама по-прежнему рядом.

Я затрясла головой.

– Не хочу! Не хочу, чтобы она была рядом!

Он осторожно положил часы-кулон обратно на зеленую фланель.

– Когда отец отправил меня сюда, к родственникам, я очень на него разозлился. Мне потребовалось много лет, чтобы понять: он поступил так, потому что любил меня, потому что хотел оградить меня от опасности и дать мне возможности, которых у меня не было бы, останься я в Миссури. Я не знаю, что сделала твоя мать, но, быть может, она решилась на это потому, что любила тебя. И точно так же я не могу сказать, что́ ею двигало, но, быть может, твоей маме не хотелось, чтобы ты всю жизнь видела перед собой женщину, которая оказалась не способна справиться со своим горем.

Я невольно отстранилась. Его слова эхом отдались у меня в голове, но я по-прежнему не допускала и мысли, что Джон может быть прав. Спеша переменить тему, я сказала:

– А почему ты предпочел чинить часы вместо того, чтобы, к примеру, работать на ферме?

– Мой дед был часовщиком – еще в Германии. У отца в Миссури тоже была маленькая часовая мастерская, он и научил меня всему, что знал сам, точно так же, как в свое время его научил мой дед. Я надеюсь, что когда-нибудь у меня будет сын, которому я смогу передать все, что знаю… – Он задумчиво покачал головой. – Наследственность… она существует, можешь мне поверить. И это – нечто большее, чем просто цвет волос и способности к математике.

Я хотела сказать ему, что он, скорее всего, заблуждается, но осеклась, вспомнив, как в раннем детстве я сама ходила по нашему саду следом за матерью, с удовольствием заучивая названия растений и цветов, и даже пыталась что-то сажать – не потому, что мне хотелось вырастить бамию или томаты, а просто потому, что мне нравилось прикасаться руками к нагретой солнцем влажной, плодородной земле.

Колокольчик у входной двери неожиданно звякнул, и мы оба вздрогнули – ведь Джон повесил на нее объявление «Закрыто», и мы чувствовали себя в безопасности. Я едва не запаниковала, думая, что мистер Пикок вернулся раньше обычного, но это был не он.

– Мистер Ричмонд? – донесся из зала приятный мужской голос. Мне он был незнаком, но Джон, похоже, его узнал, поскольку по его лицу скользнула какая-то тень. Бросив быстрый взгляд в сторону двери, ведущей из мастерской в лавку, он повернулся ко мне:

– Тебе придется уйти, Аделаида, да поскорее. В зале не задерживайся и по сторонам не смотри, ступай прямо к двери. Ты поняла? Прямо к двери и на улицу!

– Но…

Но Джон уже подталкивал меня к выходу из мастерской. Оказавшись в лавке, я направилась прямо к выходу, как он и просил, однако любопытство оказалось сильнее меня, и я исподтишка взглянула на пришельца. Он был невысок, но очень широк в плечах. Могучая грудная клетка напоминала бочонок, руки и короткие, словно тумбочки, ноги были толстыми и, по-видимому, очень сильными. На незнакомце была широкополая шляпа, которую он почему-то не снял, но я была почти уверена, что волосы у него черные, как вороново крыло, а смуглая кожа имела редкий в наших местах оливковый оттенок. Темно-синий в полосочку костюм явно был очень дорогим (хотя и не таким дорогим, как у мистера Хитмена) и сидел на нем как влитой.

Я почти достигла двери, когда мужчина шагнул вперед, преградив мне путь. Сняв шляпу, он улыбнулся.

– Прошу прощения, мисс, но мы, кажется, незнакомы.

– Мне нужно домой, – запинаясь, пробормотала я. – Меня ждет тетя…

– Меня зовут Анджело Берлини, – продолжал мужчина как ни в чем не бывало. – Я – деловой партнер мистера Ричмонда.

– Оставь ее, Анджело, – произнес за моей спиной Джон, и в его голосе прозвучали резкие нотки, каких я раньше не слышала. – Пусть идет. Она не имеет к нашим делам никакого отношения.

Я не понимала, что происходит, и мне хотелось только одного – чтобы все это поскорее закончилось, поэтому я сказала:

– Я – мисс Аделаида Боден. Очень приятно с вами познакомиться, мистер Бел… Берлини, но я действительно очень спешу.

– Мне тоже очень приятно, мисс Боден. – Он отступил от двери, давая мне пройти. – Надеюсь, что в следующий раз вы не будете так торопиться, и мы сумеем узнать друг друга получше.

Джон молча шагнул вперед и распахнул передо мной дверь (на этот раз звяканье дверного колокольчика показалось мне таким же неуместным, как сорняки в нашем саду). Едва я переступила порог, как дверь за мной захлопнулась, а жалюзи опустились, так что я даже не успела ничего спросить.

Стоя спиной к двери, я пыталась отдышаться и унять сердцебиение, когда вдруг заметила на тротуаре на другой стороне улицы – прямо напротив ювелирной лавки – знакомую фигуру. Это был негр Леон – тот самый человек, которого мы с Джоном видели на плантации Эллиса. Тогда Джон назвал его по имени, значит, они были знакомы, хотя я и не представляла себе, что может их связывать.

Леон меня тоже заметил. Несмотря на холод, шляпы на нем почему-то не было, поэтому он просто поднес два пальца к виску и кивнул. До него было довольно далеко, но мне показалось, что он как-то странно улыбнулся – словно знал что-то такое, о чем я даже не догадывалась.

Не отвечая на приветствие (еще чего не хватало!), я развернулась и зашагала прочь так быстро, как только могла. На ходу я продолжала гадать, что все это может значить, поэтому, только основательно замерзнув, я осознала, что меховой жакет Сары Бет так и остался на полу в магазине мистера Пикока.

Глава 19

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

В девять утра я была уже одета и готова ехать к Матильде. Кора до вечера была занята в школьном медиацентре, поэтому мы были только втроем: я, Кэрол-Линн и Кло. Кло, правда, требовала, чтобы ее оставили дома – ей хотелось поискать во дворе еще какие-нибудь зарытые много лет назад кости, но именно поэтому я и сказала, что она обязательно должна ехать с нами.

Спальни Кэрол-Линн и Кло оказались пусты, но меня это не удивило. За последние дни они успели выработать привычку вставать довольно рано. После совместного завтрака обе отправлялись на задний двор или в сад; там Кло, театрально размахивая руками и напуская на себя зловещий вид, указывала «подозрительные места», где, по ее мнению, могут быть закопаны другие тела; мать с отсутствующим видом внимала этим «откровениям». Во время одной такой экспедиции они перетащили обратно на веранду сломанные качели (впрочем, буквально через день или два Томми приделал к ним новые цепи), а зеленые садовые стулья поставили на те места, где они стояли при Бутси. Время от времени я заставала их в саду, где они сидели на этих стульях перед заросшими сорняками клумбами, отчего меня не покидало ощущение, будто я в этом доме – единственная, кто не видит ярких цветов и не ощущает их разлитого в воздухе благоухания.

Я как раз выходила из кухонной двери, когда засигналил мой мобильник. Прежде чем я сумела извлечь его из недр сумочки, аппарат прозвонил еще дважды. Я взглянула на экран, и… Трах!!! Дверная ручка выскользнула из моих пальцев, и дверь захлопнулась с таким грохотом, что казалось – задрожал весь дом.

– Алло? – сказала я в микрофон с уверенностью, которой на самом деле не ощущала.

– Черт тебя возьми, Вивьен, ты что, спятила?!

– Привет, Марк. Наконец-то ты позвонил… – Мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы мой голос звучал достаточно твердо.

– Слушай, я не шучу! Еще немного, и я позвонил бы в полицию и потребовал, чтобы тебя арестовали. Это и сейчас не поздно сделать, так что, будь добра, объясни мне внятно и аргументированно, что́ моя дочь делает в этой твоей Поросячьей Заднице!

Я на мгновение нахмурилась, гадая, как вышло, что Марк и Кло так одинаково ошиблись с названием моего родного города. Впрочем, рассудила я, ничего удивительного тут, наверное, нет: в конце концов, Кло – дочь своего отца. Правда, их общение всегда носило довольно поверхностный характер, но ведь для того, чтобы научиться плохому, много времени не требуется.

– Ты уехал, – начала я, – а Кло было скучно и одиноко. В школе начались каникулы, все ее подруги разъехались, и… Можешь не верить, но она сама решила прилететь сюда. Я честно выполняла все условия судебного предписания – я не звонила Кло и не пыталась связаться с ней иным способом. Просто в один прекрасный день твоя дочь позвонила мне из аэропорта Джексона и попросила ее оттуда забрать. Мне пришлось поехать… Не могла же я оставить ее там одну?

– Ладно, допустим, так и было, но это ничего не меняет. В общем, если в самое ближайшее время ты посадишь ее на рейс до Лос-Анджелеса, я, так и быть, не буду извещать полицию. Имельду я предупрежу, она ее встретит.

Я набрала в грудь побольше воздуха, надеясь справиться с подступающей паникой.

– Марк, послушай… Разреши ей остаться хотя бы до конца твоего медового месяца! Кло уже освоилась, ей здесь хорошо. Если хочешь, я устрою ее в местную школу… или организую для нее домашнее обучение. У меня как раз есть знакомая учительница, она на пенсии и могла бы заниматься с Кло по основным предметам… – Тут я мысленно попросила прощения у Коры за то, что заочно сосватала ее в репетиторы к неуправляемой девочке-подростку.

– Ты по-прежнему принимаешь таблетки, которые я тебе прописал?

«Моя жена страдает зависимостью!» Эти слова, неоднократно звучавшие в офисе адвоката Марка, все еще жалили, да так больно, что у меня перехватило дыхание. На мгновение я зажмурилась, и мне показалось – я стою в утлой лодчонке, под тонким днищем которой ворочается и дышит океанская бездна. В Калифорнии я часто видела океан и ненавидела его всей душой, ненавидела его бескрайнюю синеву и прозрачные волны, которые так и норовят вытолкнуть тебя на глубину. То ли дело родные, глинисто-бурые воды грязнухи Миссисипи… Но Марк настоял, чтобы я научилась ходить под парусом; он утверждал, что так я сумею скорее преодолеть страх перед открытой водой. С грехом пополам я выучилась управлять виндсёрфом, но океан так и не полюбила. Сейчас я вспомнила эти свои занятия, вспомнила, как волны перекатывались через доску и мои босые ноги, и вновь почувствовала прилив отчаянной, безрассудной смелости. Не успев как следует обдумать свои слова, я выпалила:

– Я перестану. Сегодня. Я не приму больше ни одной таблетки, если ты разрешишь Кло остаться.

– Ты не сможешь, Вивьен, и ты сама это знаешь. Сколько раз ты собиралась бросить, и что из этого вышло? Ничего! Нет уж, я не хочу, чтобы моя дочь находилась в обществе… наркоманки.

«Отец, который за столько дней даже ни разу не позвонил дочери, конечно, куда лучше!..» – подумала я, но промолчала. Усилием воли взяв себя в руки, я сказала:

– Пожалуйста, Марк!.. Обещаю, что на этот раз я действительно брошу. Ну а если у меня не получится, тогда… тогда я отошлю Кло обратно в Лос-Анджелес.

– Но зачем это тебе, Вив? Почему ты так хочешь, чтобы она осталась с тобой?

Однажды, очень давно, Бутси сказала мне: «Каждому человеку хочется, чтобы его кто-нибудь любил. Я люблю тебя и Томми больше всех на свете. Когда тебе будет грустно и одиноко или когда тебе будет казаться, что твой путь никуда не ведет, – вспомни об этом». Я помнила Кло пятилетней, когда она хвостиком ходила за мной и очень боялась оставаться одна; помнила восьмилетней малышкой со смешными косичками, которая боялась грома, но любила дождь; помнила одиннадцатилетней девчушкой, которая вместе со мной плакала над моим любимым фильмом «Мой пес Скип». Я не знаю, как это случилось, но факт оставался фактом: я любила Кло больше всех на свете, и вовсе не потому, что ее больше некому было любить. И не потому, что каждый раз, когда я смотрела на нее, то видела перед собой брошенного, несчастного, озлобленного ребенка, каким я сама была когда-то. Я полюбила ее потому, что она была достойна самой сильной любви, вот и все. Не знаю, любила ли меня Кло «больше всех», но для меня это не имело значения.

– Потому что… потому что она мне небезразлична, – проговорила я, не зная, в каких еще словах выразить свои чувства к Кло так, чтобы Марк меня понял.

Марк фыркнул.

– Единственная вещь, которая тебе небезразлична, – это твои таблетки.

Мне пришлось зажать себе рот рукой, чтобы не заорать на него. Увы, в глубине души я подозревала, что он может быть прав.

В трубке на заднем плане послышался женский голос, потом Марк что-то сказал, отвернувшись от аппарата или прикрыв микрофон рукой. Наконец он снова обратился ко мне:

– Моя молодая жена говорит, что я должен быть с тобой помягче. Так и быть, придется пойти тебе навстречу… – Он немного помолчал, явно желая меня помучить. – Кло может остаться у тебя, пока мы не вернемся, то есть до пятнадцатого мая. Не исключено, что мы немного задержимся: нам хотелось бы посмотреть Европу и побывать на Ривьере, но… это мы решим по ходу дела. Со школой я, так и быть, разберусь сам, но все остальное на тебе. Главное, постарайся не беспокоить меня по пустякам. И еще – я хочу, чтобы твой лечащий врач ежедневно проводил тесты на наркотики и отсылал результаты в мой офис. Имей в виду, если у тебя снова возникнут проблемы с таблетками, мне сразу об этом сообщат, и тогда… Да, анализы начнешь сдавать уже с завтрашнего дня. Один положительный результат, Вив, и Кло тут же отправляется обратно в Лос-Анджелес – это не обсуждается.

Я так сильно стиснула пальцы, что едва не раздавила телефон.

– Почему ты так хочешь, чтобы я перестала принимать таблетки?

– Я ничего такого не хочу. Просто я знаю, что ты не сможешь.

На заднем плане снова зазвучал женский голос. Марк о чем-то непринужденно беседовал с женой, а я, с трудом сдерживая клокочущую в груди ярость, терпеливо ждала, пока он соизволит снова заговорить со мной. Наконец он сказал:

– Ну что, договорились?

– Д-да… – с трудом выдавила я.

– Ну и славно.

– Хочешь… хочешь, я позову к аппарату Кло? Она где-то тут, тут, рядом, и если ты подождешь минуточку…

Но он уже дал отбой, и на линии воцарилась тишина.

Дрожащими руками я налила себе чашку черного кофе из кофейника и залпом выпила. Кофе был почти холодным – должно быть, Томми сварил его еще до рассвета, но мне было наплевать. Мне был необходим кофеин, чтобы проснуться и преодолеть сильнейшее желание убежать наверх и с головой накрыться одеялом.

После непродолжительных поисков я обнаружила Кло и Кэрол-Линн на вершине древнего индейского кургана, который стал частью местного ландшафта задолго до того, как семейство Уокер сделалось владельцем этого участка земли. Курган в незапамятные времена насы́пали индейцы, населявшие эту часть американского континента. Теперь от их цивилизации осталось лишь несколько десятков изрядно оплывших холмов с плоскими вершинами, которые то там, то сям возвышались над плоской равниной. Время от времени в наших краях появлялись группы ученых и студентов из самых разных университетов страны. Каждый раз они привозили с собой все более совершенную аппаратуру, с помощью которой собирались узнать, какие сокровища могут храниться в недрах древнего кургана, но даже если там когда-то и было что-то ценное, оно, скорее всего, давным-давно рассыпалось в прах или было выкопано и украдено. Наш курган даже получил официальное название «Курган Уокеров», но я никогда этим не гордилась и не считала его чем-то действительно принадлежащим нашей семье. Он вообще не принадлежал к нашему миру. Это был реликт древней культуры, которая оказалась стерта с лица земли, памятник чему-то безвозвратно утраченному, а нам… нам и без того хватало потерь.

Кло и моя мать лежали на земле лицами вверх и соприкасаясь головами, словно сиамские близнецы. Глаза у обеих были закрыты, словно они к чему-то прислушивались. Во всяком случае, мои нетерпеливые шаги (а я действительно начинала злиться из-за того, что мне пришлось их искать) они услышали сразу.

– Тише! – прошипела Кло, не открывая глаз. – Мы пытаемся услышать, что говорит земля.

– Земля говорит, что мы должны были выехать еще полчаса назад, – отрезала я. – Так что кончайте валять дурака и марш к машине, иначе мы вообще никуда не поедем.

– Ты слышала, Джо-Эллен? – проговорила моя мать, также не открывая глаз. – Слышала, как она рокочет?

Кло зажмурилась еще крепче.

– Я ничего не слышала, потому что Вивьен бубнила мне над ухом.

Губы Кэрол-Линн изогнулись в легкой улыбке.

– Вивьен не любит слушать землю. Она способна полежать спокойно минут десять, не больше… да и то только если захочет подровнять загар на ногах. У нее всегда было шило в попе – вечно она спешит, торопится, думает о том, что будет дальше.

– Шило в попе? – Кло рассмеялась.

Моя мать тоже захихикала, и вскоре обе хохотали уже во все горло, словно пресловутое шило было самой смешной вещью на свете. Сама я, впрочем, тоже не выдержала, и мои губы сами собой расплылись в пародии на улыбку, которая, однако, сразу погасла, когда я вспомнила один случай, который произошел со мной много лет назад. Мне тогда было лет пять, и мы с матерью лежали на этом же самом месте, пытаясь услышать, что говорит нам земля. Но вместо голоса земли над нами вдруг зазвучал голос Бутси, пришедшей сказать, что Кэрол-Линн звонит какой-то парень, который выговаривает слова как янки. Моя мать сорвалась с места – даже сандалии не надела – и умчалась в дом. Я долго ждала, пока она вернется, но так и не дождалась. В конце концов за мной пришла Бутси, она позвала меня ужинать и, между прочим, сказала, что Кэрол-Линн снова уехала. Тогда я вскочила, схватила ее сандалии и, размахнувшись что было сил, зашвырнула подальше в болото.

Сейчас я прижала кончики пальцев к вискам, чувствуя приближение очередного приступа мигрени.

– Идемте, – сказала я. – Нам и в самом деле пора.

Кэрол-Линн перестала смеяться.

– Куда мы едем?

– Навестить Матильду.

Мать озадаченно нахмурилась.

– Разве она переехала?

Кло легко вскочила, потом протянула руку, чтобы помочь Кэрол-Линн подняться.

– Я еще незнакома с Матильдой, – сказала она. – Поэтому мы к ней и едем…

Слегка опираясь на протянутую руку, Кэрол-Линн поднялась с земли с проворством девочки-подростка и благодарно улыбнулась Кло, а я почувствовала болезненный толчок в самое сердце и поскорее отвернулась. Когда моя мать в последний раз улыбалась мне? Я честно пыталась вспомнить, но так и не смогла.

Оказавшись возле машины, я открыла дверцу и наклонила сиденье, чтобы Кло могла сесть назад. Кэрол-Линн скептически оглядела мой старый, покрытый дорожной грязью и пылью десяти штатов «Ягуар» и спросила:

– А Бутси с нами поедет?

В висках у меня загрохотали отбойные молотки. Я уже открыла рот, чтобы сообщить матери, что́ на самом деле случилось с Бутси, но Кло меня опередила.

– Мы заберем ее по дороге, – сказала она, опуская переднее сиденье, чтобы Кэрол-Линн тоже могла сесть.

Моя мать снова нахмурилась.

– А куда мы едем?

– Повидаться с Матильдой. Она теперь живет в другом месте, а мы едем к ней в гости.

Мне оставалось только удивляться находчивости Кло и ее терпению. Садясь за руль, я встретилась с ней взглядом в зеркальце заднего вида и только головой покачала. Либо она умела притворяться лучше, чем полагается двенадцатилетнему ребенку, либо ее запасы терпения и сочувствия были поистине неистощимыми.

Мне пришлось напомнить Кэрол-Линн о необходимости как следует закрыть дверцу и пристегнуться. К счастью, спорить и препираться она не стала, и мы наконец тронулись. Почти сразу я включила автомобильный приемник, настроенный на спутниковую ретро-волну, которую я слушала по пути из Лос-Анджелеса. Музыку шестидесятых я полюбила только в старших классах, когда меня частенько подвозил в школу Трипп, всегда отличавшийся довольно оригинальным музыкальным вкусом. В те времена ему нравились буквально все стили – кроме тех, которые были популярны в данный момент, поэтому мне приходилось слушать и оркестровую музыку сороковых, и блюзы, и ранний рок-н-ролл, и много чего еще. Тогда я нередко издевалась над его музыкальными пристрастиями, но сейчас первые три кнопки моей магнитолы были настроены на станции, которые передавали, соответственно, музыку шестидесятых, музыку сороковых и блюзы.

Разумеется, Триппу я в этом признаваться не собиралась.

По радио «Пятое измерение» исполняло свои песни знаменитый «Аквариус». Я уже хотела выключить приемник, поскольку моя головная боль плохо сочеталась с музыкой, но тут Кэрол-Линн неожиданно начала подпевать. У нее был сильный, чистый голос, который прекрасно подходил для исполнения именно этой композиции, но куда больше меня поразило, что мать отлично помнила все слова.

Какое-то время спустя я снова посмотрела в зеркальце заднего вида, гадая, почему Кло до сих пор не попыталась переключить приемник на волну, передающую современные хиты. Она проделывала это регулярно с тех пор, как пошла в первый класс, и я стала возить ее в школу. С тех пор мне почти никогда не удавалось спокойно послушать музыку, которая мне нравилась, но сегодня Кло обошлась даже без своей обычной гримасы, которую она пускала в ход в подобных случаях. Вместо этого она вдруг стала… подпевать моей матери.

Раздался резкий автомобильный гудок, я пришла в себя и обнаружила, что заехала левыми колесами на встречную полосу. Резко рванув руль, я вернулась на свою половину шоссе, не без труда разминувшись со встречной машиной.

– Откуда… ты знаешь эту песню? – спросила я, немного отдышавшись.

Кло закатила глаза.

– Прошлым летом Хейли участвовала в постановке мюзикла «Волосы» в любительском театре. Она заставила меня смотреть его не меньше шести раз, вот я и выучила слова.

Кэрол-Линн продолжала петь, Кло снова присоединилась к ней, а потом и я стала им подпевать просто для того, чтобы не чувствовать себя отверженной.

Кора объяснила мне, как добраться до «Солнечных полян». Как и большинство деловых предприятий Индиэн Маунд, пансионат для престарелых стоял по правую сторону от шоссе № 82. Глядя в лобовое стекло, я видела, как справа от дороги поля, по которым медленно ползли ярко-красные и зеленые механические сеялки шириной в восемь, а то и десять рядов, постепенно уступают место фастфудовским забегаловкам и мотелям. Эти малопочтенные заведения мало изменились с тех пор, когда я была здесь в последний раз: кое-где, правда, сменились вывески, но сами здания остались прежними, разве что выглядели они теперь еще более ветхими и облезлыми. И все же видеть их мне было приятно – так человек любит и помнит каждую царапинку на крышке любимого антикварного стола.

Песня по радио кончилась, и Кло замолчала, разглядывая тянущийся за окном урбанистический ландшафт, состоящий из домов постройки середины прошлого века – с новенькими крышами из еврошифера и старомодными дверями с тремя расположенными по диагонали ромбическими окошками. Сидевшие на лужайках и на верандах домов люди махали вслед нашей машине, а мы с Кэрол-Линн махали руками в ответ. Я проделывала это совершенно автоматически, не отдавая себе отчета в собственных действиях, и спохватилась, только когда Кло спросила:

– Кто все эти люди? Твои знакомые?

– Нет. Просто люди.

– Тогда почему они машут нам, а мы – им?

Я пожала плечами:

– Даже не знаю. Так здесь принято, только и всего. Южане вообще славятся вежливостью и гостеприимством. Зайди в любой дом, и ты узнаешь…

Я осеклась. Кло приподняла брови с таким видом, что мне сразу стало ясно: она абсолютно уверена, что весь Юг населен сумасшедшими. После этого она снова стала смотреть в окно, и остаток пути мы проехали молча.

Несмотря на свое название, пансионат «Солнечные поляны» представлял собой двухэтажное кирпичное здание, стоявшее посреди небольшой асфальтированной парковки. Четырехскатная крыша придавала ему сходство со старой гостиницей для автомобилистов – не хватало только неоновой вывески «Свободно». Впрочем, Кора сразу предупредила меня, что убогий вид с лихвой компенсируется заботливым персоналом и наличием всех основных удобств.

На первом этаже мы расписались в книге посетителей, после чего нас направили к лифту. Обстановка в коридорах и холлах была небогатой и довольно старой, но выстланные светлым линолеумом полы сверкали чистотой, а на недавно выкрашенных стенах висели в рамках написанные маслом картины – в основном цветы и пейзажи. Разглядывая одну из них вблизи, я увидела, что картина подозрительно напоминает стандартный набор для творчества из серии «Раскрась по цифрам», но решила даже мысленно воздержаться от критики, поскольку она могла была результатом досуга кого-то из обитателей пансионата.

– Чем это воняет? – проговорила Кло, брезгливо морща нос. В воздухе действительно витал легкий запах дезинфицирующей жидкости, лечебного крема и столовой, но он не был ни навязчивым, ни откровенно неприятным, поэтому я лишь удостоила Кло взгляда, каким Бутси, бывало, награждала меня, когда мне доводилось сморозить глупость. Этого хватило, чтобы Кло если и не переменила мнение, то, по крайней мере, воздержалась от дальнейшего нытья – мол, что это за помойка и куда вы меня притащили.

Пройдя по длинному коридору, вдоль стен которого тянулись металлические перила, а вместо ступенек были сделаны пандусы, мы остановились у двери в самом конце. Убедившись, что это и есть номер 106, который был нам нужен, я постучала.

Дверь нам открыла невысокая, полноватая женщина в брюках цвета хаки и голубой медицинской блузке. Приветливо улыбнувшись, она сказала:

– Привет, я – Джанетта Мур. А вы, вероятно, Вивьен?.. Проходите. Кора предупредила, что вы заедете сегодня утром.

И, взвизгнув тапочками по линолеуму, она распахнула дверь во всю ширину, пропуская нас внутрь.

Комната с единственной кроватью, которую занимала Матильда, была не слишком большой, но я сразу поняла, что кто-то приложил немалые усилия, чтобы она выглядела по-домашнему уютно. В углу стояло старое зеленое кресло с откидной спинкой, а рядом, на маленьком столике, я увидела множество фотографий в рамках. На стенах висели вышитые вручную коврики, кровать и спинка кресла были задрапированы вязаными шерстяными покрывалами пестрой расцветки, на широком подоконнике теснились цветочные горшки с высаженным в них плющом. Прямо напротив окна стоял на тумбочке портативный проигрыватель, очень похожий на тот, который хранился сейчас в стенном шкафу в моей спальне и который когда-то принадлежал моей матери. На полу рядом лежала стопка виниловых пластинок. С конверта самой верхней улыбалось нам лицо, которое нельзя было не узнать: Элвис.

– Мы ждали вас немного раньше, – сказала Джанетта, подводя нас к кровати. – Обычно в это время мисс Матильда отдыхает, но сегодня она сказала, что не будет спать, пока вы не появитесь. Все утро она была очень взволнована, и… словом, постарайтесь ее не очень утомлять. Сейчас я вас оставлю, чтобы вы могли поговорить без помех. Если я вам зачем-то понадоблюсь, просто выйдите в коридор и позовите меня, о’кей?..

Она вышла. Я проводила ее взглядом и только потом повернулась к изголовью кровати, где сидела, со всех сторон подпертая подушками, крошечная темнокожая старушка, одетая в белоснежную ночную сорочку с кружевами. С тех пор как я видела Матильду в последний раз, она как будто стала еще меньше, словно каждый прожитый год забирал в качестве платы по фунту ее плоти. Тонкие, как сухие веточки, пальцы сжимали край одеяла, а волосы – уже не черные, а пепельно-серые, – были, как всегда, собраны на затылке в пучок. Только глаза Матильды показались мне незнакомыми. Они словно подернулись молочно-белым туманом, отчего казалось, что столетняя женщина смотрит теперь исключительно внутрь себя. Только сейчас я вспомнила, что Матильда ослепла; Кора говорила мне об этом, но я то ли пропустила ее слова мимо ушей, то ли не ожидала, что слепота Матильды будет столь явной. Потом я подумала о фотографиях в углу на тумбочке и попыталась представить, как Матильда командует Коре или Джанетте, какую куда поставить, чтобы впоследствии она могла найти каждую ощупью.

– Матильда! – воскликнула Кэрол-Линн и двинулась к кровати как человек, долго блуждавший в лабиринте и наконец увидевший перед собой выход. Упав рядом с кроватью на колени, она сжала хрупкие пальцы старухи. – Это я, Кэрол-Линн. Я вернулась!

Свободной рукой Матильда прикоснулась к ее волосам.

– Да, птичка моя, ты вернуться, чтобы остаться навсегда. Как ты и обещать. – Ее голос был тонким и слабым, но все еще сохранял напевные интонации, которые я хорошо помнила по тем временам, когда Матильда пела мне на ночь печальные негритянские колыбельные.

– Я ведь вернулась, правда? – повторила Кэрол-Линн с интонациями ребенка, который твердит одно и то же в наивной уверенности, что сказанные много раз слова каким-то волшебным образом станут правдой.

Потом я задумалась – а что, если моя мать уже бывала здесь с Бутси? В этом не было ничего невозможного, как не было ничего невозможного в том, что она уже произносила те же самые слова. Матильда, однако, ничего не сказала и только закрыла невидящие глаза, ласково гладя Кэрол-Линн по голове. Она уже пережила многих своих родных, в том числе мужа и сына, и я решила, что, возможно, именно благодаря этому старая негритянка обрела смирение и покой, научившись принимать неизбежное как… как неизбежное. Чему быть, того не миновать, так, кажется, говорила когда-то Бутси.

Кло рядом со мной попятилась, и я, не глядя, протянула руку, чтобы ее удержать, но девочка либо вовсе не видела моего жеста, либо намеренно его игнорировала. Еще несколько мгновений я тянулась к Кло, потом снова опустила руку вдоль тела.

Матильда повернулась в нашу сторону, она словно вглядывалась в нас своими незрячими глазами.

– Кого это ты привести с собой, Кэрол-Линн?

Мне не хотелось, чтобы мать представила Кло как Джо-Эллен, поэтому я поспешила заговорить первой:

– Это я, Вивьен. Я привела с собой мою приемную дочь Кло.

Моя мать отодвинулась, чтобы сесть в ногах кровати. Матильда широко развела руки, и я порывисто бросилась вперед. Через мгновение я была уже в ее объятиях. Я прижималась к старой негритянке так крепко, словно она была моим прошлым – тем самым прошлым, которое я хотела вернуть. И – вот странно! – пока я чувствовала прикосновение ее сухих и тонких, почти бесплотных пальцев к своей коже, я почти верила, что это возможно.

Наконец Матильда отпустила меня, и я слегка отстранилась. Ее пальцы нашли мое лицо и погладили по щеке, по которой текли непрошеные слезы.

– Ты стать намного красивее, Вив. Я всегда говорить, ты чем старше – тем красивее. Ты теперь замуж?

– Была, но… У нас как-то не сложилось, – сказала я, думая о Кло, которая стояла позади меня и напряженно ловила каждое слово.

– Значит, ты тоже вернуться. – Это не был вопрос, но не было и утверждение. Матильда словно повторяла слова, которые произносила уже много, много раз. – Где ты быть?

Рука моей матери легла на одеяло, под которым едва угадывались тонкие, как палочки, ноги Матильды.

– Вив гонялась за призраками.

– Гм-м… – откашлялась Матильда и кивнула.

Чувствуя, как с каждой секундой становится сильнее пульсация крови в висках, я переводила взгляд с матери на Матильду и обратно, пытаясь постичь смысл их непонятного диалога. Глаза негритянки закрылись, и я решила, что она уснула, однако какое-то время спустя она вдруг вскинула голову и повернулась к Кло:

– Ты помогать Вив в саду мис Бутси?

Кло отрицательно покачала головой, потом спохватилась:

– Нет, сэр. То есть – нет, мэм…

Матильда снова нашарила мою руку и слегка сжала.

– Уже почти год, как она уйти. Ее сад нужно ухаживать. Когда твои пальцы все время в земля, некогда гоняться за призраки.

Я опустила голову. На мгновение меня посетила мысль, что разум Матильды отправился вслед за зрением. Я-то надеялась, что она мне посочувствует, даст какой-нибудь практический совет, скажет, что мне делать, как быть дальше, а вместо этого… Неужели мне действительно нужно работать в запущенном саду, сажать помидоры и кабачки, чтобы решить все мои проблемы?

Неожиданно я вспомнила, зачем на самом деле я сюда приехала.

– Ты хорошо знаешь нашу семью, Матильда, помнишь многих моих предков… Скажи, ты никогда не слышала историй о том, что какая-то наша родственница пропала без вести?

Пальцы старухи в моей руке на мгновение замерли, но выражение лица не изменилось.

– Почему ты спрашивать, Вив?

– Помнишь, несколько дней назад была ужасная буря? Она повалила старый кипарис, который рос у нас на заднем дворе, – вывернула его буквально с корнями. В яме оказался скелет женщины, которую кто-то похоронил там много лет назад. Теперь мы пытаемся выяснить, кто была эта женщина и как она туда попала.

Матильда закрыла глаза, но я видела, как под тонкими, словно пергамент, веками быстро движутся из стороны в сторону ее глазные яблоки. Столетняя женщина словно вглядывалась в картины былого, стремительно несущиеся перед ее мысленным взором. Наконец она сказала:

– Была одна женщина Уокер… давно, еще до меня. Та, муж который построить усадьба. Тогда это быть совсем дикое место, а она быть очень хрупкая леди, и не могла терпеть трудности. Эта леди бросить мужа и детей и вернуться к своей семье в Новый Орлеан. Я не знать, вернуться ли она… эта часть истории не есть такая интересная, как про ее отъезд, поэтому люди об этом не говорить.

Мне показалось, ее пальцы снова дрогнули, но, быть может, это дрожала моя рука. Голова у меня буквально разламывалась от боли, и я попыталась сосредоточиться на лице Матильды – лишь бы не думать о флаконе с таблетками в моей сумочке.

– Среди костей этой женщины мы нашли крошечное золотое колечко, точнее – половинку наборного кольца с сердечком… Оно не было надето на палец, а висело у нее на шее на цепочке от часов. И еще на нем была гравировка «Я буду любить тебя вечно». Тебе это ничего не говорит?

Матильда отняла у меня руку и попыталась откинуть в сторону одеяло.

– Я хочу сидеть в мое кресло. Надо отдохнуть. Говорят, в постели умирать больше людей, чем на войне.

Первым моим побуждением было позвать Джанетту, но потом я сообразила, что она, скорее всего, просто заставит Матильду снова лечь в кровать, а мне казалось, что, если человек дожил до ста четырех лет, он имеет право спать где хочет. Откинув в сторону одеяло, я бережно поддержала Матильду под локоть – и с удивлением увидела, что Кло взяла ее за другую руку. Старая негритянка почти ничего не весила, и мы без труда отвели ее к креслу и усадили. Потом я накрыла ей ноги вязаным покрывалом и нажала на рычаг, наклоняя спинку так, чтобы Матильде было удобнее.

– Так ты помнишь такое кольцо? В собранном виде оно выглядело как двойной золотой ободок с сердечком наверху, и…

– Кольцо?.. – повторила Матильда, словно желая убедиться, что она правильно расслышала. – Кольцо… – Она подняла руку и коснулась щеки Кло. Я видела, что глаза девочки слегка расширились, но, к ее чести, она не отдернулась, когда Матильда провела кончиками пальцев поперек ее лбу, потом ощупала нос и подбородок.

– Сколько тебе лет, детка?

– Двенадцать, – ответила Кло, бросая на меня вопросительный взгляд.

– Гм-м… У тебя хорошие косточки, птичка моя. Когда-нибудь ты быть настоящая красавица – как Вивьен и Кэрол-Линн. В раннем детстве они обе быть уродливые, как ощипанный цыпленок, – особенно Кэрол-Линн, но потом… Ты только не спеши, детка. Главное – иметь терпение, только тогда ты вырасти человек, настоящий человек. Личность. Некоторые родиться красивый, но не мочь связать два слова.

Матильда уронила руку на колени и закрыла глаза.

– Скажите Джанетта, что я заснуть, пусть она меня не тревожить.

Кло отступила на шаг назад. Ее щеки пылали, как две розы.

Думая, что Матильда уже спит, я наклонилась, чтобы поцеловать старую женщину в щеку.

– Я была очень рада повидаться с тобой, – тихо сказала я. – Я еще зайду… если ты не против.

Матильда ничего не ответила, только грудь ее чуть заметно вздымалась в такт дыханию. Похоже, она и в самом деле уснула, и мы на цыпочках выбрались в коридор. В одном из холлов я увидела Джанетту и предупредила, что Матильда спит, но где она спит, уточнять не стала.

На улице мы снова втиснулись в машину, и я включила двигатель, однако его негромкое урчание оказалось слишком серьезным испытанием для моей головы, в которой не то рубили породу, не то взрывали скалы. На мгновение я даже растерялась, потеряла ориентацию и не знала, куда ехать, куда развернуть машину. «Когда твои пальцы все время в земле, некогда гоняться за призраками», – голос Матильды пробился сквозь пульсирующую боль в моей голове, и я повернулась к матери.

– Садовые инструменты Бутси все еще в сарае? – спросила я.

Взгляд Кэрол-Линн был ясным, как у младенца, и почти таким же бессмысленным. Я набрала в грудь побольше воздуха и медленно выдохнула, стараясь справиться с охватившим меня гневом и разочарованием. Порой мне казалось – моя мать нарочно заболела Альцгеймером, чтобы я не смогла поговорить с ней по душам. Об этом разговоре я мечтала много, много лет, и вот теперь он не состоится никогда. Это было нечестно, несправедливо, но изменить я ничего не могла.

– А зачем тебе садовые инструменты? – спросила с заднего сиденья Кло.

– Мы будем выращивать овощи. И цветы, – ответила я. – Кто знает, быть может, эта работа зачтется тебе в школе как твой домашний реферат по естественным наукам.

– Мой – что?

Я только вздохнула. Мне не хотелось говорить ей о звонке Марка – о том, что он даже не попросил меня позвать дочь к телефону, но теперь у меня не осталось выбора.

– Твой отец звонил сегодня утром, и мы решили, что ты останешься здесь, со мной, по крайней мере до середины мая, когда он вернется из своего свадебного путешествия. Но ведь тебе надо как-то закончить учебный год, чтобы осенью перейти в следующий класс, поэтому я предложила организовать для тебя домашнее обучение. Когда мы вернемся домой, я расспрошу миссис Смит, как это лучше сделать. В конце концов, она много лет преподавала в школе и должна разбираться в таких вещах.

Я выпалила все это, практически не переводя дыхания, а потом замолчала, со страхом ожидая ответа Кло. Только сейчас до меня дошло: то, что девочка сейчас со мной, вовсе не означает, что она захочет остаться еще на месяц.

Кло откинулась на спинку сиденья и скрестила на груди руки. Я знала эту позу: в девяноста девяти случаях из ста она означала, что девочка думает об отце. Увидев, что я наблюдаю за ней в зеркальце заднего вида, Кло привычно закатила глаза.

– Ла-а-а-дно…

Это «Ла-а-дно» означало, что она как минимум не против, и я вздохнула с облегчением. Даже моя головная боль немного отпустила, и, выведя машину со стоянки, я выехала на Восемьдесят второе шоссе. Включать радио я, однако, не рискнула, не зная, как отреагирует на дополнительный источник шума моя бедная больная голова.

Мне ужасно не хотелось нарушать данное Марку слово всего через несколько часов после того, как я пообещала отказаться от таблеток.

– Э-э-э… Вив?..

Я снова взглянула на Кло в зеркальце заднего вида.

– Что?

– А ведь Матильда так и не ответила тебе, когда ты стала расспрашивать ее о кольце.

Крепче сжав в руках руль, я пристально всматривалась в пустынное шоссе впереди.

– Нет, – сказала я. – Не ответила.

В конце концов я все же включила радио и стала слушать, как моя мать подпевает давно забытым группам, как она выводит каждое слово, словно вовсе не страдает потерей памяти. Моя головная боль от этого только усилилась, и все же это было легче, чем размышлять о том, почему Матильда не захотела ответить на мой вопрос о кольце и почему оно оказалось погребено вместе с женщиной в безымянной могиле под корнями кипариса.

Глава 20

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. 1 сентября, 1963

ДНЕВНИК

Я уезжаю. Надеюсь – навсегда. Здесь меня ничто не держит, зато там… там меня ждет новый, удивительный мир! Я знаю это, чувствую точно так же, как чувствую наступление осени еще до того, как листья кипариса становятся пурпурными. Пожалуй, именно этого мне будет не хватать больше всего – ослепительных красок осенних лесов и пламенеющих закатов, какие бывают только у нас, в Миссисипи. Впрочем, в других местах наверняка тоже есть леса и закаты, нужно только к ним привыкнуть.

Вчера я ходила в ювелирный магазин, чтобы попрощаться с дядей Эмметом. Он, разумеется, ни о чем не подозревал, но главное – я сделала это, а остальное не важно. Бутси всего на пару лет старше его, но выглядит он значительно моложе. Однажды (мне тогда было двенадцать) она мне сказала – это потому, что у него не было детей, из-за которых он мог бы преждевременно состариться, а я на это ответила, что тогда и сама Бутси должна выглядеть моложе, чем сейчас, поскольку своего единственного ребенка она воспитывала с перерывом в целых шесть лет. Этот случай я помню очень хорошо: тогда Бутси в последний раз промыла мне рот с мылом. Лучше, конечно, чем получить пощечину, но почти так же унизительно.

В общем, я пришла в магазин, села и долго смотрела, как дядя Эммет работает. Никто из нас не произнес ни слова, но только потому, что нам обоим больше нравится молчать. Есть что-то очень приятное в тишине, которую нарушает только тиканье десятков часов. Может, именно поэтому дядя Эммет никогда не выходит из себя и никогда не кричит? Как-то он рассказал мне, что в детстве сам провел много часов в этом магазинчике, который принадлежал его дяде. Тогда-то он и решил, что хочет работать только в таком месте, где можно слышать ход времени.

Потом он дал мне старую шляпную картонку с разными запасными частями от часов и прочими мелочами, и спросил, не хочу ли я с ними поиграть. Сначала я даже не поняла, шутит он или говорит серьезно, а может, дядя Эммет просто не заметил, что мне уже восемнадцать? В общем, я взяла картонку и стала доставать оттуда шестеренки, пружинки и старые корпуса от часов. Были там и детали старых украшений, среди которых попадались очень интересные штуки. Дядя сказал, что, когда он умрет, эта картонка и все, что в ней лежит, перейдет ко мне. Я, конечно, его поблагодарила, потому что он всегда был очень добр ко мне, но, если честно, я просто не представляю, на что мне эта старая рухлядь.

Сейчас еще очень рано, только-только начинает светать. Я сижу со своими чемоданами на нашей передней веранде, делаю эти записи и жду Джимми Хинкля. А еще я курю сигарету, окурок от которой я оставлю на крыльце, чтобы Бутси непременно его нашла. Кто бы знал, как мне надоели ее правила! Отныне я буду жить как сама захочу.

Когда вокруг стало достаточно светло, я дошла до индейского кургана и приложила ухо к земле, чтобы послушать, что́ она мне скажет. Слушать землю меня научила Матильда. Это было много лет назад, и с тех пор я верю, что и земля, и луна, и небо – живые и могут говорить с нами; нужно только сосредоточиться как следует. Сегодня я слушала особенно внимательно, надеясь, что земля скажет: настало время уйти, чтобы не возвращаться. Увы, как я ни напрягала слух, слышала я только свист ветра и доносящийся с болота заунывный стон кипарисовых ветвей.

Потом я вернулась к своему кипарису и села под ним, держа глаза открытыми: вдруг один из Матильдиных «духов» решит показаться мне напоследок. Но никто так и не появился; казалось, во всем мире нет больше ничего, кроме меня, старого кипариса да моих воспоминаний о тех часах, которые я провела на траве под ним. Я думаю, больше всего мне будет не хватать именно моего дерева – наверное, даже больше, чем нашего чудно́го желтого домика с его безумной архитектурой и рассохшимися, скрипучими половицами. Быть может, я стану скучать даже по Бутсиному саду… Я, конечно, никогда и ни за что ей в этом не признаюсь, но бесчисленные часы, в течение которых я сидела и смотрела, как она работает, кое-чему меня научили. Например, именно там, в саду, я наглядно увидела, что такое круговорот жизни и смерти, узнала, как из крошечного семечка, брошенного в землю, может что-то вырасти. Да что там – иногда я и сама думаю о себе как о таком семечке, вот только чтобы пробиться из чрева земли к свету, мне понадобилось долгих восемнадцать лет.

Еще я буду скучать по Матильде, по дяде Эммету и по моим школьным подругам. Но по Бутси я скучать ни за что не буду! Напротив, я постараюсь вспоминать ее как можно реже, потому что каждый раз, когда я о ней думаю, я сразу вспоминаю, что я недостаточно хороша, красива и умна, чтобы меня можно было любить.

А вот Джимми меня любит. Он сам сказал мне об этом, когда мы вместе ездили в Бонневиль в машине его отца, а потом долго обжимались на заднем сиденье. Вот почему я уезжаю с ним. Я не знаю точно, что такое любовь, не знаю даже, что́ я сама чувствую к Джимми, но пока он любит меня, у нас все будет отлично. Я в этом не сомневаюсь. Что-то глубоко внутри меня подсказывает, что я права.

Ладно, хватит курить, пора в дорогу. Пойду!.. Мы с Джимми договорились, что он остановит машину у начала нашей подъездной аллеи и дважды мигнет фарами. Я, правда, пока не видела никаких фар и не видела его машины, но сидеть и ждать мне уже невмоготу. Сегодняшнего утра я ждала целую жизнь, и теперь каждая лишняя минута кажется мне вечностью.

Кроме того, я боюсь, что Джимми забудет, как я предупреждала его не подъезжать близко к дому, потому что Бутси спит очень чутко, к тому же окна ее спальни выходят именно на аллею. Джимми, конечно, очень красивый, и с ним весело, но иногда я немного сомневаюсь, достаточно ли он умен. Например, в прошлом году, на праздник Четвертого июля[27], он запускал фейерверк, держа его в руке, и ему оторвало полпальца. Конечно, Джимми тогда был под мухой, но я не представляю, сколько нужно выпить, чтобы забыть использовать мозги.

Спальня Бутси, как я уже говорила, выходит прямо на нашу подъездную дорожку, так что ей сразу видно, кто приехал. Она часто говорит, что, когда я закончу колледж и вернусь домой, это будет моя спальня. И большая, страшная, черная кровать тоже будет моя. Я буду спать в ней по ночам, а днем она и дядя Эммет будут учить меня, как сажать хлопок, как вести хозяйство, как заполнять бухгалтерские книги… Стоит ли говорить, что я никогда особенно не хотела разбираться в подобных вещах и сейчас тоже не хочу.

Разумеется, я не могла сказать Бутси ни об этом, ни о том, что вовсе не хочу в колледж. Зато теперь это совершенно не важно. Она видела, как я собираю вещи, и решила, что я готовлюсь ехать в колледж (Бутси хотела отвезти меня завтра). Надеюсь, она не слишком удивится, когда увидит, что моя комната пуста, и прочтет записку, в которой я написала ей, что уезжаю навсегда.

Ага! Кажется, я слышу шум мотора. Пора. Будущее ждет. Оно зовет меня, лежит передо мной тысячью дорог, и единственное, что я знаю точно, – так это то, что сюда я не вернусь очень долго.

Быть может, вообще никогда.

Глава 21

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. канун Нового года, 1923

Тетя Луиза хмурилась, разглядывая мои накрашенные губы и нарумяненные щеки, но сдаваться я не собиралась. Сара Бет запретила мне появляться на приеме у Хитменов без косметики и даже сама одолжила мне кое-что из своих запасов, сказав, мол, если я не накрашусь, то буду сливаться с обоями и меня никто не заметит. Я думаю, на самом деле ей просто не хотелось краснеть за меня перед друзьями и знакомыми родителей, которые сплошь очень важные шишки и все как один одеваются современно и модно. Некоторые и вовсе должны были приехать из само́й столицы штата – Джексона!

Моя тетя тем временем расхаживала вокруг меня, держа наготове носовой платок, чтобы, улучив момент, стереть с моего лица хотя бы румяна.

– Ты очень красива от природы, Аделаида! Не представляю, зачем тебе понадобилось прятать свою красоту под слоем краски!

Я взглянула на себя в зеркало – на свои светло-рыжие волосы, которые мне наконец-то разрешили завить, и на легкие мазки румян на скулах, отчего мои зеленые глаза засверкали, точно два настоящих изумруда. Возможно, впрочем, они блестели оттого, что я постоянно думала, как буду до самого утра танцевать с Джоном. Более яркие губы делали меня старше, придавая мне вид почти взрослой женщины, к тому же я надеялась, что они помогут отвлечь внимание гостей от подола моего платья, которое лично мне казалось прискорбно длинным. Да-да, несмотря на все мои просьбы и увещевания, мое платье было именно такой длины, какую тетя Луиза считала подобающей для девушки из порядочной семьи. Иными словами, оно лишь слегка приоткрывало мои лодыжки. Впрочем, мне, пожалуй, следует быть довольной, что она хотя бы не заставила меня надеть кринолин и корсет.

– Ты готова, кузина? – спросил Уилли, заглядывая в дверь. Его волосы были расчесаны на косой пробор и назад и уложены с помощью фиксатуара, чтобы скрыть вечно торчащий вихор на затылке. Уилли был в черном смокинге, галстуке-бабочке и белом жилете, и я не могла не признать, что выглядит он очень и очень неплохо.

Увидев меня, Уилли присвистнул.

– Вот это да, Ади! Выглядишь просто сногсшибательно!.. Только не говори Саре Бет, что я это сказал. – Он подмигнул. – Я слышал, Хитмены установили в саду отдельный павильон для молодежи. Там будет своя танцевальная площадка и свой негритянский оркестр, который исполняет самую современную музыку. Наверное, Сара Бет сказала родителям, что так принято в Джексоне, и, конечно, миссис Хитмен пришлось пригласить оркестр и заказать павильон.

Уилли улыбнулся и поглядел на наручные часы, которые Сара Бет подарила ему на его последний день рождения. Она купила их у Пикока, а Джон помог выбрать самую лучшую, самую надежную и качественную модель. Правда, моя подруга всегда больше любила блестящие безделушки, но я заметила, что с недавних пор ей стали нравиться вещи более солидные и дорогие. Как-то я спросила Сару Бет – почему, и она ответила с важным видом, мол, искусство – вечно, поэтому не может быть по-настоящему красивым то, что уже завтра отправится на помойку. Единственное исключение – цветы, добавила она, но, наверное, Сара сказала так только потому, что я была ее близкой подругой и очень гордилась цветами, которые росли в моем саду.

– Ты готов? – спросила я, поворачиваясь к Уилли, так что подол моего платья с шелестом взлетел и плавно опустился, приятно лаская кожу. Платье было бледно-розовым – «цвета бедра испуганной нимфы», как уверяла меня продавщица в магазине, – и очень шло к цвету моего лица.

– Как бы я хотела… – начала тетя Луиза и осеклась.

– Чего бы ты хотела? – спросила я.

Она мягко улыбнулась.

– Я бы хотела, чтобы твоя мать видела тебя сейчас. Она бы тобой очень гордилась.

Я опустила глаза, чтобы взглянуть на лежавшие на столе щетки и гребни с серебряными накладками, принадлежавшие когда-то моей матери, и подумала о женщине, которую едва помнила. Гордилась бы она мною?.. Теперь этого никто не мог знать точно, даже тетя, и я подумала – хорошо бы это было не так важно. Но это было важно, и я чувствовала, что чем старше я становлюсь, тем чаще я буду спрашивать себя, что сказала бы мама по тому или иному поводу.

– Идем скорее, Ади!.. – прервал мои размышления Уилли, который только что не подпрыгивал от возбуждения. – Я не хочу ничего пропустить.

– Идем, – ответила я и повернулась, чтобы поцеловать тетю Луизу. В глазах у нее блестели слезы, но я притворилась, что ничего не замечаю.

По лестнице мы с Уилли неслись почти вприпрыжку, мигом позабыв все увещевания тети, которая просила нас вести себя как подобает леди и джентльмену. Внизу нас уже ждал дядя Джо. Лицо у него было серьезным и торжественным, и мы с Уилли приготовились к очередной порции наставлений.

– Не забывайте, что вы воспитывались в приличной семье, – сказал дядя. – В семье, где не приемлют пьянства и распущенности. Надеюсь, что и на приеме вы будете вести себя соответствующим образом и никак не очерните фамилию, которую носите. – Обращался дядя Джо к нам обоим, но смотрел в основном на Уилли, и я невольно задумалась, как много ему известно о последних похождениях моего кузена.

– Хорошо, дядя Джо, – сказала я и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в обожженную солнцем щеку. О том, что дядя и тетя приглашения не получили, в нашем доме не было сказано ни слова, но лично я нисколько этому не удивилась. Мы и сами-то попали на прием к Хитменам только потому, что на этот раз Саре Бет позволили составить собственный список гостей. Что касалось дяди и тети, то они и Хитмены вращались в совершенно разных кругах; отсутствие приглашения мои родные восприняли как нечто совершенно естественное и, похоже, нисколечко не огорчились.

С запозданием вспомнив о хороших манерах, Уилли помог мне надеть мое простое шерстяное пальто, а потом подставил согнутую калачиком руку. Пока он вел меня до машины, я вспоминала меховой жакет Сары. С того дня, когда я в последний раз побывала в ювелирной лавке Пикока, прошло уже несколько недель. За все это время я ни разу не видела подругу, но меня это вполне устраивало: я уже несколько раз напоминала Джону, чтобы он привез мне жакет, но он все время забывал, а сама я в центр города не ездила. Наверное, думала я, Джон спрятал его в дальнем шкафу в своей мастерской, вот он и не попадается ему на глаза. Или, может быть, он отдал его непосредственно Саре, которая, как я точно знала, ездила в лавку Пикока, чтобы отремонтировать свое жемчужное ожерелье, порвавшееся в ту самую ночь, когда мы с таким трудом доставили домой ее бесчувственное тело. Саму Сару, похоже, судьба жакета нисколько не занимала, что было весьма на нее похоже: к своим вещам, даже очень дорогим, она всегда относилась небрежно, но я все равно чувствовала бы себя гораздо спокойнее, если бы мне удалось вернуть ей взятую на время роскошную вещицу.

Уилли галантно распахнул передо мной пассажирскую дверцу своего автомобиля, но прежде чем я успела сесть внутрь, его глаза удивленно расширились. Бросив на меня быстрый взгляд, Уилли стремительно наклонился и схватил что-то белое, лежавшее на сиденье. Что это было, я рассмотреть не успела, но мне показалось, что это стопка полотенец или, может быть, простынь.

– Извини, – пробормотал Уилли. – Я привез в стирку кое-какое белье и забыл в машине. – И, небрежно скомкав простыни, он затолкал их под заднее сиденье.

Пока я устраивалась, кузен продолжал исподтишка за мной наблюдать, но в чем дело, я не понимала. Потом мне показалось, что в салоне пахнет костром, но задавать вопросов я не стала. Не то чтобы мне было неинтересно, просто сейчас я могла думать только о предстоящем вечере, и ни о чем другом.

Наконец мы тронулись. Всю дорогу Уилли что-то напевал себе под нос, отбивая на руле ритм, но я не возражала, продолжая думать о Джоне и о том, как мы будем танцевать и совершенно официально проведем вместе несколько часов. Я даже решила, что выпью бокал-другой чего-нибудь не слишком крепкого. От одного бокала, рассуждала я, меня не развезет, как Сару, зато я наконец пойму, что в этой выпивке такого особенного и почему вокруг нее столько разговоров. Да и Джон наконец увидит, что я уже не маленькая.

В последние недели декабря установилась настоящая зима, даже вода в купальне для птиц в моем саду замерзла, и только за два дня до вечеринки началась оттепель и температура немного поднялась – очень кстати, потому что иначе в парусиновом павильоне было бы слишком холодно если не для танцующих, то для оркестра, так что с погодой Хитменам повезло. И все равно я жалела, что у меня нет мехового жакета Сары Бет, поскольку в моем платье без рукавов можно было замерзнуть при любой температуре.

На кольцевой подъездной дорожке перед особняком Хитменов нас встречали слуги, которые отгоняли автомобили гостей на стоянку. Деревья перед фасадом были украшены мигающими электрическими гирляндами, а на каждом окне висели венки из остролиста, в точности повторявшие большой венок над широкой парадной дверью. Сквозь распахнутые балконные окна первого этажа лился свет и доносился гул множества голосов, из чего я заключила, что бо́льшая часть приглашенных уже собралась.

Когда Уилли ввел меня в дом, в ноздри мне ударил сложный запах духов и сигарного дыма, витавший над плотной толпой гостей, которая слегка раскачивалась из стороны в сторону, словно танцы уже начались. Все камины и перила уходившей на второй этаж лестницы были украшены сосновыми ветвями с вплетенными в них листьями магнолии. Даже в приемной, куда провела нас Берта, одетая в черное платье, крахмальный белый чепец и такой же фартук, было не протолкнуться, но я все же ухитрилась выбраться из своего пальто, которое тут же принял у меня кто-то из слуг. А еще мгновение спустя мне попалась на глаза какая-то невысокая женщина, одетая точь-в-точь как Берта, которая приближалась к нам, с трудом лавируя между гостями. В руках она держала начищенный серебряный поднос, уставленный высокими и узкими бокалами с каким-то светло-золотистым напитком.

Я почти сразу узнала Матильду. Уилли как раз отвернулся, чтобы поздороваться с каким-то приятелем, а я приветливо улыбнулась.

– Здравствуй, Матильда, рада тебя видеть. Как поживаешь?

В ответ Матильда даже не улыбнулась. Украдкой оглядевшись по сторонам, она опустила взгляд и проговорила, словно обращаясь к бокалам на подносе:

– Вам бы лучше не говорить со мной, мис Делаида. Для нас обеих лучше.

Прежде чем я успела спросить, что она имеет в виду, Уилли снова повернулся в мою сторону и сразу заметил поднос с напитками. Не обратив на Матильду ни малейшего внимания, он взял с подноса два бокала и протянул один мне.

– Вот, выпей, – сказал Уилли и подмигнул. – Это твой первый бокал шампанского. Только обещай, что он будет не последним: трудновато иметь в родственницах святую!..

Я собиралась поблагодарить Матильду, но она уже растворилась в толпе, и только ее белый крахмальный чепец мелькал в дальнем конце зала, словно поплавок в речных волнах. Потом меня отвлек громкий вопль, донесшийся со стороны лестницы, и мы с Уилли повернулись туда. По лестнице спускалась Сара Бет в совершенно невиданном платье: сплошь перья, кружево и жемчужная вышивка. Подол ее платья был таким коротким, что едва прикрывал колени, и я подумала, что этого тетя Луиза точно не одобрила бы. Завитые (как у меня) волосы Сары переливались в свете ламп и свечей, словно темный норочий мех, и на их фоне сверкали крупные бриллианты. Бриллианты, впрочем, сверкали не только в ее волосах, но и на шее, и в вырезе чудо-платья, и я невольно подняла руку, чтобы прикоснуться к своему жемчужному ожерелью, которое дала мне тетя Луиза и которое, как я считала, делает меня достаточно эффектной. Увы, сейчас я показалась самой себе фермершей из захолустья, которая нарядилась во все лучшее к воскресной церковной службе.

Между тем Сара Бет сбежала по лестнице и, не обращая никакого внимания на Уилли (несомненно, это была часть ее новой «стратегии», как она это называла), заключила меня в объятия.

– Господи, Аделаида, я уж думала – ты никогда сюда не доберешься! Если бы ты только знала, как я скучала среди всех этих стариков. Я чуть не умерла со скуки, пока ждала твоего приезда, чтобы мы могли начать веселиться по-настоящему. Знаешь, я сказала матери, что в нашем павильоне не должно быть никаких компаньонок, потому что это очень старомодно, к тому же и она, и остальные взрослые будут совсем рядом, так что мы все равно не сможем устроить настоящего большого безобразия… – Тут Сара Бет захлопала ресницами и наконец-то повернулась к Уилли: – Ты тоже можешь пойти с нами, раз уж ты – кузен моей дорогой Аделаиды, – добавила она, одаряя его таким взглядом, от которого Уилли зарделся, словно девчонка, чего с ним не бывало уже много, много лет. Во всяком случае, на его щеках появились два довольно заметных ярко-алых пятна, хотя, возможно, на него просто подействовало шампанское, которое он прикончил двумя торопливыми глотками.

– Я… я как раз собирался, – пробормотал он. Рядом снова появилась Матильда, и Уилли, с размаха поставив ей на поднос свой пустой бокал, тут же схватил еще два.

– А ты почему не пьешь? – сказал он, глядя на нетронутое шампанское в моей руке. – Поторопись, иначе я выпью.

Тянуть шампанское маленькими глотками было бы разумнее, но мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь догадался, что я пробую его в первый раз в жизни, поэтому я сделала из своего бокала большой глоток. Пузырящийся напиток пролился мне в горло, а потом шибанул в нос, да так, что у меня защипало глаза. Я едва не закашлялась и, чтобы скрыть неловкость, поспешно сделала еще один глоток. На этот раз мне удалось не поперхнуться, и я украдкой бросила взгляд на мистера и миссис Хитмен, которые как раз встречали на пороге очередного гостя. Слава богу, они ничего не заметили. Сара Бет тем временем тоже взяла с подноса бокал шампанского, потом схватила Уилли под локоть и потащила за собой, да так быстро, что вино в двух бокалах, которые он по-прежнему держал в руке, едва не выплеснулось на пол.

– Идем скорее в павильон, – велела она. – Там гораздо интереснее.

Сара и Уилли быстро пошли в глубь дома, а я замешкалась, ища взглядом Матильду, но ее нигде не было, а я не знала, куда девать мой опустевший бокал. Внезапно чья-то рука, протянувшись поверх моего плеча, осторожно вынула бокал из моих судорожно стиснутых пальцев. Обернувшись, я увидела Джона.

Как и Уилли, он был в черном смокинге, но если мой кузен производил впечатление мальчишки, нарядившегося для взрослой вечеринки (я заметила, как он то и дело поводит плечами, чтобы смокинг лучше сидел), то Джон выглядел мужчиной, привыкшим носить элегантные вечерние костюмы. Его подтянутая, широкоплечая фигура была словно специально создана для пошитой на заказ одежды. Я даже подумала, что он мог бы сниматься в кино, но тогда бы Джон на меня и внимания не обратил, а мне этого совсем не хотелось.

– Привет, красотка, – шепнул он мне на ухо и незаметно поцеловал в висок.

– Ах, Джон… это ты? Я ужасно рада! – так же шепотом ответила я. Каждый раз, когда я его видела, у меня буквально захватывало дух, но я старалась этого не показывать.

– Между прочим, я на тебя сердит, – добавил Джон, напуская на себя серьезный вид.

Его глаза весело поблескивали, и я догадалась, что он шутит, но все равно надула губы, как учила меня Сара Бет. Кроме того, я надеялась, что Джон заметит мою помаду.

– Вот как? Почему?! Что я такого сделала?

– Ты выпила свой первый в жизни бокал шампанского без меня. – Он взял меня за руку, сплетя свои пальцы с моими. – Но ты еще можешь исправить свою ошибку, если выпьешь со мной второй бокал.

Я решительно отстранилась, и Джон удивленно приподнял бровь.

– С одним условием, – заявила я, чувствуя, что всю мою робость как рукой сняло.

Его глаза заблестели ярче, а я почувствовала, как яркие краски, запахи и звуки вечеринки нахлынули на меня с новой силой.

– Это с каким же? – осведомился он весело.

– Сегодня вечером ты должен танцевать только со мной, и ни с кем больше!

– Договорились. – Джон снова улыбнулся и, взяв меня под руку, повел туда, куда минутой раньше отправились Уилли и Сара Бет.

Полная луна, которую я даже не заметила, когда выходила из дома, висела высоко в небе, озаряя аккуратно подстриженную лужайку и стоявший посреди нее огромный шатер, похожий на гигантскую сахарную голову. Дыхание вырывалось у меня изо рта редким серебристым облачком и, смешавшись с дыханием Джона, поднималось в темное небо. Луна, небо, ощущение его теплых пальцев в моей руке – впереди у нас была целая жизнь. При мысли об этом у меня даже закружилась голова, и я потянула Джона за руку, заставив его остановиться.

– Поцелуй меня! – сказала я, поворачиваясь к нему лицом.

Он не стал задавать никаких вопросов. Вместо этого он крепко меня обнял и сделал так, как я просила: сначала легко, а потом – со страстью, существовавшей, как я раньше считала, только в романах, которые Сара Бет потихоньку таскала для меня у матери, да на киноэкране. Но губы Джона прижимались к моим все крепче, и я могла думать только одно: «Это взаправду!.. Это на самом деле!..» Мне казалось – теперь у меня есть тайна, которой нельзя делиться ни с кем, кроме Джона.

Когда он наконец оторвался от меня, мы оба дышали так тяжело, словно обежали вокруг особняка как минимум три раза.

– Ну и ну!.. – проговорил Джон. Его пальцы, лежавшие у меня на плечах, слегка дрожали, к тому же он буквально навалился на меня всем телом, словно боялся упасть. – Пожалуй, нам обоим лучше остановиться, пока я не забыл, как это делается.

С этими словами он убрал свои руки с моих плеч и даже отступил на шаг. Лицо у него было такое, словно он впервые в жизни увидел живую девушку.

– Со мной творятся странные вещи, Аделаида Боден, и в этом виновата ты. Сейчас мне кажется… Нет, я просто уверен, что не смогу без тебя жить.

– А я – без тебя, – твердо ответила я, стараясь не думать о тете Луизе, которая, конечно, никогда бы не одобрила подобную прямоту. Только сейчас я заметила, что вся дрожу. Я успела основательно замерзнуть в своем платье без рукавов, но до этой минуты даже не замечала холода.

– В павильоне намного теплее, – сказал Джон, заметив мое состояние, – но мне бы не хотелось, чтобы ты подхватила воспаление легких еще до того, как мы туда доберемся. – С этими словами он снял с себя пиджак и набросил на меня. – Идем, – добавил Джон, обнимая меня за плечи и слегка подталкивая в направлении большой палатки.

– Жаль, у меня нет с собой мехового жакета Сары, – сказала я. – Честно говоря, я надеялась, что сегодня вечером ты его наконец захватишь.

Джон как-то странно замялся.

– У меня его нет, – промолвил он наконец.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивилась я. – Я оставила его в твоем магазине, и ты все время твердил, что непременно принесешь его в следующий раз!..

У него на щеке задергался мускул – это было почти незаметно, но я увидела.

– Мне очень жаль, но… Жакет забрал Анджело Берлини, – пояснил Джон, и я заметила, каким резким и отрывистым стал его голос.

Остановившись, я посмотрела на Джона.

– Его забрал мистер Берлини? О господи! Сара Бет просто убьет меня, когда узнает!.. Конечно, у нее есть что носить, но я уверена – она все равно захотела бы получить этот жакет обратно. В конце концов, он стоит кучу денег, и… А ты не мог бы взять его у мистера Берлини?

– Это не так просто. – Джон слегка развел руками. – Я не знаю, когда я увижу его в следующий раз, но боюсь, что это будет не скоро.

– Я не понимаю… Зачем ты вообще отдал ему Сарин жакет?

– Я думал – это его жакет. Когда он уходил, то наклонился и поднял его с пола… вот я и решил, что он бросил его туда, как только пришел – это, в общем-то, в его стиле. Я даже не разглядел, что жакет женский! О том, что это была вещь Сары, я узнал, только когда ты стала о нем спрашивать. С тех пор я пытался придумать, как получить его назад, но…

– А ты не можешь просто позвонить этому Берлини и сказать, чтобы он вернул чужую вещь?

Джон остановился и, не выпуская моей руки, повернулся ко мне.

– Ты должна знать, Аделаида: Анджело Берлини не тот человек, которому я могу «просто позвонить», – серьезно сказал он. – И еще: ты не должна иметь с ним никаких дел. Именно поэтому тогда я попросил тебя уйти как можно скорее. Анджело… знакомство с ним может тебя скомпрометировать. И развратить, испортить, а я этого не хочу. В общем, про меховой жакет на какое-то время лучше забыть, понимаешь?.. Я уверен, что сама Сара Бет давно о нем забыла, и ты тоже забудь.

Его слова меня не убедили, но сейчас мне было не до какого-то там Анджело, который каким-то образом может меня скомпрометировать. Больше всего мне хотелось вернуть волшебство, которое соединило нас с Джоном несколько минут назад.

– Хорошо, – сказала я. – Я не буду иметь с ним никаких дел, раз он такой… плохой. Но почему тогда ты сам с ним водишься?

Джон сжал мою голову в своих ладонях и нежно поцеловал в лоб.

– Ах, Аделаида, Аделаида, какое же ты еще дитя!.. – проговорил он. – А «вожусь» я с ним только потому, что всю свою жизнь я был беден, как церковная мышь. Всю свою жизнь я мыкался по чужим углам, жил у чужих людей и дальних родственников, которые приютили меня из милости. А я так больше не хочу, понимаешь?.. Сейчас такое время, когда каждый человек, пусть даже он происходит из самой бедной семьи, может чего-то добиться, заявить о себе или заработать хорошие деньги, чтобы хватило на собственный дом и хозяйство, а может быть даже – на свой маленький бизнес, который даст ему возможность прокормить себя, свою любимую женщину и своих детей, когда они у него появятся. Да, для этого порой приходится водить знакомство с людьми, к которым при других условиях ты бы и близко не подошел, но что за беда – ведь это только временно. Зато потом!..

Честно говоря, я не совсем поняла, что именно имел в виду Джон, но меня это и не особенно интересовало. Главным для меня было другое. Джон собирался зажить собственным домом с «любимой женщиной», и это было единственным, что имело значение.

– Хорошо, Джон, – повторила я и попыталась поплотнее закутаться в его пиджак, потому что на улице все равно было очень холодно, и я снова начинала дрожать. Взявшись за отделанные шелком лацканы, я попыталась соединить их на груди – и вдруг почувствовала во внутреннем кармане что-то полукруглое и твердое. По форме оно немного напоминало лошадиную подкову, но было немного меньше.

– Что это? – Не сумев совладать с любопытством, я достала из кармана небольшой сверток и подняла повыше, чтобы рассмотреть его в лунных лучах.

Джон откинул голову назад и расхохотался.

– Твой новогодний подарок. Я не успел приготовить тебе подарок к Рождеству, потому что мне нужно было расплатиться за детали, к тому же я ждал, пока мистер Пикок выплатит мне рождественскую премию. Ну а потом мне оставалось только дождаться подходящего момента, чтобы преподнести его тебе… Думаю, сейчас как раз тот самый момент.

Я немного повернулась, чтобы тень от моей головы не падала на подарок, и даже сделала несколько шагов по направлению к ближайшему дереву, на ветках которого висел небольшой фонарик. Затаив дыхание, я внимательно рассматривала лежавший у меня на ладони сверток. Мне казалось – я знаю, что там может быть, и все равно никак не могла решиться его развернуть.

– Что это? – спросила я еще раз.

– Часы твоей мамы. Тетя Луиза сберегла их для тебя.

Кончиками пальцев я приподняла краешек пергамента, в который был завернут подарок. В лунном свете блеснула темно-синяя эмаль – такая же синяя, как глаза Джона. Но мне был не нужен свет – я и так отлично помнила синий эмалевый браслет, прямоугольный перламутровый циферблат, увенчанную крошечным сапфиром заводную головку, черные цифры и стрелки, а на самом верху, под цифрой «XII» – выведенное крошечными буквами название фирмы-производителя: «Картье». Такими я запомнила мамины часы, и такими они остались – старые и в то же время новые, словно в первый раз увиденные.

– Переверни, – негромко сказал Джон.

От холода мои пальцы онемели и почти ничего не чувствовали, поэтому я действовала очень медленно и осторожно, боясь уронить часы. На задней крышке было что-то выгравировано – какие-то слова. Раньше их не было… или были? Я прищурилась, но так и не сумела разобрать затейливые буквы.

– Здесь слишком темно, – пожаловалась я. – Что там написано?

Джон посмотрел мне прямо в глаза.

– Там написано: «Я буду любить тебя вечно», – сказал он. – Твоя мама заказала эту гравировку незадолго до… до своей смерти. Наверное, она собиралась подарить их тебе, когда ты станешь постарше. Помнишь, ты рассказывала мне про мамины часы, с которыми любила играть в детстве? Я спросил про них у твоей тети, и она ответила, что часы до сих пор у нее. И еще она сказала, что сейчас самый подходящий момент, чтобы подарить их тебе. Я заменил только несколько шестеренок и стекло, а так это те же самые часы.

Он снова улыбнулся, но как-то смущенно и неловко, и я почувствовала, как что-то кольнуло меня в самое сердце. Приподнявшись на цыпочки, я поцеловала его в щеку.

– Это твой подарок мне, – сказала я. – Все остальное не имеет значения.

– Не только мой, – не согласился он. – Можно сказать, что я и твоя мама – мы вместе дарим тебе эти часы. И ты никогда не должна забывать, что на свете есть два человека, две души, которые поклялись любить тебя вечно.

От этих слов у меня стиснуло горло и слезы подступили к глазам. Я хотела сказать, объяснить ему, что старые обиды – как сломанные кости, которые никак не срастутся, и что боль от давних ран может ужалить, когда ты меньше всего этого ожидаешь, что она приходит к тебе даже во сне, и ты никак не можешь от нее избавиться, – но так и не смогла вымолвить ни слова. А Джон уже взял часы у меня с ладони и, расстегнув браслет, надел мне на запястье. Часы показались мне тяжелыми и твердыми, а выгравированные на обороте слова обжигали кожу, как поцелуй.

– Я знаю, мы не так давно знакомы, к тому же ты еще очень молода, и все равно мне кажется, мы с тобой созданы друг для друга. Я понял это, когда впервые увидел тебя. – Джон поднес мои пальцы к своим губам и поцеловал. – Мне жаль, что вместо часов я не могу преподнести тебе помолвочное кольцо, но… Сначала я должен встать на собственные ноги, открыть свою часовую мастерскую, пусть маленькую, но свою. Только так я смогу обеспечить тебе жизнь, какой ты заслуживаешь, и я этого добьюсь. Мне нужно еще совсем немного времени, и все это у нас будет.

Я обхватила его обеими руками за шею, не замечая, что смокинг соскользнул на землю и мороз пощипывает мои обнаженные плечи.

– Да, Джон, да! Я согласна ждать. Но… но ведь нам вовсе не обязательно ждать! Если понадобится, я готова жить с тобой и в хижине, и в шалаше. Мне ничего не страшно, пока мы вместе.

Он внимательно посмотрел на меня и проговорил, взвешивая каждое слово:

– Когда… когда тебе исполнится семнадцать?

– В мае, двадцать девятого числа.

– Очень хорошо. Это и будет моей целью. Обещаю, что к твоему восемнадцатому дню рождения я стану мужчиной, которым ты сможешь гордиться. Да, я знаю, что до этого дня остается почти полтора года; возможно, этот срок даже покажется тебе слишком большим, но я хочу, чтобы… чтобы мы оба были готовы. Полностью готовы, понимаешь? Пожалуй, я даже буду чаще встречаться с твоими дядей и тетей, чтобы они лучше меня узнали и успели свыкнуться с мыслью о… о том, что скоро мы будем вместе.

– Ты говоришь – скоро, но на самом деле до этого дня еще очень, очень долго! – воскликнула я. – Даже не знаю, сумею ли я столько ждать.

Джон легко поцеловал меня в макушку.

– Обещаю тебе, что ожидание не изменит моих намерений, к тому же долгожданная вещь всегда кажется особенно приятной, – сказал он и, наклонившись, подобрал пиджак, чтобы снова набросить его мне на плечи. Наверное, мне было бы теплее, если бы я продела руки в рукава, но мне хотелось видеть, как блестят на запястье мамины часы, и чувствовать, как согревают кожу выгравированные на внутренней стороне слова.

«Я буду любить тебя вечно».

– А теперь идем, – сказал Джон, беря меня за руку. – Да поскорее, пока мы оба не замерзли насмерть.

С этими словами он побежал по дорожке. Я побежала следом, и – клянусь! – мои ноги почти не касались земли.

В павильоне было намного теплее, чем снаружи. Негритянский оркестр наяривал вовсю, а Сара Бет и Уилли отплясывали на танцполе, воздвигнутом в самом центре огромного шатра. Вокруг, словно лепестки цветка вокруг сердцевины, были расставлены столики, укрытые белыми скатертями и украшенные орхидеями в вазах. Сначала мне показалось, что цветы искусственные, но они были настоящими, живыми. Похоже, даже орхидеи были готовы угодить миссис Хитмен и не вяли на морозе. В дальнем конце шатра, прямо напротив входа, разместился импровизированный бар. За стойкой стояли два официанта в белых тужурках, которые разливали и смешивали напитки для выстроившихся в очередь возбужденных молодых людей.

– Разве Хитмены не боятся, что их арестует полиция? – понизив голос, спросила я у Джона.

Прежде чем ответить, он долго смотрел на меня, словно не мог поверить, что я говорю серьезно, не шучу.

– А разве ты не видела гостей в большом доме? – сказал он наконец. – Насколько я знаю, там были и шериф графства, и прокурор, и сенатор штата, и даже федеральный судья, и все они пили виски, которое предлагал им достоуважаемый мистер Хитмен. И даже если бы какой-нибудь полицейский оказался достаточно глуп, чтобы устроить в особняке облаву, я сомневаюсь, чтобы кто-то из гостей отправился за решетку.

Я нахмурилась.

– Откуда ты знаешь, что там были все эти люди – ну, сенатор, прокурор и другие? Лично я никогда не видела никого из них и не узнала бы, даже если бы оказалась рядом с ними в салоне автомобиля.

Джон бережно заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос.

– Со всеми этими людьми я веду кое-какие дела.

В его словах определенно был смысл. Уж конечно, такие важные люди наверняка бывают в ювелирном магазинчике мистера Пикока, к тому же у каждого из них есть часы, которые время от времени ломаются, и тогда они приносят их Джону, который известен им как лучший часовой мастер во всем штате, а может, и в окрестностях. Эта мысль заставила меня с гордостью улыбнуться. Далеко не каждая девушка может похвастаться, что ее жених обладает деловыми знакомствами и связями на самом верху.

– Идем в буфет, выпьем еще шампанского, – предложила я и, взяв его за рукав, потянула к бару. Как раз в этот момент оркестр заиграл новую мелодию, а солист принялся выводить слова недавно вошедшей в моду песни «Аравийский шейх»[28].

…Звезды светят с высоты,

озаряют путь к любви.

Я – Аравии владыка,

Вместе правим миром мы…

Я поймала себя на том, что подпеваю певцу. Слова я знала, потому что много раз была вынуждена слушать, как ее поет Сара Бет, барабаня по клавишам рояля. Людей на танцполе тем временем прибавилось – все новые и новые пары присоединялись к Уилли и Саре, и я почувствовала, что мои ноги (увы, обутые в туфли на достаточно умеренном каблуке) отбивают такт, словно им хотелось пуститься в пляс даже больше, чем мне самой. Что ж, почему бы нет, подумала я. Зря я, что ли, столько месяцев танцевала в своей комнате в обнимку с подушкой, желая произвести впечатление на Джона?

У стойки Джон вручил мне бокал, и я, проглотив содержимое буквально залпом, тут же потащила его на танцпол, даже не дав допить свое вино. Музыка стала еще быстрее, по лицу солиста побежали крупные капли пота, от которых уже посерел белоснежный воротничок его рубашки. Смокинг Джона я оставила на спинке первого попавшегося кресла: в разгоряченной танцами толпе он бы нам обоим только мешал.

Мы танцевали блэкботэм[29] и чарльстон, и я вскидывала ноги выше, чем любая другая девчонка, и задирала подол почти до середины бедер. Выпитое шампанское помогало мне не думать о том, что́ могла бы подумать о моем поведении тетя. Время от времени – но не слишком часто – мы подкреплялись у нашего столика вином и холодными закусками, которые подавали проворные слуги. Перекусив, мы возвращались на площадку в центре шатра и продолжали танцевать под все убыстрявшуюся музыку негритянского оркестра. Время от времени я замечала в толпе танцующих Сару, которая смеялась и болтала со всеми, и пыталась делать то же, преодолевая свойственную мне стеснительность. Я бесстрашно заговаривала с девочками из школы, которые никогда раньше не обращали на меня внимания, но сейчас вдруг сделались чрезвычайно любезны, увидев меня в обществе Джона. Он, однако, оставался верен своему слову и не танцевал ни с кем, кроме меня.

Минула полночь, но веселье продолжалось, что меня вполне устраивало. Дядя Джо не назначил никакого конкретного времени, к которому я должна была вернуться, поскольку я как-никак была с Уилли, а мой кузен, насколько я знала, торопиться домой не станет ни при каких условиях.

В какой-то момент Джон попросил позволения отлучиться на пару минут. Воспользовавшись этим, я присела за наш столик, чтобы немного перевести дух. Голова у меня слегка кружилась то ли от выпитого шампанского, то ли от танцев, а скорее всего, и от того и от другого. У меня даже испарина на лбу выступила, и я решила, что должна найти зеркало и убедиться, что не выгляжу полной неряхой. Накинув на плечи пиджак Джона, я выскользнула из шатра и двинулась через лужайку по направлению к усадьбе.

По мере того как я отходила от шатра, музыка, смех и шарканье десятков ног звучали все тише, словно они уже стали частью каких-то давних воспоминаний. Небо было безоблачным, и мириады звезд сверкали высоко над моей головой, словно крошечные ледяные кристаллы, которые ветер несет к далекому горизонту. Глядя вверх, я остановилась, невольно захваченная сказочной картиной, которая разворачивалась в небе словно для меня одной. Сколько этим звездам лет или, может быть, веков, спросила я себя, и не может ли быть так, что в жизни моей матери была минута, когда она вот так же стояла, глядя на ночное небо, и видела те же звезды, что и я сейчас? Эта мысль, какой бы отвлеченной она ни казалась, немного меня утешила. Наверное, мне было просто приятно сознавать, что у нас с матерью было хотя бы что-то общее, что соединяло нас друг с другом и со вселенной.

Потом я услышала крик, донесшийся из рощи в конце земельного участка Хитменов. Повернувшись в ту сторону, я заметила какую-то женщину, одетую, как официантка, которая стремительно бежала куда-то между деревьями – я видела, как мелькает между стволов белый фартук. Какая-то ветка сбила с нее чепец, и я узнала Матильду. Я уже собиралась окликнуть ее, когда увидела белого мужчину, одетого, как все гости, только без смокинга, да и его бабочка была расстегнута и болталась на вороте сорочки. Мужчина преследовал Матильду, он нагонял, и она снова закричала. Слова я разобрала не очень хорошо, но мне показалось – Матильда зовет на помощь, и я не раздумывая побежала за ними. Мои ноги путались в траве, ветки хлестали по плечам и цеплялись за одежду, но я, возбужденная шампанским и танцами, ничего не замечала.

Под деревьями оказалось намного темнее, чем на лужайке; лунный свет едва пробивался сквозь сплетение ветвей, и по земле метались длинные тени. Матильда уже не кричала; она как будто плакала, но глухо, словно ее кто-то душил, и я помчалась на звук, даже не спросив себя, что я буду делать, когда ее найду.

Мой бег через ночной лес продолжался недолго. Не успела я пробежать и десятка шагов, как моя нога наткнулась на что-то мягкое и податливое. В следующее мгновение я полетела на землю. Мои выставленные вперед ладони скользнули по опавшей листве и сосновым иглам, и я приземлилась на живот. От удара воздух с шумом вырвался из моих легких, но сознания я не потеряла. Перевернувшись лицом вверх, я кое-как села и, упираясь каблуками в землю, стала отползать прочь, пока не уперлась спиной в ствол дерева. Должно быть, мои глаза успели привыкнуть к темноте, поэтому я почти сразу увидела двух человек, которые лежали на земле прямо передо мной.

Матильда распростерлась на спине. Мужчина зажимал ей рукой рот, так что ни плакать, ни кричать она не могла, но я ясно видела, как в лунном свете блестят стекающие по ее лицу слезы. Самого мужчину, точнее – молодого человека, который прижимал Матильду к земле, я хорошо знала. Это был один из друзей Уилли по имени Чаз Дэвис. Он смотрел прямо на меня, и выражение его лица было таким, что я невольно вздрогнула.

– Уходи! – прорычал он. – Тебя это не касается!

Я видела, что Матильда пытается освободиться, но Чаз держал крепко, и у нее было не больше шансов, чем у мухи, запутавшейся в паутине.

Дядя Джо не только разводил хлопок, но и держал небольшое стадо коров, которые время от времени приносили телят, поэтому я в общем и целом догадывалась, что́ происходит. А еще я твердо знала, что правильно, а что неправильно – так уж меня воспитали, и была абсолютно уверена: никто не имеет права удерживать человека против его воли.

– Нет, – коротко ответила я, сглотнув скопившуюся во рту густую слюну. – Сам уходи. Так будет лучше для тебя и для всех.

Чаз попытался расхохотаться, но поперхнулся, и из его горла вырвалось только невнятное бульканье.

– А если не уйду? Что ты будешь делать?

Я сама не знала, что ему сказать, но стоило мне открыть рот, как нужные слова нашлись сами.

– Я? Я буду кричать изо всех сил и звать на помощь, а когда сюда прибегут люди, я скажу, что ты на меня напал.

Чаз задумчиво прищурился, он словно решал, говорю я всерьез или просто пытаюсь его напугать. Чтобы помочь ему принять правильное решение, я пошире открыла рот, словно собираясь завопить на всю рощу.

Чаз вполголоса выругался и слез с Матильды. Некоторое время он молчал, пытаясь застегнуть штаны и подтяжки, потом, пошатываясь, поднялся.

– Ладно уж, – проворчал он. – Все равно оно того не стоило. Я просто хотел сделать этой дурочке одолжение, но раз она не хочет… – И, повернувшись, он неверным шагом побрел в ту сторону, откуда мы прибежали. Отойдя от нас ярдов на десять, Чаз остановился у какого-то дерева, и его вырвало. Потом он двинулся дальше и вскоре пропал за деревьями.

Мы с Матильдой сидели, затаив дыхание, пока не стих хруст валежника под его ногами. Лишь убедившись, что Чаз ушел и не вернется, я на четвереньках подползла к Матильде. Ее платье было разорвано почти до пояса, и она судорожно прижимала его к груди. Я помогла ей сесть и заставила надеть пиджак Джона, который каким-то чудом не соскользнул с моих плеч во время безумного бега. Сначала Матильда пыталась возражать, но я сказала, что все в порядке и Джон не рассердится. Странно, но в эти минуты я чувствовала себя на удивление взрослой и мудрой женщиной, которая знает ответы на все вопросы и которой не нужно думать, что делать дальше.

Еще какое-то время спустя я помогла Матильде подняться. У меня в голове сам собой созрел план, как доставить девочку в ее каморку под лестницей, чтобы никто нас не увидел. Обняв Матильду за плечи, я повела ее к дому, но на краю рощи она внезапно остановилась и посмотрела на меня блестящими, темными глазами.

– Вы никому не говорить, мис Делаида. Никому-никому, слышите? Роберт никогда не должен узнать! – Тут она икнула и крепко зажмурилась. – Роберт его убьет, и тогда мы все дорого заплатить. Вы понимать, мис Делаида? Вы понимать, что я сказала?

Мне хотелось возразить, но я знала, что она права. И точно так же я понимала, что ни я, ни она не покинем рощи, пока я не соглашусь на все ее условия.

– Ну хорошо, – легко сдалась я. – Я никому не скажу, обещаю. – Мои дрожащие губы сложились в легкую улыбку. – Пусть это будет наш с тобой секрет.

Матильда не улыбнулась в ответ – только торжественно кивнула. Лишь после этого она позволила мне вывести ее из леса. Когда мы приблизились к задней веранде и я уже прикидывала, как провести Матильду через кухню, я заметила у стены дома одинокую мужскую фигуру. Вспыхнула спичка, мужчина слегка наклонил голову, чтобы раскурить сигару, и в этот момент я его узнала! Это был тот самый человек, которого я видела в лавке мистера Пикока – тот самый, насчет которого меня предупреждал Джон. Анджело Берлини. Пока я разглядывала его через освещенный луной задний двор, Анджело повернулся в нашу сторону, и я поняла, что он меня тоже узнал. Небрежно прикоснувшись двумя пальцами к полям шляпы, он кивнул мне, словно старой знакомой, и я поспешно отвернулась. Крепче прижав Матильду к себе, я быстрым шагом взошла на крыльцо задней веранды и толкнула кухонную дверь. И все это время я ощущала на себе его взгляд, от которого у меня по спине бежали мурашки.

Ощущение было не из приятных. В таких случаях обычно говорят – мол, кто-то прошел по моей могиле. Раньше я не понимала этого выражения, но теперь мне стало ясно, что именно имелось в виду.

Бр-р!..

Глава 22

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Я остановила машину перед старым ранчо, построенным еще в пятидесятые годы. В последний раз я была здесь десять лет назад, но за это время дом почти не изменился. На передней веранде стояли все те же тщательно отреставрированные кресла-качалки, а с ветки могучего дуба, укрывавшего фасад от жаркого летнего солнца, все так же свисали качели, сделанные из автомобильной покрышки. Сам дом, правда, был заново выкрашен белой краской, а лужайка перед ним – тщательно пострижена газонокосилкой и выровнена триммером, но ни на клумбах, ни в подвесных кашпо не пламенели герани и фуксии, а парадную дверь не украшал традиционный весенний венок из сезонных цветов и трав. В целом выглядело все это как картинка с журнальной обложки, но чего-то все же не хватало. Может быть, не хватало просто жизни?..

Трипп сам открыл мне дверь. Увидев меня, он улыбнулся, но, похоже, нисколько не удивился, словно мы по-прежнему учились в старшей школе, и я по обыкновению зашла к нему, чтобы он помог мне с домашним заданием по математике. На Триппе были старенькие джинсы, сидевшие на его узких бедрах довольно низко, и футболка с логотипом Университета Дьюка[30]. Я хорошо помнила день, когда он получил оттуда письмо, извещавшее о том, что его приняли на первый курс. Тогда я радовалась вместе с ним и даже позволила ему себя поцеловать. Правда, десять лет назад Трипп был худым, длинным, немного нескладным подростком, на котором одежда болталась как на вешалке. Сейчас джинсы и футболка сидели на его мускулистой фигуре как влитые. Я просто не могла этого не заметить, а когда Трипп перехватил мой взгляд – слегка покраснела.

– Я могу зайти позже, если ты занят, – сказала я, увидев, что в руке он сжимает кухонное полотенце, а из комнат доносится шум работающего телевизора. Кажется, передавали бейсбольный матч.

Вместо ответа Трипп шире распахнул передо мной дверь.

– Я только что поужинал, но если ты голодна, в холодильнике кое-что найдется.

Я шагнула через порог, на ходу качая головой.

– Спасибо, конечно, но есть я не буду. Кэрол-Линн и Кло как раз накрывают ужин в столовой, поэтому я… поэтому мне лучше там присутствовать.

– Понятно. – Он кивнул, а я окинула взглядом прихожую. Все та же мебель, все те же ландшафты на стенах, все те же салфеточки на спинках кресел в гостиной, тройная рамка с фотографиями над стареньким стереокомбайном, под полированной крышкой которого скрывались проигрыватель и кассетный магнитофон. Вся обстановка выглядела старой и носила следы долгого использования, но я почему-то не чувствовала в ней того тепла и уюта, которые неизменно встречали меня в этих же стенах десять лет назад. Я поняла, что что-то случилось, но прежде чем я открыла рот, чтобы задать вопрос, страх холодным комком прокатился по моему пищеводу и свинцовой тяжестью залег где-то под ложечкой.

– Как… как поживают твои родители? – спросила я, лихорадочно оглядываясь в поисках пары тапочек под креслом или забытого на подзеркальнике розового цилиндрика бигуди.

– Они умерли чуть больше двух лет назад. Пьяный водитель врезался в их машину на Шестьдесят первом шоссе, когда они возвращались с Большой ярмарки ремесел в Холлендейле. Мама вбила себе в голову, что ей непременно нужно научиться изготавливать кукольные домики… – Трипп поморщился. – Я получил вызов по радио о дорожно-транспортном происшествии с двумя трупами, приехал… и узнал их автомобиль. Такое не скоро забудешь.

Я припомнила неуклюжие шутки мистера Монтгомери, которые неизменно заставляли меня смеяться, вспомнила его жену, которая меняла увлечения так же часто, как шестнадцатилетняя школьница меняет наряды. После Бутси и дяди Эммета они были для меня, наверное, самыми близкими и дорогими людьми, да и они любили меня, как родную дочь. Мне и в страшном сне не могло присниться, что я больше никогда их не увижу.

– Мне очень жаль, Трипп, но… Но ведь я не знала!..

– Ты не спрашивала, – мягко поправил он, закрывая за мной дверь.

Его слова снова заставили меня вспыхнуть, на сей раз – от стыда. На протяжении десяти лет меня заботили исключительно мои собственные несчастья; я так на них сосредоточилась, что мне и в голову не приходило, что с кем-то может случиться настоящая беда.

– Они были добрыми людьми, – машинально повторила я слова Бутси.

– Да. Были.

– А твоя сестра Клер? Как она? – Я знала, что не должна задавать все эти вопросы, это было попросту неправильно. Я фактически росла в его доме, его сестра была моей лучшей подругой, и я должна была знать, что его родители погибли, должна была присутствовать на кладбище, когда их опускали в могилу. И точно так же я должна была бы знать, как дела у Клер, где она и что с ней, но все это прошло мимо меня… И вот с этим-то смириться было труднее всего.

От всех этих мыслей мое сердце стиснуло привычной тоской, бороться с которой я могла только с помощью таблеток.

– Клер вышла замуж за парня, с которым познакомилась в своем ветеринарном колледже. Теперь она живет в Мичигане. У них двое детей и своя практика в Лэнсинге.

Трипп смотрел на меня внимательно, но в его глазах я не видела осуждения, и от этого мне стало еще хуже. Мне хотелось, чтобы он накричал на меня, обвинил в эгоизме, в черствости, в том, что я была плохой подругой его сестре… Я готова была вынести все что угодно, лишь бы не чувствовать мук совести, которые жгли меня, словно огонь, но Трипп не сказал ни слова упрека. Вместо этого он отвел меня на кухню, которая выглядела все же несколько современнее, чем кухня в доме, который я так и не привыкла называть своим.

Заметив мой завистливый взгляд, устремленный на посудную раковину из нержавеющей стали, Трипп пояснил:

– Клер дала деньги, чтобы переоборудовать кухню для наших родителей к тридцатой годовщине их свадьбы. Но маме не понравилось… Она несколько раз жаловалась, что хотела бы вернуть старую раковину и старые разделочные столы, но Клер она, конечно, ни словечка не сказала. Думаю, сестра до сих пор ни о чем не подозревает.

На небольшом столике напротив застекленного эркера стояла одинокая тарелка и пустая бутылка из-под пива. Трипп взял их и перенес в раковину, потом выключил телевизор, установленный на специальном настенном кронштейне.

– Может, выпьешь чего-нибудь освежающего? Я приготовил кувшин холодного чая. Правда, он не такой вкусный, как делала мама, но все-таки неплох.

– Чаю выпью, спасибо. – Чаю мне не хотелось, зато хотелось хоть немного отдалить тот момент, когда я вынуждена буду перейти к подлинной цели моего визита. Сев за стол, я разглядела под свежими царапинами на столешнице более старые: если приглядеться, то где-то среди них, наверное, еще можно было различить мои имя и фамилию – как-то раз, подписывая свою домашнюю работу, я забыла подложить под листок с заданием журнал.

Трипп налил мне в стакан ледяного чая, потом достал бутылку пива для себя. Мне он пива не предложил, и я мысленно это отметила. Поставив стакан на стол передо мной, Трипп сел напротив и вопросительно уставился на меня.

– Спасибо… – Я сделала глоток и невольно поморщилась – таким сладким мне показался напиток. Похоже, за десять лет жизни в Калифорнии, где любая еда была низкокалорийной, а напитки содержали минимум сахаров, я успела позабыть вкус нормального ледяного чая. Сейчас мне требовалось время, чтобы адаптироваться к позабытым традициям родного края, поэтому я огляделась и сказала:

– Значит, ты живешь здесь один? Наверное, нелегко поддерживать порядок в таком большом доме… Ты никогда не задумывался о том, чтобы продать его и купить что-нибудь более… компактное?

В глазах Триппа зажегся какой-то странный огонек.

– Задумывался пару раз, – ответил он с усмешкой. – Вообще-то, я на досуге торгую недвижимостью, так что подходящих вариантов много, но… Кроме этого ранчо, есть только один дом, в котором мне бы хотелось жить.

Я вздохнула. Триппу всегда нравился наш сумасшедший домик. Когда мы были в детском саду, он называл его «домом доктора Сьюза»[31] за его ярко-желтый цвет и полное несоответствие любым представлениям о том, как должно выглядеть нормальное человеческое жилье. А после того как Трипп узнал, что я там живу, он стал чуть не ежедневно повторять при каждом удобном и неудобном случае, что когда-нибудь поселится в этом доме вместе со мной. По идее, это должно было казаться мне смешным, однако не казалось – уж больно серьезно и решительно был настроен маленький Трипп Монтгомери.

– К сожалению, он не продается, – ответила я. – Даже если я когда-нибудь решу от него избавиться, я продам его Томми за чисто символическую сумму, чтобы он мог жить там до конца своих дней.

– А я и не собирался его покупать, – парировал Трипп, многозначительно глядя на меня.

Закрыв глаза, я постаралась справиться с паникой, которую вызвали во мне его слова и его взгляд.

– Пожалуйста, Трипп, только не начинай все сначала. Пожалуйста!.. Я уже не та девочка, в которую, как тебе казалось, ты был влюблен. Той девушки больше нет, она исчезла так давно, что я даже не знаю, как ее искать. Ну а если говорить начистоту, не так уж она была хороша, чтобы ты… В общем, постарайся выкинуть ее из головы, о’кей? В конце концов, мы давно не школьники, да и не поверю я, что все эти годы ты хранил верность той, которая нравилась тебе в старших классах. Уж наверное, у вас в Университете Дьюка хватало красоток!..

Трипп откинулся на спинку стула и забросил босые ноги на другой. Сделав большой глоток пива из своей бутылки, он кивнул.

– Конечно, красоток хватало, и – да, я обращал на них внимание, но знаешь что?.. Равных тебе я так и не нашел. – По его лицу скользнула еще одна улыбка, которую иначе как плотоядной назвать было нельзя. – Ты по-прежнему прекрасней всех на земле, Вив.

– Гхм… спасибо. Кажется, еще никто не говорил мне ничего подобного. – Я наклонилась вперед, упираясь локтями в столешницу и сжимая в пальцах запотевший бокал. – Можешь сделать мне одно одолжение?

– Какое? – Его лицо не дрогнуло, не изменилось.

– У тебя есть знакомые, которые постоянно занимаются официальной врачебной практикой? Я имею в виду не твоих коллег-патологоанатомов, а тех, кто лечит людей, пока они еще не умерли. Мне нужен человек, которому можно было бы послать анализ мочи и быстро получить результат. Есть у тебя такие?

Трипп снова глотнул пива.

– Есть.

Любой другой человек на его месте засы́пал бы меня вопросами, но Трипп молчал. Я хорошо знала эту его способность – молчать, когда я ожидала от него вполне конкретной вербальной реакции, поэтому поспешила объяснить все сама:

– Отец Кло сказал, что девочка может остаться со мной до конца его медового месяца только при условии, что я перестану принимать таблетки… – «Я знаю – ты все равно не сможешь!» – зазвучали у меня в ушах его жестокие слова, и я прикусила губу, чтобы их не слышать. – Между прочим, со вчерашнего дня я не приняла ни одной! – добавила я.

Трипп сел прямо, но его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

– Может, не стоит так резко завязывать, Вив?.. – спросил он. – Да, некоторым удается бросить сразу, но… В большинстве случаев это чревато неприятными последствиями и побочными эффектами. Судороги и эпилептические припадки из них еще сравнительно безобидные, остальные же запросто могут убить. Я знаю, что́ говорю: время от времени мне приходится сталкиваться с подобными вещами по… по моей работе.

Опустив глаза, я некоторое время разглядывала дольку лимона, которая покачивалась на поверхности напитка в моем стакане, словно желтый спасательный круг.

– У меня не будет судорог. Тошнота, бессонница – вот что меня ждет. А если я все-таки засну, мне будут сниться кошмары. Ну и еще, возможно, озноб, головная боль, но все это пустяки. С этим я сумею справиться.

Он вопросительно взглянул на меня, и я кивнула.

– Да, я уже бросала раньше. Когда поняла, что беременна. Мне не хотелось навредить ребенку.

Трипп ничего не сказал, и в его глазах не появилось ни тени упрека, словно он уже знал, почему я снова начала принимать таблетки.

– Я не хочу идти к психоаналитику.

Его брови подскочили вверх.

– Я, кажется, ничего такого не предлагал.

– Вслух – нет, но… Поверь, я справлюсь. Если не ради себя, то ради Кло. Да, она пока не высказывала желания остаться со мной, но я хотела бы, по крайней мере, обеспечить ей такую возможность.

– Из тебя могла бы получиться хорошая мать, Вив.

Я покачала головой:

– Нет. Ни одна женщина в нашей семье не была хорошей матерью своим детям, и я не исключение. Должно быть, именно поэтому бог не дал мне вы́носить моего ребенка. Что касается Кло, то… Ей нужен человек, который бы о ней заботился и которому она была бы небезразлична, а я… С другой стороны, кроме меня, у нее все равно никого нет.

– Это Кло для тебя сделала?

Не сразу я поняла, что Трипп имеет в виду самодельное кольцо из проволоки и нескольких бусин, которое я непроизвольно вертела на пальце. Я носила его так давно, что это движение вошло у меня в привычку, хотя от медной проволоки на коже оставались зеленые следы.

– Да. Одно время она увлекалась изготовлением украшений. Мы занимались этим вместе, и должна сказать – вещи, которые она делала, были гораздо красивее, чем мои. Потом Кло открыла для себя аниме, и мы стали учиться рисовать… Ну что, поможешь мне? – спросила я, потому что молчание Триппа начинало меня нервировать.

– Разве я когда-нибудь мог тебе отказать, Вив? Конечно, я тебе помогу – хотя бы потому, что так я буду видеть тебя достаточно часто и смогу лично убедиться в том, что в результате отказа от привычных лекарств у тебя не начались галлюцинации или что-нибудь похуже.

Я залпом допила чай и отодвинулась от стола.

– Марк хочет, чтобы я делала это каждый день, я имею в виду – отсылала ему результаты анализов. Конечно, подобное может показаться нелепым и смешным, но начать придется именно с этого. Впоследствии я, возможно, смогу убедить его, что достаточно отсылать ему результаты хотя бы раз в неделю. Только ты уж постарайся, чтобы на анализах не стоял штамп коронерской службы, ладно? Я не хочу, чтобы Марк вообразил, будто ваша лаборатория – единственное научное учреждение в Индиэн Маунд. Он и без того считает, что в наших краях живут грубые и невежественные люди, которые целыми днями пьют, охотятся или…

– По совести говоря, он не так уж не прав, этот твой бывший, – заметил Трипп. – А если серьезно… Тебе все равно придется сдавать анализы в приемной врача, чтобы кто-то мог подтвердить, что это действительно твоя… твои образцы. А уж врач или его помощник отправят их в лабораторию на исследование… – Повернувшись к буфету, он взял с полки карандаш и блокнот и написал что-то на первой странице. – Помнишь старого доктора Гриффита? Он все еще работает, хотя давно не ездит по вызовам. Старик не хочет уходить на покой, все ждет, что в один прекрасный день я передумаю, закончу врачебный факультет, и тогда он со спокойной душой сможет передать свою практику мне. Я ему много раз говорил, что иметь дело с мертвецами гораздо проще, чем с живыми, но он мне не верит. – Трипп вырвал из блокнота листок и протянул мне. – Я сам с ним свяжусь и объясню, что требуется, а уж потом ты позвонишь и договоришься о деталях.

– Спасибо. – Я посмотрела на листок, где он записал номер телефона старого доктора, потом, не поднимая головы, спросила: – Ну а почему ты не пошел учиться на врача на самом деле?

Трипп молчал так долго, что я успела десять раз пожалеть, что задала этот вопрос. Наконец он сказал:

– Вообще-то, я пошел учиться на врача, но… Курсе на втором, когда я понял, что ты не собираешься возвращаться, я вроде как пересмотрел свои жизненные приоритеты. Иначе говоря, мне больше не хотелось посвящать свою жизнь делу, которое было бы слишком тесно связано с моими воспоминаниями о… о тебе. Работа с трупами помогла мне заполнить образовавшуюся в моей жизни пустоту, и вплоть до недавнего времени я не сомневался, что замена получилась, гм-м… адекватной.

Я откинулась на спинку стула.

– Спасибо на добром слове, но… Вообще-то, тебе вовсе не обязательно быть со мной настолько откровенным. – Я пожала плечами. – И куда только подевалась хваленая южная галантность?.. Насколько мне известно, настоящий джентльмен не только может, но и обязан солгать, если он уверен, что правда может огорчить леди.

– Я знаю правила, но, на мой взгляд, ты заслуживаешь большего, чем простая учтивость. – Он встал и, взяв мой бокал, поставил в раковину вместе со своей бутылкой. – Кстати, хорошо, что ты заглянула – я сам собирался ехать сегодня вечером к вам, но ты сэкономила мне время. Криминалистическая лаборатория сумела выделить ДНК из останков. Заведующая лабораторией была мне кое-чем обязана, поэтому по моей просьбе они провели это исследование вне очереди.

При слове «заведующая» я испытала какое-то неприятное чувство, но предпочла на нем не задерживаться. Судя по выражению лица Триппа, он собирался сообщить мне что-то весьма важное.

– И что? ДНК совпало с моим образцом? – осведомилась я. По правде говоря, никакого особенного потрясения я не испытывала. После каждого приема таблеток мою голову заполнял спасительный туман, поэтому я просто не задумывалась, почему неизвестная женщина была похоронена именно на нашем дворе и что это может означать. Точнее, задумывалась, но не слишком глубоко. Пожалуй, только сейчас до меня начинало что-то доходить, однако мое желание принять очередную таблетку было таким сильным, что я была просто не в состоянии сосредоточиться на чем-то другом.

– Да. Речь идет о митохондриальных ДНК – тех самых, которые передаются в одной семье от женщины к женщине. Именно они и совпали.

Я попыталась сообразить, к чему он клонит, но не преуспела.

– И что нам теперь делать? – спросила я.

– Думаю, шериф Адамс захочет еще раз побеседовать с тобой и с Томми. Возможно, он даже навестит Матильду, хотя каждый раз, когда он приезжает в «Солнечные поляны», старухе сразу начинает хотеться спать. Ну а коль скоро на этот источник нам пока рассчитывать не приходится… В общем, на твоем месте я бы покопался на чердаке, может быть, там найдутся какие-то старые письма, дневники или газетные вырезки, в которых упоминается об исчезнувшей женщине. Кстати, на днях я видел Кэрри Холмс, и она просила напомнить тебе насчет библиотечного архива, который нужно разобрать. Если хочешь, можешь начать с него: не исключено, что старые газеты когда-то писали о подобном случае. Твоя помощь может оказаться решающей, поскольку у шерифа Адамса как раз сейчас работы выше головы, а это дело довольно давнее. Иными словами, если ты хочешь узнать правду до того, как сама попадешь в «Солнечные поляны», тебе лучше предпринять собственные раскопки.

– О’кей, – сказала я, чувствуя, что мои пальцы начинают слегка дрожать.

– Ты в состоянии вести машину? – вежливо поинтересовался Трипп, и я поняла, что он заметил мое состояние.

– Все в порядке, – ответила я. – Я ведь как-то добралась сюда, не так ли? А это… – Я подняла пальцы к глазам. – Это пустяки. Типичный абстинентный синдром. Пройдет через неделю, может, через две.

Не говоря ни слова, Трипп взял мой мобильник, который я выложила на стол, и нажал несколько кнопок.

– Тремор, может, и пройдет, но причины, которые заставляют тебя каждый раз тянуться за таблеткой, никуда не денутся. Вот… теперь у тебя есть мой номер. Позвони, если тебе вдруг захочется с кем-нибудь поговорить.

Я выхватила у него телефон и швырнула в сумочку.

– Я думаю – не захочется!

Трипп вышел вместе со мной на улицу. Я почти бежала, но он легко нагнал меня: для этого ему понадобилось лишь слегка ускорить шаг.

– Подожди, у меня тут есть сломанные часы для Томми. Он сказал, что после посевной у него будет немного времени и он сможет ими заняться. Я хотел сам отдать их ему, но раз ты все равно здесь…

Я только раздраженно фыркнула. Трипп ухитрился испортить мой драматический уход со сцены, до которых я еще в школьные годы была большая мастерица. Когда-то я даже думала, будто могу таким образом что-то изменить.

Мы остановились возле его машины. Трипп полез в бардачок и достал оттуда большие серебряные часы в прозрачном пакете с застежкой-«молнией». Я пошире раскрыла сумочку, чтобы он мог сам опустить их туда – и мы оба увидели на дне флакончик белых таблеток.

У меня нашлось бы не меньше сотни причин не делать того, что я сделала в следующий момент, но я не дала себе времени над ними задуматься. Выудив из сумочки пузырек, я протянула его Триппу.

– Вот, возьми. Пусть будут у тебя.

Боясь передумать, я поскорее захлопнула сумочку, потом скользнула за руль своей машины и включила зажигание.

– Пока, Трипп, не скучай.

Он заглянул в салон в окошко с пассажирской стороны. Я повернулась к нему, думая, что он хочет извиниться, но Трипп сказал только:

– Куда бы ты ни направилась, твое место здесь.

Я с силой нажала на педаль, мотор взревел, и я под визг покрышек задом выехала с подъездной дорожки. Только потом мне пришло в голову, что точно так же я действовала и десять лет назад, когда Трипп впервые сказал мне эти слова.

* * *

Неделю спустя я стояла босиком на садовой дорожке. Пот стекал у меня по лицу и по спине, руки и ноги были облеплены землей, а чувствовала я себя, как баранья отбивная перед отправкой в гриль. Под ногтями у меня было черным-черно, а исцарапанная кожа горела. Одета я была в растянутую футболку и очень коротко обрезанные джинсы – короче даже, чем у само́й Дейзи Дьюк[32]. Вся моя одежда, которую я невесть зачем тащила сюда через всю страну, оказалась совершенно непригодна для работы в саду, и мне пришлось рыться в шкафах в поисках чего-нибудь подходящего. В конце концов я нашла свои старые шорты, которые были мне малы как минимум на размер. Верхнюю пуговицу я переставила и кое-как застегнула, но шорты все равно сидели на мне как на барабане, поэтому мне оставалось только молиться, чтобы они не лопнули или чтобы не разъехалась «молния». В довершение всего солнечные очки, которые я надела, постоянно сползали мне на самый кончик носа, и яркое солнце, от которого я отвыкла, слепило глаза.

Чувствовала я себя отвратительно. Правда, дрожь в руках почти прошла, приступы тошноты тоже повторялись все реже, но бессонница и кошмары меня едва не доконали. Недостаток сна, в свою очередь, привел к тому, что головные боли стали совершенно невыносимыми, и из-за этого я постоянно пребывала в состоянии крайнего раздражения.

Испустив тяжелый вздох, я наклонилась, чтобы выдернуть из земли очередной колючий сорняк.

– Симпатичные шортики, Козявка.

Выпрямившись, я повернулась и с упреком посмотрела на Томми, готовясь сказать ему пару ласковых, но вовремя прикусила язык. Выглядел он еще хуже меня: под глазами темные круги, волосы торчат, клетчатая ковбойка застегнута не на ту пуговицу. Что касалось джинсов, то они были столь грязны, что казалось, будто, ложась вечером спать, Томми не вешает их на стул, а просто ставит в угол рядом с растоптанными и донельзя грязными башмаками.

– Как идет посадка? – спросила я. С тех пор как брат начал засевать свои хлопковые поля, я видела его только ранним утром или поздним вечером, да и то не каждый день. Работы у него хватало: насколько я знала, все поля необходимо было засеять одновременно, чтобы хлопок созрел к одному и тому же сроку, пусть даже для этого приходилось работать по шестнадцать-восемнадцать часов в день. Однажды, давным-давно, дядя Эммет взял меня с собой в кабину трактора. Мотор ревел, машину трясло, но я чувствовала себя наверху блаженства – точно в колыбели, которую качает нежная и сильная рука. Когда я сказала об этом дяде, он ответил, мол, это потому, что я накрепко связана с землей, которую мои предки обрабатывали на протяжении поколений. Сейчас я вспомнила эти слова, вспомнила, как оставленные трактором длинные, ровные борозды представлялись мне руками предков, которые тянутся ко мне сквозь века, чтобы обнять и приласкать. И только когда я стала старше, мне начало казаться, будто те же самые руки хотят схватить меня, удержать, похоронить навсегда в ненавистной аллювиальной глине.

– Неплохо. Погода пока держится… – Прищурившись, Томми посмотрел на небо. Проследив за его взглядом, я заметила в вышине тонкие перистые облака, которые дядя Эммет называл «кобыльей гривой» и которые, как он нас учил, предвещали перемену погоды.

– Но только пока, – уточнил Томми. – Да и ветер поднимается.

– Ветер подул – урожай надул, – отозвалась я любимым присловьем дяди Эммета, и мы оба улыбнулись. Томми, впрочем, сразу же помрачнел снова.

– Не тот случай. – Он покачал головой. – Похоже, я смогу как следует отоспаться только после того, как соберу урожай.

– Подумаешь, еще каких-то пять месяцев!.. Ерунда какая! – попыталась я его подбодрить, а сама подумала, что брат нуждается в сне ничуть не меньше меня. Выглядел он, во всяком случае, едва ли не более измотанным.

– Что это ты вдруг взялась за прополку? – внезапно спросил Томми. – Я всегда думал, что ты – садовник-теоретик и терпеть не можешь ковыряться в земле.

– Так и есть, просто мне нужно было найти себе хоть какое-то занятие. Да и, честно сказать, мне до слез жалко смотреть, как бабушкин сад зарастает травой и сорняками.

Томми кивнул.

– А где мама?

– Там. – Я ткнула пальцем в сторону кухонной двери. – С Корой и Кло. Оказывается, Кора как раз сейчас занимается с группой школьников, которые находятся на домашнем обучении. Я поговорила с ней, и она согласилась подтянуть Кло по основным предметам, чтобы наша калифорнийская гостья смогла закончить учебный год здесь. А Кэрол-Линн… как бы смешно это ни звучало, но она тоже захотела заниматься вместе с девочкой. Насколько мне известно, на сегодняшнее утро у них запланирован разбор предложений. К счастью, Кора не возражает, а Кэрол-Линн это может быть даже полезно – может быть, у нее в голове что-нибудь сдвинется в нужную сторону.

Лицо Томми стало серьезным.

– Я ведь уже говорил тебе, что память вряд ли к ней вернется. Время от времени мама может становиться прежней, но очень ненадолго. И даже если порой она говорит и действует так, словно полностью осознает, кто она такая и где находится, на самом деле это только иллюзия. Бо́льшую часть времени это совершенно чужой человек, который только похож на нашу мать и который довольно смутно припоминает, кто ты такая…

Наклонившись, я сжала в руке пучок сорной травы и дернула с такой силой, что комки земли полетели во все стороны как конфетти.

– Что ж, для нее это очень… удобно. Мне бы тоже хотелось подцепить какую-нибудь болезнь, чтобы не нужно было отвечать за прошлые ошибки.

– Ты считаешь – она сделала это намеренно? Ну, заболела Альцгеймером?.. – Голос Томми звучал хрипло, но очень серьезно, и в нем не было ни злости, ни упрека. Мой брат хотел только добраться до истины, хотя и делал это по-своему.

Я выдернула из земли еще один пук травы.

– Не знаю. Я вообще ничего не знаю, кроме того, что я не могу спать по ночам и что скелет, который откопали на нашем заднем дворе, принадлежит какой-то нашей родственнице. А еще я знаю, что потеряла все, к чему когда-то стремилась и чего хотела. Единственное, о чем я способна сейчас думать, – это о том, что одна маленькая таблетка могла бы решить все мои проблемы… – Дерг! Еще один сорняк полетел в кучу на дорожке. – Но я не могу позволить себе даже этого, потому что если я не перестану их принимать, Марк отнимет у меня Кло. – Дерг!.. – Вот почему я не знаю, имеет ли Кэрол-Линн какое-то отношение к своей болезни или нет. – Дерг!.. Дерг!.. Дерг!..

Томми некоторое время разглядывал поломанную калитку, словно прикидывал, как ее починить, потом заговорил, не глядя на меня:

– До того, как мама заболела, она постоянно спрашивала о тебе и придумывала все новые и новые способы тебя вернуть. Это Бутси сказала, что ты должна вернуться сама – по своей воле и на своих условиях. Но мама не хотела с ней соглашаться. Она… она продолжала упрашивать Бутси и меня съездить в Калифорнию и привезти тебя домой. Мама и сама бы отправилась, вот только водить машину она так и не научилась.

Он ненадолго замолчал, и я присела на травяной бордюр одной из клумб. Я лихорадочно подыскивала слова, которые заставили бы его замолчать, но слова не хотели приходить, словно и они были пленниками той самой тщетной надежды, которая бросала меня к окнам моей спальни каждый раз, когда я слышала, что перед нашим домом остановилась машина.

– Когда у мамы появились первые симптомы, она пришла ко мне. Мы говорили о тебе… Мама сказала – ты должна непременно узнать, что она никогда не переставала любить тебя и хотела бы, чтобы судьба подарила ей еще один шанс быть тебе заботливой, любящей матерью. Кстати, в этом вы с ней очень похожи… Вас не пугают неудачи: сколько бы раз вы ни падали, вы непременно встаете и начинаете все сначала.

«Только не в этот раз…» – подумала я, а вслух сказала:

– Боюсь, теперь уже слишком поздно, Томми. И десять лет назад тоже было поздно.

Брат долго молчал. Я даже решила, что он ушел, но когда я подняла голову, Томми по-прежнему стоял у калитки и смотрел на меня. Лицо его было усталым и покорным.

– Мне звонила Кэрри. Не знаю, кто дал ей мой телефон… впрочем, не важно. Она сказала, что ей очень нужна помощь для работы в архиве, и просила меня поговорить с тобой. Новая библиотека открывается в октябре, и Кэрри боится, что полки в информационно-историческом разделе окажутся пусты.

Я прищурилась. Очередной приступ мигрени сигнализировал о своем приближении резким сужением поля зрения.

– Ей действительно так нужна помощь или она просто ищет предлог лишний раз поговорить с тобой?

Томми неожиданно широко, по-мальчишески ухмыльнулся и снова стал похож на того старшего брата, который учил меня ловить рыбу и кататься на велосипеде. Он даже готов был играть со мной в куклы, лишь бы я поменьше думала о том, что наша мама снова уехала неизвестно куда.

– Наверное, и то и другое. – Томми пожал плечами. – Просто я подумал, что работа в библиотеке – это как раз то, что тебе нужно. Она поможет тебе успокоиться и решить, что делать дальше. Кроме того, ты же всегда любила писать… Кэрри сказала, что ищет человека, который мог бы вести в газете постоянную колонку и рассказывать читателям, как идет подготовка к открытию новой библиотеки. Ну что скажешь?.. По-моему, отличный вариант, от которого все только выиграют.

Обычно я не выносила, когда посторонние люди говорили мне, что нужно делать, – главным образом потому, что мои собственные идеи, как правило, оказывались никуда не годными. Теперь-то я понимала, что все, кто давал мне советы, просто хотели спасти меня от себя самой, но от этого было не легче.

– Когда, ты говоришь, должна открыться библиотека? В октябре?.. – Я пожала плечами. – Возможно, в октябре меня здесь уже не будет. Если я все-таки возьмусь за это дело, то только подведу твою Кэрри, а мне бы этого не хотелось.

– Во-первых, она вовсе не моя, – быстро сказал Томми. Как-то слишком быстро. – А во-вторых, Кэрри сказала, что согласна на любую помощь. Она, конечно, не стала жаловаться, но мне показалось, что положение просто отчаянное.

Стеклянистые червячки – предвестники мигрени, уже некоторое время мелькавшие перед моими глазами, окончательно блокировали мое периферийное зрение, так что теперь я могла смотреть только прямо перед собой – на Томми.

– Что ж, я могла бы попробовать, но только если найду время. На самом деле куда больше мне хотелось бы восстановить сад Бутси – посадить цветы и кое-какие овощи. Конечно, для одного человека это довольно сложная задача, но у меня была такая сумасшедшая мысль, что Кэрол-Линн и Кло могут мне помочь.

Уголок его рта приподнялся в иронической усмешке.

– Ну, желаю удачи.

Я повернула голову, собираясь получше оглядеть сад. Лучше бы я этого не делала. Задача казалась безнадежной – наверное, проще было оживить четверодневного мертвеца и заставить его сплясать шотландскую джигу.

– У меня в сарае остались кое-какие семена, которые покупала Бутси, – сказал Томми. – Они все перебраны, снабжены ярлычками и даже, кажется, промыты в обеззараживающем составе. К тому же они не такие старые, так что я думаю – их вполне можно сажать. Если хочешь, я их достану.

– Сделай такое одолжение, – кивнула я. – Если этими семенами занималась Бутси, значит, они… волшебные и у меня есть шанс что-нибудь вырастить.

– Ты справишься. – Томми кивнул. – Насколько я знаю, ты всегда добиваешься своего, хотя и не с первого раза. Что касается семян – главное не посадить их вверх ногами, и тогда все получится.

Я усмехнулась. Это была наша старая шутка: как-то очень давно Бутси посадила возле дома несколько кабачков и тыкв, но они не взошли, и она сказала, вздыхая: «Я работала без очков и, должно быть, перепутала, где у семечек верх, где низ; вот они теперь и растут вверх ногами!» Помнится, эти слова меня настолько поразили, что я побежала на грядку и, порывшись в земле, действительно нашла проклюнувшееся кабачковое семечко, росток которого был направлен не вверх, а вниз. Я принесла семечко в гостиную и показала Бутси… которая чуть не умерла от смеха. С тех пор и повелось: когда что-то не вырастало, что бывало очень редко, Бутси говорила: «Должно быть, я опять посадила семечко верхним концом вниз».

– Буду сажать горох, горошины, по крайней мере, круглые, – сказала я.

Томми кивнул в ответ и оперся на калитку, которая застонала под его весом.

– Вот закончу сажать хлопок – сразу же распилю кипарис на доски и починю калитку и изгородь, – пообещал он. – Не хочу, чтобы местная живность слопала твою окру и бобы. И горох. Ну ладно, не буду мешать. Успехов.

Он вяло махнул мне рукой и побрел прочь, шатаясь от усталости. Я проводила его взглядом и вернулась к прополке, но не успела я выдрать из земли и пару пучков травы, как позади меня раздался голос Кло:

– Шортики – отпад. Главное, они тебе как раз.

Я выпрямилась и обернулась. Кло и Кэрол-Линн стояли у самой ограды и смотрели на меня. Волосы у обеих были заплетены в косы, причем на Кло была одна из цветастых блузок моей матери. Она, впрочем, так и не рассталась ни со своими черными джинсами, ни с тяжелыми солдатскими берцами, хотя я видела, что в них ей было довольно жарко.

Пропустив шпильку мимо ушей, я спросила:

– Что, твои утренние занятия уже закончились?

Кло с готовностью кивнула:

– Да, только сейчас мне полагается читать. А потом я должна буду изучать природу вместе с остальными детьми, которые учатся дома, но миссис Смит сказала, что я могу поехать в поле с Томми, а потом написать об этом. – Она пожала плечами: – Ну и заданьица! Одно другого скучнее.

– Только не говори об этом Томми, – посоветовала я.

Кло сделала несколько шагов в сторону и с размаху опустилась на одно из зеленых садовых кресел. На коленях она держала «Время превыше всего». На ее левой руке, среди множества плетеных кожаных фенечек, которые Кло изготовила сама в тот недолгий период, когда она вновь увлеклась изготовлением украшений, я заметила синий эмалевый браслет.

– Это что-то новенькое? – спросила я.

Подняв руку, Кло повертела кистью из стороны в сторону.

– Это часы. Я нашла их в твоей комнате, в круглой картонной коробке, которую ты велела мне разобрать. Они не ходят, но все равно они красивенькие.

Я кивнула. В детстве я часто играла с коробкой дяди Эммета, но никаких часов на синем эмалевом браслете я там не видела.

– А что это ты делаешь?

Моргнув, я посмотрела на Кэрол-Линн. У нее было такое лицо, словно она в самом деле хотела знать.

– Выпалываю сорняки, чтобы на клумбах можно было сажать цветы.

Она опустилась на землю рядом со мной, положив руки на колени.

– А как правильно полоть? Покажи.

Сначала я решила, что мать надо мной смеется, но ее лицо оставалось серьезным и заинтересованным.

– Ты хочешь мне помочь?

Кэрол-Линн кивнула.

– О’кей, смотри… – Я взяла ее за руку и направила к пучку сорговника. После своего возвращения я еще ни разу не прикасалась к матери, если не считать того дня, когда на следующий день после бури пыталась увести ее от края ямы. Мне хотелось, чтобы мать оставалась чужой, незнакомой, но сейчас я вдохнула лимонный запах ее гладкой кожи, увидела, как играет и переливается солнце в ее волосах, так похожих на мои, и снова ощутила в сердце знакомую, глухую тоску по материнской ласке.

Обхватив пальцы Кэрол-Линн, я сжала их у основания сорговника и потянула, вырывая растение из земли. Мать сама начала отрясать налипшие на корни комки почвы, и я выпустила ее руку.

– Да, примерно так, – сказала я.

– Как здорово! – воскликнула она, и я нехотя улыбнулась.

– Я рада, что тебе понравилось. Теперь то же самое нужно проделать со всеми сорняками, какие ты увидишь на клумбах. Вырванные растения бросай на дорожку, потом мы погрузим их в тачку и отвезем в мусорный контейнер за сараем.

Я повернулась к Кло:

– А ты не хочешь нам помочь?

Она сморщилась, всем своим видом демонстрируя крайнее отвращение.

– Я должна читать, – напомнила она. – К тому же там, наверное, червяки.

– Тогда читай, – спокойно сказала я. – Только вслух. Это одна из моих самых любимых книг.

Кло протяжно вздохнула, но открыла книгу и начала читать, а мы с Кэрол-Линн снова погрузили руки в нагретую солнцем землю, освобождая от сорняков наш сад.

Глава 23

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Невада. Октябрь, 1964

ДНЕВНИК

Честно говоря, мне очень не хватает осени. Очень-очень. Раньше я любила сидеть с Матильдой на нашем индейском кургане и любоваться закатом. Иногда она просила меня сказать, какого цвета стали листья на кипарисах, и тогда мне не хватало слов, чтобы перечислить все оттенки багряного и красного, оранжевого и золотого. Сейчас я знаю, что наступил октябрь, только потому, что на заправочных станциях и бакалейных лавках появляются круглые леденцы в обертках с изображением хэллоуинских тыкв. К сожалению, в каждую из лавок мы можем зайти только один раз: Джимми говорит, мол, нельзя возвращаться в то место, где ты однажды что-нибудь украл.

Люди иногда бывают такими странными!

Сейчас мы находимся в Неваде, в настоящей пустыне, где нет никаких деревьев – только наш лагерь, где пахнет разогретыми на костре бобами и «травкой». Здесь мы и живем – «веселая компания бродяг и искателей приключений», как называет нашу команду Джимми. Он вообще любит придумывать всякие занятные штуки, и у него это здорово получается. Правда, его талант и его остроумие я замечала, только когда бывала под кайфом, а поскольку под кайфом я оставалась почти постоянно, Джимми казался мне самым веселым парнем на свете. И все же он, наверное, что-то понял и обиделся, потому что когда однажды утром я проснулась, его спальник рядом с моим был пуст.

Это было еще в прошлом месяце. Я думаю, Джимми больше не вернется.

Наверное, это ничего, потому что я не так уж сильно по нему скучаю. Куда больше меня беспокоит другое: теперь я чаще бываю трезвой, а мне это не очень нравится. Когда я трезвая, я начинаю думать о Миссисипи и о том, как далеко от дома я забралась. Иногда я просыпаюсь по утрам от того, что мне чудится, будто я чувствую запах яичницы с беконом, которую жарит на кухне Матильда, но каждый раз оказывается, что это пахнет консервированными бобами, которые булькают в котелке над костром. Ничего другого Хайрам готовить не умеет, к тому же консервы достаточно дешевы. В общем-то, они меня устраивают, но… Чего бы только я не отдала за кукурузный хлеб и жареную рыбу, которую, бывало, готовили Бутси и Матильда!

Хайрам, кстати, из Колорадо. Почему – кстати? Не знаю. Он жил с братом Джимми во Фриско, а с нами начал путешествовать после того, как их вышвырнули из старого дома, который они самовольно заняли. Тогда у него была девчонка, Мэри, но она заболела и решила податься домой. Мэри как-то говорила, откуда она родом, но сейчас я этого уже не помню. Я вообще многого не помню – прошлое видится мне как будто сквозь густой туман, и я этому рада. Наверное – рада… По крайней мере, теперь я все реже вспоминаю, как в самом начале мы надеялись спасти мир, сделать его лучше и чище. С тех пор многое изменилось, это правда, но думать об этом бывает не слишком приятно. Вот, например, сравнительно недавний случай… Как-то в Вулко я зашла в аптеку, чтобы украсть аспирин. Внезапно продавец за прилавком включил свой радиоприемник на полную мощь, а всем, кто был в зале, велел молчать. По радио как раз рассказывали о том, что в Филадельфии, штат Миссисипи, Ку-клукс-клан расправился с тремя борцами за гражданские права. Когда я услышала это сообщение, мне захотелось встать на колени и поднять к небу сжатый кулак в память о трех героях, которые погибли, сражаясь за то, за что собиралась бороться и я. Пару лет назад я бы так и поступила, но сейчас я только положила в сумочку три лишних флакончика аспирина, а потом, спрятавшись в кузове припаркованного на стоянке фургона, забила себе косяк потолще.

Хотела бы я знать, как далеко от Миссисипи мне нужно уехать, чтобы наконец забыть те места, откуда я родом. Мои воспоминания о доме подобны реке, и я трачу очень много времени и сил, сражаясь с течением, которое несет меня назад к родным берегам.

Две из наших девчонок снова беременны. В лагере есть дети – человек десять малышей. Они бегают и играют между палатками – голышом, потому что так повелела мать-природа. Мне пока везет. Честно говоря, я никогда не думала о том, чтобы завести ребенка, но иногда, когда я смотрю на девчонок, которые укачивают своих малышей, я невольно спрашиваю себя, каково это – держать на руках крошечное живое существо, в котором воплотились все твои мечты и надежды и которое принадлежит тебе одной. Иногда я гадаю, неужели и Бутси когда-то испытывала ко мне что-нибудь подобное, или я была для нее только еще одним помидорным кустом в ее саду – кустом, который нужно было как можно скорее выдернуть и сжечь, пока разъедающая его болезнь не поразила здоровые растения.

* * *

Ноябрь, 1964

Я снова в Миссисипи. Весь последний месяц я кашляла не переставая, так что в конце концов Хайрам дал мне денег на врача, но вместо этого я купила билет на автобус. Вообще-то, я не так часто болею, но если уж это случилось, мне нужно только одно: моя кровать в моей комнате в моем доме, и чтобы Матильда приносила мне куриный бульон, а Бутси клала мне на лоб свою прохладную ладонь.

В автобусе я оказалась через проход от какой-то женщины, которая косилась на меня каждый раз, когда я начинала кашлять. А может, от меня просто воняло. В последнее время я мылась довольно редко – только в туалетах при бензозаправках, так что она, возможно, была не так уж не права. И все равно чертова ханжа мне не понравилась!

От автобусной станции меня подвез какой-то старик. Он ехал на похороны брата в Билокси в обычном фермерском пикапе, который насквозь провонял навозом – должно быть, поэтому он не обратил внимания на запах. Никаких денег он с меня не взял и вообще был довольно любезен. Высаживая меня на шоссе перед поворотом на длинную подъездную аллею, ведущую к нашему дому, старик пожелал мне всего хорошего и укатил. Наверное, если бы я попросила, он подвез бы меня к самым дверям, но я не стала его просить. Я помнила, что окна Бутсиной спальни выходят прямо на дорожку, и не хотела, чтобы она заранее меня увидела, потому что тогда она могла бы попросту не впустить меня в дом.

А этого я бы, наверное, не пережила.

Сначала, впрочем, я подошла к моему кипарису – мне хотелось убедиться, что мое дерево меня узна́ет. Я присела у корней и сразу почувствовала, что я дома. Мне стало так хорошо, что я незаметно задремала. Там меня и нашла Бутси. Дядя Эммет перенес меня в большую черную кровать в ее комнате и позвал врача, который сказал, что у меня воспаление легких.

Какое-то время я побуду дома. По крайней мере, до тех пор, пока мне не станет лучше. Но я не останусь, я знаю это точно. Подобное просто не в моем характере. А может, все дело в том, что я слышала, как Бутси плакала под дверью моей спальни, когда она думала, что я сплю. Вероятно, в отношениях матерей и дочерей есть что-то, что заставляет их видеть друг в друге только дурное. Или это что-то глубоко внутри заставляет меня причинять Бутси такую же боль, какую она причинила мне? Не знаю. Хотелось бы думать, что это не так, но кто знает…

Когда я немного отлежалась, Бутси снова рассказала мне историю своей матери – моей бабки, которая погибла во время наводнения 1927 года. По ее словам, когда моя мать уезжала из дома, она уже знала, что дамбы прорваны, но все равно прыгнула в машину и помчалась. Своей подруге она сказала, что ей непременно нужно добраться до Нового Орлеана, но в чем дело, не объяснила. А еще она поручила подруге свою дочь, то есть Бутси, которая тогда была совсем крохой. Скорее всего, это спасло Бутси жизнь, и все равно она всю жизнь спрашивала себя, почему мать не взяла ее с собой.

Эта история заставила меня задуматься. Я даже попыталась представить себе нашу могучую Миссисипи, которая взломала установленные людьми преграды и пошла крушить все вокруг. Может, в этом все дело?.. Я имею в виду – в постоянном ощущении, что твоя судьба вовсе не твоя и что ее определили вещи и события, происшедшие задолго до твоего рождения?

Но когда я попыталась поговорить об этом с Бутси, она только улыбнулась и сказала, что я должна дождаться, пока сама стану матерью. Мол, тогда я пойму, что на самом деле мою судьбу определяют те, кто еще не родился.

Она не права. А значит, мне снова придется разбираться во всем самой. Засыпая, я изо всех сил старалась понять, что́ это было – то, что я искала и от чего пыталась убежать. Ответа я так и не нашла, но мне кажется, это не имеет особого значения. Все равно я снова уеду. Должна же я доказать Бутси, что сама определяю собственную жизнь и что у меня достаточно сил, чтобы плыть против течения.

У меня свой путь, и я обязательно его найду.

Глава 24

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 1924

Сара Бет вела машину с такой скоростью, что встречный ветер так и норовил сорвать с наших голов платки и растрепать волосы. Поля вдоль дороги были покрыты нежной порослью хлопковых побегов и напоминали головы стариков – лысых, с редким пушком на макушках. «Фермерский альманах» предсказывал благоприятный для выращивания хлопка сезон, и дядя Джо, предвкушая обильный урожай, пребывал в отличнейшем настроении. Его настроение передалось и нам, и только Уилли не радовался. По большей части мой кузен был раздражен и, мечась по дому, ворчал что-то насчет «упущенных финансовых возможностей», которые, по его словам, снова оказались погребены в земле, которая могла бы принести нам богатство, а принесет только хлопок, который еще нужно продать.

По секрету Уилли сказал мне, что ему нравилось учиться в университете только потому, что благодаря этому он мог на законных основаниях пропускать посевную и уборку. Правда, сейчас он закончил учебу и жил дома, но в поле по-прежнему не работал, так как почти сразу получил должность в банке мистера Хитмена. Сара Бет клялась, что она здесь ни при чем и что ее отца и Уилли связывают общие деловые интересы, но лично я не могла себе даже представить, что это могут быть за интересы. Наши семьи не имели ничего общего; мы даже ходили в разные церкви, а мистер Хитмен и мой дядя были едва знакомы, и все же факт оставался фактом: каждое утро Уилли надевал свой щегольской костюм (жилет, галстук и отглаженный платок в нагрудном кармане), садился в машину и ехал на работу в банк. «Тоже мне – работа: бумажки с места на место перекладывать!» – ворчал дядя, но Уилли только посмеивался.

И почти каждый вечер мой кузен заезжал за Сарой Бет, и они вместе отправлялись на танцульки. Мы с Джоном тоже иногда ездили с ними, но не так часто и только в такие места, которые он считал достаточно приличными. Владельцы этих заведений хорошо знали Джона; они называли его по имени и никогда не брали с нас денег за спиртное. Джон утверждал, что раз он не платит за напитки, следовательно, он не совершает ничего противозаконного, и полиция не может его арестовать. Говоря это, Джон многозначительно подмигивал, а Уилли салютовал ему бокалом и опрокидывал в себя очередную порцию джина или виски с таким видом, словно они что-то праздновали.

Несколько раз Уилли уходил с танцев раньше нас. В таких случаях Сара Бет очень злилась, но он ссылался на какую-то деловую договоренность и исчезал, а возвращался поздно ночью, когда я давно лежала в постели, – а иногда и под утро. Я часто слышала, как он прокрадывается в дом перед самым рассветом. Ступеньки на черной лестнице тихонько поскрипывали под его шагами, и я догадывалась, что это он, потому что вместе с ним в дом вползал горьковатый запах костра.

Однажды я спросила Уилли о его ночных похождениях, и он ответил, что посещает политические собрания, на которых вместе с другими прогрессивно настроенными горожанами обсуждает вопрос о том, как сохранить справедливость в мире, в котором справедливости почти не осталось. Когда я потребовала разъяснений, кузен поцеловал меня в лоб и сказал, что пытается сделать наш город и его окрестности более безопасными для Сары Бет и для меня. Напоследок он предупредил, чтобы я никому об этом не рассказывала, в особенности тете Луизе и дяде Джо. Их интересы, сказал Уилли, ограничиваются видами на урожай и воскресными походами в церковь; таков их маленький мирок, в котором они чувствуют себя счастливыми, так что не стоит посвящать их в сложные проблемы современной жизни, в которых они все равно не разбираются.

Меня этот ответ вполне устроил – я и сама думала примерно так же. Лишь одна вещь продолжала меня смущать, и я спросила, можно ли рассказать обо всем Джону, который рано или поздно станет моим мужем, а мне казалось неправильным, что я должна что-то от него скрывать. Уилли, однако, только рассмеялся и в свою очередь спросил: кто, по моему́ мнению, снабжает спиртным участников ночных собраний? На это мне было нечего сказать; я только улыбнулась, сделав вид, будто все поняла, но внутри у меня все похолодело. Похоже, Джон считал, что между мужем и женой могут быть секреты, поскольку о своем побочном бизнесе он мне ни словечком не обмолвился, и я твердо решила, что постараюсь расспросить его обо всем еще до свадьбы. Я была уверена, что Джон любит меня по-настоящему и что никакие мои слова не заставят его меня разлюбить, и все же я колебалась. Слишком сильно раскачивать лодку я не хотела, боясь, что в процессе выяснения отношений на свет могут выплыть кое-какие неприглядные факты уже из моей биографии – факты, которые заставят Джона подыскать себе девушку, которая была бы более достойна его любви.

Сара Бет несколько раз нажала клаксон, пытаясь обогнуть запряженный мулом молочный фургон. Бедное животное, напуганное резкими звуками и ревом мотора, прыжками бросилось в кювет, увлекая фургон за собой. Проклятий возчика я не слышала, зато видела, как он грозил нам кулаком, пока не пропал в облаках поднятой нашими колесами пыли. Машина у Сары Бет была новая – более мощная и с откидным верхом. Предыдущую она разбила, и отец сразу же подарил ей это механическое чудо, в которое Сара буквально влюбилась. Она называла его «кабриолет» (что бы ни означало это слово) и почти никогда не поднимала клеенчатый верх, уверяя, что только в открытой машине можно по-настоящему прокатиться с ветерком. Мне же новая машина нравилась куда меньше, во-первых, потому, что во время каждой такой прогулки мне приходилось прилагать поистине титанические усилия, чтобы моя прическа не превратилась в подобие вороньего гнезда, а во-вторых, любая поездка в открытой машине заканчивалась тем, что у меня на носу прибавлялось веснушек. В довершение всего в новом авто не было «тещиного места», и Матильде приходилось ездить на заднем сиденье, где она, окаменев от страха, мертвой хваткой вцеплялась в ручки и дверцы (пружинный диван был слишком мягким, и девочка боялась, что на очередном ухабе ее попросту выбросит из салона). Сегодня Матильда снова была с нами – миссис Хитмен поручила ей сделать покупки в мясной и бакалейной лавках. По-моему, она ужасно боялась, что служанка попытается сжульничать, поскольку каждому владельцу лавки она написала подробную записку с перечнем необходимых продуктов и просьбой записать их стоимость на счет Хитменов. Я-то в честности Матильды не сомневалась, но у миссис Хитмен имелось, по-видимому, собственное мнение.

Что касалось нас с Сарой, то мы ехали в универмаг Хемлина, чтобы выбрать для меня подвенечное платье. Помочь мне с выбором обещала сама миссис Хемлин, слывшая в нашем городке эталоном хорошего вкуса и знатоком современной моды; ее специально попросила об этом мать Сары. Правда, тетя Луиза хотела, чтобы я надела на свадьбу платье моей матери, но миссис Хитмен, которую известие о моем бракосочетании взволновало едва ли не больше, чем меня, сказала, что этот фасон давно устарел. В конце концов мы сошлись на том, что я надену только мамину вуаль. Это был явный компромисс, но тетю Луизу он привел в восторг. Она даже сказала, мол, так я буду чувствовать, будто моя мать сама присутствует на свадьбе.

Сара Бет затормозила так резко, что пневматические колеса протестующе взвизгнули. Выйдя из салона, я заметила, что она не рассчитала и остановила машину довольно далеко от тротуара, перегородив чуть не половину Мэйн-стрит. Из-за этого Матильда, которая выбиралась из машины с левой стороны, едва не угодила под колеса двигавшегося за нами «Кадиллака» с шофером за рулем.

– Сара! – крикнула я. – Убери машину, пока в нее кто-нибудь не врезался!

Подруга рассмеялась в ответ.

– Не говори глупости, она же красная, как пожар, ее издалека видно. Да и места на дороге достаточно – объедут. – Она оглядела меня с ног до головы. – Э-э-э… – протянула Сара Бет. – А на юге-то снег пошел!..

Я недоуменно уставилась на нее, но Сара закрыла глаза и покачала головой, а потом повернулась и как ни в чем не бывало зашагала по направлению к универмагу.

– Идем, Ади, не то мы опоздаем, и миссис Хемлин будет недовольна.

– У вас комбинация видно, мис Делаида, – тихонько подсказала мне Матильда.

Остановившись посреди тротуара, я пыталась как можно незаметнее одернуть юбку, когда мне в глаза бросился давешний «Кадиллак». Оказывается, он тоже затормозил и теперь двигался к нам задним ходом, рискуя столкнуться с другой машиной, которая могла появиться на Мэйн-стрит в любую минуту. Матильда позади меня негромко ахнула. Я тоже едва сдержала удивленное восклицание, когда узнала человека, который, опустив стекло, смотрел на нас из «Кадиллака».

– Мисс Боден, мисс Хитмен… Рад видеть вас снова, юные леди.

Шофер, выскочив из машины, отворил заднюю дверцу, и мужчина шагнул на тротуар.

Я стояла и молчала, не зная, что мне делать, что говорить, как приветствовать этого человека, с которым я виделась лишь однажды и с которым не должна была разговаривать. Он тем временем почтительно снял свою широкополую шляпу и, слегка поклонившись, наградил меня улыбкой, которая смутила меня еще больше.

– Мое имя Анджело Берлини, – напомнил он. – Мы с вами виделись в ювелирной лавке мистера Пикока несколько месяцев назад.

– Да-да, – пробормотала я заплетающимся языком. Я отлично помнила, как Джон назвал мистера Берлини неподходящим знакомством. С другой стороны, игнорировать его было бы невежливо. Как же быть?..

– Я вас помню, мистер Берлини, – проговорила я наконец, машинально бросив взгляд вдоль улицы. Впрочем, я и так знала, что лавка мистера Пикока находится достаточно далеко и Джон вряд ли сможет увидеть нас в окно.

– Как приятно снова видеть вас в Индиэн Маунд, мистер Берлини, – прощебетала Сара Бет и, выступив вперед, протянула ему руку в перчатке. Анджело почтительно поцеловал ее пальцы, но я заметила, что он задержал руку Сары в своей чуть дольше, чем сочла бы подобающим тетя Луиза.

– Мне тоже очень приятно, – проговорил Анджело. – В последний раз мы виделись на новогоднем приеме у вашей матушки. Должен сказать, что с тех пор вы стали еще красивее.

Сара Бет порозовела от удовольствия, а мне сразу же захотелось ей напомнить, что она практически помолвлена с моим кузеном.

– Вы, я вижу, знаете, как сделать приятное девушке, – жеманясь, проговорила Сара и повернулась ко мне: – А я и не знала, что вы знакомы…

Анджело снова улыбнулся.

– Наше знакомство было слишком мимолетным – к моему величайшему сожалению. В тот день, если не ошибаюсь, мисс Боден потеряла одну вещь… – Он сложил ладони перед собой наподобие мальчика из церковного хора. – Это большая удача, что я снова встретил вас сегодня, мисс Боден. Рад сообщить, что я нашел ваш… вашу потерю. Сейчас она находится в номере моего отеля, и я готов вернуть ее вам.

Сара Бет с подозрением посмотрела на меня.

– Ты что-то потеряла? Странно… А почему ты ничего мне не говорила?

Прежде чем я нашлась что ответить, мистер Берлини вмешался – и сделал это весьма своевременно:

– Потому что для вас, мисс Хитмен, это должно было стать сюрпризом, – сказал он с серьезным и чуточку торжественным видом. – У вас найдется для меня пара минут? – добавил он, снова поворачиваясь ко мне. – Я остановился в Мэйн-стрит-отеле. Это совсем недалеко отсюда. Если бы вы соблаговолили проехать туда со мной, я бы… Обещаю, что не отниму у вас слишком много времени.

Я буквально физически ощущала ревнивое негодование и любопытство Сары, которая смотрела то на него, то на меня. Наконец она сказала:

– К сожалению, сейчас мы должны идти – нам предстоит важная встреча, а мы и так опаздываем. Аделаида выходит замуж, и ей нужно подобрать платье к свадьбе. Может быть, в другой раз?..

Разочарование, прозвучавшее в голосе Анджело, показалось мне неподдельным и искренним.

– Очень жаль, но завтра рано утром я уезжаю, а весь сегодняшний день у меня занят деловыми встречами, которые, к сожалению, я не могу отменить. Когда я снова вернусь в Индиэн Маунд, мне пока неизвестно, так что это, наверное, единственная возможность…

– Хорошо! – внезапно выпалила я и сама удивилась своим словам. Впрочем, я уже несколько месяцев лгала Саре Бет насчет ее мехового жакета, делая вид, будто забываю его вернуть, и даже придумала, будто отправила его в Джексон в профессиональную чистку. Где взять столько денег, чтобы купить Саре новый жакет, я не знала, так что слова Анджело показались мне гласом небес. Повернувшись к подруге, я сказала:

– Передай, пожалуйста, миссис Хемлин, что я задержусь не больше чем на двадцать минут, хорошо?

– Но, Аделаида, это неправильно… Так не полагается! Я должна пойти с тобой, иначе…

Я была уверена, что необходимость соблюдать приличия заботила Сару так же мало, как и закон, запрещающий торговлю спиртным. На самом деле ей просто очень хотелось узнать, что может связывать меня и Анджело.

– Но тогда не получится никакого сюрприза! – нашлась я. – А чтобы ты не волновалась, я возьму с собой Матильду.

И я посмотрела на молоденькую негритянку. Ее глаза тревожно поблескивали, однако она кивнула. Должно быть, подумала я, сейчас ей вспомнился новогодний прием и то, что едва не случилось с ней в роще за домом.

– Садись вперед, – велел Анджело, показывая Матильде на переднюю дверцу, которую отворил для нас шофер. – Я сяду сзади вместе с мисс Боден.

– Эй, а как же я?! – неожиданно жалобным тоном спросила Сара Бет.

Мистер Берлини снова взял ее за руку.

– А вас я приглашаю посетить мой ресторан в Новом Орлеане. Можете взять с собой родителей или друзей. – Он сделал чуть заметную паузу. – Или приходите одна. Обещаю, что в любом случае скучать вам не придется. – С этими словами мистер Берлини вложил в руку Сары крошечный картонный квадратик – свою визитную карточку и еще раз поцеловал ей руку. – Надеюсь скоро увидеть вас в Новом Орлеане.

Ноздри у Сары слегка раздулись, а губы приоткрылись – совсем как у Мэри Пикфорд за секунду до того, как ее должен был поцеловать главный герой, но она ничего не сказала. Я кивнула ей в знак того, что скоро вернусь, и, отбросив последние сомнения, села на заднее сиденье. Честно говоря, я была рада, что дурацкий меховой жакет наконец-то вернется к своей законной владелице и я смогу забыть о нем раз и навсегда. Кроме того, Анджело – то есть мистер Берлини – обещал, что наша поездка займет всего несколько минут. Ну и, наконец, со мной была Матильда.

Она уже сидела впереди и оглянулась, когда мистер Берлини сел в машину рядом со мной. «Кадиллак» тронулся, обогнул квартал и затормозил перед отелем. Здесь мистер Берлини повел себя странно – наклонившись вперед, он сказал шоферу:

– Ты и девчонка подождите здесь, а мы с мисс Боден немного проедемся вдвоем.

– Но ты… вы же говорили, что… – начала я, непроизвольно потянувшись к ручке двери.

– Тс-с! – проговорил Анджело очень серьезно. – Я должен серьезно поговорить с вами с глазу на глаз, мисс Боден. Это касается вашего жениха.

– Джона? – Я выпустила дверную ручку.

– У вас их несколько?.. – Он усмехнулся. – Да, Джона. Это не займет много времени; ровно через двадцать минут, как и обещал, я высажу у вас напротив универмага вместе с меховым жакетом мисс Хитмен. Даю слово.

– Ну раз так… хорошо, – сказала я, все еще сомневаясь.

Мистер Берлини вышел из машины и открыл мою дверцу.

– Прошу вас, пересядьте вперед.

Я посмотрела на Матильду, которая, стоя на тротуаре, неуверенно переступала с ноги на ногу, и села на освободившееся переднее сиденье.

– Ты можешь пока сходить за покупками для миссис Хитмен, – сказала я и ободряюще улыбнулась. – Не волнуйся, со мной ничего не случится.

Анджело захлопнул мою дверцу, потом сел за руль и так резко рванул «Кадиллак» с места, что я невольно подумала, что́ с ним может быть такое? Неужели он так сильно нервничает или просто привык ездить с шофером и разучился водить свою собственную машину?

Мы ехали довольно долго, прежде чем Анджело Берлини заговорил:

– Поздравляю вас с грядущим бракосочетанием, Аделаида. Кстати, можно мне называть вас просто по имени? А вы, если хотите, можете называть меня Анджело.

– Конечно, – кивнула я. Мне ужасно хотелось спросить, какие дела связывают его с Джоном, но мне не хотелось показаться наивной. Сара Бет не раз говорила, что это мой самый большой недостаток, от которого я должна как можно скорее избавиться.

Анджело остановил машину, и я с удивлением увидела, что мы каким-то образом оказались на дороге, ведущей на старую плантацию Эллиса. То есть даже не на дороге, а на подъездной аллее, которая вела к самым развалинам. Здесь итальянец заглушил мотор, и я поймала себя на том, что прислушиваюсь к звуку своего учащенного дыхания и к звону цикад в верхушках деревьев.

И снова Анджело довольно долго молчал, глядя в лобовое стекло, и лишь беззвучно шевелил губами, словно жуя невидимую сигару.

– Вашему жениху очень повезло, Аделаида, – проговорил он наконец.

Что́ на это можно ответить, я не знала, поэтому предпочла дождаться продолжения. А мистер Берлини уже повернулся ко мне, и я почувствовала, как в одно мгновение мои ладони стали мокрыми от пота. Он был не так уж хорош собой, да и не выглядел особенно опасным, однако я явственно ощущала исходящую от него ауру уверенности и силы. Ни с чем подобным я никогда раньше не сталкивалась, но почему-то мне казалось, что ничего плохого в этом нет.

– Откровенно говоря, – продолжал мистер Берлини, – я восхищаюсь Джоном. Он – человек амбициозный, целеустремленный и умный. Однажды он решил стать уважаемым членом общества, обзавестись своим домом и открыть свое дело и теперь идет прямо к цели. Думаю, он будет вам хорошим мужем, Аделаида.

Я кивнула, хотя по-прежнему не понимала, зачем он все это мне говорит, а Берлини снова отвернулся и стал смотреть в лобовое стекло.

– Вам следует кое-что узнать обо мне, Аделаида. Не ради утоления вашего любопытства, а для того, чтобы быть в состоянии помочь Джону. Несколько лет назад я приехал в Америку из Италии, и в кармане у меня лежал кусок черствого хлеба и две монетки по десять центов. Мне повезло, я быстро нашел работу. Как только у меня скопилась достаточная сумма, я сразу же выписал в Новый Орлеан свою мать и сестру. Днем я развозил продукты, а по ночам работал на пуговичной фабрике; я хватался за любой дополнительный заработок, лишь бы мои родные не оказались на улице. Мы ютились в жалкой развалюхе, но все же в Америке было лучше, чем дома, потому что здесь у нас была надежда выбраться из нищеты и стать хоть кем-то… – Он искоса взглянул на меня. – Думаю, для вашего жениха в этой истории не было бы ничего нового, – проговорил Анджело и, прикусив нижнюю губу, снова уставился в стекло перед собой. – Но нам не повезло. Однажды наш дом загорелся, и мы потеряли все: крышу над головой, те немногие вещи, что у нас были, а главное – деньги, которые я успел заработать. Моя мать и моя очаровательная малютка-сестра были вынуждены пойти на панель, чтобы заработать себе хотя бы на кусок хлеба, а я нанялся матросом на лесовозную баржу. Когда после очередного рейса далеко на север я вернулся домой, то узнал, что моя мать и сестра мертвы. Их убила болезнь, которая обычно забирает тех, кому не на что надеяться и у кого не осталось сил сражаться.

Он повернулся ко мне:

– Моя сестра была очень красивой, милой и доброй. Ты напоминаешь мне ее, а Джон – меня самого, – сказал Анджело, незаметно для себя переходя на «ты». – Именно поэтому я и хочу помочь вам обоим. – Он внимательно оглядел меня своими темными глазами. – В последнее время мы с Джоном видимся достаточно редко, поэтому я и прошу тебя передать ему мои слова. Кроме того, я надеюсь, что тебя он послушает скорее, чем меня… – Анджело сунул руку во внутренний карман пиджака, достал пачку жевательной резинки «Ригли» и предложил мне. Я отрицательно покачала головой, и он, достав одну пластинку, отправил ее в рот, а остальное убрал. Некоторое время он сосредоточенно жевал (по салону сразу же распространился приятный аромат мяты), потом сказал: – Запомни и передай Джону следующее: он не должен забывать, что я вовсе не босс и что парень, который на самом деле всем заправляет, не отличается ни терпением, ни снисходительностью. А главное, он не питает ни симпатии, ни сочувствия ни к вам, Аделаида, ни к самому Джону…

Чисто машинально я отметила, что Анджело опять перешел на «вы», но сейчас вопросы этикета занимали меня в последнюю очередь – в отличие от него, по-видимому, потому что он отправил в рот еще одну пластинку жвачки. Похоже, Анджело сильно нервничал, но, будучи джентльменом, не решался закурить в моем присутствии, пытаясь справиться с волнением при помощи «Двойной мятной».

– Вот поэтому я решил воззвать к вашему женскому уму в надежде, что вы сумеете что-то предпринять. В последние несколько лет мы с Джоном были партнерами в одном… дельце, которое может быть очень выгодным для всех участников. Джон давно живет в ваших краях, он многих здесь знает, а люди, в свою очередь, хорошо знают и доверяют ему. А для любого бизнесмена, пытающегося осуществлять свой бизнес там, где его считают чужаком, уважение местных жителей очень много значит. Почти все. Вы понимаете, что я имею в виду?

Я кивнула, но только потому, что у нас было слишком мало времени и я не могла просить Анджело растолковать мне все подробно.

– Вот почему, когда Джон сказал, что собирается выйти из дела, чтобы жениться и жить как все, я забеспокоился. Нет, я-то его хорошо понимаю – понимаю, почему он так решил, но наш босс этого не поймет и… и не одобрит. Джону я этого еще не говорил, но только потому, что надеялся убедить его другими способами… – Он машинально надул пузырь из жвачки, который звонко лопнул, и в салоне еще сильнее запахло мятой.

– Э-э-э… мистер Берлини…

– Анджело.

– Да, конечно. Извините, Анджело. Но… я только хотела сказать, что Джон никоим образом не хотел бы вам повредить. Я знаю, что он планирует и дальше работать в ювелирном магазине. Не представляю, как это может повлиять на ваши деловые отношения.

У него сделалось какое-то странное лицо, а смуглая кожа пошла багровыми пятнами. В следующее мгновение Анджело расхохотался, но и смех его тоже был странным. Откровенно говоря, он был не очень-то похож на смех, но никаким другим словом я бы не могла назвать резкие лающие звуки, вырвавшиеся из его горла.

– Собирается работать, хх-а-х… в ювелирной лавке?! – с трудом выговорил он в промежутке между двумя приступами своего странного смеха.

Я лишь удивленно посмотрела на него. Что такого смешного я сказала?

Неожиданно его лицо снова стало серьезным.

– Мне нужна твоя помощь, Аделаида, – сказал он, снова переходя на «ты». – Ради Джона… Только ты можешь ему помочь – тебя он послушает. Возможно, он не был с тобой до конца откровенен и не посвящал тебя в… во все детали нашего общего бизнеса, и тем не менее ты должна сказать ему, что он не может выйти из дела сейчас, потому что в этом случае у него могут быть неприятности. Очень большие неприятности. Так ему и передай – Джон знает, что́ это значит.

– Хорошо, я передам, – ответила я, припомнив историю его сестры и матери. В глазах Анджело я разглядела неподдельную боль, которая была мне близка и понятна. Должно быть, именно в этот момент я перестала его бояться.

Он откинулся на спинку сиденья, продолжая быстро двигать челюстями.

– Я желаю вам обоим только добра, – сказал Анджело и улыбнулся. – Можешь передать Джону и это тоже. И не забудьте прислать мне приглашение на свадьбу.

После этого он снова завел двигатель, дернул рычаг переключения передач и, развернув «Кадиллак», повез меня обратно в город. За всю дорогу мы не сказали друг другу ни слова, пока Анджело не остановил машину напротив универмага Хемлина. Почти в ту же минуту из дверей бакалейной лавки, расположенной чуть дальше по нашей стороне, показалась Матильда. Она уже собиралась перейти улицу и войти в универмаг, но заметила «Кадиллак» и, попятившись, спряталась в тени полосатой оконной маркизы.

– А когда я смогу получить Сарин меховой жакет? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и по-взрослому, хотя от усилий, которые я прикладывала, чтобы разобраться в услышанном, голова у меня буквально шла кру́гом.

Он негромко усмехнулся.

– Вы просто очаровательны, мисс Аделаида Боден, вам это известно?.. Это может показаться странным, но ваши чистота и невинность бесконечно привлекательны. Мне, во всяком случае, они весьма по душе. Я даже жалею, что Джон наткнулся на вас первым…

Открыв дверцу, я выскочила из машины, твердо зная, что эти его последние слова Джону я передавать не стану. Анджело Берлини тоже выбрался из салона, но, в отличие от меня, двигался медленно, чуть не с ленцой. Обойдя машину сзади, он открыл багажник и отступил в сторону. Внутри я увидела аккуратно сложенный жакет Сары Бет, странно похожий на спящую лисицу.

Я наклонилась и схватила жакет, прежде чем Анджело успел сказать хоть слово. Прижимая его к груди, я повернулась и быстро пошла по тротуару туда, где пряталась Матильда. Я, впрочем, не сомневалась, что она внимательно наблюдала за нами из своего укрытия и, возможно, кое о чем догадывалась. Что касалось меня, то я только сейчас поняла, зачем Анджело тогда забрал жакет и какое нечеловеческое терпение ему понадобилось, чтобы пять месяцев дожидаться своего часа.

«Как паук в паутине!..» – подумала я.

– Было очень приятно познакомиться с вами поближе, Аделаида! – крикнул мне вслед Анджело. – Передайте мои наилучшие пожелания вашему жениху.

Я через силу улыбнулась и кивнула в ответ, потом сделала знак Матильде и первой двинулась через улицу к универмагу. Под ложечкой у меня сосало, руки оттягивал мертвый вес лисьего жакета.

Интересно, что все это может значить?

Глава 25

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Апрель, 2013

Мне снился все тот же кошмарный сон, который преследовал меня с тех пор, как я перестала принимать таблетки. Хотелось бы мне знать, когда это прекратится и когда я перестану наконец просыпаться в полной темноте, давясь криком и нашаривая на тумбочке несуществующее лекарство?

Во сне я стояла на краю ямы на нашем заднем дворе и смотрела вниз, на полузасыпанный землей скелет. Внезапно голый череп начинал улыбаться, рука скелета тянулась ко мне, и вот уже я сама оказывалась внизу, среди корней кипариса, и кто-то торопливо забрасывал мою могилу свежей землей.

Каждый вечер, ложась в постель, я твердо решала, что не стану пугаться, но как раз эта моя решимость и мешала мне уснуть. Я долго вертелась на кровати, потом вставала и принималась бродить по пустому дому, избегая наступать на рассохшиеся половицы, которые я помнила еще с тех времен, когда была маленькой. Пройдя по знакомым коридорам, я обычно спускалась по главной лестнице и, присев на ступеньку напротив водяного развода на стене, смотрела, как ползут по полу и по обоям полосы лунного света, вливавшегося в веерное окно над входной дверью.

Казалось, это место приобрело надо мной особую власть. Куда бы я ни направилась в своих ночных скитаниях, ноги непременно приводили меня сюда, а рука сама тянулась к пятну на старой штукатурке. Я прижимала ладонь к стене и словно наяву слышала голос Бутси, рассказывавшей мне о своей матери – о том, как она погибла во время наводнения, но спасла жизнь ей, в последний момент оставив на попечении подруги. Она не рассказывала только, почему ее мать так поступила, и я знала, что этот вопрос мучил мою бабушку всю жизнь.

Почему – спрашивала себя и я и тут же опускала руку и зажмуривала глаза, стараясь справиться с ураганом чувств, захлестывавших все мое существо. А может, он был не так уж силен, этот терзавший мое сердце ураган, просто впервые за много лет я ощущала его силу так, словно он застиг меня в открытом поле, тогда как раньше я всегда пережидала его под защитой Бутси, спасавшей меня одним своим присутствием. Словом, перемены были налицо, я только никак не могла решить, хорошо это для меня или плохо.

Часто, сидя на лестнице, я начинала плакать, сама не зная почему. Отсутствие Бутси я ощущала почти физически, как ощущаешь кровавую рану в груди – рану, которая никак не закроется. Может, я плакала по ней, как плачет ребенок, который хочет, чтобы его укутали в одеяло и прижали к груди, а может, я оплакивала тех маленьких девочек, которыми я и Бутси были когда-то, оплакивала наших матерей, которые ушли туда, куда нам было не дотянуться.

Автоматическая система кондиционирования воздуха, которую установили в доме после окончательного возвращения моей матери, со щелчком отключилась, и мне почудилось, что я слышу, как дышит сама старая усадьба, слышу медленный вдох и еще более медленный выдох десятков и сотен лет, которые обрели покой под ее затейливой и странной крышей. Прислонившись головой к перилам, я уже прикидывала, не попытаться ли мне заснуть сидя, когда со стороны кухни послышалось негромкое позвякивание столовых приборов. Решив, что это Томми вернулся с полей и пытается соорудить себе что-нибудь перекусить, я поднялась на ноги и, бесшумно двинувшись через прихожую, толкнула ведущую в кухню дверь.

Света в кухне не было, если не считать включенной подсветки громоздкой микроволновки выпуска восьмидесятых и небольшого «китайского фонарика», стоявшего на телефонной тумбочке, где на полках покрывалась пылью коллекция древних телефонных справочников. За пластиковым кухонным столом сидела Кло, и лицо ее выражало такое же удивление, какое испытывала я. На девочке была старая ночная рубашка Бутси – длинная, со множеством кружев и оборок. Где она ее выкопала, я понятия не имела, но подозревала, что об этом следовало бы расспросить Кэрол-Линн. Впрочем, этот вопрос меня не слишком занимал. Главное, Кло была в нормальной одежде, а не в своих черных тряпках, и я невольно подумала, что сейчас у нее совсем другое лицо – более детское и совершенно беззащитное.

Нашарив на стене выключатель, я включила флуоресцентные лампы под потолком, и мы с Кло дружно заморгали от яркого света, словно кроты, неожиданно оказавшиеся на поверхности в самый разгар дня. Когда наконец зрение вернулось ко мне, я увидела, что на столе перед Кло стоит несколько извлеченных из холодильника пищевых контейнеров «Таппервер» и пластмассовое ведерко из-под искусственных взбитых сливок, в которое Кора обычно собирала остатки от обеда и ужина. Рядом с пустой глубокой тарелкой лежали вилка и ложка, а в руках Кло сжимала бумажную салфетку.

Несколько секунд она, хмурясь, разглядывала меня, потом порывисто спрятала лицо в ладонях, но я успела заметить, что и ее глаза не были подведены черным лайнером.

– Уходи! – глухо потребовала Кло, но я притворилась, будто ничего не слышала. Придвинув к столу оранжевый пластмассовый стул, я опустилась на него и проговорила самым доброжелательным тоном, на какой была способна:

– Я думала, это Томми. В последнее время он работает от зари до зари и появляется дома только очень поздно. Как хорошо, что ты приготовила для него тарелку и прибор… – С этими словами я придвинула тарелку к себе и стала по очереди открывать пищевые контейнеры. «Чпок-чпок-чпок!» – аппетитно хлопали пластмассовые крышки.

Кло откинулась на спинку своего стула и скрестила руки на груди. Она сердито хмурилась, но я продолжала делать вид, будто ничего не замечаю, надеясь «перемолчать» Кло. Заглянув по очереди во все контейнеры, я стала не спеша выкладывать на тарелку фруктово-овощной желатиновый салат «Джелло», картофельные кассероли, пару свиных отбивных и жареную фасоль, стараясь создать что-то вроде небольшого гастрономического шедевра. Это занятие заняло у меня достаточно много времени; желатин даже начал понемногу таять, и его разноцветные ручейки подтекли под картофель, а я подумала, что теперь Томми точно не притронется к тому, что я приготовила. Еще в детстве Бутси приходилось подавать ему каждый продукт на своей тарелке, поскольку брат не терпел, когда мясная подливка попадала в картофель или рис, и требовал, чтобы мясо лежало отдельно, а гарнир – отдельно. Правда, с тех пор прошло почти три десятка лет, но я что-то сомневалась, что вкусы брата могли так уж сильно перемениться.

Между тем моя тактика «загадочного молчания» (на самом деле это был излюбленный прием Триппа, который он регулярно применял на мне) принесла плоды. Кло пошевелилась на своем стуле и расплела руки.

– Я просто проголодалась, – заявила она. – А поскольку я не знала, что лежит в этих контейнерах, я достала их все.

Я принялась укладывать картофельные дольки одна на другую, а сверху клала стручок фасоли.

– Да ради бога! – сказала я наконец. – Мне не жалко. Только, я думаю, ты бы не проголодалась, если бы поужинала как следует.

– Но ведь это все… это плохая еда! – с отчаянием в голосе воскликнула Кло. – Углеводы, овощи с пестицидами и нитратами и прочее дерьмо… Отец меня просто убьет, если узнает, что я ела такую дрянь!

Я оглядела лежащее на тарелке ассорти и подумала, что всего этого Кло как раз не ела, но решила не заострять внимание на этом изъяне ее логики. Точно так же я не стала ей говорить, что слово «дерьмо» в приличном обществе употреблять как-то не принято. Тем не менее вызов был брошен, и я чувствовала, что на этот раз мне придется поднять перчатку.

– Во-первых, Кло, ты не должна что-то есть или не есть только потому, что кто-то тебе так сказал. В конце концов, тебе уже почти тринадцать, пора иметь свою голову на плечах… и самой решать, что ты будешь есть и сколько.

Девочка снова нахмурилась, но перебить меня не решилась.

– А во-вторых… У моей бабушки было несколько очень простых правил относительно еды. Есть нужно, только когда ты голоден; нельзя нажираться до отвала; питаться нужно разнообразно, и главное – не забывать про десерт. И знаешь, она была совершенно права. Когда я поняла, что мне можно есть вкусненькое, мне перестало его хотеться!

– Тебе легко говорить, потому что ты красивая и худая! – плаксиво возразила Кло. – А я – жирная уродина!

Казалось, еще немного – и она разрыдается, и я поняла, что должна говорить и действовать предельно осторожно. Когда-то – лет в двенадцать или около того – я оценивала собственную внешность примерно в тех же терминах, что и Кло сейчас, но у меня были Бутси и Матильда, которые и помогли мне преодолеть полосу зыбучих песков, иначе называемую ранним подростковым возрастом. У Кло не было никого, кроме меня. Я хорошо это понимала, и эта мысль пугала меня до дрожи в коленках. Особенно сейчас, когда мне предстояло подбодрить девочку, основываясь лишь на собственных давних комплексах и переживаниях.

– Когда я была в шестом классе, – начала я с интонациями старухи, рассказывающей сказку своим внукам, – мальчик, в которого я была по уши влюблена, заплатил своему приятелю, чтобы тот как можно чаще приглашал меня на школьных танцульках. Он сделал это для того, чтобы ему самому не пришлось со мной танцевать. А надо сказать, что в те времена я отнюдь не была хороша собой и к тому же не умела ни кокетничать, ни одеваться как следует. И это было… унизительно.

Кстати, упомянутый мною приятель разбил своему «нанимателю» нос, защищая мою честь. Звали юного рыцаря Трипп, но об этом я рассказывать Кло не стала.

– Домой я вернулась вся в слезах, – продолжала я. – Я плакала так сильно, что моя майка «Хэлло, Китти!» промокла спереди насквозь. Дома меня встретила Матильда… которая сказала мне примерно то же, что и тебе: девочки, которые в детстве не блещут красотой, получают отличную возможность воспитать себя незаурядными личностями – в отличие от своих смазливых подруг, которым нет необходимости беспокоиться о таких мелочах, как кругозор и интеллект.

Я положила перед собой ломоть кукурузного хлеба и воткнула в него стручки фасоли, так что получилась улыбающаяся рожица. Развернув хлеб так, чтобы Кло его тоже увидела, я с облегчением заметила, что уголки ее губ слегка приподнялись.

– Ты девочка умная и любознательная, ты многое схватываешь на лету, да и с чувством юмора у тебя все в порядке, – сказала я. – По-моему, не стоит отказываться от всего этого, пытаясь подогнать себя под чьи-то представления о том, как должна выглядеть красивая женщина.

Кло уронила руки на колени и уставилась на них, потом проговорила так тихо, что я едва ее услышала:

– Если я такая умная и сообразительная, тогда почему папа мне не звонит?

Была, была секунда, когда мне хотелось во весь голос выкрикнуть все, что я думала о своем бывшем муже, который развил в дочери чудовищные комплексы, который подсадил меня на «таблетки радости», который… Но я сдержалась. Что толку сотрясать воздух? Мне это даст лишь временное облегчение, а Кло ничем не поможет. Может быть, даже сделает хуже.

Встав со стула, я шагнула к Кло и присела перед ней на корточки, стараясь, впрочем, не коснуться ее даже случайно.

– Выслушай меня внимательно и постарайся запомнить: поступки твоего отца не имеют никакого отношения к тебе самой. Если он не видит, какая ты на самом деле, если не замечает твоих положительных качеств, это только его проблема – не твоя. Нельзя прожить жизнь, глядя на все чужими глазами, потому что это твоя жизнь. Твоя и ничья больше. И первое, что ты должна сделать, – это добиться, чтобы человек, которого ты каждое утро видишь перед собой в зеркале, тебе нравился. Это главное, остальное приложится.

Я перевела дух, вспоминая, как я сама впервые услышала эти слова. Мне было тогда лет семь или восемь. Кэрол-Линн как раз собиралась в очередное «путешествие», и однажды ее чемоданы вновь появились перед входной дверью в прихожей. Едва увидев их, я устроила истерику: я хотела сказать что-то, что вынудило бы мать остаться, но не могла ничего придумать и только рыдала от бессилия. Томми заперся в своей комнате, Матильда и Бутси отступились и только угрюмо молчали. Именно тогда Кэрол-Линн опустилась передо мной на одно колено и сказала эти слова насчет того, что, мол, нельзя смотреть на жизнь чужими глазами и что человек, которого я вижу в зеркале, должен нравиться в первую очередь мне самой, а не кому-то еще.

Тогда я решила, что мать говорит о себе.

Поднявшись, я сказала Кло:

– Помоги-ка мне все это убрать, и давай ложиться. Уже поздно.

Кло без возражений соскользнула со стула и принялась собирать контейнеры. Я взяла два куска хлеба и положила в микроволновку, а потом помогла девочке убрать контейнеры в холодильник. Микроволновка коротко пискнула, я достала хлеб и, держа один кусок салфеткой, протянула Кло.

Та подозрительно уставилась на меня.

– Ты говорила, что проголодалась? Я тоже.

Кло неуверенно взяла хлеб, но есть не спешила, и я поскорее откусила кусок от своего ломтя, словно хотела показать ей, как это делается. Проглотив горячий хлеб, я сказала:

– Ты никогда не слышала, как поют по ночам кипарисы?.. Это очень красиво.

– Черта с два они поют!.. – Сказано это было вызывающим тоном, но в голосе Кло мне почудились и нотки любопытства.

– Пойдем послушаем. Сама убедишься, – сказала я, делая шаг к кухонной двери. Я нарочно не оборачивалась, но двигалась достаточно медленно, чтобы Кло успела принять решение. Правда, дверь я за собой придерживать не стала, однако еще прежде, чем она закрылась за мной, я почувствовала, как натяжение дверной пружины ослабло и Кло бесшумно вышла на крыльцо следом за мной.

– А здесь не водятся дикие свиньи?

Я остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

– Нет. В моем саду им нечего есть, поэтому они сюда не заходят. А кроме того, что бы там ни говорил Трипп, дикие свиньи в наших краях – большая редкость.

С этими словами я не торопясь пошла к кургану. Кло двигалась следом, и я почувствовала волнение и радость.

По пути мы миновали притихший сад и поваленный кипарис, листья на котором уже пожухли и наполовину осыпались. С безоблачного неба, по которому, словно веснушки, были рассыпаны звезды, нам улыбался тонкий месяц, развернутый рогами вверх, как бывает только у нас на юге. Индейский курган темнел впереди, словно прилегший отдохнуть бизон. В молчании мы поднялись по склону, прислушиваясь к неумолчному звону ночных насекомых.

Доев хлеб, я наконец обернулась и увидела, что Кло комкает в руке пустую салфетку. Ободряюще кивнув, я села прямо на траву, которая оказалась довольно прохладной и вдобавок сырой от росы (я сразу почувствовала это сквозь тонкую пижаму), а потом легла, вытянувшись во весь рост, не обращая внимания на то, что отдельные жесткие травинки колют меня в спину и незащищенную шею. Кло, не говоря ни слова, сделала то же самое.

Несколько минут мы лежали рядом, глядя на звезды, потом я сказала:

– Закрой глаза. Так ты скорее услышишь песню деревьев.

Я не стала проверять, последовала ли она моему совету. Кло предпочитала сама решать, что делать, а что – нет. По крайней мере, это я успела узнать о ней, пока пыталась заменить ей мать. Буквально секунду спустя, словно повинуясь взмаху палочки невидимого дирижера, в моих ушах зазвучал стройный квартет: низкие басы виолончели служили превосходным фоном для мелодичного дуэта чембало и двух скрипок. Я закрыла глаза, и музыка захватила, заполнила меня изнутри, утоляя боль и унося прочь тревоги. Далекая симфония деревьев смогла прогнать прочь даже мои ночные кошмары, и я почувствовала, что начинаю понемногу проваливаться в сон.

– Круто! – сказала у меня над ухом Кло.

Вздрогнув, я открыла глаза, стараясь не показать своего недовольства. Я отлично понимала, что в ее устах «Круто!» означает высшую степень похвалы.

– Я тоже так думаю, – ответила я спокойно. – А что еще тебе нравится в нашей глуши?

Кло долго молчала, и я уже начала бояться, что ей ничего не нравится, но тут она сказала:

– Еще дом… Он клевый. Почти как в книжках Доктора Сьюза.

Я улыбнулась, чувствуя, как травинки щекочут мне щеку. «Как у нее, однако, работает воображение!» – подумала я про себя, а вслух сказала:

– Знаешь, мистер Монтгомери всегда говорил то же самое.

Кло тут же притворилась, будто ее сейчас вырвет.

– Только не говори, будто мы с ним думаем одинаково! Иначе меня просто стошнит.

Я негромко рассмеялась, прислушиваясь к волне звуков, которая пронеслась над болотами из одного конца в другой. Казалось, будто чья-то гигантская рука чуть касается верхушек кипарисов и деревья отвечают легким трепетом листвы.

– Разве это плохо – думать так же, как мистер Монтгомери? Ты только ему не говори, но он бывает довольно мил… особенно когда узнаешь его получше.

– Значит, ты считаешь – он клевый? В смысле – сексуальный?

Я едва не поперхнулась.

– Знаешь, я… я никогда не думала о нем в… в этом смысле.

– Мистер Монтгомери, конечно, очень старый и все такое, но он здорово похож на Райана Рейнольдса, а все мои подруги считают этого актера ужасно сексуальным!

Я знала, что выражение «все мои подруги» означало Хейли и, возможно, еще одну-двух девочек из класса Кло, поэтому подобное заключение вряд ли могло считаться общепризнанным и официальным, однако по большому счету она была не так уже не права.

– Мне не нужны «отношения», если ты об этом, – сказала я наконец. – Я просто пытаюсь кое в чем разобраться и что-то для себя решить.

Еще некоторое время мы смотрели на звезды, потом Кло проговорила мечтательно:

– Какая красота! И почему мы никогда не делали ничего подобного, пока жили в Лос-Анджелесе?

– Потому что над большим городом небо не бывает темным даже ночью, а значит, любоваться звездами по-настоящему можно только здесь, в Свиной Заднице, штат Миссисипи.

Кло фыркнула.

– И все равно – это, наверное, самое скучное место на свете!

Я не стала напоминать, что она сама сюда приехала и сама захотела здесь остаться. Вместо этого я сказала как можно доброжелательнее:

– Ты прожила в Индиэн Маунд всего несколько недель и еще многого не знаешь. Томми сказал, что на следующей неделе ты сможешь поехать с ним в поле – если, конечно, захочешь и если погода продержится. Кроме того, у нас можно купаться, ловить рыбу, гулять по дамбам. В городе и окрестностях есть музеи, старинные плантации и усадьбы, в парках выступают известные блюз-музыканты… я уже не говорю о знаменитой южной кухне! Еда у нас такая – пальчики оближешь. Лучшая в мире, точно! Не знаю, как ты, но когда я была маленькая, я здесь не скучала.

– Но ты все равно уехала.

«…И тем не менее мое место здесь». Но эти слова прозвучали только у меня в голове. Спорить с Кло, что-то доказывать, отстаивать свою точку зрения мне не хотелось, поэтому я промолчала в надежде, что музыка ночи очарует девочку и она сама не захочет продолжать разговор. Но я просчиталась.

– Так почему же ты все-таки уехала? – спросила она. Похоже, Кло не подозревала, насколько это непростой вопрос; во всяком случае, ее голос прозвучал вполне обыденно, словно она спрашивала из праздного любопытства.

Потому, могла бы ответить я, что еще до своего рождения я была отравлена тем же ядом, который тек в жилах Кэрол-Линн и который она унаследовала от своей матери, а та – от своей, и так далее, и так далее… Потому, могла бы я сказать, что с раннего детства я твердо верила: постоянные отъезды моей матери означают, что в других местах жизнь ярче, интереснее и счастливее, чем в нашем городке. Я могла бы еще много чего сказать и даже раскрыла рот, но слова, которые я готова была произнести, неожиданно показались мне чужими, неубедительными и фальшивыми. С тем же успехом я могла бы что-то объяснять Кло на иностранном языке, которого не знали ни я, ни она. Некоторое время я беспомощно разевала рот, как выброшенная на берег рыба, и наконец сказала:

– Наверное, потому, что, когда моя мать вернулась домой, я уже слишком привыкла жить без нее. Ну и конечно, мне хотелось посмотреть большой мир – мир, который лежал за границами Миссисипской дельты. Калифорния показалась мне самым подходящим местом, с которого можно начать.

Я почувствовала на себе взгляд Кло.

– Глупо, – сказала она.

Я повернулась к ней, но она снова смотрела в усыпанное звездами небо.

– Да, глупо. Жаль только, что ты не сказала мне это девять лет назад, когда мне было восемнадцать. Ты уберегла бы меня от многих неприятностей.

Кло долго молчала.

– В Калифорнии нет поющих деревьев, – проговорила она наконец. – Я думаю – если бы они были, я бы, наверное, скучала по дому.

– Зато в Калифорнии есть многое другое. Например, шум океанского прибоя… – В небе появился самолет – одинокий желтый огонек, движущаяся точка среди неподвижных звезд, и я вспомнила, как мы с Бутси когда-то искали в небе самолеты, придумывали разные истории о людях на борту, гадали, возвращаются ли они домой или, напротив, летят куда-то в дальние края.

Подняв руки над головой, я сложила большие и указательные пальцы треугольником, чтобы видеть самолет в нормальной перспективе. Самодельное кольцо – подарок Кло – тускло блеснуло в свете звезд.

– Дом – это гораздо больше, чем просто место, где ты родилась. Даже звуки и запахи могут многое значить, потому что их мы тоже помним с детства и никогда не забываем. Не можем забыть. – Я ненадолго задумалась. Мысли рождались в голове ясные и четкие, но именно это было мне непривычно и казалось странным. – Дом – это место, где живут твои родные люди, – добавила я.

– А если никаких родных нет? – спросила Кло неожиданно жалобным голосом.

Я подумала о ее матери, которая жила на другой стороне Земли, об отце, который укатил в свадебное путешествие с третьей женой и думать забыл о своей единственной дочери.

– Тогда ты должна найти их сама.

Кло резко села, и я почувствовала ее волнение – почувствовала всем сердцем и всей душой. Подобного со мной не случалось уже давно – спасибо таблеткам, от которых я не столько успокаивалась, сколько тупела. Мои мысли делались медленными, чувства засыпали, а из всех желаний оставалось одно – погрузиться как можно глубже в эту сонную одурь, чтобы не видеть, не думать, не чувствовать. Но теперь, слава богу, с этим было покончено.

– Единственная «родственница», которую мне удалось найти, терпела мое присутствие только до тех пор, пока могла принимать маленькие белые таблеточки, – сказала Кло, словно подслушав мои мысли.

Это был жестокий удар, и я тоже села, борясь с желанием сказать ей, что я «завязала», что я пошла с ней смотреть на звезды и слушать музыку кипарисов только потому, что сама этого хотела, и что все эти годы в моем дремлющем мозгу билась только одна по-настоящему живая, хотя и совершенно безумная мысль… даже не мысль, а надежда, что каким-то чудом мне удастся изменить ее жизнь, сделать ее более полной и более счастливой. Но я не стала ничего говорить. Я просто не могла. Если бы я начала что-то объяснять, в конце концов мне все равно пришлось бы признаться: я перестала принимать таблетки только потому, что Марк сказал – мол, у меня все равно ничего не получится.

Кло встала с земли и выпрямилась.

– Жизнь – дерьмо, к тому же потом все равно подохнешь. – И с этими словами она сердито затопала вниз по холму. Что поделать, Кло была как раз в таком возрасте, когда настроение меняется чаще, чем ветер весной.

Догонять ее я не стала. Вместо этого я подтянула колени к груди, обхватила руками и уткнулась в них лбом. Интересно, подумалось мне, можно ли умереть от стыда?

Когда я подняла голову, белая ночнушка Кло мелькала уже у самого дома. Я проводила ее взглядом и покачала головой. Наверное, ничто из того, что я хотела бы ей сказать, не могло заставить ее думать иначе. Кло должна была сама сделать правильный вывод – или неправильный, это уж как получится. Но главная причина, по которой я не побежала за ней, заключалась в том, что я сама вдруг засомневалась: а вдруг Кло права?..

Глава 26

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2013

Моя мать, одетая, как Джеки Кеннеди, сидела в кухне вместе с Корой и пила кофе, держа чашку затянутой в тонкую перчатку рукой. При виде нее я подавила вздох: Кэрол-Линн все-таки собралась с нами в подвалы городского муниципалитета, чтобы начать разбирать архивы городской библиотеки и готовить их к переезду в новое здание. Откровенно говоря, я надеялась, что мать забудет о сегодняшнем мероприятии, но мне не повезло. Что ж, похоже, придется набраться терпения… Хорошо еще, что Кло тоже поедет, подумала я. В большинстве случаев ее присутствие помогало нейтрализовать стремление Кэрол-Линн бесконечно задавать одни и те же вопросы.

Меня пока никто не заметил, и я ненадолго задержалась на пороге, чтобы понаблюдать за матерью. Она вела себя как самый обычный человек, который пьет свой утренний кофе – как нормальный человек, который помнит, что его любимый цвет – красный, что его дочь давно закончила школу и что сам он бо́льшую часть молодости провел в путешествиях (назовем это так), бросив на произвол судьбы двух малолетних детей.

Накануне вечером я воспользовалась компьютером брата, чтобы посмотреть, как можно помочь людям, впавшим в слабоумие или заболевшим Альцгеймером. Среди прочего я прочла, что таким больным бывает полезно разглядывать старые фотографии. Полного излечения это, разумеется, не приносило, но считалось неплохой реабилитационной процедурой. Кэрри упоминала, что когда-то в библиотеке было несколько шкафов старых снимков – бывших газетных архивов, от которых редакции поспешили избавиться после того, как пресса перешла на цифровые технологии, а сами редакции, занимавшие прежде целые офисные здания, стали довольствоваться одним-двумя кабинетиками. Большинство фотоматериалов уцелело во время пожара, и я решила, что рыться в них – самое подходящее занятие для Кэрол-Линн. Главное, она не будет нам мешать, к тому же это могло принести кое-какую пользу и ей самой.

– Доброе утро! – сказала я наконец и, шагнув в кухню, схватила из фруктовой миски банан. Очищая его на ходу, я двинулась к кофеварке. Я уже собиралась спросить, где Кло, когда девочка буквально ворвалась в двери, и я с огорчением увидела, что на ней снова надеты черная футболка и черные джинсы, а волосы, как и раньше, свисают на глаза неопрятной челкой.

Бросившись в кресло рядом с Корой (и напротив моей матери), Кло взглянула на меня сквозь волосы.

– Я готова.

Кора сделала строгое, «учительское» лицо.

– Сегодня я планировала заняться с тобой историей и разобрать главу учебника, в которой говорится о «божественном предопределении»[33] и аннексии Техаса, – сказала она. – Но если хочешь, можешь пойти с Вивьен и помочь ей разбирать архивы… это ведь тоже история. В общем, решай сама, что тебе больше нравится.

Кло закатила глаза.

– Мне пофиг.

Я многозначительно откашлялась, и Кло быстро поправилась:

– Хорошо, мэм.

Она сказала это отчетливо и громко, не мямлила и не бурчала себе под нос, но смотрела при этом не на меня и не на Кору, а в потолок.

Я взяла из вазы второй банан и положила перед ней.

– Сначала поешь. Завтрак, как тебе известно, главная еда в течение дня.

Кло тяжело вздохнула, словно я предложила ей рыть колодец или грузить кирпичи, но взяла плод, очистила и стала есть, с хирургической точностью разрезая банан ножом на равные дольки. «Уж не от отца ли она это унаследовала?» – подумала я, пожимая плечами.

– Как там Матильда? – спросила я Кору.

– Хорошо, спасибо. Бабушка бодра и весела; учитывая ее возраст, это просто поразительно! Хорошо бы ко мне перешла хотя бы капелька ее здоровья!

– Передай ей при случае привет от всех нас, ладно?.. Впрочем, в ближайшее время я постараюсь сама ее навестить – ведь в первый раз мы так и не договорили! Правда, с тех пор я еще дважды заезжала в «Солнечные поляны», но мне каждый раз говорили, что она устала или плохо себя чувствует.

Кора как-то странно посмотрела на меня.

– Вы уверены, что мы говорим об одной и той же Матильде? – уточнила она. – Потому что за всю свою жизнь моя бабушка не чувствовала себя плохо буквально ни дня. Конечно, она иногда устает, особенно теперь, но сил у нее еще побольше, чем у меня.

– Вот и я тоже подумала, что здесь, наверное, какая-то ошибка… Впрочем, неважно… Ты только передай, что я постараюсь при первой же возможности снова к ней заскочить.

– Конечно, передам.

Я повернулась к матери:

– Ты готова?

– Готова. А куда мы идем?

– Не идем, а едем. В город.

Кэрол-Линн посмотрела на Кло.

– Это хорошо, потому что мне кажется – Джо-Эллен пора пробежаться по магазинам и обновить свой гардероб.

Кло мрачно взглянула на меня. Можно было подумать, это я виновата, что моя мать несет подобную чушь.

– Допивай кофе, и пойдем. Я вас отвезу.

– А Бутси разве не поедет? – Этот вопрос Кэрол-Линн задавала каждый раз, когда мы садились в машину.

– Сегодня – нет, – ответила я. – Но, может быть, в следующий раз…

Бо́льшую часть дороги до городского центра мы проехали в молчании – но не в тишине: я по привычке включила станцию, передающую музыку шестидесятых, и Кэрол-Линн тотчас принялась подпевать. Кло на заднем сиденье угрюмо поглядывала на нас, и я успела десять раз подумать, уж не приснилась ли мне милая девчушка в большой, не по росту, ночной рубашке, слушавшая вместе со мной ночную музыку кипарисов.

– Куда мы едем? – снова спросила Кэрол-Линн, когда по радио начали передавать рекламу.

– В магазин, – отозвалась с заднего сиденья Кло, ненадолго выйдя из своей мрачной задумчивости.

С одной стороны, я была рада, что мне не пришлось дважды отвечать на один и тот же вопрос, однако вместе с тем я поневоле задумалась о том, что мать, пожалуй, придется показать врачу вне зависимости от того, хочет она этого или нет. Томми говорил, что пытался записать ее на прием, но от поездки в клинику Кэрол-Линн отказалась наотрез. Я, впрочем, знала, что мой брат не из тех, кто станет прошибать головой бетонную стену – особенно если это означало причинить неудобство матери, которой он всегда старался угождать.

Я, разумеется, тоже не любила бодаться с каменными стенами, но, в отличие от Томми, сдавалась не так быстро. Не знаю, была ли это настойчивость или просто глупое упрямство, но в большинстве случаев я продолжала цепляться за поводья, даже вылетев из седла. Таблетки, которые я принимала, почти заставили меня забыть об этой особенности моего характера, но сейчас я испытывала прилив бодрости, сил и уверенности. Похоже, мой разум очистился настолько, что я сумела вспомнить что-то полезное – такое, о чем не сто́ило забывать.

– Когда ты в последний раз была у врача, Кэрол-Линн?

Мать перестала подпевать «битлам» и уставилась на меня так, словно видела впервые в жизни.

– Э-э… кажется, недавно, не помню точно. А что?

– Я давно не показывалась врачу, вот я и подумала, что мы могли бы съездить в клинику вместе.

Она нахмурилась.

– Я не больна.

Моя фальшивая улыбка с самого начала выглядела не очень убедительно, а после этих слов она вовсе погасла.

– Вот поэтому и нужно сходить к врачу сейчас. Если у тебя есть какие-то проблемы со здоровьем, лучше заняться ими как можно раньше, пока с ними легко справиться.

Мать сложила руки на груди – совсем как Кло, когда собиралась спорить.

– Я не хочу никуда ехать!

Услышав ее голос, я поняла, почему Томми обычно отступал именно на этом этапе. Похоже, мы с братом унаследовали от матери не только цвет волос.

– Я знаю. Мне и самой не хочется тащиться к врачу, но… Как ты знаешь, с возрастом у людей начинают появляться различные болячки – сердечно-сосудистые заболевания, грацильность костей… проблемы с памятью.

– У меня нет проблем с памятью! – злобно прошипела Кэрол-Линн. – Я все отлично помню. Спроси Бутси – она скажет тебе то же самое!.. Я никогда и ничего не забываю, это всем известно! – И она тряхнула головой, словно убеждала не только меня, но и кого-то еще.

«Она знает!» – пронеслось у меня в голове. Должно быть, каким-то краешком своего мозга, еще не затронутого болезнью, Кэрол-Линн понимала, что что-то не так. Именно поэтому она и старалась вести себя так, будто с ней все в порядке, – и реагировала достаточно бурно каждый раз, когда кто-то пытался убедить ее в обратном. Это, впрочем, означало, что кое-какая надежда у меня остается. Быть может, думала я, Кэрол-Линн все еще способна восстановить в памяти кое-что из того, о чем мне хотелось бы ей напомнить.

– Конечно, конечно… – проговорила я примирительным тоном. – Я просто хотела сказать, что есть лекарства, которые…

– Нет! – пронзительно взвизгнула мать. Этот резкий звук, прозвучавший в крошечном салоне «Ягуара», меня почти оглушил. Краем глаза я заметила, как Кло, привстав на заднем сиденье, положила ладошку на плечо Кэрол-Линн, и если истеричных воплей матери было недостаточно, чтобы заставить меня заплакать, то, увидев этот жест, я с трудом удержалась от слез. На душе было горько – мне казалось, что меня предал единственный близкий человек, который у меня еще остался. Это, конечно, было не так, и все-таки мне никак не удавалось отделаться от ощущения пустоты и разочарования.

Тем временем мы добрались до перекрестка. Включив сигнал, я начала поворачивать направо, но мои руки так сильно тряслись, что я наехала колесами на бордюр. Пришлось резко дернуть руль, чтобы вернуться на дорогу.

Немного отдышавшись, я снова повернулась к Кэрол-Линн:

– Я не хотела тебя расстраивать. Извини.

Мать посмотрела на меня. Она широко улыбалась, словно ничего особенного не случилось.

– Извинить тебя? За что?

Облегчение, гнев, растерянность… эти и множество других эмоций и чувств бушевало в моей груди, и все они были направлены на что-то, чего я не понимала, – и на женщину, которую я понимала еще меньше.

– Ладно, не обращай внимания, – пробормотала я, делая еще один круг по центральной площади в поисках места для парковки.

Кэрри уже поджидала нас в отделанном мрамором вестибюле муниципалитета. Бо был в школе, а Корделия сидела в «кенгурушке» у матери за спиной. Увидев меня, она вытянула вперед ручонки с криком:

– Подержи, подержи меня!

– Ты не возражаешь? – спросила Кэрри, выпутываясь из лямок «кенгурушки». – Хотя бы пару минут! Этого хватит, чтобы она успокоилась.

– Конечно, я не возражаю, – кивнула я и тут же пожалела о своих словах, когда мою шею стиснули крошечные пальчики, а сладковатый запах младенца повис перед моим лицом, словно облако.

– Мне нужно вернуться в кинотеатр, – добавила Кэрри, бросая взгляд на часы, – но не беспокойтесь, одни вы не останетесь. Внизу вас ждет Кэрол Шипли, это одна из самых надежных наших помощниц. Она вас сориентирует, покажет что и как.

– Миссис Шипли? – переспросила я. – Наша школьная библиотекарша?! Я до сих пор представляю ее только в одной позе – как она стоит, прижав палец к губам, и требует тишины. Она терпеть не могла, когда ученики сами снимали книги с полок, и вообще не одобряла, когда мы прикасались к ним руками. Это она?

Кэрри улыбнулась с несколько виноватым видом.

– Да, она самая. Несколько лет назад миссис Шипли вышла на пенсию, но очень быстро поняла, что не может жить спокойно, если она никого не гоняет и ни на кого не шикает. Теперь она – председатель Общества друзей городской библиотеки Индиэн Маунд. Миссис Шипли очень много нам помогает и… она не такая страшная, когда узнаешь ее как следует.

Я не стала говорить, что знала миссис Шипли на протяжении всех четырех лет, пока проучилась в старшей школе, и что к выпуску я боялась ее ничуть не меньше, чем в свой первый год.

Потом Кэрри провела нас к древнему лифту с дверью из металлической сетки, которая закрывалась вручную. Внутри мы нажали кнопку с обозначением «-1». Лифт вздрогнул, словно старик, разбуженный в самой середине привычного послеобеденного сна, и, подагрически вздрагивая и зловеще скрежеща, пополз вниз. Мне, честно говоря, стало жутковато, Кло тоже побледнела, и только Кэрол-Линн продолжала безмятежно улыбаться да Корделия как ни в чем не бывало играла моими волосами.

– Похоже, ей понравился цвет, – заметила Кэрри. – А может, она просто завидует, что у тебя их много, а у нее – совсем мало. – Она засмеялась. – Боюсь, у нас это семейное. У меня, правда, волосы вьются, но они очень тонкие, а на такой жаре вообще начинают курчавиться, как у овцы. А вот у тебя отличные волосы, – добавила Кэрри, поворачиваясь к Кло. – Густые, блестящие, здоровые – то, что надо! Когда я встретила тебя в ресторане, то просто обзавидовалась. Тогда у тебя была «французская коса» – помнишь?.. Она тебе очень идет. Заплетай ее почаще, и все мальчики будут твои. А когда моя Корделия немного подрастет, ты и ее научишь, ладно?

Словно почувствовав, что говорят о ней, девочка рванулась к Кло. Конечно, я бы ее удержала, но мне, возможно, пришлось бы сделать ей больно. Выручили молодость и быстрые рефлексы Кло: мгновение – и вот она уже прижала малышку к себе. В течение нескольких секунд два ребенка разглядывали друг друга сквозь густую челку Кло. Очевидно, видно было не очень хорошо, потому что Кло попыталась отдуть волосы в сторону, но они разлетелись, щекоча лицо Корделии.

Девочка захихикала, потом засмеялась, и Кло повторила свой фокус, на сей раз – специально для малышки, вызвав еще один приступ звонкого детского смеха.

– Из тебя вышла бы замечательная старшая сестра, – заметила Кэрри.

Кло готова была сказать что-то резкое – во всяком случае, выражение ее лица изменилось, и на нем проступила неподдельная боль, но, к счастью, ее отвлек лифт, который остановился с таким душераздирающим скрипом, словно он готов был развалиться по винтику. И все же даже настоящая авария с лифтом не помешала бы мне припомнить, что точно такое лицо было у Кло, когда я сообщила, что старшей сестрой ей стать не суждено.

Мы вышли из лифта, и Кэрри провела нас по длинному, скудно освещенному коридору в большую комнату, застеленную вытертым до утка́ ковром. В сыром, неподвижном воздухе витал запах гари. Вся картина напомнила мне финальную сцену из фильма «В поисках утраченного ковчега», где Индиане Джонсу показывают гигантский правительственный склад, где в одном из ящиков хранится добытое им сокровище. Здесь, правда, никаких ящиков не было – вместо них я увидела заставленные бесчисленными коробками и контейнерами полки и стеллажи, которые тянулись от входа до дальней стены. Середина комнаты была занята складными металлическими столами. Полки буквально нависали над ними, отчего казалось, будто мы попали в какую-то мрачную пещеру – логово Безумного Библиотекаря.

– Я знаю, выглядит все это довольно пугающе, – извинилась Кэрри. – Когда в старой библиотеке начался пожар, пожарные и сотрудники хватали что под руку подвернется и выкидывали в окна. Спасти удалось довольно много материалов, так что поначалу мы были очень рады… Тогда нам не приходило в голову, сколько потребуется труда, чтобы привести фонды в порядок.

Кло, широко разинув рот, медленно двигалась в обход комнаты. Я уже собиралась попросить ее стоять спокойно, но поймала себя на том, что делаю то же самое. Наконец мы остановились перед массивным деревянным столом, подозрительно похожим на стол директора школы, в которой я когда-то училась. Спереди на тумбе я увидела наклейку с текстом: «РЕБЕНОК БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ ВЗРОСЛЫХ ПОЛУЧИТ БЕСПЛАТНО ЧАШКУ КОФЕ «ЭСПРЕСО» И ЩЕНКА В ПОДАРОК». Рядом красовался нарисованный от руки плакат, на котором было схематично изображено лицо человека, разговаривающего по мобильному телефону. Лицо было перечеркнуто жирной красной линией.

– А это зачем? – спросила я и нахмурилась. – В конце концов, здесь же не библиотека, а просто временное хранилище для библиотечных материалов.

– Я считаю, что это библиотека, и никто не убедит меня в обратном, – раздался словно из-под земли женский голос. Перегнувшись через стол, я обнаружила за ним миссис Шипли, которая, стоя на четвереньках, тщательно собирала с пола маленькие бумажные кружочки, несомненно, высыпавшиеся из дырокола, валявшегося на боку рядом с ножкой кожаного офисного кресла.

Я чуть не сказала, что пылесос справился бы с этой работой лучше и быстрее, но, стоило мне увидеть за стеклами очков знакомый взгляд блекло-голубых глаз миссис Шипли, как я снова почувствовала себя школьницей, трепетавшей перед строгой библиотекаршей. Миссис Шипли тем временем встала с четверенек и выпрямилась во весь рост, и я увидела, что она ни капли не изменилась – даже строгая прическа была та же. Не исключено было, что и очки у миссис Шипли были те же самые, что и десять лет назад, но в этом я не могла быть уверена на сто процентов, поскольку каждый раз, когда я оказывалась в ее присутствии, я невольно опускала глаза долу.

– Неужели это ты, Вивьен, моя любимая ученица?! Как поживаешь?

И миссис Шипли меня обняла. Глядя на Кэрри поверх ее плеча, я слегка приподняла брови. Любимая ученица?!. Я действительно была ошарашена столь теплым приемом.

– Спасибо, хорошо. Рада снова видеть вас, миссис Шипли… – Стоит ли говорить, что эти слова я произнесла громким шепотом, хотя, кроме нас, в хранилище больше никого не было. Так же шепотом я представила Кэрол-Линн и Кло.

Кэрри тем временем снова усадила дочь в «кенгурушку».

– Мне пора ехать в мой кинотеатр, но я оставляю вас в надежных руках, – пошутила она и добавила, обращаясь ко мне: – А ты передай, пожалуйста, Томми, что в ближайшие выходные я готовлю нон-стоп показ «Звездных войн»: все шесть приквелов и сиквелов. Мама обещала посидеть с Корделией, так что на мне останется один Бо… Я знаю, что это – любимый фильм Томми, поэтому мне бы хотелось, чтобы он к нам присоединился. Скажи, что я оставлю ему место рядом с нами, о’кей?..

– Скажу обязательно.

Кэрри попрощалась и ушла, и миссис Шипли (только теперь я разглядела, что она и одета-то была, как в мои школьные годы: в коричневый жилет, юбку в мелкую клетку и кроссовки на мягкой резиновой подошве) повернулась к нам.

– Итак… – начала она, сложив перед собой руки, но ее прервала Кэрол-Линн, которая, сидя на одном из металлических стульев и держа на коленях сумочку, медленно, палец за пальцем, как делала когда-то Бутси, снимала с рук перчатки.

– Мы пришли сюда, чтобы поесть? – спросила она. – Я, кажется, немного проголодалась.

Миссис Шипли нахмурилась – должно быть, потому, что Кэрол-Линн говорила в полный голос, а не шептала.

Кло тут же наклонилась к моей матери.

– Не сейчас. Сначала мы должны помочь Вивьен разобрать старые газеты и фотографии, – сообщила она. – Мы поедим потом.

– О’кей. – Кэрол-Линн благодарно улыбнулась, а я повернулась к ближайшему стеллажу, на котором стояло несколько выдвижных ящиков. На ящиках не было ни маркировки, ни надписей, ни даже обычных каталожных этикеток, зато бумаг в них было столько, что они грозили высыпаться через верх. Продолжая говорить громким шепотом, я спросила:

– С чего вы порекомендовали бы нам начать?

Миссис Шипли слегка пригладила ладошкой свою безукоризненную прическу.

– Я слышала о скелете, который нашли на вашем заднем дворе. Кэрри сказала, что вас, скорее всего, заинтересуют газетные статьи о пропавших женщинах. С газет мы, пожалуй, и начнем: их легче датировать и разложить по порядку, к тому же наши добровольцы уже отделили их от прочих документов. Все они сложены вон на том стеллаже. – И она показала на полки у себя за спиной.

– Повезло же мне… – пробормотала я, разглядывая прогибающиеся под тяжестью коробок стеллажи. – А Кэрри заодно не сообщила вам, что я пока не знаю, как долго я пробуду в городе? Ведь может получиться так, что мне придется уехать задолго до того, как я успею закончить работу.

Миссис Шипли посмотрела на Кэрол-Линн, и ее черты немного смягчились.

– Я… я все понимаю. С моей бабушкой в свое время случилось что-то подобное, и моя мать едва сама не улеглась в гроб, пока за ней ухаживала. К счастью, у вашей матушки есть Томми и Кора… Кора, доложу я вам, просто святая, так что можете не волноваться – о вашей маме будут хорошо заботиться.

– Я вовсе не это имела в виду!

Кажется, я невольно повысила голос, так как миссис Шипли снова нахмурилась. Некоторое время она пристально разглядывала меня, словно ждала, что я назову ей причины, которые заставляют меня снова уехать. Сказать мне было нечего, поэтому в течение нескольких секунд я просто смотрела на нее, но в конце концов не выдержала и отвела глаза, притворившись, будто рассматриваю одну из полок.

– Просто покажите мне, с чего начать, и объясните, что и куда складывать, – проговорила я. – Кло мне поможет. А Кэрол-Линн может начать с фотографий, которые попали в библиотеку из газетных архивов. Кэрри говорила, что они тоже где-то здесь.

– Здесь. – Старая библиотекарша кивнула, поджав губы. – Сюда, пожалуйста… – И она повела нас с Кло вдоль стеллажей. Остановившись возле одного из них, миссис Шипли сняла с него картонный ящик из-под хаммермилловской офисной бумаги и перенесла на стол, за которым сидела Кэрол-Линн.

– Просмотрите, пожалуйста, эти снимки, мисс Мойс, – сказала она. – Датировать их будет нелегко, так что вы просто откладывайте в сторону те, на которых запечатлен человек или здание, которое вам знакомо… То же относится к фотографиям с любыми надписями – как на лицевой стороне, так и на обороте. Для начала, мне кажется, этого будет достаточно, ну а потом… потом мы пригласим сюда самых пожилых жителей нашего города и посмотрим, что́ они смогут нам сказать.

– Я думаю, это будет интересная работа, – сказала Кэрол-Линн. Ее голос прозвучал на удивление твердо, так что мне оставалось только надеяться, что миссис Шипли не ждет от матери никаких выдающихся результатов. Нам всем крупно повезет, если отобранные ею фотографии будут разложены хотя бы в каком-то подобии порядка.

Между тем Кэрол-Линн достала из коробки первый снимок и принялась разглядывать его с таким видом, словно точно знала, что́ ищет.

А миссис Шипли уже шагала к дальней стене подвального хранилища.

– Вот здесь мы сложили старые газеты, – объяснила она. – До пожара в нашей библиотеке хранились почти полные подшивки местных периодических изданий начиная с 1870-х годов. Мы с Кэрри думаем, что в процессе сортировки нам непременно откроются какие-то новые исторические факты, о которых ты, Вив, сможешь потом написать в своей колонке.

– В моей колонке?!

Библиотекарша остановилась и повернулась ко мне:

– Разве Кэрри тебе не сказала? Главный редактор городской газеты одобрил нашу идею начать серию газетных публикаций, посвященных новой библиотеке как главному источнику любопытных исторических сведений о жизни в Индиэн Маунд и окрестностях. Новые материалы будут размещаться и на веб-сайте газеты. Я помню, что в школе ты лучше всех писала сочинения и успешно сотрудничала в школьной стенной печати, так что тебе, как говорится, и карты в руки. И я, и все остальные члены Исторического общества Индиэн Маунд были очень довольны, когда узнали, что ты согласилась взять это на себя.

– Но я вовсе не соглашалась! Я…

Но старая библиотекарша уже отвернулась и решительно двинулась дальше. Кло за моей спиной негромко фыркнула в кулак.

– Берите любую коробку и начинайте сортировать газеты по названиям и датам, – велела миссис Шипли. – Можете использовать вот эти четыре стола, чтобы раскладывать подшивки: самые старые – слева, самые новые – справа. И еще: пока будете сортировать газеты, проглядывайте хотя бы заголовки, вдруг вам попадется что-нибудь интересное. Я уже подсчитала: прежде чем откроется новая библиотека, нам придется выпустить не меньше двенадцати еженедельных колонок, а на это потребуется довольно много материала… – Она улыбнулась. – Признаться честно, мне и самой не терпится увидеть, какие сенсации вам удастся раскопать.

Сняв с полки первую попавшуюся коробку, я с размаху опустила ее на ближайший стол рядом с Кло. Трепеща крылышками, из коробки выпорхнула моль – казалось, даже ей хочется как можно скорее выбраться из этого мрачного, пропахшего горелой бумагой подвала. Я уже готова была объяснить миссис Шипли, что родной дом, куда я вернулась меньше месяца назад, оказался совсем не таким, как я представляла, что многое здесь изменилось и мне никак не удается адаптироваться к этим переменам. Мне казалось – она и сама должна понимать, что меньше всего я ожидала оказаться в подвале муниципалитета наедине с кипами старых газет, слабоумной матерью и девочкой-подростком, которой хотелось рыться в пыли веков еще меньше, чем мне. Но потом я подумала: вдруг миссис Шипли спросит, какие у меня, собственно, планы и почему они должны непременно помешать мне выполнить работу, в которой заинтересована бо́льшая часть жителей моего родного города. Ответа на этот вопрос у меня не было – как не было и никаких особенных планов; не считать же таковыми мое смутное желание как можно скорее сбежать отсюда подальше. Одним словом, я предпочла промолчать. Кроме того, я подумала, что в одной из старых газет мне и впрямь может попасться статья о пропавшей без вести женщине. Правда, в глубине души я понимала, что это маловероятно, однако сами поиски такой статьи означали, что я не топчусь на одном месте, а что-то делаю, куда-то иду. Что касалось моих планов на будущее, то работа в архиве как раз и давала мне время и возможность поразмыслить над ними как следует.

– Когда найдете интересную статью, – сказала миссис Шипли, – принесите ее мне. Я сделаю фотокопию, с которой вы сможете работать. Правила нашей библиотеки запрещают выносить из здания оригиналы периодических и некоторых других изданий, представляющих историческую ценность и существующих в единственном экземпляре. И запомните: за работой нельзя ни есть, ни пить. И конечно, никакой жевательной резинки!

– Я уверена, что все будет в порядке, – сказала я. Мне хотелось напомнить миссис Шипли, что мы все-таки добровольные помощники и нас нельзя уволить за нарушение правил, но строгий взгляд, брошенный в мою сторону, заставил меня прикусить язык. Когда же я справилась с собой, миссис Шипли уже вернулась к своему столу и продолжила подбирать рассыпанное по полу бумажное конфетти.

Я вынула из ящика стопку газет и положила на стол перед собой. Посмотрев на Кло, я увидела, что девочка увлеченно набирает эсэмэску на своем телефоне.

– Нет, ну вообще!.. – воскликнула она через секунду. Прозвучало это достаточно громко, так что голова миссис Шипли на мгновение показалась из-под стола. – Как я буду отправлять и получать СМС, если здесь нет никакого сигнала?!.

– Мы в подвале, Кло, – объяснила я. – Кроме того, раз уж ты согласилась помочь мне разобрать эти старые газеты, помогай, а не переписывайся с подругами. И еще – если миссис Шипли увидит, что ты пользуешься телефоном, или хотя бы заподозрит, что он у тебя включен, она заберет его и больше не отдаст… – Мое заявление отнюдь не было голословным: говоря так, я основывалась на собственном печальном опыте. Впрочем, об этом я Кло не сказала.

– И долго нам тут торчать? – спросила она, с тяжелым вздохом откидываясь на спинку стула.

Я оглядела прогибающиеся полки и беспомощно пожала плечами.

– До октября примерно. Ну а сегодня давай поработаем до обеда. Если проголодаешься раньше – у меня есть пакетик миндальных орехов. Думаю, миссис Шипли не сможет их унюхать.

Кло едва не засмеялась в голос, но вовремя спохватилась и с опаской обернулась через плечо.

– Мой отец говорит, что орехи очень калорийные, и в них содержится много жиров. От них полнеют, поэтому я не должна их есть.

Я кивнула.

– Орехи действительно содержат жиры и калории, однако они очень питательные, и в них много клетчатки. Это означает, что достаточно съесть маленькую горсточку, чтобы утолить голод и почувствовать прилив сил и энергии.

Кло взглянула на меня так, словно я только что предложила ей раздеться догола и начать с криками носиться вокруг стола миссис Шипли, но я лишь кивнула, чтобы еще раз подтвердить сказанное. Пока девочка обдумывала мои слова, я пошла проверить, как Кэрол-Линн справляется со своей работой. Вернувшись, я снова села за стол и принялась перебирать лежащие передо мной газеты. На Кло я не смотрела, однако какое-то время спустя я услышала, как она с театральным стоном потащила из ящика газетную подшивку.

Три часа спустя я почувствовала, что больше не могу. Мои глаза слезились от напряжения, спина затекла, а пальцы и подбородок, который я машинально потирала, оказались испачканы черной типографской краской. Увы, за это время я успела разобрать содержимое всего двух ящиков.

С трудом сдержав болезненный стон, я выпрямилась и посмотрела на Кло. Девочка лежала на полу на животе и болтала в воздухе ногами, с головой уйдя в подшивку газет за 1963 год. Голодные спазмы в желудке, которые мы обе почувствовали примерно час назад, прошли после того, как мы тайком съели по горсточке миндальных орехов, и теперь Кло чувствовала себя просто отлично. Она, правда, сумела разобрать не больше половины своей коробки, но только потому, что, прочтя какой-нибудь кричащий заголовок, невольно увлекалась и начинала вчитываться в саму статью. Потом ее внимание привлекала соседняя статья, так что она не останавливалась, пока не прочитывала всю газету целиком – включая страницу рекламных объявлений. Одернуть Кло я не решалась, поскольку на моей памяти это был едва ли не единственный случай, когда она сосредоточилась на чем-то кроме гранж-рока[34], мальчиков и собственного мобильного телефона.

Впрочем, за эти три часа мы сумели набрать целую стопку статей, которые показались нам заслуживающими внимания и в то же время относились к разным эпохам из истории штата. Лично мне больше всего запомнилась статья о предполагаемой сделке с дьяволом, которую известный блюзмен Роберт Джонсон заключил с врагом рода человеческого, когда пожелал стать гитаристом-виртуозом. Не лишенными интереса мне показались и несколько сообщений о лагерях военнопленных, которые действовали в наших краях в годы Второй мировой войны, а также материал об эпидемии желтой лихорадки 1888 года, в результате которой наша Дельта едва не обратилась в безлюдную пустыню. Несмотря на активное сопротивление Кло, я также включила в избранные материалы статью о знаменитых «гамбургерах-утопленниках»[35], которые можно было попробовать только в давно прекратившем свое существование итальянском ресторанчике «Лабелла» рядом с железнодорожным вокзалом Индианолы. Таким образом, уже в первый день работы я накопила для своей колонки достаточно материалов, которые к тому же покрывали довольно продолжительный исторический период от появления первых газет и до наших дней.

Поднявшись из-за стола, я с наслаждением потянулась и уже готова была объявить перерыв на обед, когда мой взгляд упал на газету, лежавшую сверху в ящике Кло. Выхватив ее оттуда, я еще раз перечитала заголовок, набранный большими жирными буквами:

«МИССИСИПИ РАЗБУШЕВАЛАСЬ:

ДАМБЫ ПРОРВАНЫ В 145 МЕСТАХ. ЗАТОПЛЕНО 16 000 000 АКРОВ ЗЕМЛИ В 7 ШТАТАХ. 500 ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ!»

Этого оказалось достаточно, чтобы я вспомнила водяной след на стене в нашем доме. Бросив взгляд на верхнюю строку газетного листа, я увидела дату: 22 апреля 1927 года. Пожалуй, Большое наводнение могло стать самой подходящей темой для моей первой колонки. Не то чтобы мне так хотелось ее вести, однако на всякий случай следовало быть готовой – так я думала, перебирая оставшиеся в коробке газеты. Мне повезло – я нашла еще три номера за двадцать седьмой и двадцать восьмой годы, а также один номер от тридцать седьмого года, когда отмечалась десятилетняя годовщина Большого наводнения. Вытащив газеты из коробки, я отложила их в сторону, чтобы взяться за них, когда мы вернемся.

– Мы идем обедать, так что заканчивай побыстрее, – сказала я Кло. – А я пока пойду проверю, как успехи у Кэрол-Линн.

Честно говоря, никаких особых успехов от матери на самом деле не ожидала. Я навещала ее уже несколько раз и каждый раз видела, как она раскладывает фотографии на столе, точно карточный пасьянс, или бесцельно фланирует от стены к стене. В один такой приход я застала Кэрол-Линн спящей на полу между двумя стеллажами. Миссис Шипли пару раз водила ее в туалет, но в основном следила только за тем, чтобы мать не выбрела за пределы подвального хранилища.

Остановившись возле стола, на которых Кэрол-Линн разложила стопки фотографий, я попыталась обнаружить в них какую-то систему, но не преуспела. Быть может, какой-то порядок и подразумевался, но мне он не был внятен, и я сказала матери:

– Ты говорила, что проголодалась. Пойдем обедать?

Кэрол-Линн подняла голову (она была занята тем, что раскручивала на столе какой-то снимок, то и дело щелкая его по одному из уголков коротко подстриженным ногтем, отчего плотный, чуть скрученный картон начинал вращаться наподобие волчка или пропеллера) и с недоумением уставилась на меня, словно я вдруг заговорила с ней по-китайски. Секунду спустя ее лицо прояснилось, а брови, наоборот, сосредоточенно сошлись на переносице.

– Да, пойдем. Пойдем обедать. А куда?

– Здесь на углу есть аптека, там продают сэндвичи и молочную болтушку. Думаю, Кло понравится.

Имя Кло не произвело на Кэрол-Линн никакого впечатления, и я торопливо поправилась:

– Я имела в виду Джо-Эллен. Она тоже идет с нами.

Мать неуверенно улыбнулась. Я уже знала эту улыбку – она появлялась, когда Кэрол-Линн, так сказать, «теряла нить», но не хотела этого показывать. Никакой попытки встать со стула она не предприняла, и я наклонилась, чтобы помочь ей подняться, – и тут мое внимание привлек снимок, который Кэрол-Линн крутила на столе.

Это был старинный черно-белый студийный фотопортрет маленькой девочки с прозрачными светлыми глазами (они вполне могли быть зелеными), которая сидела на атласном одеяле и улыбалась кому-то или чему-то, что находилось, по-видимому, за спиной фотографа. Крошечный пальчик был приподнят и указывал примерно в том же направлении, но вовсе не он заставил меня негромко ахнуть. На пальце я разглядела маленькое золотое колечко с половинкой сердца, на котором, кажется, было что-то выгравировано. Что – я так и не разглядела, хотя и поднесла снимок почти вплотную к глазам.

– Ты знаешь, кто это? – спросила я у Кэрол-Линн.

Она подняла на меня глаза, которые поразительно напоминали глаза ребенка на фотографии, и улыбнулась.

– Да. – Она постучала кончиком ногтя по снимку в том месте, где было кольцо.

– Кто же?

Кэрол-Линн еще раз взглянула на фото, а когда вновь посмотрела на меня, я увидела, что ее взгляд, за секунду до этого казавшийся кристально-ясным, затуманился и стал рассеянным, каким он был почти всегда.

– Ребенок, – проговорила она с крайне довольным видом, словно только что дала правильный ответ в школьном состязании по орфографии.

Я снова взяла в руки снимок, жалея, что не могу прочесть гравировку на кольце, а потом – пользуясь тем, что мать на секунду отвернулась, – спрятала его под рубашкой, ибо мне было совершенно ясно: сколько бы я ни клялась, что буду обращаться с ним очень осторожно, миссис Шипли ни за что не разрешит мне взять фото с собой. Конечно, можно было сделать с него ксерокопию, но меня это не устраивало. Мне нужен был только оригинал, а почему – я и сама не могла бы объяснить.

Потом мы попрощались с миссис Шипли и, договорившись, когда мы придем помогать ей в следующий раз, двинулись к лифту. Мне казалось, что спрятанная под рубашкой фотография вот-вот прожжет во мне дыру, и вовсе не потому, что мне было стыдно обманывать старую библиотекаршу. Я была уверена, что когда-то уже видела этот снимок, но никак не могла вспомнить, когда и при каких обстоятельствах это было, да и ребенок, запечатленный на нем, казался мне знакомым. Единственное, что я знала точно, – это то, что вовсе не он был похоронен на нашем заднем дворе. Как ни мало́ было кольцо на снимке, я все же разглядела, что это была другая его половинка – другая, а вовсе не та, что висела на цепочке на шее мертвой женщины.

Глава 27

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Калифорния. Декабрь, 1976

ДНЕВНИК

Я только что нашла эту тетрадку на дне своего рюкзака, где она провалялась целых двенадцать лет! Наверное, даже хорошо, что все это время я не делала никаких записей, потому что об этих годах я мало что помню, а что помню – не стоит того, чтобы это записывать.

Теперь у меня есть ребенок, мальчик. Я назвала его Томми, потому что так называется песня моей любимой группы «Ху». Я тогда жила на ранчо где-то в Северной Калифорнии, и у меня было столько парней, что я даже не помню их имена. Имени отца Томми я тоже не помню, но это не беда. Зато я могу назвать своего сына как мне захочется, потому что он мой и только мой.

Именно из-за Томми я больше не колюсь и не курю «травку». Когда я забеременела, мне почти сразу стало очень плохо и все время тошнило, а парни на ранчо никак не могли подобрать подходящее лекарство. Пришлось добираться автостопом до ближайшего городка и разыскивать врача, который мог бы прописать мне какие-нибудь таблетки. Регистраторша в четвертом по счету врачебном кабинете, куда я обратилась, оказалась женой врача. Она сказала, что мой акцент кажется ей знакомым, и спросила, не с Юга ли я. Я сказала – да, и она ответила, что мы с ней земляки. В самом деле, она была родом из Итта-Бена, а это совсем близко от Индиэн Маунд.

То ли беременность так на меня подействовала, то ли я в самом деле была очень больна, однако при звуке ее голоса я сразу вспомнила дом и заплакала. Женщина позвала своего мужа, и он дал мне лекарство, от которого мне стало лучше. Когда я немного пришла в себя, он сказал, что ради ребенка я должна перестать принимать психостимуляторы, и добавил – мол, если, по моему мнению, я в состоянии завязать, то он готов дать мне работу: сидеть в приемной, заполнять истории болезни и вести картотеку. Когда я сказала, что умею печатать на машинке, врач ответил, что у него найдется для меня и такая работа и что ее как раз хватит, чтобы я могла расплатиться за стол и крышу над головой.

Все это означало, что мне можно не возвращаться на ранчо прямо сейчас. И меня вполне устраивало. Правда, в последнее время мне очень нравился парень по имени Майкл, а я нравилась ему, однако по правилам коммуны иметь постоянных партнеров не разрешалось, и Майкл был вынужден каждую неделю спать с новой девушкой. Признаюсь честно, меня это огорчало, однако ревновать у нас тоже запрещалось, и ничего с этим поделать я не могла. В общем, я осталась у доктора Келли и его жены, завязала с наркотой и стала работать, а когда пришел срок – родила совершенно здорового мальчика.

А потом Долорес Келли, жена доктора, написала Бутси. Она сообщила ей, что со мной все в порядке и что теперь у нее есть внук. В последний раз я разговаривала с Бутси двенадцать лет назад в День благодарения, когда, ни с кем не попрощавшись, я тайком убежала из дома. Вообще-то, я собиралась послать ей весточку, но так и не собралась, да и время летело слишком быстро. Как, когда прошли эти двенадцать лет?.. Я не помнила, прошлое всплывало в памяти обрывками, эпизодами, которые сменяли друг друга стремительно и беспорядочно, словно стекляшки в калейдоскопе.

В ответном письме Бутси сообщала, что переведет мне деньги на билет, чтобы я могла вернуться домой вместе с Томми. В заключительных строках она выражала надежду, что теперь, когда я стала матерью, все, возможно, будет иначе. Я вовсе не была в этом уверена, но Долорес убедила меня, что я должна хотя бы попробовать. Она обещала, что двери ее дома всегда будут открыты для нас с сыном, если наши отношения с Бутси так и не сложатся. У доктора Келли и Долорес не было своих детей, и мне иногда казалось, что мы с Томми стали для них родными.

В общем, я решила, что поеду домой. Кстати, странно, что я по-прежнему называю «домом» то место, в котором я так давно не была и откуда так рвалась уехать. И все же, когда кто-нибудь спрашивает, откуда я родом, я отвечаю – с Юга. Я говорю так вовсе не потому, что не помню других мест, где мне довелось побывать с тех пор, как я уехала из Индиэн Маунд, а потому, что такой ответ кажется мне самым правильным. Нет, я по-прежнему не знаю, сколько я сумею там пробыть, но мне все равно хочется, чтобы Томми увидел Дельту, где жили его предки.

Томми, кстати, очень спокойный, добродушный, улыбчивый малыш. Правда, он немного застенчив, но зато как жадно он глядит на окружающее своими огромными голубыми глазами! Волосы у него такие же рыжие, как у меня, но не прямые, а немного вьющиеся. Раньше я думала, что оставлю Томми, как только рожу́, потому что мне казалось – во мне нет никаких материнских чувств, но когда мне впервые дали его подержать, я почувствовала себя так, словно сам Господь прикоснулся ко мне. Это было что-то невероятное, очень сильное, просто сказочное! В общем, я больше не думала о том, чтобы оставить моего малыша; напротив, мне хотелось быть ему самой лучшей, самой заботливой и преданной матерью. И хотя это означало, что возвращаться с ним на ранчо мне нельзя, я почему-то совсем не переживала по этому поводу. Напротив, я все чаще представляла себе, как мой малыш играет в бескрайних полях хлопчатника и удит рыбу с дамбы. Наверное, это означает, что мне действительно надо отвезти его домой. Быть может, Долорес права, и наши отношения с Бутси теперь действительно будут другими.

А еще я вспомнила, что́ говорила мне Матильда насчет погони за призраками.

Интересно, сумела ли я за столько лет настичь хоть одного?..

Глава 28

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. Август, 1924

Шляпку мне приходилось прижимать рукой, чтобы не слетела. Окна в грузовичке Джона были открыты, а ехал он быстрее обычного, чтобы встречный ветер охладил наши разгоряченные лица, и все равно платье неприятно липло к моей покрытой испариной коже – как и дорожная пыль, которая влетала в окно вместе с ветром. Сердце мое отчаянно колотилось от быстрой езды, а также от того, что на каждом крутом повороте меня бросало прямо на Джона.

В конце концов я сообразила вцепиться в приборную доску, и швырять стало меньше, но тут Джон в очередной раз повернул направо, и я увидела перед собой длинную и совершенно прямую дорогу, конец которой скрывался среди кустов и деревьев. Минуты через две он начал притормаживать, а потом и вовсе остановил машину, и я почувствовала, как мое веселое возбуждение разом улеглось. Я узнала место – мы снова оказались на подъездной дорожке перед заброшенной плантацией Эллиса.

– Зачем мы сюда приехали, Джон?

– Чтобы искупаться. Нам обоим это не помешает.

– Но у меня с собой нет купального костюма!

– Ничего, я отвернусь. – Он улыбнулся, и в его глазах зажглись веселые огоньки. – Обещаю, что не буду подглядывать!

Я несильно шлепнула его по руке, но мое веселье окончательно испарилось.

– Мне здесь не нравится, – сказала я и с беспокойством оглянулась. – К тому же те люди, которых мы видели в прошлый раз… Они же могут быть где-то неподалеку!

– Не могут, – уверенно отозвался Джон. – Им пришлось уехать… на время. Я точно знаю, потому что я им помогал. К тому же они совсем не плохие люди, Аделаида. Они – родственники Матильды со стороны отца. Ты не знала?

Я удивленно посмотрела на него и покачала головой.

– Но эта женщина, Вельма… Она же белая!

Джон слегка приподнял брови.

– Да, белая, ну и что? Это не мешает ей быть теткой Матильды. А Леон – гражданский муж Вельмы. Они не могут пожениться официально только потому, что это противозаконно.

Я некоторое время обдумывала услышанное. Мне приходилось слышать выражения «белая шваль» и «полукровка», которые люди обычно произносили шепотом, когда думали, что меня нет поблизости, и я знала, что черные и белые расы иногда смешиваются, однако дядя и тетя столь старательно оберегали меня от всех неприглядных явлений повседневной жизни, что я еще никогда не видела живого мулата. Во всяком случае – такого, про которого я могла бы сразу сказать, что это именно мулат, поскольку их было не всегда легко отличить от некоторых чистокровных негров, чья кожа от рождения бывала достаточно светлой: желтой или цвета кофе с молоком.

– Нет, я этого не знала, – проговорила я наконец. – Мне никто не говорил.

– В этом не было необходимости. Но раз ты знаешь Матильду и Берту, я подумал, что тебе не помешает знать и их родственников.

– Спасибо, – сказала я как можно более едким тоном. Джон наклонился ко мне, чтобы поцеловать, но я его отпихнула. Не могла же я признаться, что с некоторых пор старая плантация Эллиса не нравится мне потому, что именно здесь у меня произошел разговор с мистером Берлини – разговор не то чтобы неприятный, но непонятный и оттого тревожный. Джону я сказала, что столкнулась с Анджело в городе, когда ходила по магазинам вместе с Сарой Бет. Услышав это, он нахмурился, когда же я добавила, что мистер Берлини был, по-видимому, весьма огорчен тем, что Джон намерен прекратить их деловое партнерство, разозлился не на шутку. Честно говоря, я еще никогда не видела его в таком гневе, поэтому у меня язык не повернулся сказать, что на самом деле мы с Анджело ездили на плантацию Эллиса вдвоем в его «Кадиллаке», что он погладил меня по щеке и что мне стало его очень жалко, когда он рассказал о своей матери и сестре. Вообще-то, рассказ итальянца настолько меня смутил, что я почти перестала понимать, что́ в этой жизни хорошо и что плохо. С тех пор я не переставая думала об услышанной от него грустной истории, но ни сказать Джону правду, ни задать ему вопросы, которые меня тревожили, я не решалась. Иногда мне казалось, что мне вообще не следует ему ничего говорить, но, с другой стороны, я твердо знала: чтобы наш брак был прочным и счастливым, мы не должны ничего друг от друга скрывать.

– Что-нибудь не так? – спросил Джон, заглядывая мне в глаза.

– Я… я просто подумала о мистере Берлини, – ответила я. – О том, что́ он сказал… ну, насчет того, как было бы хорошо, если бы ты передумал и остался в бизнесе. – Я опустила взгляд, стараясь скрыть смущение. – А ведь я даже не знаю, что у вас за бизнес! Нет, я знаю, что родные стремятся меня оберегать от всего, что не должна знать хорошо воспитанная девушка, но я все равно узнала от Сары Бет много такого, что тетя Луиза и дядя Джо точно бы не одобрили!

Я подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и почувствовала, что больше не могу закрывать глаза на правду. В мае мне исполнилось семнадцать, и я решила, что мне пора становиться взрослой.

– Ты бутлегер, Джон?

Целая гамма чувств отразилась на его лице, так что в первый момент я даже не поняла, сердится он или готов рассмеяться. Тем не менее я сразу заметила, что Джон не торопится с ответом, словно никак не может решить, как много он может мне рассказать, и непроизвольно я прикоснулась к часам, которые когда-то принадлежали моей матери. Моя любовь к Джону помогла мне лучше понять ее и ее поступок, словно годы, прошедшие со дня маминой гибели, сложились в подобие башни, с которой я могла яснее разглядеть свою прошлую жизнь. Казалось, что чем больше становилась дистанция, отделявшая меня от того или иного события, тем больше подробностей я различала.

А Джон все молчал, и я, набравшись храбрости, сказала:

– Знаешь, моя мать была для отца чужой. Нет, он любил ее, но совсем не знал и почти не понимал. Теперь, когда я с тобой, я вижу это совершенно отчетливо и не хочу, чтобы наша совместная жизнь была такой же. Отец оберегал мать от всего, что могло ее огорчить или доставить ей неприятности… Он держал ее, словно птицу в клетке, и в конце концов она сама поверила, что ей нет необходимости знать, что же происходит в реальном мире – в его мире и в мире других людей. Когда отец умер, жизнь матери превратилась… как бы в зыбучий песок, готовый ее поглотить. В итоге так и произошло… – Я покачала головой. – Я этого не хочу, не хочу, чтобы наш брак был таким! Вот почему я задаю тебе все эти вопросы.

Джон взял меня за руки и глубоко вдохнул воздух.

– Я думаю, Аделаида, меня можно назвать бутлегером… в каком-то смысле. Сначала я был просто курьером – доставлял спиртное в «поилку для свиней», которую мистер Пикок открыл на задворках аптеки мистера Причарда. Потом мне доверили договариваться с контрабандистами и обсуждать цены. Здесь я быстро добился успехов, поскольку никогда не обманывал продавцов, а они, в свою очередь, знали, что я даю за товар справедливую цену. За эту работу мистер Пикок платил мне определенный процент с прибыли, и все были довольны. Так и шло, пока не появился Анджело Берлини. У него были влиятельные друзья: поговаривали даже, будто этого парня знают аж в самом Чикаго. Анджело с ходу заявил нам, что он и его деловые партнеры намерены взять всю торговлю спиртным в Дельте на себя. Нам предлагалось либо делиться, либо вовсе прекратить операции.

По лицу Джона побежали крупные капли пота, и я, подняв руку, сняла с него канотье и слегка пригладила влажные волосы.

– Но ты зарабатывал уже слишком много, чтобы бросить, так? – предположила я.

Джон кивнул.

– Я зарабатывал не просто много, а очень много. И если мистер Пикок готов был стать «партнером» Анджело и его опасных друзей, то лично для меня это означало, что я буду рисковать больше, а зарабатывать – меньше. Вот почему я обратился к Анджело Берлини напрямую и предложил ему свой вариант.

– И в чем же он заключался? – Я слегка приподняла голову и выпятила подбородок, чтобы выглядеть сильнее и увереннее, чем я чувствовала себя на самом деле.

– Я хочу, чтобы ты знала, Аделаида: я никого не убил и не искалечил. Анджело Берлини называл меня своим «специалистом по работе с заказчиками», и это действительно так. Я поддерживаю контакты со всеми подпольными салунами, шланбоями и прочими нелегальными питейными заведениями в этой части Дельты. Большинство владельцев я знаю лично, а они знают меня и доверяют мне. Именно я дал им знать, что эта территория принадлежит теперь мистеру Берлини и что отныне они должны приобретать спиртное для своих заведений только у меня. И я же предупредил их, мол, если кто-то пойдет другим путем, я вынужден буду сообщить об этом Анджело… – Джон вздохнул. – С другой стороны, я знаком почти со всеми местными самогонщиками: я скупаю их товар и даже обеспечиваю грузовики, когда надо разгрузить поезд с контрабандным виски из Канады. Разумеется, все это требует немало времени, но поскольку мистер Пикок является одним из моих заказчиков, он предпочитает закрывать глаза, если мне нужно отлучиться из лавки по делам бизнеса.

На мгновение Джон отвернулся, чтобы проследить взглядом за белкой, карабкавшейся по стволу одного из древних дубов.

– Да, я нарушаю закон, но выдумка конгрессмена Волстеда[36] всегда казалась мне фарсом. Тому, кто не пил, этот закон был не нужен, те же, кто не собирался отказываться от спиртного, быстро нашли способ обойти запреты. Между тем на новом законе кое-кто неплохо погрел руки, и я подумал: вот он, мой шанс обеспечить себе нормальное будущее. Что такое бедность, я знал не понаслышке, и жить так всю жизнь мне не улыбалось… – Тут Джон легко коснулся моей щеки и мягко улыбнулся. – Но потом я познакомился с тобой, и мне стало казаться, что мой тайный бизнес каким-то образом бросает тень и на тебя, пусть даже ты ничего о нем не знаешь. Вот почему я решил остановиться.

Он продолжал улыбаться, но в его взгляде я разглядела тень неуверенности и боли. Точно такое же выражение появлялось в глазах дяди Джо в те годы, когда случался неурожай и нам грозил самый настоящий голод. А еще я вспомнила, как вела себя в подобных случаях тетя Луиза. Ни словом, ни взглядом она не осуждала дядю за возможные промахи и точно так же не позволяла себе вслух сетовать на неудачное стечение обстоятельств. Каждый день и каждую минуту тетя Луиза давала своему мужу понять, что она рядом, что она его не бросит и что он всегда может на нее опереться. Теперь я отчетливо понимала, что из них двоих именно тетя была сильнее и что именно она была настоящей опорой семьи. Дядя еще мог позволить себе минутную слабость, но тетя – никогда.

Я слегка откашлялась.

– Когда я разговаривала с Анджело… то есть с мистером Берлини, он показался мне достаточно разумным человеком. Я могла бы объяснить ему… Быть может, меня он послушает.

– Нет, – резко прервал меня Джон. – Я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала… ни об этом, ни о чем-либо еще. Позволь мне самому со всем разобраться. В конце концов, это я втравил нас обоих в это дело, значит, именно я должен нас вытащить.

– Нет, Джон, теперь мы вместе, и это меняет дело, – возразила я. – Тебе вовсе не обязательно действовать в одиночку. Я очень хочу тебе помочь, но… только не думай, что я не понимаю, почему ты во все это ввязался. Я уважаю твое желание стать самостоятельным и скопить для нас сколько-то денег, поэтому я не стану возражать, если ты останешься в бизнесе еще на какое-то время. Что же касается мистера Берлини, то поверь мне – он вовсе не такой плохой, как тебе кажется. Он знает, что такое любовь, и умеет приносить жертвы ради тех, кого любит. Кстати, мистер Берлини хотел, чтобы мы пригласили его на нашу свадьбу, и знаешь что?.. Мне кажется, именно так нам и нужно поступить. Когда он увидит нас вместе, увидит, как мы любим друг друга, он поймет, почему тебе так хочется начать новую жизнь, и не станет тебе мешать. Или убедит своих боссов, чтобы они тебя отпустили.

В глазах Джона промелькнуло какое-то странное выражение, какого я никогда раньше не видела и не знала, что оно означает.

– Что ж, – проговорил он с какой-то непонятной холодностью в голосе, – если Анджело сказал, что хочет присутствовать на нашей свадьбе, нам, конечно, придется послать ему приглашение. – С этими словами он сжал мою голову в ладонях, привлек к себе и поцеловал в лоб. – Все будет хорошо, Ади… Если ты будешь рядом, я горы сверну, и никто не сможет мне помешать.

Я машинально кивнула. В его голосе не слышно было неуверенности, и именно это мне не нравилось, но почему?.. Додумать свою мысль я не успела, потому что как раз в этот момент мне вспомнилось кое-что еще о том дне, когда Анджело Берлини вернул мне сарин жакет.

– А мистер Берлини женат?

– Нет. – Джон покачал головой. – А почему ты спрашиваешь?

– Должна же я знать, кому адресовать наше приглашение: одному мистеру Берлини или мистеру и миссис Берлини… Кроме того, мне кажется, что он неравнодушен к Саре Бет. Думаю, для нее это был бы удобный случай, чтобы, так сказать…

На мгновение губы Джона сжались так крепко, что стали похожи на две тоненькие ниточки.

– Если ты любишь свою подругу, посоветуй ей держаться от этого человека подальше. Нет, я не хочу сказать, что он не джентльмен, но Анджело, э-э-э… пользуется определенной репутацией. Короче, он – чичисбей.

– Кто-кто?

– Дамский угодник. – Его глаза на мгновение потемнели, но прежде чем я успела потребовать дальнейших разъяснений, Джон вдруг повел себя совершенно непонятно. Выскочив из машины, он обежал ее спереди, распахнул дверцу с моей стороны и, подхватив меня на руки, закружился по траве обочины. Так же внезапно он поставил меня на землю, и прежде чем я успела опомниться, опустился передо мной на одно колено и взял меня за левую руку.

– Я знаю, что ты уже купила свадебное платье, Аделаида Боден, но ведь мы так и не сделали официального объявления о нашей помолвке. Итак, мисс Аделаида Уокер Боден, я прошу вас оказать мне честь и стать моей женой!

С этими словами он полез в карман пиджака и достал оттуда кольцо с бриллиантом. Крошечный камешек ярко сверкнул на солнце, и я зажмурилась и выставила вперед руку, чтобы Джон мог надеть кольцо на мой безымянный палец.

– Это кольцо едва не прожгло мне в кармане дыру, – признался он. – В конце концов я решил, что просто не в состоянии ждать еще год, поэтому я прошу тебя покончить с моими сомнениями и сказать «да» прямо сейчас. И если ты не против, то давай поженимся, как только твоя тетя Луиза сможет подготовить все необходимое к свадьбе.

– Да! – закричала я и повторила еще громче: – Да! Да!! Да!!! Я согласна!

Джон быстро надел мне кольцо и поцеловал так крепко, что у меня подкосились ноги, и ему пришлось снова подхватить меня на руки.

– Ну а теперь пойдем купаться? – шепнул он, щекоча мне ухо своими губами и горячим дыханием.

– Я же сказала, я не захватила с собой купальный костюм!

– Я думаю, это не страшно, потому что я тоже не захватил.

И он бросился бежать со мной на руках, потом ненадолго остановился, чтобы опустить меня на землю, но не успели мои ноги коснуться травы, как он снова потянул меня за собой, к воде. Запрокинув голову назад, я громко смеялась от радости. О своих сомнениях я почти забыла – в эти минуты мне казалось, что все будет именно так, как сказал Джон.

* * *

5 сентября, 1924

В день моей свадьбы небо было безоблачным, светило яркое солнце, и я решила, что это доброе предзнаменование. Венчание должно было состояться в здании заброшенной методистской церкви. Когда я предложила провести церемонию именно там, тетя Луиза пришла в ужас, но стоило мне напомнить, что в этой церкви венчались мои мать и отец, как она сразу сдалась и даже наняла нескольких человек, чтобы те как следует отмыли скамьи и выскоблили пол.

На самом деле идея исходила от Джона. Он первым спросил меня, где сочетались браком мои родители, и предложил обвенчаться там же. Когда же я поинтересовалась, почему, он ответил, что раз мои родители, как мы, женились по любви, то, произнося наши обеты в той же церкви, мы таким образом почтим их память.

Витражные окна церкви оказались на удивление целехоньки, и на алтарь и скамьи ложились разноцветные пятна, создававшие ощущение праздника. Гостей было немного – в основном родственники и соседи, так что в церкви поместились все, и еще осталось место. Мистер Берлини тоже приехал и сидел на одном из последних рядов. С его стороны это было очень тактично, поскольку его сшитый на заказ костюм и сверкающие лакированные туфли выглядели довольно неуместно на фоне празднично, но все-таки не слишком богато одетых фермеров и торговцев. Да что там, по сравнению с ним даже мистер и миссис Хитмен выглядели как убогие провинциалы! Время от времени мистер Берлини поглядывал в сторону Сары Бет, которую я, естественно, пригласила быть подружкой невесты. Сара делала вид, будто не замечает этих взглядов, но румянец у нее на щеках (а я стояла совсем рядом и видела, что это именно румянец, а не румяна) выдавал ее с головой. Уилли, похоже, тоже обратил на это внимание; во всяком случае, его рука все чаще и чаще ныряла в карман смокинга, где, как я точно знала, лежала маленькая серебряная фляжка с виски.

После церемонии мы с Джоном принимали поздравления, стоя на ступеньках церкви. Внезапно я заметила, что Сара Бет отделилась от толпы и в одиночестве направилась на заброшенное кладбище за церковью. Продолжая следить за ней краешком глаза, я невольно вспомнила день, когда мы с ней тайком пробрались на погост и обнаружили там могилы умерших в младенчестве братьев и сестер Сары. Подруга так и не рассказала мне, спросила ли она у матери, почему ее имени не оказалось в семейной Библии, и что́ та ей ответила. Сама я давно ее об этом не спрашивала – со дня нашего набега на кладбище прошло уже много лет, и теперь меня интересовали совсем другие вещи. Кроме того, мне нравилось думать, что мы с Сарой вышли из того возраста, когда нас могли всерьез занимать тайны и секреты, созданные нашим же детским воображением.

Анджело Берлини поздравил нас одним из первых. Он торжественно пожал Джону руку и произнес несколько слов, а мой новоиспеченный муж вежливо его поблагодарил. Я была, наверное, одной из немногих, кто не услышал в голосе Джона подобающей случаю сердечности, но Анджело это не смутило. Взяв мои руки в свои большие, теплые ладони, он дружески расцеловал меня в обе щеки.

– Вы сегодня просто очаровательны, дорогая миссис Ричмонд, – сказал он с улыбкой. – Лично мне еще не доводилось бывать на свадьбе людей, которые любили бы друг друга так же сильно, как вы с Джоном. Думаю, если бы это чувство можно было продавать в бутылках, я бы поместил ваши портреты на всех своих рекламных объявлениях.

Я тоже улыбнулась, очарованная его несколько эксцентричными манерами, не свойственными южанам. Потом я вспомнила, что он и впрямь итальянец, вспомнила историю его семьи – что́ он потерял и что пытался вернуть.

– Благодарю вас, мистер… благодарю вас, Анджело. Мы оба очень рады, что вы смогли приехать на нашу свадьбу.

Слегка приподняв бровь, Анджело покосился на Джона, потом повернулся и стал спускаться по недавно отремонтированной паперти.

Пока нас поздравляли мистер и миссис Пикок, я заметила, что Анджело Берлини тоже отправился на кладбище и, нагнав Сару, остановился с ней на одной из дорожек. Оба старательно делали вид, будто разглядывают вытесанные вручную могильные камни над могилами цветных, которые мы с Сарой обнаружили еще много лет назад. Губы обоих шевелились, и хотя друг на друга они не смотрели, мне показалось, что расстояние между ними уменьшается само собой, словно Сара и Анджело были двумя гранитными обелисками, которые под собственной тяжестью склоняются вершинами один к другому.

– У тебя прекрасное платье. И сидит превосходно! – сказала миссис Пикок, и я отвлеклась от созерцания Сары и мистера Берлини. – Я хотела бы изучить его крой к тому времени, когда придет пора шить свадебное платье для нашей Люси́. Правда, у нее пока даже кавалера нет, но это, конечно, только вопрос времени.

– Моя Марианна – настоящая волшебница во всем, что касается иглы и ножниц, – с гордостью добавил мистер Пикок. – Совсем как твой Джон… Я еще никогда не видел человека, который бы так хорошо разбирался в часовых механизмах. Большинству часовщиков приходится по много лет учиться, чтобы достичь такого же мастерства. Думаю, у твоего мужа это врожденное…

Я просияла, услышав слова «у твоего мужа». Неужели это случилось, и мы с Джоном – вместе? Мне и верилось, и не верилось.

– Большое спасибо, мистер и миссис Пикок. Мы очень рады, что вы пришли поздравить нас в этот замечательный день. Надеюсь, вы останетесь на прием?

Увидев следующего поздравляющего, я невольно напряглась. Это был Чаз Дэвис. Мой кузен в очередной раз разбил свой автомобиль и сказал, что приедет с одним из друзей, но мне и в голову не пришло спросить, с кем именно. После новогоднего приема у Хитменов, когда мне пришлось пригрозить, что я начну кричать, если Чаз не оставит Матильду в покое, я сталкивалась с ним уже несколько раз, но он ничем не показал, что помнит о том случае. От Джона я уже знала, что спиртное, если употреблять его в неумеренных количествах, иногда играет такие шутки, однако у меня не было полной уверенности, что Чаз действительно все забыл. Скорее всего, он просто притворялся. Как бы там ни было, каждый раз, когда я его видела, у меня по коже бежали мурашки, поэтому если мне становилось известно, что Чаз должен зайти к Уилли, я старалась напроситься в гости к Саре.

Сейчас, впрочем, Чаз в довольно изысканных выражениях поздравил нас обоих, после чего как ни в чем не бывало спустился по ступенькам вниз. И снова ни взглядом, ни намеком он не дал понять, что помнит о нашей стычке.

Прием был организован в моем доме – в странной желтой усадьбе с безумной башенкой наверху и молодым кедром в саду на заднем дворе. Этот кедр я посадила, когда была совсем крохой. Фактически тогда я только-только научилась ходить, но возиться с землей мне уже нравилось.

Еще до свадьбы, обдумывая нашу совместную жизнь, мы решили, что Джон переедет ко мне и мы до конца своих дней будем спать вместе в огромной старой кровати из черного дерева. В этой кровати появилась на свет я, а еще раньше – моя мать, а значит, здесь будут рождены и наши с Джоном дети. Насколько я знала, эта традиция, символизировавшая связь поколений через рождение, существовала в нашей семье очень давно; так поступали все женщины, носившие фамилию Уокер, и я не собиралась ее нарушать. Эта традиция казалась мне даже более важной, чем еще одна уокеровская причуда, заключавшаяся в том, что всех женщин в нашей семье рано или поздно поражала «бродячая болезнь». Тогда они срывались с места, чтобы какое-то время носиться по миру, словно подхваченные ветром листья, но потом обязательно возвращались в наш чудно́й желтый дом с башенкой. Лично я знала только одно исключение из этого правила: самая первая Уокер, которая и построила эту усадьбу, так и не вернулась из Нового Орлеана, куда она уехала, не выдержав трудностей жизни в суровом, необжитом краю, но я ее ничуть не осуждала. Мне казалось, что от нее нельзя требовать многого – ведь она была первой!

Возможно, думала я, меня тоже когда-нибудь потянет поглядеть, как живут люди в других штатах, но пока я никуда не собиралась. Мне было хорошо с Джоном, и если я и заглядывала в будущее, то не очень далеко. А в данный момент меня и вовсе занимал главным образом стол, накрытый в большой гостиной. Начищенное фамильное серебро сверкало так, что глазам было больно смотреть, звенел хрусталь, а на блюдах из тонкого фарфора громоздились пирамиды изящных чайных сэндвичей и печенья, которое тетя Луиза пекла несколько дней подряд. В большой чаше горел пунш, между тарелками были расставлены графины с лимонадом и фруктовым соком. На сегодня Хитмены одолжили нам Матильду, и это оказалось очень кстати: она была неутомима и очень нам помогла, когда надо было обслуживать гостей. Я, однако, подозревала, что родители Сары поступили так исключительно для собственного удобства: они оба настолько привыкли к услугам своей черной служанки, что, наверное, не сумели бы налить себе стакан воды без ее помощи. К счастью, на приеме было достаточно гостей, которые при необходимости могли подсказать им, как это делается.

– А вся эта посуда, серебро, фарфор… все это тоже взято напрокат у Хитменов? – спросил Джон, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку.

Я покачала головой.

– Нет. Все это теперь наше – твое и мое. Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, чтобы есть из тарелок с монограммой «У»?.. Наше семейство очень гордится этим сервизом. Когда после падения Виксберга сюда пришли янки, они крали и ломали все, что только могли найти. Моей прабабке в те времена было шестнадцать. По совету своей черной няньки она натерлась соком каких-то ядовитых ягод, отчего у нее по всей коже пошли волдыри. Когда пришли янки, мой прапрадед спрятал все серебро, фарфор и хрусталь в ее перине, а врагам сказал, что у его дочери оспа. Янки испугались и не стали даже входить в дом… Семейная легенда гласит, что моей бедной прабабке пришлось пролежать на этом жестком ложе почти неделю, отчего у нее потом все тело было в синяках – до того она была нежная, но как видишь, дело того стоило. Одним словом, этот сервиз – настоящая реликвия, и не только семейная, но и историческая.

Джон рассмеялся.

– Я знал, что женюсь на девушке из семьи с традициями!

Я посмотрела на него. Наши взгляды на мгновение встретились, и я увидела в его глазах обещание. Я знала, что произойдет сегодня вечером, когда гости разъедутся, дядя и тетя отправятся в Галфпорт к друзьям, а мы останемся в доме одни. Наш медовый месяц… он обещал быть очень приятным. На пруду близ заброшенной плантации Эллиса Джон уже продемонстрировал мне маленький кусочек того, что меня ждет, и сейчас я почувствовала, как кровь быстрее побежала у меня по жилам, хотя Джон ко мне даже не прикасался.

– Нам… нам вовсе не обязательно жить здесь, – проговорила я, пристально глядя на него и взвешивая каждое слово. – Я уже говорила – мне все равно, где мы будем жить, лишь бы ты был рядом.

Джон улыбнулся, отчего в уголках его глаз появились лучики-морщинки.

– Это твой дом, Аделаида, и он мне очень нравится. И дом, и сад с огородом, и даже хлопковые поля… Твой дядя Джо сказал, что выращивать хлопок ненамного сложнее, чем кукурузу… – Он снова улыбнулся и кончиком пальца нажал мне на подбородок под нижней губой. – Думаю, я справлюсь – мне всегда нравилось возиться с землей. Кроме того, я могу и дальше ремонтировать часы. – Джон покачал головой. – То, что нам не нужно покупать собственный дом, означает только одно: день, когда я смогу открыть свой бизнес, приблизился еще немного. Вот увидишь, когда-нибудь даже Хитмены будут нам завидовать.

Мне так нравилось, как он произносит слова «мы», «нам», «наш», что я совершенно не заметила: Джон ни слова не сказал о своем «бизнесе» с Анджело Берлини. Насколько мне было известно, их деловые отношения оставались прежними, и я догадывалась почему. Джон пока не скопил достаточно денег, чтобы открыть собственную мастерскую по ремонту часов, поэтому сейчас он просто не мог порвать с Анджело и прочими. Решение остаться в нелегальном бизнесе далось ему нелегко, но я считала, что он поступает совершенно разумно. Да и мистер Берлини, зная, что рано или поздно Джон все равно оставит это небезопасное занятие, мог подготовиться заранее и подыскать на его место нового человека.

Не обращая внимания на устремленные на нас взгляды, я привстала на цыпочки и в свою очередь поцеловала Джона.

– Все будет хорошо, я знаю!.. – шепнула я.

Джон хотел что-то ответить, но тут нас отвлекли какие-то громкие голоса, донесшиеся из глубины дома. Гости, немного встревоженные происходящим, уже двигались в сторону кухни, и нам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ними. В конце концов, начиная с сегодняшнего дня мы были здесь хозяевами, а стало быть, урегулировать скандалы входило в наши обязанности. Джон, правда, попытался меня удержать, но поток людей уже захватил меня, и его протянутая рука соскользнула с моего плеча как раз в тот момент, когда я вслед за остальными выбежала на заднюю веранду.

На заднем дворе я с удивлением увидела своего кузена Уилли. Он был без пиджака и без галстука, а его растрепанные, потемневшие от пота волосы падали ему на глаза каждый раз, когда он выбрасывал вперед кулак, стараясь попасть им в лицо Анджело Берлини, который, впрочем, не только не пострадал, но, кажется, даже не запыхался. На выпады Уилли он не отвечал и только поднимал вверх руки, но вовсе не для того, чтобы отбить летящий ему в лицо кулак. Казалось, он всеми силами хотел показать, что не хочет драться, но Уилли продолжал наступать.

То, что мой кузен здорово пьян, я поняла с первого взгляда.

Потом на заднем плане я заметила Сару Бет, которая наблюдала за дракой, словно прекрасная героиня в фильмах Рудольфа Валентино. По ее губам блуждала легкая улыбка, так что на первый взгляд могло показаться, будто зрелище доставляет ей удовольствие. Рядом с Сарой стояла Матильда… впрочем, не совсем рядом. Она как будто заслоняла хозяйку своим телом, выступив на полшага вперед, и на мгновение мне это показалось очень трогательным.

Уилли тем временем попытался нанести противнику еще один особенно сильный удар, но промахнулся и едва устоял на ногах, когда его кулак рассек пустоту. Анджело даже не счел нужным отступить.

– Послушайте, мистер Боден, – услышала я его спокойный голос. – Не знаю, что вас так расстроило, но мне бы не хотелось…

– Что-о?! Что меня расстроило?! – проорал Уилли заплетающимся языком. – А то ты не знаешь, макаронник паршивый! У меня с моей девушкой все было на мази, и тут появляешься ты – в шикарном пиджаке и на шикарной машине… Ну ничего, я тебя отучу совать свой итальянский носище куда не следует!.. – Он снова сделал выпад, но споткнулся и упал на колени. Анджело шагнул вперед и протянул руку, чтобы помочь ему подняться, но Уилли с такой яростью молотил кулаками воздух, что он только пожал плечами и отступил.

– Я уже поздравил молодоженов, – проговорил Анджело, – так что меня здесь больше ничто не задерживает. Я сейчас уеду, а вы успокойтесь и возвращайтесь к гостям.

Повернувшись, Анджело зашагал к крыльцу, делая вид, будто не замечает собравшейся на веранде толпы. Люди уже начали расступаться перед ним, и тут Уилли вскочил и бросился вперед, рассчитывая напасть на своего соперника со спины. Кто-то громко ахнул, но прежде чем Анджело успел обернуться, откуда-то из-за угла выскочил Чаз Дэвис. Бросившись наперерез Уилли, он успел обхватить его за пояс и повалить на землю. Правда, мой кузен почти сразу поднялся снова, но Чаз буквально повис на нем всей тяжестью и не давал двинуться с места.

– Она того не стоит, Уилл! Честное слово – не стоит! – пропыхтел он. – Такая же вертихвостка, как и остальные; вот тебе и весь сказ!

Я машинально посмотрела на Сару, поняв, что Чаз говорит о ней. А еще я вспомнила, что уже слышала эти слова. Это было на старой плантации Эллиса, позади заброшенной негритянской хижины, где я впервые увидела Леона, Роберта и женщину, которая сплевывала в кувшин табачную жвачку. Именно женщина назвала тогда Сару Бет «вертихвосткой»…

Сейчас и Уилли, и Чаз смотрели на мою подругу, а вслед за ними в ее сторону стали поворачиваться и другие гости. Именно в этот момент Матильда шагнула еще немного вперед, так что получилось, будто слова Чаза относятся к ней. Даже Уилли как будто немного протрезвел и посмотрел на приятеля с недоумением. Впрочем, если у него и были к Чазу какие-то вопросы, он не успел их задать. Дядя Джо, с лицом растерянным и гневным одновременно, протолкался сквозь толпу зевак и, схватив своего сына за руку, потащил за собой в обход дома. Вскоре они скрылись за углом, а я подумала, что Уилли уже слишком большой для порки. Впрочем, если бы дядя все же дал ему отведать хлыста, я бы не расстроилась.

Анджело, помедлив на нижней ступеньке крыльца, снова повернулся в нашу сторону. Лицо у него было такое, словно это он принимал гостей и был очень доволен, что они прекрасно проводят время. Отыскав взглядом тетю Луизу, которая, по-моему, готова была заплакать, Анджело шагнул к ней и почтительно поцеловал ей руку.

– Большое спасибо за очаровательный вечер, миссис Боден, – проговорил он. – Нашим молодоженам очень повезло, что у них есть такие замечательные родственники. – Выпрямившись, он повернулся ко мне и снова расцеловал в обе щеки. – А вам, миссис Ричмонд, я желаю счастья в браке, и пусть всемилостивый Господь благословит вас детишками, которые были бы такими же красивыми, как их мать.

Я вспыхнула и поблагодарила его, а Анджело уже пожимал руку Джону. Свободной рукой он сунул ему какой-то конверт, потом отвесил общий поклон и удалился. Тетя Луиза, заметно приободрившаяся после комплиментов Анджело (хотя руки у нее еще немного тряслись, я видела!), предложила гостям вернуться в зал, и они один за другим потянулись в дом. Вскоре мы с Джоном остались на заднем крыльце одни.

– Что это? – спросила я, вопросительно глядя на конверт, который он все еще держал в левой руке.

Джон посмотрел на конверт как на что-то постороннее, потом покачал головой.

– Думаю, это наш свадебный подарок, – произнес он несколько растерянным тоном.

Я взяла у него конверт (он все еще был запечатан) и осторожно вскрыла. Внутри лежала какая-то сложенная втрое бумага. Когда я ее развернула, изнутри выпал картонный прямоугольничек, покрытый какими-то зеленоватыми разводами. Пока Джон нагибался, чтобы его поднять, я прочла записку, написанную размашистым почерком: «Cosa rara, cosa cara».

Я ничего не поняла и подняла голову, чтобы показать Джону. Его лицо было белее мела.

– Что случилось? – спросила я.

Качая головой, Джон показал мне зеленоватый прямоугольничек. Это был банковский чек на две тысячи долларов.

– Мы не можем это принять, – проговорил он. – Это… огромные деньги!

– Но, Джон, как ты не понимаешь?! Анджело хочет помочь нам поскорее начать новую жизнь, и… И он бы не подарил нам столько денег, если бы не мог себе этого позволить! – Я обхватила Джона обеими руками. От радости мне хотелось прыгать на месте и громко кричать. – Ну теперь понял?.. Анджело совсем не такой плохой, как ты думаешь. Благодаря ему ты сможешь скорее открыть собственный бизнес. Разве это не чудесно?!

Джон посмотрел на меня, но ничего не сказал, а я никак не могла взять в толк, отчего он не радуется.

– Джон?!.

На несколько секунд его взгляд стал таким отстраненным и чужим, что я едва узнала своего Джона, но уже в следующий момент он улыбнулся, и я снова увидела перед собой мужчину, которого любила.

– Да, дорогая. Это чудесно.

Я сунула ему под нос записку.

– А что здесь написано? Это по-итальянски?

Джон прочел записку и кивнул.

– Что редко, то и дорого, – перевел он.

Интересно, что бы это могло значить?

– Как мило, – проговорила я, чтобы что-нибудь сказать. Вместо ответа Джон меня обнял, и мы так и стояли, пока за нами не пришла тетя Луиза, которая сказала, что нам пора идти резать свадебный пирог и бросать букет.

Ближе к вечеру настроение Джона несколько улучшилось: мы танцевали, играли в шарады и не забывали отдавать должное восхитительной тетиной стряпне. Наконец гости стали прощаться. Не было только Уилли, который больше не показывался, да Хитменов, которые уехали вместе с Сарой сразу после инцидента на заднем дворе. Как только ушел последний гость, я взяла Джона за руку и провела его через дом и задний двор к своему кипарису. Я любила любоваться закатом именно отсюда – следить, как солнце медленно тонет в раскинувшихся до самого горизонта хлопковых полях. Сейчас осень была не за горами, приближалось время сбора урожая, и кусты хлопчатника казались покрытыми снегом.

Когда мы были уже у самого кипариса, громкое хлопанье крыльев заставило нас посмотреть вверх. На ветвях дерева собралась огромная стая ворон, их блестящие черные крылья отражали заходящее солнце и отливали оранжевым и розовым. Легкий ветер пронесся над нашими головами, коснулся листьев, и они сонно затрепетали и зашептались.

– Я буду любить тебя всегда, – проговорил Джон, уткнувшись лицом мне в волосы.

Крылья захлопали громче, мы вскинули головы и успели увидеть, как вся воронья стая снялась с мест и взмыла высоко в воздух. Птиц было очень много, на мгновение они даже закрыли собой солнце, словно огромная, чернильно-черная туча, но уже мгновение спустя вся стая неслась к горизонту, унося с собой наши клятвы, а мы стояли и смотрели им вслед.

Потом мы взялись за руки и медленно пошли назад к дому, где ждала нас огромная черная кровать и наше будущее.

Глава 29

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2013

Я нажала кнопку на мобильнике, чтобы посмотреть, который час, и с досадой бросила аппарат обратно на ночной столик. Была глубокая ночь, но я снова не спала, и это не могло мне нравиться. На протяжении уже нескольких часов я ворочалась на простыне с боку на бок, пыталась считать овец и слонов, но так и не смогла отвлечься от воспоминаний о фотографии, на которой был запечатлен неизвестный ребенок с колечком на пальце. Надоедливая, словно комар, мысль, что когда-то я уже видела этот снимок, не давала мне покоя.

В конце концов я поняла, что с надеждой на крепкий здоровый сон придется расстаться, и, сев на кровати, включила лампу на столе. Некоторое время мой взгляд блуждал по комнате в поисках чего-нибудь, что помогло бы занять мои мысли, пока не остановился на книжных полках, которые, насколько я успела заметить, пустели не по дням, а по часам. Книги брала Кло, а я была так рада, что она наконец-то начала читать, что не решилась даже напомнить девочке общеизвестное правило: прежде чем берешь чужую вещь, нужно спросить разрешения.

На самой нижней полке, впрочем, никаких книг не было с самого начала. Там пылились старые фотографии, некоторые в рамках, некоторые – без. Даже не глядя, я могла бы перечислить большинство из них: в частности, на полке хранились снимки Томми в бейсбольной форме (бейсболом он увлекался в старшей школе и даже входил в сборную графства), а также фото его собаки, которая была у него в детстве. Она умерла от старости, когда я была еще маленькой. Для Томми это стало настоящей трагедией: с тех пор он и слышать не хотел о том, чтобы завести новую псину.

Были там и наши с Триппом фотографии, сделанные на «последнем звонке» в младшей школе и на выпускном балу в старшей. Трипп был моим официальным кавалером на обоих мероприятиях, но исключительно потому, что кандидатов на это место было слишком много, поэтому, только пойдя на выпускные с Триппом, я могла бы танцевать и кокетничать со всеми мальчиками подряд. Сейчас, вспомнив об этом, я невольно поморщилась.

Обнаружила я на полке и наше с Томми детское фото, где мы в купальных костюмах позируем на пляже в Билокси. Томми на нем было лет двенадцать, я же выглядела совсем крохой, поэтому не было ничего удивительного в том, что я не помнила ни фото, ни даже поездки на пляж. Увидела я его, только когда убирала на полку фотографию Бутси в широкополой панаме, которую я нашла в сарае с инструментами, когда пыталась реанимировать сад. Кроме шляпы, на бабушке было набивное ситцевое платье с цветочками и старые, но вполне приличные закрытые босоножки. Никаких перчаток – Бутси никогда не надевала их для работы в саду, утверждая, что ей, мол, необходимо прикасаться к растениям голыми руками, чтобы лучше понять, чего они хотят и в чем нуждаются. В детстве я в это верила, да и как было не поверить?.. На фотографии Бутси держала в руках один из своих призовых помидоров – такой большой, что современные селекционеры обзавидовались бы, а на заднем плане стояли высоченные подсолнухи размером с тележное колесо каждый. Их головы были повернуты в сторону солнца – совсем как у загорающих на пляже девчонок.

Честно говоря, я совершенно забыла о подсолнухах, а ведь Бутси их очень любила – любила окружать себя их яркими, жизнерадостными соцветиями. Сколько я себя помнила, на столе в кухне, а иногда даже в гостиной, всегда стояли в вазе желтые и оранжевые подсолнухи. Бутси утверждала, что эти цветы с самого утра настраивают ее на бодрый лад. Надо будет спросить у Томми, подумала я, вдруг у него где-то есть семена подсолнухов. Впрочем, если нет, купить их большой проблемы не будет.

Немного сдвинувшись к краю кровати и вытянув шею, я сумела разглядеть на полке фотографию, о которой только что вспоминала. Даже в полутьме я ясно различала миловидное, еще молодое лицо и любящую улыбку Бутси. Потом я увидела ее глаза – и вздрогнула. Несколько минут я сидела неподвижно, думая, что мне почудилось, потом встала, достала с полки снимок и поднесла его к свету лампы, чтобы рассмотреть получше и сравнить с фотографией из библиотеки. Даже в неярком свете настольного светильника лица Бутси и неизвестного ребенка показались мне идентичными – естественно, с поправкой на возраст. Возраст, впрочем, не имел большого значения: когда-то я читала, что размер глаз у человека практически не меняется от рождения до смерти, то есть и у ребенка, и у взрослого глаза должны быть одинаковыми. Сейчас передо мной лежало блестящее подтверждение этой теории. Правда, у моей бабушки кожа вокруг глаз была покрыта морщинами, и все же я ни на секунду не усомнилась, что на обеих фотографиях запечатлен один и тот же человек.

Стараясь ступать как можно тише, я спустилась на первый этаж, держа в руках фотографию ребенка. Мне посчастливилось вовремя поймать дверь, прежде чем сквозняк успел с грохотом захлопнуть ее позади меня, и не налететь на тумбочку в прихожей, которой не было здесь в моем детстве. Наконец я добралась до гостиной, включила верхний свет и пару настольных ламп, а потом достала из шкафа несколько старых альбомов с фотографиями, которые скопились у Бутси за всю жизнь. В самых старых альбомах фото вставлялись в специальные полукруглые прорези или приклеивались бумажными ярлычками, благодаря чему заглянуть на обратную сторону снимка и прочесть то, что там написано, было сравнительно легко. Более современные альбомы были так называемыми «магнитными», хотя на самом деле снимки в них засовывались под пленку, удерживавшуюся с помощью клейкого слоя. За много лет клей высох, так что теперь достать снимок, не повредив его, было практически невозможно.

Впрочем, недавние альбомы интересовали меня в значительно меньшей степени, тем более что они больше чем наполовину были заполнены фотографиями, на которых я и Томми представали перед фотографом с разными стрижками, с зубными брекетами разных систем, с разнообразным расположением прыщей на лицах. Пока мы были маленькими, Бутси буквально не выпускала из рук фотоаппарата, и наших снимков в альбомах (и не в альбомах тоже) было чересчур много. Пожалуй, если бы эти альбомы рассматривал посторонний человек, у него могло бы создаться впечатление, будто мы с братом росли круглыми сиротами, поскольку никаких взрослых на фотографиях не было.

Я, однако, помнила, что где-то в самых старых альбомах должны быть фотографии Бутси в детстве. И действительно, среди множества страниц с портретами людей, которых я не знала, мне попались один-два снимка Бутси, где она стояла рядом с высоким, красивым мужчиной с грустным взглядом. Это был ее отец и, следовательно, мой прадед. Фотографий Бутси с матерью в альбомах не было, но меня это не удивило: я помнила, что она погибла в тот же год, когда моя бабушка родилась.

Страницы я листала довольно быстро, пока не наткнулась на пустой разворот в самой середине одного из самых старых альбомов. На сером картоне остались даже ярлычки, с помощью которых фотографии когда-то были приклеены, но самих снимков нигде не было, хотя я перевернула альбом и несколько раз встряхнула. Судя по не выцветшему следу на одной из страниц, исчезнувшее фото было почти такого же размера, как и снимок из библиотеки.

Положив альбом на колени, я попыталась просунуть уголки фотографии под ярлычки и нисколько не удивилась, когда размер в точности совпал. Увы, о том, что за снимок был когда-то на странице напротив, мне оставалось только гадать.

Но окончательно я убедилась, что не ошиблась, только когда перевернула страницу и увидела фотографию, на которой был изображен тот же самый ребенок – правда, запечатленный немного в другой позе, чем на снимке из архива, но это был тот же самый ребенок. Даже одежда на малышке была та же, и я решила, что эти фотографии были сделаны в городской фотостудии в один и тот же день. Ну да, конечно, вот и кольцо с колечком, надетое на пухлый короткий пальчик… Так вот откуда у меня ощущение, будто кольцо мне знакомо! В детстве я десятки раз перелистывала этот альбом, я видела это кольцо и в то же время – не видела. Потом я о нем забыла и вспомнила только тогда, когда Трипп показал мне кольцо, которое он извлек из могилы. Оно подстегнуло мою память, но не настолько, чтобы я смогла вспомнить сразу…

Осторожно приподняв снимок, я прочла надпись на обратной стороне, хотя уже знала, как зовут этого ребенка. Бутси Уокер Ричмонд… Интересно, подумала я, возвращаясь на пустую страницу, как и почему один из портретов Бутси попал в газетный архив. И что было на втором снимке?.. Аккуратно поместив фото в альбом, я закрыла его и убрала на место, а сама свернулась на софе у окна, подобрав ноги. Глядя в светлеющее небо в ожидании утра, я незаметно для себя уснула и не видела, как начал стремительно розоветь восточный край небосвода.

* * *

Стоя на коленях на мягкой земле и поминутно поправляя сползавшую мне на самый нос старую панаму Бутси, я орудовала совком, размечая будущие грядки. Кэрол-Линн, скрестив ноги, сидела неподалеку и, держа на коленях второй совок, внимательно наблюдала за моими манипуляциями. Кло с книжкой на коленях устроилась в одном из садовых кресел и читала нам вслух ксерокопии статей, сделанные для нас миссис Шипли. Прислушиваясь краем уха к ее чтению, я потянулась к кружке с остатками кофе, стоявшей на крышке шляпной картонки, которую Кло повсюду таскала с собой. За утро это была уже моя четвертая кружка, однако свежей и бодрой я себя не чувствовала, хотя после бессонной ночи проснулась довольно поздно. С Томми, которого я собиралась попросить воспользоваться его лупой часовщика и попробовать прочесть гравировку на запечатленном на фотографии кольце, я, естественно, разминулась. Теперь он должен был вернуться только поздно вечером, и надо признаться, что эта вынужденная задержка не добавила мне хорошего настроения, тем более что виновата в ней была я сама.

– А-а, кажется, я нашла, о чем ты могла бы написать в своей колонке! – завопила Кло, размахивая ксерокопиями статей. – Это настоящая сенсация!

Не вставая с колен, я кое-как разогнула затекшую спину и повернулась к девочке:

– И что же ты нашла?

– Ты знала, что президент Кеннеди был убит?

Сначала я решила, что Кло шутит, но отбросила эту мысль, когда увидела выражение ее лица. Взгляд у нее был такой, словно она только что узнала, что Джастин Бибер – это девушка.

– Да, я что-то такое слышала, – призналась я.

– Так вот, когда об этом передали по телевидению, один чувак упал мертвым, представляешь? Наверное, он был настоящим фанатом.

– Ну и что? – внезапно вмешалась Кэрол-Линн. – Когда об этом услышал мой дядя Эммет, с ним случился инсульт. После этого он до конца жизни подволакивал ногу. – С этими словами мать вонзила свой совок в землю и повернула именно так, как я ей показывала.

– Ты… помнишь? – мягко спросила я. – Помнишь времена, когда Кеннеди был президентом?

Кэрол-Линн уставилась на торчащую из земли ручку совка, словно не знала, что делать дальше.

– Когда его убили, это действительно было очень печально. Настоящая трагедия. Я услышала про убийство на автовокзале. Мы были там с Джимми. – Она улыбнулась, словно только что выиграла приз на каком-то шоу, первой из участниц припомнив имя и фамилию давно забытого политического деятеля. – Об этом передавали по радио и по телевидению тоже. Многие пассажиры плакали. Я это точно помню.

– А ты помнишь мой выпускной? Помнишь, как я поднималась на сцену, чтобы получить аттестат, но наступила на подол собственного платья и едва не свалилась?

Кэрол-Линн уставилась на меня пустым взглядом, и ее улыбка поблекла.

– А помнишь, как на шуточном голосовании большинство моих одноклассников решили, что я обязательно буду знаменита? Помнишь?!

Я услышала шорох карандашного грифеля по бумаге – это Кло быстро-быстро записывала на полях статьи то, что́ она только что услышала об убийстве Кеннеди от моей матери. Теперь мне придется использовать это в моей колонке, поняла я и помрачнела еще больше. Я ревновала мать к ее воспоминаниям о тех местах и временах, где было убийство Кеннеди, но не было меня, ревновала к парню по имени Джимми, который, совершенно очевидно, играл в пьесе о ее прошлом куда более важную роль, чем я – проходной, эпизодический персонаж второго или даже третьего плана. На мгновение мне пришла в голову абсурдная мысль, что раз моя собственная мать не помнит никаких событий из моего детства, значит, никакого детства у меня не было и я себе его просто вообразила.

– А вот еще кое-что интересненькое, Вив, – не успокаивалась Кло. – Помнишь, мистер Монтгомери рассказывал о знаменитом блюзмене, который так хотел стать лучшим в мире гитаристом, что продал душу дьяволу? Так вот, в статье говорится, что это произошло совсем недалеко отсюда – как раз на перекрестке Шестьдесят первого и Сорок девятого шоссе, в окрестностях городка с отстойным названием Кларксдейл. Я думаю, нам нужно съездить туда и сделать несколько фотографий.

Я едва слышала, что́ она говорит. Все свои силы я направила на то, чтобы глотнуть воздуха, наполнить им свои опавшие легкие, но каждый вдох давался мне с великим трудом и болью от сознания того, что меня забыли, заменили меня воспоминаниями о людях, которых я никогда не видела и не знала. В панике я подумала о своей сумочке, куда я еще вчера полезла за ручкой, а нашла завалившуюся за подкладку маленькую белую таблетку. Выбрасывать я ее не стала. Тогда я не знала почему, но сейчас мне стало ясно: я оставила ее именно на такой случай, как сейчас, когда мне срочно – до отчаяния, до боли – понадобится забвение. Вот сейчас… Сейчас я встану и… Нужно только придумать какой-то предлог, чтобы ненадолго подняться в спальню. Принять одну таблетку – секундное дело, зато потом все будет хорошо. Одна таблетка – и я забуду все с той же легкостью, с какой умела забывать моя мать.

– …Это для твоей колонки, – донесся до меня обрывок фразы Кло. – Кстати, мне тоже придется что-то писать или ты хочешь, чтобы я занималась только поисками и подготовкой материалов?

Я слегка откашлялась.

– Я пока не знаю, но… все равно спасибо, – выдавила я, погружая пальцы в землю и стискивая их изо всех сил. Мне срочно нужно было за что-то уцепиться – за что-то надежное и вечное. Прикосновение успокоило меня; в руках у меня была только земля, но на мгновение мне показалось, что я сжимаю теплые пальцы Бутси.

Я улыбнулась Кло и сказала:

– У тебя очень хорошо получается с материалами, я даже думаю – от этого может быть двойная польза, но сейчас тебе придется заняться кое-чем другим, а именно – естественными науками. Тебе ведь надо готовиться к школе, ты не забыла?

Девочка застонала в голос.

– Только не заставляй меня копаться в земле! Там червяки… и бактерии… и мало ли что еще! К тому же она грязная.

– Да, земля грязная, но я же не прошу тебя ее есть! От тебя требуется только выкапывать совком маленькие ямки, опускать в них семена, а потом закапывать. Я разметила вот эту часть грядки специально для тебя, чтобы ты могла посадить растения так, как тебе хочется.

Демонстративно вздохнув, Кло отложила статьи и встала.

– Я буду работать с Кэрол-Линн, – заявила она, – поскольку мы новички, а ты профессионалка. Так будет честно.

– А я и не знала, что у нас соревнование, – заметила я, не в силах скрыть свое удовлетворение. Кажется, в Кло начал понемногу просыпаться нормальный ребенок.

– Отец говорит, что вся жизнь – соревнование, и того, кто пришел вторым, никто никогда не помнит.

– Отлично. – Я прикусила губу, чтобы ненароком не высказать все, что́ я на самом деле думала о Марке и о его наставлениях. – В таком случае – получи́те… – И я вручила ей семена, которые мне дал Томми. – Это лимская фасоль – замечательно вкусная штука, особенно в тушеном виде. Семена нужно сажать на глубину двух дюймов на расстоянии четырех-шести дюймов друг от друга, потому что лимская фасоль любит простор. Землю я уже приготовила – внесла компост и удобрения, поэтому я не желаю слышать никаких жалоб, что ты испачкалась и так далее…

Кло недовольно нахмурилась, но я продолжала как ни в чем не бывало:

– Каждый день я буду тебе показывать, что нужно делать, чтобы твои растения были здоровыми и крепкими. Многое будет зависеть и от погоды, так что тебе придется освоить самые разные операции… между прочим, они называются агротехникой. Кора сказала мне, что вы будете вести дневник живой природы – в него-то ты и будешь записывать свои наблюдения и все, что́ ты делала на огороде в тот или иной день.

Мешочек с семенами Кло взяла с тяжелым вздохом, всем своим видом показывая, что покоряется неизбежному, однако я заметила, что к бороздам, которые я провела по земле, она приглядывается не без интереса.

– В сарае есть еще один совок, – сказала я. – Можешь его взять, но лично мне кажется, что такие маленькие посадочные лунки гораздо проще делать пальцами. Проще и быстрее. Впрочем, если ты боишься запачкаться…

Тут мы обе посмотрели на Кэрол-Линн, которая по-прежнему стояла на коленях перед своей ямкой, словно не зная, что делать дальше.

– Ты все сделала правильно, – сказала ей Кло с интонациями, которые я слышала у нее очень редко. Присев рядом с моей матерью, она положила ее руку на рукоять совка, а потом накрыла сверху своей ладошкой. – А теперь давай вместе… вот так…

Она нажала на совок, повернула и откинула землю в сторону. В результате в грядке появилась идеально круглая лунка глубиной около дюйма. Кло раскрыла мешочек, Кэрол-Линн не спеша выбрала боб (первые три она почему-то забраковала и положила обратно, зато четвертый ей сразу чем-то понравился) и опустила в лунку. Так же вместе они засыпали лунку землей и слегка уплотнили.

– Не следует слишком утрамбовывать землю, – сказала я. – Ростки, которые появляются из семян, очень нежные, и им будет трудно пробиться к свету… Ну вот и все. Теперь тебе остается только ждать и надеяться на лучшее, потому что все, что зависело от тебя, ты сделала.

– Как будто мы мамочки, а это – наши маленькие детки, – неожиданно поддакнула Кэрол-Линн ясным и чистым, как у ребенка, голосом, и Кло рассмеялась. Я не слышала, как она смеется, уже несколько лет, и невольно замерла. Похоже, на моих глазах только что произошло маленькое чудо.

– Ты права, – сказала Кло. Их взгляды встретились, и они улыбнулись друг другу.

Я не выдержала и отвернулась. Отчего-то мне стало грустно, и в то же время я была довольна. У Кло по-прежнему находилось по десятку возражений буквально на каждое мое замечание, но я видела, что она меняется. Что она уже изменилась. Пожалуй, пребывание в Индиэн Маунд пошло ей на пользу, но отнюдь не благодаря мне, а благодаря тому, что здесь у девочки было куда больше возможностей проявить сострадание.

Пока Кэрол-Линн и Кло возились с первой лункой, я успела посадить целых четыре боба, но заострять на этом внимание я не стала. Что бы там ни утверждала Кло, это было вовсе не соревнование.

Несмотря на жару, мы трое работали вместе почти полтора часа. Кло и Кэрол-Линн без слов мурлыкали мелодию к песне «Пересмешник». Откуда ее знает Кло, я понятия не имела, но подозревала, что и тут не обошлось без Хейли или ее матери. Потом за домом хлопнула дверца машины, и я прислушалась.

– Это, наверное, Томми, – сказала я и встала. – Я сейчас вернусь – мне нужно поговорить с ним насчет фотографии. На обратном пути я принесу вам из кухни холодного лимонада.

И, отряхнув колени, я на затекших ногах похромала в обход дома вместо того, чтобы пройти насквозь. Сделала я это чисто машинально – в свое время Бутси слишком часто повторяла нам с Томми, что земля должна быть в саду, а не в комнатах.

Едва свернув за угол, я с удивлением увидела на нашей подъездной дорожке не одну, а сразу три машины. Первым стоял пикап Томми, за ним – машина шерифа, и последним – белый «Форд» Триппа. Сам Томми только что вышел из хлопкового сарая (очевидно, он вернулся раньше, а я даже не слышала, как он подъехал) и смотрел на гостей. Судя по выражению его лица, он был удивлен не меньше меня.

– Добрый день, мисс Мойс. – Обращаясь ко мне, шериф приподнял шляпу, как требовали южные традиции. – Надеюсь, я вас не побеспокоил?.. Мне нужно потолковать с вами еще раз, поскольку покойница, как мы теперь знаем точно, приходилась вам родней.

– Конечно, шериф. – Я кивнула, гадая, какую именно информацию он надеется от меня получить. Все, что я знала, я ему уже рассказала.

– А ты-то что здесь делаешь? – спросила я Триппа.

– Я тоже рад тебя видеть, – невозмутимо отозвался он. – Я приехал, чтобы отпраздновать одну весьма удачную сделку: только что я выгодно продал дом, который, как мне казалось, вообще никто не купит. Кроме того, сегодня никто не умер, а это значит, что я совершенно свободен. Как ты смотришь, если мы втроем съездим к озеру Подкова и искупаемся? Заодно я могу научить Кло ловить рыбу – думаю, Кора зачтет это как занятие по природоведению. Или по математике, если только Кло сумеет сосчитать, на сколько рыб я поймаю больше, чем ты…

– Это мы еще посмотрим, кто поймает больше, – отрезала я. – Что ж, я не против. Правда, как раз сегодня Томми собирался прокатить девочку на тракторе и рассказать о пестицидах, но…

Томми, который подошел ближе, услышал мои последние слова и покачал головой.

– Мне придется заново засеивать почти тысячу акров, – сказал он. – Сеялка опять сломалась и уложила семена не на ту глубину. К счастью, для мая еще достаточно прохладно, так что даже новые семена вполне могут дать кое-какой урожай… если только удастся быстро починить сеялку. Я и вернулся-то только потому, что мне понадобился кое-какой инструмент, которого не оказалось у меня в машине.

Я кивнула, припомнив, как дядя Эммет говорил нам, что бо́льшую часть своего времени фермеры тратят на ремонт машин и механизмов, поскольку починить забарахливший агрегат часто бывает проще, чем найти деньги на покупку нового.

Томми истолковал мое молчание по-своему.

– Ничего, если все будет нормально, на будущей неделе я возьму Кло с собой, когда полечу опрыскивать хлопчатник от вредителей. Насчет самолета я уже договорился.

– Значит, едем на рыбалку! – сказал Трипп и потер руки. – Маленькая мисс Кло и не заметит, как мы превратим ее в настоящую южанку.

– Желаю тебе всяческих успехов, – с иронией заметила я и фыркнула, представив себе Кло в черной футболке с портретом Мэрилина Мэнсона, в коротеньких джинсовых шортах и ковбойских сапогах, облепленных навозом. Я, однако, уже заметила, что девочка перестала подводить глаза черным. Это началось после того, как однажды утром – прямо за завтраком – Кэрол-Линн неожиданно перегнулась через стол и, не говоря ни слова, принялась стирать лайнер с лица Кло влажной салфеткой. С тех пор девочка не пользовалась своей любимой косметикой, но я не знала, сколько времени пройдет, прежде чем она вспомнит о том, что черная подводка – это круто. Впрочем, в последние недели ее время было полностью заполнено школьными занятиями и разного рода заданиями, которые предлагала ей Кора, а я всячески поддерживала, так что Кло было нелегко выкроить хотя бы десять минут, чтобы сесть перед зеркалом и от души раскраситься. И все же в глубине души я подозревала, что она перестала краситься, потому что это не нравилось Кэрол-Линн, – подозревала и не без горечи вспоминала свои многочисленные попытки объяснить Кло, что подобный грим ей не идет и что краситься подобным образом – вульгарно. В ответ на все мои увещевания девочка лишь враждебно смотрела на меня исподлобья и продолжала изводить тонны туши и сотни карандашей, выводя вокруг глаз черные круги. Почему же тогда она послушалась Кэрол-Линн?.. Или Кло было нужно, чтобы о том, о чем говорила я, сказала ей чья-нибудь мать?..

– У меня кое-что есть для вас, – сказала я, поворачиваясь к шерифу. – Я собиралась сама вам звонить, но прежде я хотела показать эту вещь брату… В этом смысле получилось очень удачно, что вы оба сегодня здесь. Может быть, вы пока подниметесь к Томми в мастерскую, – добавила я. – Я подойду через минуту.

С этими словами я бросилась в дом и, ворвавшись в свою спальню, схватила фотографию Бутси. Я так волновалась, что на обратном пути едва не сверзилась с лестницы и лишь чудом успела схватиться за перила. Через минуту, как и обещала, я уже стояла на пороге часовой мастерской брата.

Трое мужчин сидели вокруг верстака на зеленых школьных стульях, напоминая Гулливеров в стране лилипутов. Похоже, подумалось мне, мы все здорово выросли с тех пор, как закончили школу, а может быть, это школьный совет в целях экономии закупил стулья поменьше.

Когда я вошла, все трое поднялись. Трипп уступил мне свое место, а сам принес из угла трехногий табурет и с опаской его оседлал.

Я поблагодарила и села.

– Откуда у тебя еще два стула? – спросила я Томми. Когда я была в мастерской в прошлый раз, стул здесь был только один, да и брат, рассказывая мне, как он ему достался, употреблял единственное число.

Томми ответил, старательно отводя глаза:

– Кэрри дала. Она сказала – у нее есть пара лишних. Мол, она схватила их из жадности, когда раздавали школьное имущество, но они ей не пригодились, поэтому если они мне нужны, я могу приехать и забрать.

– А когда ты приехал, она пригласила тебя поужинать, потому что у нее чисто случайно нашелся лишний кусок мясного рулета и несколько кукурузных лепешек? – сказал шериф Адамс и подмигнул мне.

Лицо Томми, и без того обожженное солнцем, покраснело еще больше.

– Мне просто нужны были стулья…

Трипп выпрямился, и табурет под ним опасно скрипнул.

– Вот как? – весело переспросил он. – А разве не ты согласился тренировать бейсбольную команду младшей лиги, в которой занимается маленький Бо? Хотел бы я знать, ты хоть раз брал в руки мяч с тех пор, как закончил школу?

Томми посмотрел на часы.

– Мне пора возвращаться, хлопок ждать не будет. Давайте займемся делом, и я поеду.

– Так уж и быть… – Я протянула фотографию Бутси шерифу. – Вчера моя мать нашла этот снимок среди уцелевших материалов городской библиотеки, которые мы разбирали на общественных началах. Здесь запечатлена моя родная бабка, которая родилась в 1927 году. Насколько я понимаю, в библиотеку фотография могла попасть из архива какой-то газеты, когда редакция перебиралась в меньшее помещение и хранить архивные материалы стало негде, – пояснила я. – Не исключено, что когда-то этот снимок был использован в качестве иллюстрации к какой-то газетной статье, но к какой – я пока не знаю. Нам она еще не попадалась.

Я хотела, чтобы шериф сам заметил кольцо на пальце ребенка, и он меня не разочаровал.

– Это то же самое кольцо, что Трипп нашел в могиле? – спросил он, пристально глядя на меня.

– Либо то же самое, либо его вторая половина, поскольку кольцо, скорее всего, наборное. На фотографии букв не разобрать, вот почему я подумала, что, быть может, Томми сможет прочесть слова, если возьмет свою самую сильную лупу.

Брат поднялся и, взяв у шерифа фотографию, положил на верстак, потом щелкнул какими-то кнопками, и из укрепленных под потолкам ламп на столешницу хлынул поток голубоватого света. Открыв один из ящиков, Томми достал оттуда что-то вроде обычных очков, но с очень толстыми круглыми стеклами. Приготовив карандаш и блокнот, он надел очки и склонился над столом. Некоторое время он двигал фотографию вверх и вниз и из стороны в сторону, потом взял в руки и стал смотреть под углом, чтобы не мешали блики света от ламп. Прошла минута, другая, потом Томми нашарил карандаш и, не глядя, записал что-то в блокноте. В последний раз посмотрев на снимок, он сдвинул очки на лоб, взглянул на записанный текст – и его брови поползли вверх.

– Абракадабра какая-то!

Я наклонилась над блокнотом, Трипп и шериф тоже поднялись и заглядывали мне через плечо. На бумаге было написано: «Я … у … ить … бя … но».

– Никакая это не абракадабра! – Я подняла голову и встретилась взглядом с Триппом. – Это другая половинка кольца, парная к той, что была в могиле женщины.

И я прикоснулась кончиками пальцев к буквам, словно так они могли скорее раскрыть мне свою тайну.

Шериф Адамс слегка откашлялся.

– Если у вашей бабушки была вторая половинка кольца, кто, по-вашему, мог носить первую?

«Я буду любить тебя вечно».

Эти слова были выгравированы на золотом сердечке, разрезанном на две части. Таким образом, надпись обретала смысл, только когда ко́льца оказывались рядом, и я подумала, что символика этого художественного приема говорит сама за себя. Тот, кто носил одну половинку кольца, не мог бы чувствовать себя целым без обладателя другой половинки. Вот только о ком могла идти речь применительно к Бутси, у которой, как мы только что выяснили, была эта самая вторая половинка? О муже? О возлюбленном? О ком?!

Внезапно я вспомнила, как однажды переводила Кло через улицу за руку (тогда она была совсем маленькой и еще позволяла подобные вещи). И еще я вспомнила, как впервые увидела моего нерожденного ребенка на экрана аппарата УЗИ – увидела крошечный нос и растопыренные пальцы, все десять.

– Ее мать, – проговорила я совсем тихо, и трое мужчин вопросительно уставились на меня. – Я уверена, что первая половинка кольца была у ее матери, – повторила я громче.

– Но ведь она утонула в том же 1927 году, когда родилась Бутси, – удивился Томми. – Та отметка от воды в нашей прихожей – ее не стали закрашивать или заклеивать обоями не только как историческую реликвию, но и в память о матери Бутси… Как, бишь, ее звали?..

Я кивнула.

– Бутси рассказывала, что мать оставила ее на попечении подруги, а сама попыталась добраться до Нового Орлеана, хотя отлично знала, что дамбы прорваны и дорога может быть небезопасной. Саму Бутси всегда удивляло, почему в тот день мать не взяла ее с собой… Вот поэтому-то и не взяла.

Наступившую тишину, не могло нарушить даже тиканье множества часов. Потом какие-то ходики, на которых Томми еще не успел выставить правильное время, гулко пробили двенадцать раз, и каждый удар был как удар сердца.

– …Потому что никуда она не уехала, – проговорил Трипп, и я вспомнила, как почти те же слова произнесла Кэрол-Линн, стоя над разверстой могилой, в которой больше восьмидесяти лет спала одна женщина, а другая столько же лет гадала, почему родная мать ее бросила.

– Значит, вы предполагаете, что это была ваша прабабка? – уточнил шериф Адамс и тоже достал карандаш и блокнот. – Не припомните, как ее звали?

Я покачала головой. Я никогда особенно не старалась запоминать имена мертвых родственников, как бы часто Бутси их ни повторяла. Истории, участники которых никогда не войдут на наш порог и не скажут «Привет, Вив!», не казались мне заслуживающими особого внимания. Да и то сказать, в те далекие времена все мое внимание было сосредоточено исключительно на моей собственной персоне.

– Погодите-ка, я, кажется, что-то припоминаю… – проговорил Томми, сильно морща лоб. – Абигайль? Абилин? Или, может быть, Анжелина?..

Внезапно у меня в голове словно фейерверк взорвался, и я вспомнила.

– Ее звали Аделаида, – сказала я твердо. – Аделаида Уокер Боден.

Глава 30

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Март, 1977

ДНЕВНИК

Я сидела под кипарисом, курила и ломала голову, что́ мне написать в дневнике о тех трех месяцах, которые я считала пропащими, но которые оказались очень, очень важными. Сам дневник валялся на траве рядом со мной; он был раскрыт, и его страницы чуть шевелились под ветром, напоминая крылья. Я смотрела на него, но только снова и снова подносила к губам сигарету и глубоко затягивалась, жалея, что у меня нет ничего покрепче табака.

А потом из дома показалась Матильда. Она, как обычно, остановилась в десятке шагов от дерева и крикнула, что мне снова звонил Майкл, что он больше звонить не будет, потому что у него закончились десятицентовики, и если я хочу что-то ему передать, я должна позвонить мистеру и миссис Келли и оставить ему сообщение.

Да, Майкл все-таки сумел меня разыскать. В первый раз он позвонил мне под Рождество, и с тех пор мы регулярно разговаривали по телефону. Майкл по-прежнему живет на ранчо, но он говорит, что скучает по мне и что если я когда-нибудь вернусь, он сразу оттуда уйдет, чтобы мы могли жить вместе. Что именно мы будем делать, он не уточнял, но я бы солгала, если бы сказала, будто не думаю ни о нем, ни о том, как хорошо нам могло бы быть вдвоем.

Но вот в чем штука: еще больше мне хочется остаться здесь, в Миссисипи. Во мне, оказывается, очень много такого, что держит меня в Индиэн Маунд. Например, Томми… А еще – воспоминания детства. С другой стороны, чем больше Бутси старается меня задержать, тем сильнее мне хочется уехать. Наверное, отношения между всеми матерями и дочерьми таковы, что напоминают перетягивание каната: каждая тянет, тянет изо всех сил, словно победительнице в этом нелепом состязании обещан бог весть какой приз! Но я-то знаю, что в игре, в которую играем мы с Бутси, не может быть победителя. Чем настойчивее она упрашивает меня остаться, тем громче звучат в моей голове голоса демонов, которые велят мне не сидеть на одном месте, а двигаться дальше – к новой связи, к новой дозе, которые помогут мне забыться и пореже вспоминать богом проклятое местечко под названием Индиэн Маунд.

Даже не верится, что уже почти апрель. Именно в это время года дядя Эммет обычно исчезает в полях и появляется только после того, как заканчивается сезон сбора урожая. Мне апрель нравится – это лучший месяц для отъезда. За неделю-другую до начала сева в воздухе появляется такое чувство, которое ассоциируется у меня с надеждой на перемены к лучшему. Ну как будто где-то под са́мой поверхностью только что проснувшейся земли решается наша судьба. И я думаю, что лучше всего уйти прямо сейчас, пока я могу унести эту надежду с собой, как ребенок несет привязанный к нитке голубой воздушный шарик.

Поля все еще лежат голые, в воздухе даже днем разливается прохлада, а по ночам, если верить дяде Эммету, не исключены заморозки. Он вообще очень умный – в смысле, знает все о погоде, о земле и о том, как выращивать хлопок. Я до сих пор помню, как однажды в разгар лета (я тогда была совсем маленькая и боялась, что могу испечься на солнце, как на сковородке) он специально разбил на самом солнцепеке яйцо, чтобы я видела: как бы жарко мне ни было, ничего страшного со мной не случится. Нет, пусть я и выросла без отца, дядя Эммет неплохо его заменил, да и дед из него получится что надо. Например, он уже сейчас начал брать с собой в мастерскую моего Томми, которому ужасно нравится смотреть, как дядя работает, и слушать, как «тикают часики». А когда Томми устает, дядя Эммет стелет ему одеяло прямо на полу мастерской, и мой мальчик спит там спокойнее, чем дома.

Кроме того, дядя обещал Томми, что этой весной непременно покатает его на тракторе. Моему мальчику только недавно исполнился год, но в нем все равно чувствуется какая-то особая мудрость. Стоит только заглянуть в его большие и серьезные голубые глаза, и тебе сразу начинает казаться, что он был всегда. И, быть может, так оно и есть! По сравнению с ним я часто выгляжу сущим ребенком, но это, наверное, только естественно: если один из нас чувствует себя младенцем, другой непременно должен быть взрослым, не так ли?

Вчера дядя Эммет принес домой щенка (это из той коробки, которую он на прошлой неделе подобрал на обочине дороги). Он сказал, что это, скорее всего, помесь лабрадора с английской гончей, но мне кажется, что в предках у нашего щенка была еще какая-то порода, потому что мех у него длинный и мягкий, как пух цыпленка, а хвост закручивается колечком. Раньше мы всегда держали собак, но это были обычные дворовые псы: они умели охотиться и охранять дом и могли сами запрыгнуть в кузов пикапа, но, откровенно говоря, ни на что другое они не годились. А вот по поводу этого щенка дядя Эммет сказал, что раз у нас в доме появился мальчик, нам нужно завести питомца, который бы рос одновременно с Томми и учил его самому важному в жизни.

Мне, как маме Томми, предоставили право выбрать для щенка кличку. У него были сильные лапы, доставшиеся ему от гончей, и крупная, как у лабрадора, голова, а его короткое упитанное тело покрывал длинный и мягкий пух, который, как я полагала, со временем потемнеет. Сейчас, однако, он был почти белым, поэтому я недолго думая нарекла щенка Снежком. Не оригинально, конечно, но имя ему шло, и это было главным.

Когда Снежка привели в дом, Томми сидел на полу и строил из кубиков башню. Щенок бросился к нему, разбросал кубики и опрокинул самого Томми. В первую секунду малыш удивился, но не испугался, а когда Снежок принялся вылизывать ему лицо – захихикал. Подружились они почти мгновенно, и я подумала, что дядя Эммет был прав: у каждого мальчишки в детстве обязательно должна быть собака.

Когда-то очень давно, – чуть не целую жизнь назад – Бутси часто повторяла, что я стану лучше понимать ее, когда сама стану матерью. Теперь я думала, что она тоже была права, хотя ей я в этом ни за что бы не призналась. С Томми Бутси обращается очень хорошо, да и терпения у нее побольше, чем у меня. Она единственная может уговорить его поесть или уложить спать без скандала. Иногда по ночам Томми просыпается с криком и зовет не меня – ее. Когда это случилось в первый раз, я, честно сказать, немного огорчилась – в конце концов, я ведь тоже люблю своего малыша! – но потом я поняла: я не просто свела их вместе, а сделала нечто большее. Самое главное – я нашла для Томми настоящую мать, которая даст ему то, чего никогда не смогу дать я. Что касалось Бутси, то и ей я подарила шанс стать для кого-то заботливой, любящей матерью – ведь быть матерью мне я ей так и не позволила. Возможно, кстати, именно это и имела в виду Бутси: мы, матери, всегда должны выбирать то, что лучше для нашего ребенка, пусть даже это разбивает наши собственные сердца.

Я люблю Томми, люблю даже сильнее, чем мне всегда казалось возможным любить другого человека, и все же мне иногда хочется выйти через парадное крыльцо и шагать прочь, не останавливаясь и не оглядываясь. Я завязала с наркотиками задолго до того, как родился мой сын, и все же мне часто не хватает того забытья, которое способен подарить мне один «косяк» с «травкой», не хватает той власти над прошлым, которую дают «колеса» или «кислота». Нет, я понимаю, что жизнь, которую я вела раньше, для ребенка совершенно не подходит, и все же… все же… С другой стороны, если я оставлю Томми здесь, у него будут и Бутси, и дядя Эммет, и Матильда, а теперь еще и Снежок. А еще у него будут смешной желтый дом, бескрайние хлопковые поля, мягкая постель, колыбельные песни каждую ночь и многое, многое другое. Конечно, мне будет больно расстаться с сыном, и все же я не могу не думать о Майкле и о тех вещах, которые я получу и которые мне помогут. Руки перестанут трястись, в голове перестанут бродить мысли о доме… Да, теперь я знаю твердо: со мной все будет в порядке, нужно только постараться забыть, как пылают закаты над хлопковыми полями и как смеется мой сын.

Глава 31

Аделаида Уокер Боден-Ричмонд. Индиэн Маунд, Миссисипи. Октябрь, 1925

Улицы в центре Индиэн Маунд были украшены бесчисленными снопами, вязанками плодов, гирляндами поздних цветов и выдолбленными тыквами со вставленными внутрь свечками. Так обычно отмечали в нашем городе ежегодный Праздник урожая. Основные сельскохозяйственные работы были завершены, и арендаторы-издольщики расставляли вдоль Мэйн-стрит лотки и павильоны, в которых продавались домашние пироги, караваи хлеба, сладкие наливки, фрукты, овощи и многое другое. Разглядывая все это великолепие, Джон говорил, что мне, наверное, тоже следовало поставить здесь собственный киоск и торговать плодами с моего огорода – я, мол, одним махом заткнула бы за пояс всех этих горе-фермеров, у которых и картошка-то не крупнее гороха, и помидоры – что твой виноград. Он, конечно, шутил, но мне все равно было приятно его слушать, потому что в этом году мои овощи действительно уродились просто на диво и были намного крупнее и вкуснее, чем у большинства продавцов.

Жаркое лето и сухая, пыльная осень остались далеко позади, дни стояли точно хрустальные, а голубые небеса дышали скорыми заморозками. По вечерам, когда на безоблачное небо всходила огромная луна, в садах или прямо на улицах зажигались костры, и фермеры пускались в пляс под музыку ударных и банджо. Я всегда любила осенние праздники – должно быть, потому, что они напоминали мне о тех временах, когда мои родители были вместе. Это было очень давно, еще до войны, но я хорошо помнила, как мы гуляли по празднично убранным улицам и как я сидела на плечах у отца, который держал за руку улыбающуюся маму.

Но в этом году Праздник урожая стал для меня особенным. После двух неудачных попыток я снова была в положении и уже проходила дольше, чем в прошлые разы. Тетя Луиза утверждала, что пройдет еще немало времени, прежде чем по мне будет что-нибудь заметно, но я все равно чувствовала, как начинает меняться мое тело.

Джон в эти дни был со мной особенно внимателен. Он старался никуда не отпускать меня одну, на каждой лестнице брал под руку и следил за тем, чтобы я поменьше ходила и вовремя ложилась спать. Я, конечно, говорила ему, что я еще не старуха и что я всего-то навсего жду ребенка, но его тревога была мне понятна. Я думаю, Джону хотелось стать отцом ничуть не меньше, чем мне хотелось стать матерью, тем более что первые две наши попытки оказались не слишком удачными. Правда, оба раза я проходила чуть меньше шести недель, но это не имело значения, потому что матерью я начинала ощущать себя, как только прекращались месячные. Еще меньшее значение имело, что я выкинула на таких малых сроках. Для меня каждая потеря была потерей ребенка, и было совершенно неважно, что я так и не успела подержать его на руках.

Но Праздник урожая пропустить было, конечно, нельзя, поэтому мы отправились на прогулку по Мэйн-стрит. Там мы невольно остановились перед большим фермерским прилавком, на котором в деревянной клетке жались друг к дружке шесть хорошеньких поросят.

– Какие миленькие! – шепнула я Джону.

– Ну и вонища! – громко сказала позади меня Сара Бет, поднося к носу надушенный носовой платок. Ее и Уилли мы встретили в самом начале нашей прогулки, к тому же они были не одни: следом за ними шагал разодетый в пух и прах Чаз Дэвис, а на руке у него повисла миниатюрная брюнеточка. Ее звали Ларисса Бельмонт, и она жила с Сарой в одной комнате в Ньюкомб-колледже. Да-да, моя подруга в конце концов все же поступила в колледж, чем немало нас удивила. Впрочем, я догадывалась, в чем настоящая причина этой внезапно проснувшейся тяги к наукам, ведь Ньюкомб-колледж находился в Новом Орлеане, а именно в этом городе постоянно жил Анджело Берлини! К счастью, Уилли, похоже, ни о чем не подозревал, иначе мог снова разразиться скандал.

– Это свиньи, Сара Бет, от них и должно пахнуть, – пояснил мой кузен и, незаметно достав из кармана фляжку, сделал из горлышка хороший глоток, а потом не глядя сунул ее Чазу. Сара Бет и Ларисса сделали вид, будто ничего не замечают.

Не обращая на них внимания, я продолжала разглядывать поросят – розовых, пухленьких и очень симпатичных. При этом я невольно вспомнила, как впервые увидела Джона в ювелирной лавке – я тогда еще удивлялась, зачем мистер Пикок открыл свою «поилку для свиней» в самом центре города. Теперь-то я была не такой наивной, как раньше, но порой мне очень хотелось, чтобы некоторые открытия обошли меня стороной. Было, конечно, гораздо спокойнее думать, будто у Джона нет других забот, кроме ремонта часов да помощи дяде на ферме. С другой стороны, я полюбила его в том числе и за честолюбие, за решимость во что бы то ни стало выбиться в люди, к тому же я перед алтарем поклялась любить и слушаться мужа и не покидать его ни в болезни, ни в труде, ни в опасности. Да и как я могла его покинуть, если все, что Джон делал, он делал для нас, для меня и для наших будущих детей? Нет, помогать и поддерживать его в любых начинаниях было моим долгом, и все-таки я спала спокойно только потому, что Джон твердо обещал мне в самое ближайшее время покончить с работой на Анджело и сосредоточиться на часовой мастерской.

– Как насчет бега в мешках? – поинтересовался рядом со мной Уилли. Он, конечно, имел в виду джентльменов, но мне было так хорошо, что хотелось шутить и дурачиться.

– Я была бы не против, – со смехом сказала я, – только, боюсь, Джон мне не разрешит. Но если я буду себя хорошо вести, – добавила я, – то, быть может, ближе к вечеру мы пойдем кататься на возах с сеном. – Я обернулась на Сару Бет и Лариссу. – Или вы, девочки, сами хотите пробежаться? – предположила я и подмигнула.

В ответ Сара Бет и Ларисса одинаково изогнули одинаково выщипанные и подрисованные карандашом брови, которые привлекали сегодня всеобщее внимание, поскольку у всех остальных встреченных нами женщин (как и у меня, кстати) брови были нормальными. Справедливости ради следует, однако, сказать, что с тех пор, как Сара Бет стала учиться в колледже, она сильно переменилась. Я ожидала, что она станет еще более неистовой, своевольной, неуправляемой, но, если не считать вызывающе яркой косметики и неправдоподобно коротких платьев (кажется, французских), Сара Бет казалась чуть ли не скромницей в сравнении с той дикой, как индеец, девчонкой, с которой я росла.

– Не хотите – как хотите, – сказала я. – Тогда, может быть, посоревнуемся в метании подковы? Вызываю вас обеих, что скажете?

И я, и Джон выросли на ферме, поэтому в этой забаве нам не было равных. Должно быть, поэтому даже Уилли, который, в принципе, мог бы принять участие в состязании (когда-то ему приходилось помогать дяде, и неважно, что теперь он вместе с Чазом работал в банке), сделал вид, будто не знает, что такое подкова. Сара Бет и Ларисса в ответ только захихикали, когда же Сара хотела что-то сказать, ее заглушили голоса четырех негров, одетых в соломенные канотье и одинаковые полосатые жилеты, которые дружно грянули «Свети, Луна урожая…». Негры стояли на углу Мэйн-стрит, а перед ними лежала на тротуаре пыльная широкополая шляпа, в которую они собирали пожертвования. Джон бросил в шляпу пару монет, и один из негров, приподняв канотье в знак признательности, пропел очередную строку так, словно она предназначалась специально для нас:

– Свети, сияй, Луна урожая, // мне и любимой, // путь освещая…

Джон улыбнулся, потом обнял меня за плечи, прижал к себе и прошептал:

– Ты не расстраивайся, что они отказались. Просто они боятся проиграть!

Я улыбнулась и, взяв его за руку, заставила обнять себя еще крепче.

Двинувшись дальше, мы миновали киоск, вокруг которого стояли огромные корзины, набитые стружками и соломой, из которых выглядывали румяные яблоки. Прилавок был сплошь заставлен подносами с засахаренными яблоками на палочках, и Джон, зная, какая я сладкоежка, остановился.

– Смотри, какие красивые! Хочешь яблочко?

Я с готовностью кивнула. Мне вдруг так захотелось засахаренного яблока, что я даже не подумала о том, какими липкими станут мои губы и руки и, возможно, пальто. Как истинный джентльмен Джон предложил по яблоку и Саре Бет с Лариссой, но они снова отказались – довольно высокомерно, на мой взгляд, и даже подняли повыше воротники своих меховых жакетов.

С яблоком, которое протянул мне Джон, я расправилась довольно быстро и даже не слишком испачкалась. Мое внимание, однако, было настолько поглощено любимым лакомством, что я совершенно не заметила, как мы дошли до центральной городской площади – аккуратного, почти идеально круглого пятачка, поросшего травой, которая оставалась зеленой, даже несмотря на позднюю осень. По окружности площади были расставлены тщательно выбеленные парковые скамейки. Все они были обращены к расположенному в центре площади памятнику, воздвигнутому здесь в честь наших земляков-южан, погибших во время Гражданской войны. Памятник представлял собой невысокий гранитный пьедестал, на котором находилась высеченная из мрамора конная статуя бесстрашного воина-конфедерата. Всадник, оседлавший каменную лошадь, имел явное портретное сходство с одним из моих отдаленных предков, который действительно был прославленным героем. Он сражался под знаменами генерала Ли и потерял одну руку и одну ногу, причем в двух разных битвах. Скульптор, однако, изобразил его целехоньким, что давало дяде Джо повод ворчать, мол, нельзя так вольно обращаться с историей героической борьбы Юга против завоевателей-янки. Лично я считала, что ничего страшного не случилось, поскольку примерно то же самое происходит со всеми умершими: на похоронах люди стараются вспоминать только достоинства и добрые дела покойных, забывая об их грехах и недостатках.

Часть площади была огорожена и превращена в подобие паддока. Каждый год здесь демонстрировали чистокровных жеребят, выращенных на коневодческой ферме в Олив Бранч. Сегодня в деревянном паддоке бегали и вставали на дыбы три жеребенка-двухлетки. Очевидно, непривычная обстановка и многолюдье пугали благородных животных, и они громко фыркали и вращали большими лиловыми глазами. В центре паддока стоял какой-то мужчина и методично взмахивал длинным хлыстом. Казалось, кончик хлыста едва касается жеребячьих крупов, но этого было достаточно, чтобы все трое двигались по кругу. Развевались шелковистые гривы, под гладкой шкурой перекатывались пластичные мышцы, и я невольно залюбовалась.

– Вон тот, самый крупный жеребец – просто картинка, – сказал Чаз. – Давайте подойдем поближе.

Но Сара Бет и Ларисса не спешили приближаться к загону.

– Мы лучше постоим здесь, – возразили они хором. – Во-первых, там воняет навозом, а во-вторых, если мы пойдем по этой траве, то обязательно запачкаем туфли.

– Я останусь с леди, – сказал Джон, хотя я знала, что ему тоже хотелось бы взглянуть на лошадей. Как-то он рассказывал мне, что, когда он был маленьким и жил на ферме в Миссури, у него был пони – не совсем собственный, конечно, но Джон ездил на нем верхом и считал его своим. Кажется, он до сих пор скучал по нему ничуть не меньше, чем по родителям и другим родственникам.

Я тронула его за рукав.

– Ничего с нами не случится. Сходи посмотри, а мы подождем здесь.

Сара и Ларисса со скучающим видом пожали плечами в знак согласия, и Джон, быстро поцеловав меня в щеку, двинулся вслед за Чазом и Уилли, которые уже шагали к импровизированному паддоку. Обернувшись к подругам, я успела увидеть, как Сара Бет достала из сумки крошечную фляжку и, прикрываясь от посторонних взглядов меховым воротником жакета, отвинтила крышку и сделала быстрый глоток. Когда она передавала фляжку Лариссе, на ее запястье блеснуло что-то синее, и я поскорее отвела взгляд, чтобы не сказать что-то такое, о чем впоследствии придется пожалеть.

Никакого сомнения, это были мои «Картье» – часы, которые принадлежали моей матери и которые Джон починил, прежде чем подарить мне. Дома у Сары Бет была целая шкатулка, битком набитая дорогими ожерельями и бусами, золотыми браслетами и кольцами, однако стоило ей увидеть у меня на руке изящные французские часики, как она стала упрашивать меня дать их ей «поносить». Насколько я поняла, больше всего Саре нравилось как раз то, что когда-то часы принадлежали моей матери, которая сделала на них гравировку, а еще то, что их подарил мне Джон. Ничего удивительного в этом не было: я давно подметила в Саре Бет сентиментальную струнку, которая нет-нет да проявлялась, несмотря на все ее буйные выходки. Думаю, что именно благодаря этому свойству ее характера наша дружба не закончилась еще в детстве.

Тем не менее сначала я ей отказала: Саре Бет даже пришлось напомнить мне историю с жакетом, который я взяла у нее и едва не потеряла. Только тогда я уступила – главным образом потому, что мне не хотелось выглядеть прожженной эгоисткой. С тех пор подруга брала у меня часы уже дважды – кажется, чтобы идти на какой-то прием. В третий раз она попросила их у меня накануне вечером. Сара Бет клятвенно заверила, что будет обращаться с ними очень осторожно и вернет сразу после прогулки, и я скрепя сердце согласилась. Но сейчас мне их очень не хватало – я привыкла ощущать на руке их тяжесть и тепло выгравированных на задней крышке слов: «Я буду любить тебя вечно».

Я уже собиралась спросить у Сары, когда она собирается вернуть мне часы, как вдруг заметила, что подруга уставилась на что-то за моей спиной. Обернувшись, я увидела, что, точнее – кто привлек ее внимание.

На краю площади стоял еще один прилавок или лоток, сделанный из нескольких хлопковых тюков, накрытых большим лоскутным одеялом. На одеяле были расставлены несколько десятков фигурок, вырезанных из овальных выростов, встречающихся на корнях кипарисов и известных как кипарисовый кап. Лицо каждой фигурки было отделано чрезвычайно искусно и со всеми подробностями: волосы, брови, бороды и даже ресницы выглядели как настоящие. Глаза и вовсе казались живыми, и на мгновение мне показалось, что фигурки наблюдают за нами пристально и недобро.

– Как интересно! Пойдемте посмотрим! – воскликнула Ларисса и двинулась к прилавку. Остановить ее мы с Сарой не успели, поэтому вынуждены были последовать за ней, хотя и держались в некотором отдалении.

Человека, который стоял рядом с прилавком (не «за», а именно рядом!), я узнала сразу. Это был Леон. Он озирался по сторонам с крайне независимым видом, явно пытаясь слиться с гуляющей толпой, но эта простая уловка не могла меня обмануть, поскольку на легком складном стульчике позади прилавка с фигурками сидела та самая белая женщина, с которой я видела Леона на плантации Эллиса. Должно быть, подумала я, они не хотят, чтобы на празднике их видели вместе, поэтому и притворились, будто незнакомы. Вместе с тем мне почему-то казалось, что ни Леону, ни его спутнице не хватило бы ни мастерства, ни художественного воображения, чтобы вырезать из кипарисового капа такие красивые фигурки.

– Кто это? – тихонько спросила меня Сара Бет. Напряженно прищурившись и нахмурив лоб, моя подруга разглядывала Леона и женщину, словно силясь вспомнить, где она могла их видеть.

– Это самогонщики-контрабандисты. Мы видели их на плантации Эллиса, – так же шепотом ответила я. Поначалу меня удивило, что Сара их не помнит, но потом я подумала, что моя подруга вообще редко обращает внимание на тех, кто не занимает высокого положения в обществе и не может ничего для нее сделать. Кроме того, у нее в ее кармане уже тогда лежала заветная фляжка, следовательно, она действительно могла не запомнить их лиц.

Сначала я хотела потихоньку исчезнуть, но Сара упрямо тащила меня вперед, стараясь догнать Лариссу. Поняв, что мы подошли слишком близко и что уйти незамеченной мне теперь вряд ли удастся, я покорно зашагала следом, хотя и не так быстро, как вначале.

Леон тоже заметил Сару и, в свою очередь, шагнул поближе к прилавку, скрестив на груди могучие руки. Почему-то мне бросилось в глаза, что ворот его фланелевой рубашки расстегнут, и оттуда выглядывает уголок майки – когда-то белой, а теперь довольно грязной.

– Погляди-ка, Вельма, кто к нам пришел! – негромко проговорил он. Женщина, к которой он обращался, осталась сидеть, но ее взгляд повернулся в нашу сторону, а в глазах вспыхнули огоньки интереса.

Именно в этот момент я впервые разглядела ее глаза как следует – разглядела и поняла, что если бы не многочисленные морщины, оставленные усталостью, заботами и нищетой, если бы не выдубленная и сожженная солнцем почти дочерна кожа, Вельма могла бы быть очень хороша собой.

Между тем Вельма пристально рассматривала Сару Бет, и на ее лице проступало странное выражение, значение которого мне никак не удавалось истолковать. В нем было и удивление, и неприязнь, и что-то еще… «Вертихвостка!..» – вспомнила я. Сказано это было даже не с осуждением, а со злобой, и мне вдруг захотелось оттащить Сару Бет подальше. Все равно ее с этими людьми ничто не связывало, так зачем же дразнить гусей?

А Сара уже вскинула голову, как она делала всегда, когда чувствовала, что ей угрожают, и хотела продемонстрировать свое превосходство. Взяв в руку одну из фигурок, она слегка прикоснулась к ее лицу кончиком пальца в лайковой перчатке.

– Просто очаровательно, – проговорила она и, поставив фигурку на место, взяла другую. – Это вы сделали?

Она нарочно смотрела только на фигурку в своих руках, как бы адресуя свой вопрос одновременно и Вельме, и Леону. В ответ женщина неожиданно расхохоталась, сильно запрокинув голову и широко открыв рот. У нее были некрасивые желтые зубы, к тому же впереди одного не хватало.

– Это я сделал.

Мы дружно обернулись и увидели Роберта, который незаметно появился из толпы и подошел к нам. Он был одет аккуратно, но бедно – в дешевый хлопчатобумажный костюм и соломенную шляпу. Лицо его было настороженным. За руку он держал Матильду, которая тревожно поглядывала то на Сару Бет, то на Вельму, то на Леона, то снова на Роберта, и я вдруг почувствовала себя так, словно меня вдруг вытолкнули на сцену, где разыгрывалась какая-то пьеса, но позабыли вручить мне слова.

Роберт почтительно снял шляпу и наклонил голову. Его взгляд скользнул по Лариссе и остановился на нас с Сарой.

– Добрый день, мис Боден, добрый день, мис Хитмен…

Сара Бет снова вскинула голову.

– Откуда ты меня знаешь?

Я встретилась взглядом с Матильдой. Молодая негритянка чуть заметно покачала головой, и я поняла: никто не должен знать, что однажды ночью Роберт помог нам донести пьяную Сару Бет до ее комнаты.

– Роберт – кавалер нашей Матильды, – сказала я, спеша положить конец неловкости.

Матильда начала что-то говорить, но я уже не слышала ни слова. Кофта, которую она надела, спасаясь от холода, расстегнулась, и в вырезе ее простого бумажного платья я вдруг увидела висевшую на тонкой шелковой нитке крупную и красивую жемчужину. Словно наяву я вновь услышала короткий сухой перестук, с которым сыпались на пол и на кожаное сиденье автомобиля жемчужины из разорванного ожерелья Сары Бет. Впоследствии Сара отдала его Джону в ремонт, но я никогда не слышала, чтобы она жаловалась, что одной жемчужины не хватает. Сейчас подруга негромко ахнула, и я поняла, что она тоже увидела жемчужину на шее Матильды.

Насколько мне было известно, ни у кого в нашем городе не было цветной горничной, которая украшала бы себя натуральным жемчугом – пусть это даже была всего одна жемчужина.

– Поня-я-тно… – протянула Сара Бет, и ее ноздри слегка дрогнули, словно она вдруг почувствовала какой-то неприятный запах. – Сколько стоит?.. – спросила она, показывая Роберту статуэтку, которую продолжала держать в руках.

– Доллар, – ответил тот без малейшего промедления.

– Не дороговато?

– Нет, мэм. Над каждой фигуркой приходится работать неделю, а то и две, к тому же за материалом нужно ходить на болота… В общем, мне кажется, доллар – это справедливо.

Сара Бет слегка поджала губы.

– Может, это и справедливо, но для меня все равно дороговато. Отец дает мне не так уж много карманных денег… – Она поставила статуэтку обратно на прилавок и стала отряхивать перчатки, словно к ним могла прилипнуть какая-то грязь с упомянутых Робертом болот.

Женщина – Вельма – встала со своего шаткого стульчика, и я увидела, что складки в уголках ее губ стали глубже.

– Ты ведь банкирская дочка, да? – проговорила она чуть ли не с угрозой. – И у тебя небось полно всяких красивых платьев и драгоценностей, в которых ты расхаживаешь день-деньской, словно какая-нибудь царица Савская!.. Вот только на самом деле ты ничем не лучше нас. Правда, Леон?

Леон покачал головой.

– Да, Вельма, ты правильно говоришь. Она ничуть не лучше.

При этих словах Вельма неприятно захихикала, а Леон запрокинул голову и захохотал так громко, что на нас начали оглядываться. К счастью, Уилли ничего не слышал; я была уверена – ему очень не понравится, что Сара Бет разговаривает с подобными людьми. А если он поймет, что они еще и смеются над ней… Страшно представить, что тогда будет!

Краем глаза я заметила, что Ларисса потихонечку отошла от прилавка. Ей явно хотелось оказаться подальше и от этих странных людей, и от нас. Мне тоже стало не по себе, и, схватив Сару Бет за руку, я потащила ее прочь. Вскоре толпа отделила нас от Леона и Вельмы, и я вздохнула с облегчением.

Дрожащей рукой Сара Бет достала из сумочки фляжку и, уже не таясь, сделала из нее еще один большой глоток. Внезапно она раскашлялась, и я подняла руку, чтобы похлопать ее по спине, но вдруг поняла, что́ заставило мою подругу поперхнуться. Навстречу нам шли мистер и миссис Хитмен, за ними двигалась еще одна пара, но кто это был, я разглядеть не могла, хотя толпа перед ними расступалась сама собой.

С тех пор как миссис Хитмен узнала, что я в положении, она стала ежедневно присылать мне приготовленные Бертой укрепляющие снадобья и напитки, а также рукописные записки с длиннейшими инструкциями и подробнейшими советами. Припоминая пять маленьких надгробий, которые я когда-то видела на кладбище, я гадала, как миссис Хитмен удалось вынести столь жестокий удар судьбы и может ли быть так, что именно за свою стойкость и веру она в конце концов была вознаграждена дочерью. Иногда, впрочем, мне начинало казаться, что миссис Хитмен устала ждать, пока Уилли и Сара Бет объявят о своей помолвке, и решила перенести свою заботу на меня. Во всяком случае, заботилась она обо мне именно так, как некоторые мамочки заботятся о единственной дочери, ожидающей первого внука.

Подойдя к нам вплотную, мистер Хитмен приподнял в знак приветствия свой котелок. Закутанная в меха миссис Хитмен, которая, несмотря на возраст, все еще была стройной, как девочка, обняла нас всех по очереди. От нее пахло дорогими духами «Белый табак», запах которых всегда ассоциировался у меня с богатством.

– Здравствуйте, мои дорогие! – проворковала она.

– Мама?! – удивленно воскликнула Сара Бет, стараясь дышать в сторону. – Почему вы с папой не в Джексоне? Я думала, вы пробудете там до конца недели. Впрочем, хорошо, что вы приехали, а то я боялась, что вы пропустите Праздник урожая!.. – поспешно поправилась она.

– Мы и собирались пробыть там до конца недели, но наши планы изменились, и все потому, что мы кое-кого встретили. Прямо в вестибюле нашего отеля, представляешь?.. – Миссис Хитмен отступила в сторону, и на меня словно раскаленным воздухом пахну́ло. Я невольно ахнула и отшатнулась, а миссис Хитмен продолжала щебетать, ничего не замечая:

– Ему очень хотелось посмотреть, что собой представляет наш знаменитый Праздник урожая, вот мы и решили вернуться в Индиэн Маунд вместе.

Анджело Берлини, одетый, как всегда, с иголочки – в безупречный темный костюм в мелкую полоску, крахмальную белую сорочку и лаковые туфли, шагнул вперед.

– Какая приятная встреча, миссис Ричмонд!.. – проговорил он и наклонил голову, чтобы поцеловать мне руку. – Я вижу, замужество пошло вам на пользу – вы стали еще красивее!

Я не видела Анджело со дня моей свадьбы, но от Джона я знала, что он никуда не исчез и по-прежнему имеет к нашей жизни самое непосредственное отношение.

Поблагодарив его, как учила меня тетя Луиза, я отступила на полшага назад, размышляя, с чего бы ему вздумалось поприветствовать первой меня, а не Сару.

– Нашу дочь, Сару Бет, вы уже знаете, – продолжала миссис Хитмен. – А это мисс Ларисса Бельмонт, они вместе учатся в колледже и даже живут в одной комнате. Ларисса из Батон Ружа, в этом городе фамилия Бельмонт очень хорошо известна.

Ларисса захлопала ресницами и вытянула вперед руку в перчатке. Анджело легко прикоснулся к ней губами и наконец повернулся к Саре Бет. Ее лицо было таким же спокойным и неподвижным, как у статуи моего предка – и таким же белым.

– Рада видеть вас снова, мистер Берлини, – проговорила Сара каким-то не своим голосом, словно у нее от холода вдруг окоченели губы.

– Я тоже рад, – ответил он, словно читая приготовленный заранее сценарий. – Вы, кажется, учитесь теперь в Ньюкомбе? Ну и как вам, нравится?

– Очень нравится, спасибо. – Казалось, Сара Бет собралась добавить что-то еще, но Анджело Берлини уже отвернулся. Теперь он смотрел на еще одного члена нашей маленькой группы, которого до этого момента скрывали спины мистера и миссис Хитмен.

– Прошу тебя, дорогая…

Невысокая женщина была едва ли старше Сары Бет, но держалась она с поистине королевским достоинством, да и взгляд у нее был таким же властным, как у моей любимой актрисы Эгнес Эйрс[37] в «Шейхе». Волосы у нее были черными, как вороново крыло, глаза – очень темными, зато покрытая легким бархатистым пушком кожа была белой, как чисто выбеленные простыни, и нежной, как свежее масло. Одета она была дорого и модно, однако даже покрой платья, в котором преобладали строгие, прямые линии, не мог скрыть соблазнительных выпуклостей ее фигуры. Сара Бет тоже это заметила и невольно напряглась.

– Позвольте представить вам мою невесту. Прошу любить и жаловать: мисс Кармен Бьянка…

Я машинально улыбнулась. Несмотря на лучшее воскресное платье и новенькое шерстяное пальто, рядом с этой Кармен я чувствовала себя огородным пугалом. Особенно меня огорчало, что мои «Картье» по-прежнему оставались у Сары. Будь они сейчас у меня на руке, я бы чувствовала себя намного элегантнее и… увереннее.

Ларисса приветствовала новую знакомую с восторгом, а вот Сара Бет была необычно сдержанна и молчалива. Правда, она тоже улыбнулась Кармен, но побледнела еще больше, хотя это и казалось невозможным. На мгновение мне даже показалось, что подруга вот-вот упадет в обморок. На всякий случай я поддержала ее под локоть и почувствовала, как Сара Бет всей тяжестью налегла на мою руку. Похоже, ее и в самом деле не держали ноги.

– Приятно с вами познакомиться, мисс Бьянка, – проговорила она, немного овладев собой. – Правда, я не знала, что мистер Берлини помолвлен. Но, быть может, он готовил нам сюрприз?

Мисс Бьянка беззаботно рассмеялась, она, похоже, ничего не заметила. Ее смех звучал как журчание воды в фонтане.

– О, мы знакомы уже довольно давно, просто раньше мы не могли объявить о нашей помолвке официально, потому что мой отец – дипломат и много путешествует. Из-за этого у нас просто не было возможности как следует подготовиться к свадьбе. – Она сильнее прижала локтем руку Анджело. – Мы хотели пригласить и друзей моих родителей, и родственников, и партнеров Анджело по бизнесу, и… в общем, гостей набирается сотни две, а то и больше. Впрочем, мама обещала, что в будущем году, примерно в октябре – ноябре, у них с папой будет свободное время, и тогда… – И она улыбнулась.

– У тебя такой необычный акцент, – заметила Ларисса, и я подумала, уж не хотела ли она таким образом сказать: «Ты не здешняя, ты не наша». Впрочем, вряд ли… Она явно не замечала, что Сара Бет чувствует себя не в своей тарелке и мечтает как можно скорее оказаться где-нибудь подальше. Моя догадка блестяще подтвердилась, когда Ларисса с самым простодушным видом уточнила: – Откуда ты родом?

– Вообще-то сейчас мы живем в Нью-Йорке, но родилась я в Париже. Мой отец служил там в нашем посольстве, а мама была с ним, – ответила Кармен. Все это было сказано таким безразличным, скучающим тоном, словно речь шла о том, что́ она предпочитает на завтрак.

– И сколько… сколько времени вы планируете пробыть в Индиэн Маунд? – спросила Сара Бет. Ее голос звучал на удивление твердо, но я чувствовала, как дрожит ее рука.

– К сожалению, наши дорогие гости приехали всего на один день, – вмешалась миссис Хитмен. – Мистеру Берлини уже завтра необходимо быть в Джексоне, где его ждут дела, но мисс Бьянка, возможно, захочет задержаться подольше. Я уже пригласила ее остановиться у нас. Что касается тебя… – Она посмотрела на дочь. – Я же не знала, дорогая, что тебя отпустят из колледжа на праздник, иначе бы я распорядилась, чтобы твою спальню привели в порядок. А-а, я знаю, как мы сделаем!.. Мисс Бьянка будет ночевать в нашей голубой комнате, а розовую я велю приготовить для мисс Лариссы… – Тут миссис Хитмен слегка нахмурилась; по-видимому, она испытывала легкое раздражение от того, что Сара свалилась ей на голову без предупреждения и теперь ей придется срочно принимать меры. Разумеется, я понимала, что вовсе не она будет стелить на кровати чистые простыни, менять полотенца в ванной комнате и ставить цветы в вазы, но понять ее было можно. Мне даже захотелось сейчас же отыскать Матильду и все ей рассказать, чтобы она успела предупредить о гостях свою мать, но я боялась снова столкнуться с Вельмой и Леоном.

А еще мне не хотелось снова увидеть на шее Матильды драгоценную жемчужину. Я не допускала, что молодая негритянка могла ее украсть, но никаких других вариантов мне в голову не приходило. С другой стороны, Матильда не боялась носить ее почти открыто… Как же попала к ней жемчужина?..

– Не беспокойся, мама, – спокойно возразила Сара Бет. – Нам с Лариссой все равно пора возвращаться в колледж. Мы поедем завтра утром на моей машине, а сегодня переночуем в моей комнате – в конце концов, нам не привыкать. Нам, конечно, очень хотелось бы познакомиться с мисс Бьянкой поближе, но ничего не попишешь…

– Жаль, что вы уезжаете. Мне бы тоже хотелось узнать вас получше, – сказала и Кармен, явно передразнивая интонации Сары.

– А вы что же, здесь одни? – вступил в разговор до сих пор молчавший мистер Хитмен. Он был не особенно представительным – на полголовы ниже своей жены и к тому же с тихим голосом и редкими седеющими волосами, поэтому о его присутствии легко можно было забыть. Многие и забывали – особенно когда рядом была миссис Хитмен, которая говорила за двоих.

– Нет, – ответила я и посмотрела в сторону паддока, надеясь разглядеть там наших мужчин. Я хорошо помнила день моей свадьбы, когда Уилли и Анджело подрались на заднем дворе, и повторения мне не хотелось. – С нами Джон и Уилли, а также Чаз Дэвис.

И я взглянула на Сару Бет, надеясь каким-то образом дать ей понять, что для всех нас будет лучше, если ее родители уйдут и уведут с собой Анджело до того, как вернется мой кузен. Увы, подруга на меня не смотрела. Опустив голову, она вертела на руке мои часы, и я слегка подалась к ней, собираясь прошептать на ухо то, что не могла сообщить взглядом.

Острая боль, родившись внизу живота, пронзила меня насквозь. Она была такой сильной, что у меня даже потемнело в глазах. Наверное, я застонала, потому что Сара Бет резко повернулась в мою сторону:

– Что с тобой, Ади? Тебе плохо?

Я хотела ответить, что со мной все в порядке – должно быть в порядке, и что мне нужно только на минуточку присесть, но еще один приступ невыносимой боли заставил мои колени подогнуться. Что-то густое и горячее потекло по ногам, и я почувствовала, что падаю.

– Позовите… Джона!.. – успела выдохнуть я, а может, только подумала. Мир перед моими глазами исчез, погрузившись в темноту. Последним, что я услышала, был мужской голос, сказавший:

– Ничего, ничего, все будет хорошо!..

Я узнала голос Анджело Берлини. Точнее, не узнала, а каким-то шестым чувством поняла, что это он и что это его сильные руки подхватили меня, не давая упасть.

А потом все окружающее просто перестало существовать.

Глава 32

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2013

Солнечный свет разбудил меня минут за пять до того, как зазвонил мобильный телефон. Вышло это весьма удачно, потому что в противном случае я бы, скорее всего, швырнула мобильник о стену, потому что заснула я всего три часа назад. А так я успела немного прийти в себя, и хотя пронзительная трель телефона все равно заставила меня вздрогнуть, я уже не чувствовала себя как человек, которого лишили заслуженного отдыха. Впрочем, ответила я все равно не сразу. Мобильник успел прозвонить трижды, прежде чем я взяла его в руки и, прищурившись, взглянула на высветившийся на экранчике номер. Вот дьявол!..

– Доброе утро, Марк, – проговорила я, нажимая кнопку приема. Против ожидания, мой голос прозвучал достаточно жизнерадостно и бодро – я даже мимолетно пожалела, что в свое время решила не продолжать карьеру актрисы.

– Это ты, Вивьен?.. – Судя по всему, Марк был удивлен, словно и он не ожидал застать меня бодрствующей в столь ранний час.

– Конечно, я, Марк, кто же еще? Как дела?.. – Несмотря на то что я по-прежнему жестоко недосыпала, мне начинали нравиться утренняя бодрость и ясность мышления. Увлекшись таблетками, я давно забыла, что это такое, и лишь недавно обнаружила, что по утрам голова у меня соображает на удивление неплохо. Порой мне даже казалось, что с каждым днем солнце становится ярче, а небо – голубее и что, раздвигая по утрам занавески, я вполне могу увидеть за окном собственное будущее, которое больше не пугало, а, наоборот, – звало меня к себе.

– Который у вас час? – спросил Марк после едва заметной паузы.

Я отняла телефон от уха и посмотрела на экран.

– Шесть часов и три минуты, – ответила я и уточнила: – Утра. А который час у тебя?

– К-кажется, начало двенадцатого… тоже утра. – Его голос звучал сонно, и я представила, как Марк лежит в постели рядом со своей фигуристой стриптизершей или кто она там у него… В общем, со своей новой женой. Как ни странно, я нисколько не ревновала, ну просто ни капельки! Единственное, чему я позавидовала, это тому, что мой бывший может позволить себе спать до одиннадцати.

– Ты получил мои анализы? – спросила я, хотя и знала, что коль скоро Марк не потребовал от меня немедленно отправить Кло домой, следовательно, результаты химического исследования моей мочи попадали к нему достаточно своевременно.

– Да. Лабораторные отчеты приходят два раза в неделю, точно по расписанию. Кажется, все в порядке… хотя, если честно, мне до сих пор не верится, что ты смогла бросить!..

– Спасибо на добром слове, Марк. Если бы ты только знал, как много для меня значит твоя непоколебимая вера в мои силы! – съязвила я.

– На самом деле я думаю, что ты все-таки что-то принимаешь, – услышала я в ответ. – Потому что… потому что ты очень изменилась, и я не уверен, что мне это нравится.

Мне пришлось напомнить себе, что Марка лучше не злить. Если, конечно, я хочу оставить Кло при себе.

– Ты что-то хотел? – спросила я, принимая деловой тон. На мгновение мне показалось – вот сейчас Марк скажет, что намерен забрать дочь, и сердце у меня сжалось от дурного предчувствия. Я уже готова была сказать, что у Кло есть своя грядка в саду, за которой нужно ухаживать, что она подружилась с моей матерью и каждое утро с ней завтракает, что она еще не перечитала все мои детские книги… Я готова была привести и эти, и десятки других причин, лишь бы это помогло. Вместе с тем я хорошо понимала, что все эти причины не должны иметь никакого отношения ко мне. Точнее – так должен был считать Марк. А еще точнее, я должна была заставить его в это поверить, потому что в противном случае он бы тотчас потребовал вернуть Кло в Лос-Анджелес.

На заднем плане я услышала женский голос, низкий и сексуальный. Женщина что-то спрашивала.

– Подожди минуточку, я сейчас, – отозвался Марк, и я представила, как он выбирается из постели и переходит куда-то в другое место – в туалет или на балкон, – чтобы поскорее закончить разговор со мной.

– Вот что, Вив, – сказал он совсем другим голосом, – могу я рассчитывать, что ты подержишь Кло у себя еще пару недель? Мы решили купить билеты на «Восточный экспресс»… Ну ты знаешь – так называется тур по странам Юго-Восточной Азии. Тиффани никогда не выезжала из Калифорнии, и ей хочется посмотреть мир.

Мне хотелось сказать, что Кло тоже не видела других стран, хотя из Калифорнии выезжала (и добралась аж до Миссисипи), а еще – что она не собака, которую я могла бы «подержать у себя», но вовремя прикусила язык.

– Еще пару недель? – переспросила я таким тоном, словно это было очень долго, и мне нужно как следует подумать. Словно вовсе не этого мне хотелось больше всего на свете. – Ну может быть… – добавила я после паузы. – Эй, а как же твоя практика? Разве Джим сможет столько времени работать один, без тебя?

– Я нанял еще одного хирурга, так что их теперь двое… Думаю, они должны справиться, хотя, если честно, душа у меня неспокойна. – Марк лицемерно вздохнул. – С другой стороны, мне кажется – я давно заслужил небольшие каникулы. Столько времени работать практически без отдыха!..

Я припомнила все те разы, когда пыталась убедить его взять хотя бы недельный отпуск и съездить куда-нибудь со мной и с Кло… Хотя бы один день, чтобы свозить девочку в Диснейленд! Но Марк каждый раз оказывался слишком занят. Была ли то важная операция, которую никто, кроме него, сделать не мог, или партия в гольф с нужным человеком – неважно. Ни для меня, ни для дочери времени у него никогда не находилось, и только для Тиффани Марк сумел выкроить целых полтора месяца… и даже нанял ради этого еще одного помощника.

– Так когда ты планируешь вернуться? – уточнила я.

– Тур продлится до пятнадцатого июня, плюс еще сутки – перелет в Штаты. У вас там в Миссисипи есть аэропорт?

– Есть, как не быть. Правда, из самолетов – одни только «кукурузники», с которых опрыскивают поля, но до Джексона на них вполне можно добраться.

– Ты это серьезно?

Для человека, способного виртуозно исправить форму чужого носа или создать пару безупречных грудей буквально из ничего, Марк порой бывал невероятно, феноменально туп!

– Нет, Марк, у нас нормальные аэропорты и нормальные, большие самолеты. Ты не поверишь, но даже канализация у нас в домах, а не на улице.

– Приятно слышать.

Женский голос на заднем плане запел песню Джастина Бибера «Малыш», хорошо мне знакомую, поскольку, живя с Кло, я была вынуждена слушать ее по несколько раз в день. И не только ее. Вот только Кло было двенадцать, а Тиффани, насколько я могла судить, была как минимум вдвое старше.

– Кто такой Трипп Монтгомери?

– Как-как ты сказал?.. – Вопрос застал меня врасплох. Поначалу я даже не сообразила, что имя, которое он назвал, мне хорошо знакомо.

– Это имя значится в «шапке» фирменных бланков, приложенных к твоим лабораторным анализам. Судя по ним, этот Монтгомери – риелтор. Или, может быть, ваш местный врач подрабатывает торговлей недвижимостью?

– Н-нет… То есть не совсем так. Он…

– Каждый раз, помимо твоих анализов, я получаю от этого Монтгомери что-то вроде письма, в котором он расписывает, как хорошо ты обращаешься с Кло, как ты терпелива и какая ты замечательная мать…

Я почувствовала, что краснею.

– О-о… это очень мило с его стороны… – пробормотала я. Ну пусть только Трипп мне попадется! Мне хотелось и обнять его, и наподдать так, чтобы летел кувырком до границы штата. Впрочем, учитывая его – и мои – физические кондиции, последний вариант звучал как-то… нереалистично.

– Ничего «милого» я тут не вижу, – сухо заметил Марк. – Как минимум это непрофессионально, к тому же я ни о чем подобном не просил. Какая из тебя мать, я знаю без подсказок со стороны… В общем, попроси своего врача это прекратить. Пусть лучше торгует своей недвижимостью, о’кей?..

– Хорошо, я ему все передам. Кстати, я рада, что Кло может побыть у нас еще немного… – поспешила я сменить тему. – Я договорилась для нее насчет домашнего обучения, и мне хотелось, чтобы она успела закончить те несколько проектов, которые она начала со своей учительницей. Кроме того, мы с Три… то есть я хочу научить Кло ловить рыбу, и…

В трубке раздался какой-то шорох, потом Марк сказал в сторону:

– Я сейчас, дорогая. Уже заканчиваю…

– В общем, можешь не волноваться, – сказала я. – Кло много занимается, так что в школе она отставать не будет. Кроме того, мне кажется – ей тут нравится. Если не веришь, можешь поговорить с ней сам. Правда, сейчас она еще спит, но я знаю – ей будет приятно услышать твой голос.

– Нет-нет, пусть спит, – поспешно сказал Марк. – Передавай ей привет. Когда я буду знать, каким рейсом мы прилетаем, я сразу тебе сообщу, чтобы ты могла подхватить нас в аэропорту.

– Постой, Марк, не вешай трубку! Я считаю, что ты обязательно должен поговорить с… – Я замолчала, почувствовав, что обращаюсь к пустоте: Марк повесил трубку. Я тоже выключила мобильник и, бросив аппарат на ночной столик, стала ломать голову, как же сообщить Кло, что она остается еще на две недели, и при этом ухитриться умолчать о том, что ее отец снова не захотел с ней разговаривать.

* * *

Четыре часа спустя мы с Кло снова ехали в центр города, чтобы работать в архиве. Кэрол-Линн я в этот раз оставила с Корой, которой Кло написала подробнейшие инструкции относительно того, как и когда следует поливать посаженную ею лимскую фасоль. Я, правда, предупредила, что раньше чем через пять дней ростки все равно не проклюнутся, однако Кло все равно бегала смотреть свою грядку как минимум четыре раза в день, заодно проверяя, чтобы земля не была ни излишне сухой, ни чересчур влажной. Я не была уверена, что Кло знает, как действовать, если земля окажется слишком сухой или слишком влажной, но ее энтузиазм был мне по душе.

Сейчас Кло сидела рядом со мной на переднем сиденье и смотрела в окно. Мобильник, с которым она по-прежнему не расставалась, лежал у нее на коленях, но я заметила, что его экран почти не вспыхивает, сигнализируя о новых твитах или сообщениях в «Фейсбуке». Казалось, что ее прежняя, калифорнийская жизнь отступила, канула в черный, как вода лесного озера, экран телефона, и это мне тоже нравилось. Сама я давно считала, что так называемые подруги Кло – это совсем не то, что ей нужно, и что она заслуживает большего. Лучшего. Настоящего. Что такое настоящая подруга, я знала не понаслышке, потому что когда-то такая подруга была и у меня, и звали ее Клер Монтгомери. В старшей школе мы были практически неразлучны, вместе мы руководили школьной группой болельщиц, вместе выдумывали и осуществляли разного рода проказы и сомнительные шуточки – вроде той, когда мы на целую ночь заперли в школьном здании мула, корову и шесть овец, принадлежавших одному из фермеров по фамилии, кажется, Крендалл. У нас не было друг от друга тайн; мы щедро делились друг с другом своими секретами и мечтами и порой даже засыпали, продолжая прижимать к уху включенный мобильный телефон. Все закончилось в тот день, когда я упаковала вещи и уехала, ни с кем не попрощавшись.

– А как обычно одеваются местные девчонки, когда идут на танцы? – неожиданно спросила Кло. Она продолжала смотреть в окно, но я не сомневалась, что это не размышления вслух, а именно вопрос. И спрашивала она меня.

– Ну-у… – растерялась я. – По-разному, наверное. Смотря какие танцы.

Кло пожала плечами:

– Миссис Смит сказала, что в конце учебного года в школьном спортзале бывает вечеринка для тех, кто на будущий год поступает в старшую школу. Она сказала, что те, кто находится на домашнем обучении, тоже могут прийти и что мне было бы полезно познакомиться с девочками моего возраста. Конечно, – спохватилась Кло, – вечеринка наверняка будет отстойная, но и сидеть в усадьбе – тоже не Диснейленд.

– Ты хочешь сказать, что сажать растения, смотреть, как они растут, и учиться рыбачить совсем не так интересно, как кататься, скажем, на «русских горках»?

Кло метнула на меня взгляд, который яснее ясного говорил: ей не до шуток.

– Растения – это научный эксперимент для школы, а значит, в нем никакого удовольствия быть не может, – отчеканила она с таким видом, словно изрекала всем известные истины. – А ловить рыбу мы так и не поехали, потому что мистера Монтгомери вызвали на какую-то автомобильную аварию, и ему пришлось уехать. В общем, по сравнению с необходимостью сидеть в четырех стенах даже ваши школьные танцульки – это все равно что концерт Мэрилина Мэнсона. Понятно?

Я не стала напоминать ей, что она никогда не была на концерте Мэнсона. Однажды, впрочем, Кло едва туда не попала с подачи своей подружки Хейли. Марк не возражал; он готов был отслюнить на билеты любую сумму, не задавая лишних вопросов, но я тогда еще могла мыслить трезво, поскольку перестала принимать таблетки из-за беременности. Узнав о том, куда собралась Кло, я проявила твердость, что случалось со мной не часто, и категорически запретила ей идти на этот концерт, а Марку – давать дочери деньги. Разумеется, в глазах обоих мне это симпатий не прибавило, и все же тогда мне показалось, что, помимо раздражения, Кло испытывает и что-то вроде мрачного удовлетворения, словно всю эту историю с концертом она использовала, чтобы посмотреть, способен ли хоть кто-то из нас двоих повести себя так, как подобает нормальным родителям.

– Когда я была в твоем возрасте, – сказала я, – девочки надевали на танцы обрезанные до попы джинсы и майки с блестками. А еще в наших краях были очень популярны объемные укладки и начесы, хотя весь остальной мир давно носил волосы как попало. Ну и, конечно, ковбойские сапоги… Здесь их носят постоянно, носят в любое время года и буквально со всем. Я даже подозреваю, что мода на них пошла именно отсюда, из Дельты, а вовсе не из Техаса, Монтаны или где там до сих пор водятся живые ковбои…

Кло подняла брови и картинно вздохнула.

– Что ж, в таком случае я, наверное, никуда не пойду.

На самом деле это означало, что ей очень хочется пойти, и я крепче вцепилась в руль, чтобы не поддаться соблазну и не воздеть в победном жесте сжатый кулак.

– Я с удовольствием отвезу тебя в «Хемлин», чтобы ты выбрала подходящую одежду – и для вечеринок, и на каждый день. Погода с каждым днем будет становиться все жарче, а я не хочу, чтобы ты слегла с тепловым ударом, так что подобрать тебе что-нибудь полегче просто необходимо. И, конечно, надо купить тебе купальник. Когда мы поедем на рыбалку, он тебе пригодится. Мистер Монтгомери ловит рыбу своим особым способом, но для этого надо заходить в воду.

О том, что я разговаривала с ее отцом и что он разрешил ей остаться со мной до середины июня, я Кло уже сказала. К моему огромному облегчению, она даже не спросила, почему отец не захотел поговорить с ней сам, так что врать и выкручиваться мне не пришлось.

Испустив еще один театральный вздох, Кло съехала по сиденью вниз.

– Как хочешь. Мне, в общем, все равно, во что я буду одета, если только никто не будет меня фотографировать, чтобы потом отправить фотки моим друзьям в Лос-Анджелес.

Я кивнула, мельком глянув на пустой экран мобильника. Да кому нужны твои фотки и ты сама, хотелось мне сказать. Уж во всяком случае, не Хейли и иже с ней.

– Нам придется взять с собой Кэрол-Линн, когда мы поедем по магазинам. Ей давно хочется подобрать тебе что-нибудь этакое, – произнесла я вслух. – Ты не против?

Кло снова оживилась и даже села почти прямо. Несколько секунд она сосредоточенно размышляла, наморщив от напряжения лоб, потом спросила:

– А она это запомнит? Я имею в виду – она сможет вспомнить, что была со мной в магазине, когда мы вернемся домой?

Настал мой черед задуматься, так что некоторое время мы ехали в молчании. Все, что я знала о старческом слабоумии из Интернета и случайно прочитанных когда-то брошюр, могло уместиться в спичечном коробке, и еще осталось бы место. В конце концов, отчаявшись найти строго научный или хотя бы логичный ответ на вопрос Кло, я решила положиться на интуицию, на внутренние ощущения, которые никогда меня не подводили. Правда, в последний раз я полагалась на них уже очень давно и почти забыла, как это делается.

– Возможно, не сможет. Даже скорее всего – не сможет. Но я уверена, что, пока она будет с нами в универмаге, ей будет очень приятно, а это, наверное, самое главное. Видишь ли, я сама не очень хорошо помню некоторые конкретные вещи, которые нравились мне в детстве, но когда я думаю о школьных годах вообще, о футбольных матчах в пятницу вечером или о походах в мастерскую к дяде Эммету, у меня… у меня просто становится тепло на душе. Прогулки с подругами, купание в озере Подкова, школьные танцульки, ежегодный Праздник урожая… все это части чего-то большого и приятного. – «И Трипп», – подумала я и яростно затрясла головой, пытаясь очистить мозг от посторонних мыслей. – Вкратце говоря, я думаю, что Кэрол-Линн будет приятно в любом случае, а раз так, то мы должны взять ее с собой, пусть даже потом она все забудет, – резюмировала я.

Кло немного помолчала.

– А она… поправится?

На память невольно пришли слова Томми. Я помнила их все время, но только сейчас поняла всю заключенную в них безнадежность. «Мама живет в своем маленьком мирке, который с каждым днем будет становиться все меньше и меньше, и очень скоро мы вовсе перестанем ее узнавать…»

– Нет. – Я покачала головой. – Не поправится. Правда, я надеюсь убедить Кэрол-Линн съездить к врачу, чтобы он ее осмотрел и прописал какие-то лекарства, но они могут лишь замедлить болезнь. Замедлить, но не остановить, и тем более – не повернуть вспять.

Лгать Кло мне не хотелось – для этого я слишком ее уважала, поэтому мне оставалось только надеяться, что я поступила правильно, когда открыла ей правду. Жестокую правду, согласна, но жизнь вообще жестокая штука.

После этих моих слов Кло долго молчала, глядя в окно. Когда мы проезжали указатель, приглашавший путешественников в Индиэн Маунд, она сказала:

– По крайней мере, Кэрол-Линн здесь, рядом. И она не одна.

Мне захотелось обнять девочку, но я точно знала, что делать этого не следует. Даже будучи совсем маленькой, Кло любила доходить до всего сама и терпеть не могла, когда ей мешали. Я знала, что на самом деле за этим стоит желание доказать всем – и самой себе тоже, – что на самом деле ей никто не нужен, и старалась не вмешиваться. Но когда Кло была больна или ей было страшно, она сама, бывало, просила полежать с ней или посидеть, накрывшись одним одеялом. И этого обычно хватало нам обеим. Просто быть рядом – мы обе знали, как это много.

– Да, по крайней мере, она рядом, – согласилась я, в очередной раз мысленно удивляясь той мудрости, которой бог наделяет наших детей.

Потом я свернула на парковку возле общественного городского выпаса и выбралась из машины, но Кло медлила. Обойдя «Ягуар», я открыла ей дверцу и, наклонившись в салон, спросила:

– У тебя все в порядке?

Вместо ответа Кло показала на тротуар, где в тени полосатой маркизы сидела крупная белая дворняга (как мне показалось – помесь ретривера и мальтийской овчарки) и, вывалив розовый язык, смотрела на нас.

– Я боюсь, вдруг он меня укусит!

Я внимательно посмотрела на пса.

– А мне кажется, он не агрессивен. Наверное, хозяин оставил его здесь, а сам пошел за покупками.

Опасливо косясь на пса, Кло кое-как выбралась из машины и, обойдя «Ягуар» сзади, нерешительно двинулась к тротуару. Собака следила за ней большими желтыми глазами, дружелюбно повиливая хвостом, но Кло это не успокоило. Когда же пес поднялся и двинулся за нами, она негромко вскрикнула и попыталась спрятаться за меня.

– Смотри, он идет за нами! Ты точно знаешь, что он не укусит?

– Если бы он хотел, то давно бы бросился. Может, он просто любит детей. Многие собаки любят…

– На обед? – спросила Кло, причем почти не шутила.

Пес проследовал за нами до самых ступеней городского муниципалитета, но когда мы вошли в дверь, даже не попытался прорваться за нами внутрь, словно знал, что собак сюда не пускают. Через пару минут мы уже спустились на отчаянно скрежетавшем лифте в подвал, где нас встретила миссис Шипли. Одета она была в точности как в прошлый раз, и только ее строгий коричневый костюм выглядел на полтона темнее.

– Доброе утро! – приветливо поздоровалась она, вставая нам навстречу из-за своего огромного стола. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули и готовы посвятить еще одно утро нелегкому труду на благо общего дела. – Тут уголки ее губ чуть заметно опустились. – Признаться, я была немного разочарована тем, как мало вы успели сделать в прошлый раз, но это, наверное, потому, что вы просто не успели приспособиться к… к новому виду деятельности.

Мне каким-то чудом удалось сдержаться и не напомнить ей, что мы как-никак добровольцы. Вместо этого я как можно любезнее улыбнулась и сказала:

– В этот раз мы будем действовать более целеустремленно. Дело в том, что нам удалось установить имя женщины, останки которой были найдены на нашем заднем дворе. Ее звали Аделаида Ричмонд. Вообще-то, считалось, что она утонула во время Большого наводнения 1927 года, но как тогда ее останки оказались под кипарисом?.. В прошлый раз я нашла несколько газет за двадцать седьмой год, с них я и начну. Главное, теперь у нас есть имя, так что теперь наши поиски будут более конкретными.

Пока я говорила, губы библиотекарши сжимались все крепче, пока не превратились в две тонких, бескровных ниточки.

– А я-то гадала, почему вы бросили эти несколько газет прямо на столе, – проговорила она, неодобрительно качая головой. – Я убрала их обратно в коробку, где вы, несомненно, их найдете. В библиотеке должен быть порядок, иначе это никакая не библиотека.

Я хотела возразить, но миссис Шипли не дала мне такой возможности.

– Что касается ваших поисков, то, мне думается, я могла бы вам помочь, – сказала она. – Дело в том, что, когда я ушла на пенсию, у меня появилось много свободного времени, и я смогла, наконец, заняться своим собственным давним проектом – составлением генеалогического древа моей семьи. К сожалению, моя семья не так уж велика; вскоре работа была закончена, и я обратилась к истории других семейств Индиэн Маунд – в первую очередь к тем, кто прожил в этом городе больше ста лет.

– Вы хотите сказать, что составили фамильное древо моей семьи?! – Я была поражена. – Вообще-то, моя бабушка давно собиралась записать историю рода Уокеров… Она много раз говорила, что все необходимые сведения хранятся у нее в голове, но то ли руки не дошли, то ли времени не хватило.

«А потом она умерла».

– Ну, Вив, учитывая, что твои предки обосновались в Индиэн Маунд одними из первых, было бы несправедливо и ненаучно не включить историю Уокеров в мое исследование. – Миссис Шипли неожиданно улыбнулась. – Твоя бабушка… Я знаю о ее желании записать все, что было ей известно, для будущих поколений. Именно она и помогла мне собрать необходимую информацию.

– Так это же просто замечательно! – обрадовалась я. – А можно мне как-нибудь познакомиться с вашим, э-э-э… исследованием?

Откровенно говоря, я не знала точно, что именно я надеялась найти в записях миссис Шипли. Может, какую-нибудь другую кандидатку на место потенциальной жертвы – такую, которая не была бы моей прабабкой? Или – при особом везении – имя убийцы?.. Во всех детективных сериалах, которые я смотрела, убийство никогда не бывало случайным. Наверное, в половине из них убийцами оказывались близкие или дальние родственники жертвы. Ну а в то, что за последние восемьдесят лет мотивы, которыми руководствовались убийцы, могли сильно измениться, я никогда не верила.

– Сведения о всех самых известных семействах города я включила в мою книгу «История Индиэн Маунд, Миссисипи, с 1830 по 2011 год», которую издала за свой счет, – не без гордости сообщила библиотекарша. – Кстати, помимо генеалогии, там найдется немало других сведений, представляющих исторический интерес.

– Поздравляю вас, вы проделали очень большую работу. Просто колоссальную, – поспешно сказала я. – А где можно приобрести вашу книгу? – И я вопросительно уставилась на миссис Шипли в надежде, что она сейчас достанет экземпляр из ящика стола и вручит его мне. Возможно, даже с дарственной надписью.

На скулах миссис Шипли проступили два ярко-красных пятна.

– Я постоянно вожу несколько экземпляров в багажнике моего автомобиля, – сообщила она. – Одна книга стоит тридцать долларов. Две отдам за сорок пять.

Настал мой черед краснеть.

– Вы… вы примете чек?

– Вообще-то, я стараюсь не связываться с чеками, но поскольку я тебя давно знаю… Только в качестве исключения, Вивьен.

– Отлично! Большое спасибо, миссис Шипли. Я заберу свой экземпляр, когда буду уходить.

И мы с Кло двинулись по проходу к столам, за которыми работали в прошлый раз. Миссис Шипли не отставала. Когда мы добрались до дальней стены зала, она сняла со стеллажа картонную коробку и водрузила на ближайший стол.

– Газеты, которые вы оставили, я положила сюда, – сообщила она и смущенно улыбнулась. Я так и не поняла, то ли миссис Шипли извинялась, что убрала материалы, с которыми я работала, то ли ей было неловко от того, что она запросила за свою книгу столь большую сумму.

– Еще раз спасибо, миссис Шипли, – повторила я. – Думаю, сегодня мы снова проработаем до обеда, а вернемся послезавтра. Завтра у Кло учебная экскурсия в рамках школьной программы по естественным наукам, и я должна помочь ей подготовиться.

На человеческом языке это означало, что завтра мы с Кло поедем на рыбалку, но миссис Шипли знать об этом было совершенно не обязательно.

Пока я разговаривала с библиотекаршей, Кло составила коробку на пол, достала оттуда газету и принялась читать. Я думала, что миссис Шипли вот-вот уйдет, но она как-то неловко переступила с ноги на ногу и, сложив руки перед собой, неожиданно сказала:

– Знаете, я, пожалуй, вам немного помогу. Честно говоря, пока материалы не рассортированы и не перевезены в новое здание, у меня не так много работы.

– Буду вам очень признательна, – кивнула я. – В самом деле, втроем дело пойдет быстрее.

Миссис Шипли сняла с полок еще одну коробку.

– Так какой именно период тебя интересует? – уточнила она.

– В первую очередь – двадцать седьмой год, – объяснила я. – Ну и, конечно, все, что относится к Большому наводнению. А также любые статьи, где упоминается имя Аделаиды Ричмонд. Я думаю, что такова была ее фамилия в замужестве, поскольку мою бабушку тоже звали Бутси Уокер-Ричмонд. Так, во всяком случае, было написано на обороте ее детской фотографии, которую я нашла в старом семейном альбоме.

Миссис Шипли показала мне поднятые вверх большие пальцы в знак того, что она все поняла и готова действовать. Этот мальчишеский жест показался мне столь не характерным для строгой библиотекарши, что я чуть не прыснула со смеха и была вынуждена поскорее склониться к своей коробке. Перебирая лежащие в ней старые газеты, я старалась сосредоточиться только на датах, а не на заголовках и тем более – не на содержании статей. Поначалу это давалось мне нелегко, но со временем я втянулась. Увы, за час работы я отыскала всего на две газеты больше, чем в прошлый раз, а вот мои плечи и глаза болели ничуть не меньше. Тяжело вздохнув, я потянулась изо всех сил, и миссис Шипли посмотрела на меня с сочувствием.

– Было бы намного проще, если бы все эти газеты были переведены в цифровой формат и хранились в компьютере, – сказала я. – Во всяком случае, это сократило бы объем подготовительной работы… Вполне может оказаться так, что кроме номеров, которые мы уже нашли, от газет 1927 года больше ничего не осталось, но чтобы убедиться в этом, нам придется проработать здесь не меньше месяца.

Миссис Шипли несколько раз моргнула и поправила очки.

– Вообще-то, архивные фонды когда-то были отсканированы, – сказала она, – но пожар начался именно в компьютерном отделе библиотеки. Огонь и вода из пожарных шлангов уничтожили не только системные блоки, но и дискеты, на которых были записаны сканы. – Она пожала плечами: – Уж не знаю, почему компьютерные диски хранились в том же здании, что и бумажные оригиналы. Логичнее было бы держать их в другом месте. – Миссис Шипли неожиданно улыбнулась. – Но больше мы этой ошибки не повторим. Компания «Международные резиновые изделия» пожертвовала нашей библиотеке десять новеньких компьютеров в рамках своей «программы добрососедских отношений».

– Что это за «Компания резиновых изделий» и что это за программа каких-то отношений? – уточнила я.

– МРИ планировала перенести в Индиэн Маунд свою штаб-квартиру и заодно построить здесь свой новый химический завод, – пояснила миссис Шипли. – Но эти планы, когда о них стало известно, вызвали столь бурные протесты защитников окружающей среды, что руководству компании пришлось основательно раскошелиться, чтобы местные жители перестали смотреть на резинщиков как на врагов. Отсюда и новая мебель для школы, и новое здание для библиотеки, и новые компьютеры для нее же… Один компьютер, кстати, мы сразу решили приспособить для оцифровывания фондов. Теперь нам нужен только человек, который умел бы обращаться с соответствующим программным обеспечением и мог возглавить архивное направление в нашей работе. – Говоря все это, миссис Шипли так пристально смотрела на меня, что мне в душу закралось нехорошее подозрение. Уж не меня ли она видит на этом ответственном посту?.. Меня выручила Кло, которая, ненадолго оторвавшись от газеты, спросила:

– А что такое дискеты?

Но прежде чем я сумела подобрать слова для ответа, который бы не вызвал насмешек или новых вопросов, Кло снова сунула нос в газету.

– Тут есть один интересный заголовок, думаю, на нем стоит задержаться… Статья опубликована 16 апреля 1927 года. Ты ведь этим годом интересуешься?

Я кивнула.

– Да. А что? Статья имеет отношение к наводнению?

– Нет. – Кло покачала головой, потом прочла вслух: «Неизвестный мужчина утонул в пруду рядом с заброшенной плантацией Эллиса. Полиция подозревает убийство».

– Звучит ужасно, – вздохнула я, продолжая одной рукой перебирать газеты, а другой – массировать затекшую шею. – Но я не уверена, что это такое уж эпохальное событие, чтобы его стоило упомянуть в колонке, которую я пока даже не согласилась вести.

– Ты меня не дослушала!.. – с упреком возразила Кло. – В статье говорится, что, по некоторым данным, утонувший мужчина был связан с новоорлеанскими гангстерами.

Я не рискнула поднять голову, боясь, что, если я это сделаю, моя несчастная шея больше никогда не вернется в нормальное положение.

– Гангстер в Индиэн Маунд? Это действительно интересно. Что ж, отложи эту газету в сторону, позднее мы сделаем фотокопию статьи.

– А что такое плантация Эллиса?

Я на секунду задумалась, припоминая, потом пожала плечами – и тут же сморщилась от боли в затылке.

– Просто заброшенная хлопковая плантация на окраине Индиэн Маунд. Кажется, ее до сих пор называют плантацией Эллиса, хотя в городе уже давно нет никого, кто носил бы эту фамилию. Насколько я знаю, Эллисы покинули наши края еще перед Гражданской войной, остатки усадьбы сгорели в тридцатых годах. Теперь там все заросло, так что пришлый человек не сразу и поймет, что когда-то здесь жили люди. – Я не стала упоминать, как я и мои подруги-подростки бегали на заброшенную плантацию курить, пить пиво, обниматься с бойфрендами и рассказывать друг другу истории-страшилки о привидениях и беспокойных мертвецах, которые все еще бродят по коридорам давно не существующего дома. В детстве мне приходилось слышать и об убийстве, которое якобы произошло где-то в окрестностях старой усадьбы еще до моего рождения, но со временем я пришла к выводу, что, как и все старинные легенды, эта история была на девяносто девять процентов выдумкой и лишь на один процент – правдой. Меня она в любом случае не пугала – в те времена я боялась совершенно других вещей, например, что Бутси может застукать меня с сигаретой или что моя мать вдруг вздумает вернуться и заняться моим воспитанием, хотя сама я давно решила, что в моей жизни для нее места нет.

Закончив перебирать газеты в очередной коробке, я поставила ее обратно на стеллажи рядом с другими ящиками, содержимое которых просмотрела раньше. С самого начала я предупредила миссис Шипли, что моя главная задача – помочь шерифу Адамсу и отыскать в старых газетах сведения, которые могли бы иметь отношение к его расследованию, и что собственно сортировкой библиотечного архива я намерена заняться позднее. Это мое обещание – впрочем, довольно туманное – несколько смягчило строгую библиотекаршу, но не слишком ускорило поиски. Никакими особенными успехами мы с Кло пока похвастаться не могли. Между тем усталость давала о себе знать, и я повернулась к девочке, чтобы позвать ее на обед, но увидела, что Кло с головой ушла в статью «Нил Армстронг – первый человек на Луне». Мне не хотелось ее отрывать, поэтому я решила еще раз пересмотреть газеты, которые мы отложили для фотокопирования.

Несколько статей в них были посвящены затяжным дождям, обрушившимся на Дельту еще летом 1926 года, а в одной рассказывалось, что к Рождеству того же года уровень воды в реке Камберленд в Нэшвилле достиг рекордной высоты, сравнявшись с высотой дамбы. Взгляд скользил по бесчисленным объявлениям, рекламировавшим мужские шляпы, женские меховые жакеты и пальто, знаменитые бюловские часы «Одинокий орел»[38] и мятное слабительное. Пару статей о вызванных дождями сложностях посевного сезона 1927 года я просмотрела несколько внимательнее, но ничего интересного не нашла, потом меня увлекла статья о пожаре на ферме, во время которого в амбаре сгорело двадцать пять мулов, и отчет репортера о том, как 29 апреля 1927 года пришлось взорвать плотину возле Карнарвона в Луизиане, чтобы спасти от затопления Новый Орлеан[39].

Прислушиваясь к голодному урчанию в животе, я отложила одну газету и взяла другую. Глаза у меня зверски щипало от напряжения и недосыпа, и я решила, что в следующий раз я приеду разбирать архив не с утра, а ближе к вечеру, чтобы усыпить себя с гарантией. Развернув пожелтевшие газетные листы, я нехотя бросила взгляд на разворот и невольно вздрогнула. Должно быть, я даже издала какой-то звук, потому что миссис Шипли отложила кипу газет, которую она несла к полкам, и шагнула в мою сторону.

Не в силах произнести ни слова, я кивком головы показала на заголовок, набранный жирными черными буквами:

ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ ЖИТЕЛЬНИЦА ИНДИЭН МАУНД!!!

МОЛОДАЯ МАТЬ И ЖЕНА СТАЛА ЖЕРТВОЙ РАЗБУШЕВАВШЕЙСЯ СТИХИИ

Справа на странице были размещены две фотографии. Одну я узнала сразу – это был тот самый снимок, который Кэрол-Линн в прошлый раз обнаружила среди старых фотографий и который я тайком унесла домой. Подпись под фотографией гласила: «Элизабет «Бутси» Уокер-Ричмонд, дочь жертвы наводнения». Чуть ниже располагался другой снимок – тоже студийный портрет, – на котором какая-то молодая женщина держала мою юную бабушку на коленях. У них были очень похожие глаза, и улыбались они совершенно одинаково. Даже волосы у них были, скорее всего, одного цвета – сама я была совершенно уверена в том, что они рыжие, хотя по зернистому черно-белому снимку этого сказать было нельзя. Женщина спокойно смотрела прямо в объектив, Бутси, растопырив пальцы, обеими руками тянулась куда-то вперед и чуть в сторону от фотографа. К сожалению, ее руки были развернуты ладонями к аппарату, так что я могла видеть только темный ободок на одном из пальцев. Судя по всему, это было кольцо, но какое – я разглядеть не могла, так как на снимке была видна только его нижняя часть. Зато на шее у женщины, на толстой часовой цепочке, висело крошечное колечко с половинкой сердца. «Пропавшая жительница Индиэн Маунд Аделаида Уокер Боден-Ричмонд», – прочла я подпись под фотографией.

Мое сердце буквально рвалось из груди, дыхание сделалось прерывистым и неглубоким, и я поняла, что если я немедленно не успокоюсь, то могу запросто хлопнуться в обморок. Отложив газету, я уставилась в стену и сделала несколько глубоких вдохов, считая про себя от двадцати до ноля.

– Не могли бы вы… прочитать мне эту статью вслух? – проговорила я наконец. – Сама я… пока не могу.

Миссис Шипли опустилась рядом со мной на стул, поправила очки и начала читать:

– «Двадцать седьмого апреля сего года, примерно в три часа и пятнадцать минут пополудни, миссис Аделаида Ричмонд, жена Джона Ричмонда, также проживающего в нашем городе, отправилась на собственной машине в деловую поездку. По словам мисс С. Б. Хитмен, которая видела миссис Ричмонд последней, цель поездки была очень важной, но в чем она заключалась, ей неизвестно. Она также добавила, что миссис Ричмонд, скорее всего, направлялась в Новый Орлеан. Мисс Хитмен пыталась отговорить подругу от поездки, поскольку к этому времени уже было известно о прорыве нескольких дамб на берегу Миссисипи, в результате чего значительная часть шоссе оказалась затоплена, но миссис Ричмонд ответила, что «не может ждать» и что «речь идет о жизни и смерти». Свою дочь Элизабет, появившуюся на свет всего несколькими месяцами ранее, миссис Аделаида Ричмонд поручила на время своего отсутствия заботам мисс Хитмен.

К несчастью, ее отсутствие затянулось. Автомобиль миссис Ричмонд был найден в воде близ Гринвилла – к западу от того места, где разбушевавшаяся река прорвала плотину. Предполагается, что машину притащило туда потоком. Тело миссис Ричмонд обнаружить пока не удалось. Не исключено, что течением его унесло к самому устью реки и выбросило в Мексиканский залив.

Супруг пропавшей без вести миссис Ричмонд Джон Ричмонд отказался давать нашему корреспонденту какие-либо комментарии, однако через упомянутую выше мисс Хитмен он сделал заявление, согласно которому тело его любимой жены может быть опознано по необычным наручным часам, которые были у нее на запястье накануне исчезновения. По его словам, часы фирмы «Картье» прямоугольной формы и с перламутровым циферблатом были на синем эмалевом браслете и имели гравировку на задней крышке.

Всю информацию о данном случае следует направлять в полицию Индиэн Маунд».

Кло села на стул напротив и, подперев кулачками подбородок, серьезно смотрела на меня. Между двумя кожаными «фенечками» у нее на запястье сверкнула темно-синяя эмаль. Это были старые часы, которые Кло нашла в коробке с запасными частями, оставшимися от дяди Эммета.

Увидев, куда я смотрю, Кло выпрямилась. Ее левая рука отвела в стороны «фенечки» и расстегнула замок браслета. Часы соскользнули с запястья ей в ладонь, и Кло рефлекторно стиснула пальцы.

– Я… я не смотрела, что у них там сзади, – проговорила она. – Просто они такие… красивенькие, вот я их и надела. Я не знала…

– Не бойся, – перебила я. – Не бойся, посмотри, что там написано на задней крышке.

Но Кло отрицательно покачала головой и протянула часы мне. Я взяла их и после непродолжительного колебания перевернула циферблатом вниз. На задней крышке было что-то написано, но буквы были слишком малы. Я поднесла часы к глазам, чтобы лучше видеть – и невольно ахнула.

– Что? Что там написано?! – дружно спросили Кло и миссис Шипли.

Я несколько раз кашлянула, прочищая горло.

– «Я буду любить тебя вечно», – прочла я.

– Не может быть! – покачала головой Кло. – То есть это не могут быть ее часы! Почему тогда они были не на теле, как кольцо и цепочка, а в коробке?

– Может быть, она не надела их в тот день, когда погибла, – сказала я. – А может… может быть, их кто-то у нее забрал.

Кло нахмурилась.

– Но как они тогда попали в коробку дяди Эммета?

– Этого я не знаю, – сказала я. – Давай пока не будем спешить с выводами, ладно? Для начала я хочу показать эти часы шерифу Адамсу. И статью тоже…

Дрожащими руками я стала собирать разбросанные по столу газеты.

– Прошу прощения, миссис Шипли, но я… я не очень хорошо себя чувствую и не могу ждать, пока вы сделаете ксерокопии со всех этих газет. Позвольте мне взять их с собой… Обещаю, что верну их в целости и сохранности!

Казалось, миссис Шипли разрывается между необходимостью нарушить правила и боязнью показаться бесчувственной.

– Не беспокойтесь, я прослежу, чтобы Вив их не испортила, – серьезно сказала Кло, и библиотекарша невольно улыбнулась.

– Ну так и быть, – сказала она. – Только пожалуйста, будьте с ними очень, очень осторожны!..

Она даже принесла мне пластиковую папку, которую достала из ящика стола. Кло помогла мне уложить в нее газеты, и мы двинулись к выходу. Миссис Шипли пошла с нами, чтобы достать мне из машины свою книгу.

– Смотри, Вив, он все еще здесь! – сказала Кло, когда мы вышли на улицу. Я посмотрела в ту сторону, куда показывала девочка, и увидела, что белый пес снова сидит в тени маркизы над магазинной витриной. Похоже, он устал дожидаться нас на солнцепеке перед крыльцом муниципалитета и вернулся туда, где было попрохладнее.

Потом я подумала, что мы провели в архиве не меньше трех часов, и нахмурилась. Неужели пес все это время был здесь? И почему его никто не забрал?

– Может быть, он потерялся? – предположила я. – Ты не видишь, на нем есть ошейник или жетон?

Кло покачала головой.

– Кажется, нету… – Она посмотрела на меня. – И что нам делать? Вдруг он голоден или хочет пить?

Я отперла машину, спрятала в багажник папку с газетами и достала из бардачка чековую книжку, чтобы выписать чек для миссис Шипли. Чековую книжку мне выдали в одном из калифорнийских банков, где у меня был открыт счет, но я надеялась, что миссис Шипли этого не заметит.

– Я позвоню мистеру Монтгомери, – сказала я. – Он наверняка знает адреса собачьих приютов, куда мы могли бы обратиться.

– А в приюте найдут его хозяев?

– Будем надеяться, что да. А если нет – подберут новых.

– А если не подберут, что тогда?

Наши взгляды встретились. Я всегда старалась избегать моментов, когда от меня требовалось озвучить «родительскую волю», но это не всегда получалось.

– Тогда его усыпят.

Кло оглянулась на пса, и ее нижняя губа чуть заметно задрожала.

– Эй, вот и я!.. – Миссис Шипли шла к нам, размахивая довольно толстой книгой увеличенного формата, но в мягкой обложке. – Надеюсь, тебе понравится, Вив. А если ты разместишь в Интернете отзыв, будет и вовсе замечательно.

Я протянула ей чек. Миссис Шипли взглянула на название банка и нахмурилась. Пытаясь ее отвлечь, я быстро спросила:

– Вы не знаете, чья это собака?

– Где?.. А-а, эта… Это ничья. Она появилась здесь, на площади, примерно месяц назад. Хозяин аптеки ее подкармливает. Мы пытались ее поймать, но она от нас удрала. Впрочем, она не агрессивна – не кусается и даже не лает. Просто ей, похоже, не хочется, чтобы ее изловили и отправили в приют.

Поблагодарив миссис Шипли, я села за руль. Кло открыла дверцу с пассажирской стороны, но прежде чем она успела сесть, пес сорвался с места и одним прыжком оказался внутри. Усевшись на ее место, он посмотрел на меня чуть ли не с человеческой ухмылкой.

В первое мгновение я была ошарашена. Первым моим побуждением было прогнать пса, вторым – окликнуть миссис Шипли, чтобы она своими глазами посмотрела на странное поведение собаки, которую, по ее словам, было невозможно поймать, но библиотекарша уже успела скрыться за дверями муниципалитета. Что касалось Кло, то ее выходка дворняги только рассмешила.

– Похоже, он хочет ехать с нами! – воскликнула она. – Можно, Вив?..

В ее голосе было столько искренней радости и мольбы, что я не решилась сразу ей отказать. Стараясь выиграть время, я посмотрела на пса, который совершенно точно ухмылялся, и наконец сказала:

– Сделаем так: пока возьмем его с собой и постараемся найти хозяев… Ну а там будет видно. Обещаю, что в собачий приют я его не отдам.

Губы Кло чуть заметно дрогнули, словно она старалась скрыть улыбку.

– В первую очередь нам придется сводить его к ветеринару, чтобы убедиться, что он здоров и что ему не вставлен электронный чип с данными владельца. Потом надо будет повесить объявления с фотографиями на случай, если владелец его разыскивает. И если хозяин так и не отыщется, тогда…

Кло едва не подскочила от радости, но сдержалась, не желая показывать, сколь многого она ждет от моего «тогда».

– Я поняла, Вив, – кивнула она и… полезла на заднее сиденье, очевидно, полагая, что «песику будет удобнее спереди». Возможно, впрочем, Кло просто боялась, что если мы начнем пересаживать нашего нежданного пассажира назад, он может испугаться и удрать, и тогда никакого «тогда…» уже не будет.

По дороге домой я рассказала Кло о Снежке – о том, как сильно мой брат любил свою собаку, как он о ней заботился и какой она была умной. Но все время, пока я говорила, я продолжала ощущать у себя на запястье тяжесть часов на серебряном эмалевом браслете, а выгравированные на их задней крышке слова буквально жгли мою кожу.

«Я буду любить тебя вечно»…

Глава 33

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 1986

ДНЕВНИК

Ну вот, я снова дома. Порой мне даже кажется, что куда бы я ни направилась, по какой бы дороге ни пошла, в конце концов она непременно приведет меня в штат Миссисипи, к старой желтой усадьбе, в которой я выросла. Наверное, в этом отношении люди похожи на птиц, у которых в голове есть свой особый компас. В сердце каждого человека тоже есть свой компас, который снова и снова приводит нас домой, пусть и ненадолго.

Я возвращалась в Индиэн Маунд уже несколько раз, чтобы повидать Томми. Мой сын должен знать, что я по-прежнему люблю его, хотя и не могу быть с ним постоянно, и что я оставила его с Бутси только потому, что знала: так будет лучше для него. Моя мать, дядя Эммет и Матильда действительно заботятся о нем гораздо лучше, чем могла бы я. Когда я увидела, как Томми играет во дворе со Снежком, я просто почувствовала, что поступила правильно. Как ни парадоксально это звучит, но, оставив сына с Бутси, я доказала, что могу быть ему хорошей матерью.

Характер у Томми отходчивый, и это хорошо. Он не сердится на меня за то, что я уезжаю, не злится, когда меня долго нет. Когда я бываю дома, он старается вести себя хорошо: разговаривает вежливо, за обедом не кладет локти на стол, не шумит, когда я отдыхаю, и делает много других вещей, которым научила его Бутси. Но я знаю – он ведет себя так, потому что надеется, что тогда я не уеду. И еще я знаю, что в глубине души Томми уверен: в нем есть что-то плохое – какой-то изъян, из-за которого мне каждый раз хочется снова от него уехать. Что бы я ему ни говорила, он продолжает так считать, и все же, когда я возвращаюсь, Томми первым выбегает мне навстречу. Кажется, даже Снежок бежит медленнее, чем он. Мой сын бросается мне на шею и обнимает так крепко, как будто я отсутствовала целую вечность… или как будто он точно знает, что я опять приехала ненадолго. Собственно говоря, в этом последнем он совершенно прав. Так было всегда и будет, наверное, еще очень долго, хотя я по-прежнему надеюсь, что настанет день, когда я сумею преодолеть свою «бродячую болезнь», как называет ее Бутси, и пробуду со своим сыном достаточно времени, чтобы убедить его: я уезжаю вовсе не из-за него.

А вот возвращаюсь – к нему.

И вот я вернулась. Мне сорок один год, и я снова беременна. Томми я родила десять лет назад и с тех пор ни разу не залетала. Мне даже начало казаться, что я больше не смогу иметь детей, должно быть, поэтому я и потеряла осторожность.

Майкл умер пять лет назад. От передозировки «герыча». Мы были вместе до самой его смерти: ночевали в парках и сараях, брались за случайную работу, подворовывали, а если украсть не получалось, то добывали еду из мусорных контейнеров. Время от времени я ездила навестить доктора Келли и его жену, и каждый раз Долорес давала мне деньги на билет до дома. Я никогда не тратила их ни на что другое – именно благодаря этим деньгам мне и удавалось видеться с Томми. Но и обходиться без кайфа я не могла и поэтому снова пускалась в путь. Томми плакал, когда я уезжала; звуки его рыданий преследовали меня все время, пока автобус тащился через всю страну до Западного побережья, и стихали, только когда мне удавалось снова вмазаться или ширнуться.

После того как Майкл умер, я хотела вернуться к Келли, которые готовы были принять меня и даже дать работу. Но они бы захотели, чтобы я оставила наркотики, а это было мне уже не по силам. Разочаровать доктора и его жену я боялась куда больше, чем разочароваться в себе, поэтому я поехала на ранчо. Там мне выделили участок земли в саду и велели выращивать овощи.

Я никогда не любила возиться с землей и старалась пропускать мимо ушей ту агрономическую ахинею, которой пичкала меня Бутси, но каким-то образом необходимые сведения все же задержались в моей памяти. А может, у меня с рождения был талант, который позволял мне выращивать то, что не удавалось другим. Как бы там ни было, именно овощи с моего огорода парни чаще всего возили продавать на ближайший фермерский рынок, когда коммуне требовались наличные. А главное, выращенные мною урожаи были первым, что я сделала для себя и что не закончилось катастрофой, так что я даже немного гордилась своими успехами.

Но какое-то время спустя я поняла, что беременна. Конечно, я могла остаться на ранчо, но это означало бы, что у моего ребенка было бы несколько матерей и несколько отцов. Но я этого не хотела, потому что с самого начала – чуть не с первого дня – твердо знала, что у меня будет девочка. Это было ощущение, предчувствие, шестое чувство, что хотите! – и тем не менее я ни секунды не сомневалась, что не ошиблась. Мне не нужен был доктор, не нужны были никакие исследования – я просто знала, и все. Пожалуй, я бы назвала это инстинктом матери, если бы не знала твердо, что никакого материнского инстинкта у меня быть просто не может.

Доктор Келли давно собирался уйти на покой, но Долорес продолжала твердить, что в их доме мне всегда будут рады. Она даже приглашала меня приезжать с детьми – уж больно ей хотелось на них посмотреть. Знать, что на Западном побережье у моих детей есть кто-то, кто их любит и готов позаботиться о них, если со мной что-нибудь случится, было приятно, и все же в глубине души я знала, что растить моих сына и дочь лучше всего на ферме близ Индиэн Маунд, штат Миссисипи. Жаль только, что я не понимала этого, когда была моложе.

Существовали и семейные традиции. Я всегда считала их смешными, нелепыми и пустыми, но теперь, зная, что у меня будет девочка, я торопилась домой. Я хотела, чтобы моя дочь родилась в большой черной кровати, где когда-то появилась на свет и я, а еще раньше – Бутси. Моя дочь не должна была нарушать эту традицию, поэтому я отправилась к Долорес и попросила позвонить Бутси. Так и получилось, что, когда мне пришло время рожать, я оказалась дома.

Бутси, кстати, мне ни слова не сказала. Даже наоборот, она просто вне себя от счастья. Томми она любит всем сердцем, в этом можно не сомневаться, но девочка – это нечто другое. Особенное. Наверное, мы обе видим в ней наш второй шанс. Мы вырастим ее вместе и научим всему, что знаем, чтобы она не повторяла наших ошибок. Наверное, о чем-то подобном мечтает каждая мать, но наша ситуация сложнее, ведь моей крохе придется иметь дело с ошибками, которые до нее совершали несколько поколений женщин из семьи Уокер.

Бутси и я очень старались подготовить детскую к сроку – красили старую колыбель и лошадь-качалку, клеили обои и вешали на окна занавески, которые Матильда сшила сама. На занавесках вышиты вручную большие розовые бабочки – то есть действительно вручную, а не на машинке. Все уже было готово, когда Бутси устроила нам сюрприз – нарисовала на обоях крупных розовых бабочек. Я и не знала, что она умеет!.. Теперь мне остается надеяться, что я не ошиблась и что у меня действительно будет девочка… или мальчик, который не станет возражать против розового цвета.

Кроме того, Бутси надавала мне кучу полезных советов касательно детей – как их кормить, как купать, как укладывать. Сначала я удивлялась, откуда ей все это известно, но теперь я думаю – она всегда знала подобные вещи и всегда умела рисовать, просто раньше меня не особенно занимало, на что она может быть способна. Наверное, так часто бывает: трудно рассмотреть как следует то, что находится у тебя под носом, особенно если замечаешь только то, что хочешь замечать.

Едва ли не труднее всего оказалось выбрать для девочки подходящее имя. С Бутси мне советоваться не хотелось, потому что я знала – она все равно будет спорить и настаивать на своих вариантах. Потом я вспомнила, как в двенадцать лет я тайком читала «Унесенных ветром», – тайком, потому что Бутси считала эту книгу слишком фривольной для девочек в столь нежном возрасте, – и захотела назвать свою дочь Скарлетт. В том, что с Бутси случится припадок, когда она узнает, я не сомневалась, как не сомневалась в том, что она попытается меня отговорить, – и все же я рассчитываю ее переупрямить. Все женщины, которые когда-либо носили фамилию Уокер, умели настоять на своем, и я думаю, что у меня это тоже получится.

Сейчас до родов остается недели три, и я ужасно волнуюсь. Волнуюсь и жду. Особенно меня беспокоит будущее. Что, если чувство удовлетворения и довольства, которое я испытываю сейчас, не продлится долго? Что, если сразу после родов мои персональные демоны снова за меня возьмутся и мне опять захочется окунуться в забвение – не потому, что я в нем так уж нуждаюсь, а просто потому, что я к нему привыкла? Долорес говорит, что у меня зависимость. Но если это зависимость, как же я дважды смогла остановиться, когда поняла, что беременна? Так я ей и сказала, но Долорес только улыбнулась и ответила, что женщины способны на многое ради детей. Она, мол, знала одну мамочку, которая смогла приподнять школьный автобус, чтобы вытащить из-под него своего ребенка.

Но я по-прежнему ничего не знаю точно. И не узна́ю, пока не родится моя дочь. Я уже люблю ее всем сердцем, люблю так же сильно, как и ее брата. Я знаю, что буду любить ее всегда. Не знаю я только одного: хватит ли у меня сил, чтобы остаться с ней и с Томми надолго. Или, наоборот, – смогу ли я любить их настолько, чтобы однажды снова оставить их с Бутси?..

Глава 34

Аделаида Уокер Боден-Ричмонд. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 1926

Дожди зарядили еще в конце мая. Темные тучи затянули все небо, так что казалось, будто мы оказались на дне большой корзины, накрытой серым платком. Не проходило буквально ни одного дня, чтобы из туч не полило. Прогнозы «Фермерского альманаха» тоже были неутешительными, и дядя Джо с Джоном частенько поглядывали на небо и качали головами. Борозды в наших полях превратились в поблескивающие тусклым серебром ручьи, которые тянулись до самого горизонта, а это означало, что на хороший урожай надеяться не стоит.

Надо сказать, однако, что погубленные посевы заботили нас далеко не в первую очередь. Инженеры-гидрологи, приезжавшие обследовать ближайшую к нам дамбу в Гринвилле и других местах, утверждали, что все в порядке и бояться не стоит, но дядя Джо считал иначе. Он вообще не особенно доверял тем, кто, по его словам, «в жизни куста хлопка не вырастил», поэтому уверения инженеров на него совершенно не подействовали. Дядя Джо утверждал, что за всю жизнь он никогда не видел такого дождя – и его отец тоже не видел, а значит, жди беды. Джон пытался его успокоить; он говорил, что, сколько на небо ни смотри, на погоду мы все равно повлиять не можем, но дядя продолжал тревожиться. Однажды я слышала, как он сказал кому-то из соседей: «Если старуха Миссисипи разбушуется, никакие дамбы ее не удержат, и нам всем придется поучиться плавать». Прозвучало это довольно внушительно (да и то сказать, дядя пользовался в городе большим авторитетом и как удачливый фермер, и как бюро погоды), однако я не особенно испугалась, да и отвратительную погоду я едва ли замечала. Я снова была в положении, и тетя Луиза твердо решила, что на этот раз я просто обязана родить здорового, толстого ребенка, и лучше – девочку.

Я-то с самого начала знала, что будет девочка, просто почувствовала – и все, однако первые два – два с половиной месяца таилась, из чистого суеверия боясь поделиться с кем-то своей радостью. Мне казалось, что, произнеся заветные слова вслух, я могу снова разбудить слепую, темную силу, которая отняла у меня моих первых малышей. Поэтому я молчала как рыба – даже Джону я ничего не сказала, и только тетя Луиза сразу догадалась, что́ со мной происходит. У тебя в глазах, сказала она, снова появился тот самый свет, который я в последний раз видела накануне Праздника урожая, так что не пытайся меня обмануть. Ступай-ка ты лучше, голубушка, в постель да полежи, а я принесу тебе травяного чаю.

Она действительно отправила меня в постель, переселила Джона в одну из гостевых спален и послала за доктором. Мне не хватило духу признаться ей, что Джон каждую ночь все равно приходил ко мне в комнату и спал в одной кровати со мной, положив руку мне на живот. По утрам, когда я просыпалась, его уже не было, но подушка рядом все еще хранила его тепло.

Время шло, и я все чаще ловила себя на том, что думаю о матери. Теперь я понимала, что в жизни каждой женщины бывает такой период, когда ей очень нужна мама. Моя собственная мать предпочла спрыгнуть с моста, и чисто теоретически я могла бы обвинить ее в том, что она меня бросила. Но, глядя на ситуацию с практической точки зрения, я не могла не признать, что ее поступок все-таки обернулся добром, поскольку после ее смерти я оказалась на попечении тети Луизы, любившей меня именно так, как, по моему мнению, могла бы любить меня только родная мать.

Итак, я целыми днями лежала в постели и слушала, как барабанит по крыше бесконечный дождь. Монотонный ритм, который выбивали по жести водяные капли, убаюкивал лучше всякой колыбели, и я частенько задремывала даже среди дня, хотя раньше никогда себе такого не позволяла. Кроме того, я много читала или болтала с Джоном, с тетей Луизой или с Сарой Бет, которая время от времени приезжала к нам из своего Ньюкомб-коллежда. Именно Сара снабжала меня новыми книгами, которые она покупала в Новом Орлеане или брала у матери. Зайн Грей, Эдит Уортон, Синклер Льюис и другие поселились у меня в комнате, составляя мне компанию, когда тетя или Джон были заняты. Сара Бет ухитрилась даже достать для меня экземпляр запрещенного «Улисса», и надо сказать, что я почти сразу поняла (хотя ни за что не призналась бы в этом Саре), почему этот роман был признан порнографическим. Впрочем, несмотря на это, «Улисс» мне понравился, как нравились любые книги, способные расширить мой кругозор, обогатить мой крошечный жизненный опыт и помочь мне хотя бы в воображении вырваться из четырех стен, в которых мне предстояло пребывать еще довольно долго.

Время от времени я начинала переживать за свой огород и цветы, которые я вынужденно оставила на попечении заботливых, но не слишком умелых в этом отношении рук тети Луизы. С моей стороны это было глупо, поскольку я могла не сомневаться, что, вне зависимости от наличия или отсутствия способностей к садоводству и огородничеству, тетя станет ухаживать за моими растениями не хуже, чем за мной, будет их холить и лелеять, потому что она любила меня, а значит – любила все, что люблю и я.

Как-то я задремала сразу после того, как тетя Луиза унесла поднос с остатками моего довольно раннего ужина и опустила жалюзи, чтобы меня не беспокоил свет, хотя из-за сплошных облаков на улице и так было довольно темно. Не знаю, сколько я проспала, когда замок на моей двери щелкнул и повернулся. Открыв глаза, я увидела перед собой Сару Бет и улыбнулась подруге, которая выглядела очаровательнее, чем когда-либо.

– Извини, если я тебя разбудила, – извинилась она, что было на нее совершенно не похоже. – Твоя тетя сказала, что ты отдыхаешь, но разрешила посидеть с тобой, пока ты не проснешься.

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня (я почувствовала исходящий от нее запах табака и спиртного), потом помогла мне сесть и, взбив как следует подушки, подсунула их мне под спину.

– Ничего страшного, – сказала я и улыбнулась. – В последнее время я сплю даже слишком много, поэтому я рада любому, кто меня разбудит. Расскажи-ка скорее, как твои дела и как тебе удается выглядеть столь очаровательно в такой паршивый день?

Сара Бет порозовела, потом на губах ее появилась таинственная улыбка, и я подумала – вот сейчас она расскажет мне о том, что они с Уилли наконец-то решили объявить о своей помолвке. Подруга, однако, промолчала, и я снова удивилась. Она определенно выглядела довольной, но почему тогда она не хочет ничего мне рассказывать?

– Нет, это ты расскажи, как твои дела, – проговорила Сара Бет. Голос ее звучал бодро, почти весело, но, заглянув ей в глаза, я заметила в них что-то такое, что затруднилась бы назвать.

– У меня все нормально, и у ребенка, кажется, тоже. Доктор Одом говорит, что, если все будет нормально, рожать я буду в конце сентября. То есть мне придется еще целых три месяца валяться в постели, представляешь?

Сара Бет вздрогнула от показного ужаса.

– Кошмар! Я бы так не смогла! Три месяца лежать и ничего не делать! Это же помереть можно со скуки.

– Раньше я тоже так думала, но… На что только не пойдешь ради ребенка! Даже если он еще не родился…

Сара Бет посмотрела на меня так, словно я только что прочла ее мысли, и снова вздрогнула – и на сей раз она, похоже, не притворялась. С ней что-то происходило, но я подумала, что всему виной спиртное, запах которого я уловила в самом начале. Между тем Сара Бет вскочила и принялась мерить шагами мою комнату, то хватая с полок фотографии, то задерживаясь возле полок, чтобы прочитать названия на корешках книг, но мне вдруг показалось, что на самом деле она ничего этого не видит – ни книг, ни фотографий, ни самой комнаты. Наконец Сара остановилась напротив трельяжа и, глядя на свое отражение в зеркале, спросила:

– Ты умеешь хранить секреты?

– Конечно, – ответила я. – Разве я когда-нибудь тебя выдавала?

Я следила за ней в зеркале и увидела, как по ее губам снова скользнула легкая таинственная улыбка.

– Так вот, Ади, я влюбилась!

Я резко вдохнула воздух, но прежде чем я успела спросить – в кого, Сара Бет поднесла палец к губам.

– Тс-с! Тише. – Она шагнула в сторону и опустилась в кресло, которое тетя поставила рядом с моей кроватью специально для гостей.

– Расскажи мне, как это бывает.

– Что именно?

– Ну, каково это – чувствовать, как внутри тебя растет ребенок. – Сара Бет слегка надула губы. – Мы с тобой давно дружим и всегда все делали вместе… Это просто нечестно, что ты вот-вот станешь матерью, а я – нет. А мне, может, тоже хотелось бы пережить что-то в этом роде.

Ее слова удивили меня по-настоящему. Я отлично помнила, что даже в детстве Сара Бет не особенно любила играть ни в куклы, ни в дочки-матери, ни в поваров. Чисто девчоночьи игры, в ходе которых нам – пусть только в воображении – приходилось становиться матерями или домашними хозяйками, ее совершенно не привлекали. Я знала, что ее мать очень хотела иметь ребенка, но после того, как на свет появилась Сара Бет, миссис Хитмен, по-видимому, сочла свой долг исполненным и с легким сердцем передала все обязанности по воспитанию дочери многочисленным няням, боннам и гувернанткам, которые Сару окончательно избаловали. К роли красавицы и богатой невесты, блистающей на балах и приемах, ее, может быть, и готовили, но к роли жены и матери – нет.

– Ты вот учишься в колледже без меня, – заметила я, но Сара Бет замахала на меня руками.

– Что ты, что ты, это совсем другое! Колледж – тьфу! Ерунда! Ты и человек, которого ты любишь и с которым была близка, – вот что главное. А если вы вместе создали и теперь растите новое живое существо…

Я никогда не обсуждала с Сарой наши с Джоном отношения, поэтому ее последние слова заставили меня покраснеть от смущения, но она ничего не заметила. Наклонившись вперед, он снова сказала:

– Ну расскажи же мне, что ты чувствуешь?..

– Это… это не так просто передать словами, – ответила я и прижала ладони к своему распухшему животу. – Я чувствую себя так, словно… словно Рождество и мой день рождения наступили одновременно, и это… это просто чудесно!

Я посмотрела на свои руки. Пальцы в последнее время сильно отекали, поэтому колец я больше не носила, но часы на синем эмалевом браслете всегда были у меня на запястье. Сейчас они чуть-чуть выглядывали из-под рукава ночной рубашки, и я инстинктивно прикрыла их ладонью – мне не хотелось, чтобы Сара их увидела. Она могла снова попросить их поносить, а я была не в силах расстаться с ними именно сейчас. Мамины часы с гравировкой служили мне единственным утешением в дни, когда Джон задерживался на работе и мне приходилось ждать его возвращения.

А Джон в последнее время задерживался все чаще и возвращался домой все позже. Он по-прежнему работал на Анджело Берлини, и надо сказать, что это занятие не только отягощало его совесть, но и отнимало у него уйму времени. Днем Джон в лавке мистера Пикока почти не бывал; возвращался он туда только за час-полтора до закрытия, а потом допоздна сидел в своей мастерской. Однажды, когда я чувствовала себя не очень хорошо, я не сдержалась и спросила, зачем он торчит там каждый день, и Джон ответил, что обещал одному приятелю изготовить достойный подарок для его жены. Мне очень не понравилось, что из-за какой-то посторонней женщины я почти не вижу своего Джона, поэтому от дальнейших расспросов я воздержалась, хотя мне, конечно, было любопытно узнать, что это за подарок и кому именно он предназначался.

– В общем, я чувствую себя цыпки-дрипки, – добавила я, воспользовавшись новомодным выражением, которое я слышала от самой Сары (а она, в свою очередь, подцепила его в колледже). Мне хотелось немного развеселить подругу, которая выглядела слишком серьезной (что для нее было как минимум необычно), а заодно – отвлечься от мыслей о Джоне и о его поздних возвращениях.

Но мои усилия пропали втуне. Сара Бет даже не улыбнулась, так что поначалу мне даже показалось – она вовсе не слышала, что́ я сказала. Потом снаружи полыхнула молния, загремел гром, и пол в комнате чуть заметно затрясся.

– А ты его чувствуешь? – негромко спросила Сара.

Я кивнула.

– Только не его, а ее. Я знаю, у меня будет девочка. Когда я пою, у меня в животе… как будто скачет маленькая лягушка. Я думаю, она уже пытается танцевать, хотя еще даже не родилась.

– Откуда ты знаешь, что будет именно девочка?

Я улыбнулась.

– Просто знаю – и все. К тому же я часто вижу ее во сне, мою маленькую девочку. Конечно, я была бы рада, если бы у меня родился мальчик, похожий на Джона, но девочка лучше. Да и тете Луизе наверняка больше хочется девочку, чтобы ее баловать, шить для нее красивые платьица и покупать сладости. Ну а по большому счету, – добавила я небрежно, – никакой проблемы тут вообще нет. Следующий будет мальчик, это точно.

За окном снова сверкнуло, и лампа на моем ночном столике замигала и погасла. Сара Бет наклонилась ко мне, и я увидела, как лихорадочно блестят в полутьме ее глаза.

– А что ты чувствуешь, когда она шевелится? На что это похоже?

Я на секунду задумалась – меня еще никто не просил описать, что я чувствую.

– Это очень похоже на то, как сомики тыкаются тебе в ноги, когда ты купаешься. Правда, именно из-за этого я всегда боялась заходить в воду, но сейчас мне совсем не страшно, потому что я знаю, что это такое.

Сара Бет скользнула по моему укрытому простыней куполообразному животу, потом снова заглянула мне в глаза.

– Спой что-нибудь, ладно? Пусть она потанцует.

На мгновение я задумалась, но потом вспомнила песню, которую исполняли четверо негров на Празднике урожая. Она показалась мне самой подходящей, и я тихонько запела:

– Свети, сияй, Луна урожая, // мне и любимой // путь освещая.

Почти сразу я ощутила внутри легкие толчки и, взяв Сару Бет за руку, прижала ее ладонь к своему животу. Едва почувствовав первый удар, она испуганно отдернулась, но почти сразу вернула руку на место. Некоторое время она как зачарованная прислушивалась к легким толчкам, потом откинулась на спинку кресла. Ее взгляд беспокойно метался по сторонам, и я подумала, что она ищет свою сумочку, в которой обычно носила фляжку с виски или джином, но потом вспомнила, что, когда Сара вошла, никакой сумочки при ней не было.

Наконец ее взгляд в очередной раз остановился на моем лице. Свет так и не зажегся, но мне вдруг показалось, что в ее глазах я вижу… страдание.

– Я все-таки спросила у мамы… – сказала она, глядя на меня в упор.

– О чем? – уточнила я, подумав, что, возможно, задремала и пропустила какую-то часть нашего разговора.

– Почему моего имени нет в семейной Библии. Помнишь, мы ходили на старое кладбище и видели там детские могилы? Ты тогда сказала, что если это мои братья и сестры, они должны быть записаны в семейной Библии…

Я кивнула. Я хорошо помнила тот день – как и день моей свадьбы, когда Сара Бет и Анджело Берлини о чем-то говорили на погосте за старой методистской церковью. Тогда я не придала этому особого значения, но сейчас мне пришло в голову, что стояли-то они как раз напротив тех старых могил.

– Ты все время говорила, чтобы я спросила у мамы, – продолжала Сара Бет, – но я как-то… не решалась. А потом ты перестала мне напоминать… почему? Почему ты перестала?

Я покачала головой. Я и в самом деле не знала, что на это ответить.

– Наверное, я решила, что тебе самой не очень хочется знать ответ на этот вопрос, – проговорила я наконец.

Ее взгляд посуровел.

– Это… звучит немного странно, ты не находишь?..

Я пожала плечами:

– Почему – странно? Я сама тоже никогда не спрашивала, почему моя мама покончила с собой. При мне об этом никто не говорил, словно… словно я по какой-то причине не должна была этого знать. Вот я и не спрашивала – боялась, что мама могла покончить с собой из-за меня, из-за того, что я не была ей хорошей, послушной дочерью, которой она могла бы гордиться. Или что она не стала менять свое решение, потому что я не любила ее достаточно сильно. Теперь я рада, что не спросила… Не думаю, что хоть один человек смог бы дать мне правильный ответ. И даже если бы я такой ответ получила, я бы все равно не смогла его понять. Теперь я, наверное, смогла бы разобраться, потому что я выросла и к тому же сама вот-вот стану матерью, но тогда…

– Ну и что ты думаешь теперь? – Сара Бет как-то по-особенному выделила последнее слово. – Как ты представляешь ее поступок с высоты своего нынешнего… положения?

– Теперь я думаю, мама поступила так, потому что она думала – так будет лучше для меня. Себя она считала привидением, тенью, человеком, который давно умер, но по какой-то причине остался не похоронен. Конечно, я ничего не знаю наверняка, но могу догадываться, что она очень тосковала по папе, и эта тоска понемногу вытянула из нее все, что́ в ней было живого. Одиночество и тоска разъедали ее душу и разум, как рак разъедает тело, так что умерла она задолго до того, как ноги привели ее к мосту через Таллахатчи. И теперь, после того как я встретила Джона, я хорошо ее понимаю.

Мой взгляд упал на тарелку, стоявшую на ночном столике рядом с кроватью. На ней лежали яблоко и нож. Их принесла тетя Луиза на случай, если я проголодаюсь. Яблоко было довольно жестким, а нож – острым, поэтому при попытке отрезать кусочек я сразу порезалась. Нажимать на нож раненым пальцем было больно, поэтому яблоко осталось почти нетронутым, да и есть мне, честно говоря, совсем не хотелось. Дело было в другом… Я представила, как тетя поднимается ко мне в спальню, чтобы принести мне поесть, чтобы взбить мне подушки или накрыть меня одеялом, если мне вдруг станет холодно. Сколько я себя помнила, ей всегда удавалось угадать, в чем я нуждаюсь, задолго до того, как я сама это осознавала. Мы никогда не говорили на эту тему, но я подозревала, что тете всегда хотелось иметь собственную дочь и что она, наверное, очень расстраивалась, когда так и не смогла забеременеть после того, как родила Уилли. И только сейчас я поняла, что неисповедимая судьба свела меня и тетю, чтобы каждая из нас заполнила зияющую пустоту в душе другой.

– Я уверена, – продолжала я, – мама считала, что тетя Луиза сможет стать для меня именно такой матерью, какая мне нужна, – гораздо лучшей, чем была моя родная мать, которая уже не могла сражаться со своей болезнью. Но я знаю, что она любила меня всеми силами, которые у нее еще оставались.

Я замолчала и только смотрела на Сару Бет. Мне казалось, подруга должна понять – я буду молчать до тех пор, пока она не расскажет, что́ ответила мать на ее вопрос о семейной Библии. И в конце концов Сара Бет заговорила:

– Те пятеро младенцев, имена которых мы с тобой видели на могильных камнях и в Библии, действительно мои братья и сестры. Все они умерли через считаные дни после рождения. Врачи не могли объяснить маме, в чем дело, и она продолжала свои попытки до тех пор, пока один доктор, самый главный, не сказал ей, что все бесполезно и что она только погубит себя…

– Но потом, десять лет спустя, она родила тебя! – не выдержала я. – Значит, тот умный доктор ошибся?

Сара Бет недобро сощурилась.

– Не совсем.

После этого мы обе долго молчали. Дождь барабанил по крыше, стучал в окно, и этот звук неожиданно показался мне похожим на голоса всех этих мертвых младенцев. Потом я подумала о трех своих малышах, которые так и не появились на свет, и о том, как мне повезло, что я забеременела снова и что на этот раз я смогу родить. Во всяком случае, своего четвертого ребенка – свою дочь! – я уже носила дольше, чем всех остальных, и это казалось мне хорошим признаком.

Но что имела в виду Сара Бет, когда сказала, что врач «не совсем» ошибся? Через минуту я это узнала.

– За год до моего рождения мама поехала в Новый Орлеан, чтобы пожить у родных и заодно показаться еще одному врачу, поскольку ей что-то нездоровилось. Так, во всяком случае, она сказала своим здешним знакомым. На самом деле в Новом Орлеане она отправилась в приют для одиноких матерей. Его содержали те же монахини, которые когда-то учили ее грамоте, и у мамы были там хорошие связи. Именно там она нашла меня… Когда мама вернулась в Индиэн Маунд, она сказала всем, что я – ее настоящий ребенок и что я выжила потому, что в Новом Орлеане врачи лучше.

– Ну хорошо, – проговорила я, несколько ошеломленная услышанным. – Но почему твои родители все-таки не вписали твое имя в семейную Библию? Ведь ты все равно их дочь… такая же родная, как если бы миссис Хитмен родила тебя на самом деле!

Сара Бет слабо улыбнулась.

– Ты будешь смеяться, но именно такой вопрос я задала маме. – Она протянула руку и взяла со столика яблоко. – Мама ответила, что просто забыла, но мы обе отлично знаем, что моя мать за всю свою жизнь не забыла и не упустила из вида ни одной мелочи.

Я с некоторым страхом следила за тем, как Сара Бет вертит в руках нож, пробуя лезвие кончиком пальца.

– Осторожней, он очень острый. Я уже порезалась, – предупредила я и показала подруге пострадавший палец, который я завязала платком. На платке уже проступило крошечное пятнышко крови, которая в полутьме казалась черной.

Сара Бет положила нож на колени и наклонилась ближе.

– Дай посмотреть.

Ее просьба не особенно меня удивила. Насколько я помнила, Сара Бет всегда питала нездоровый интерес к крови и смерти – к раздавленным лягушкам, к канюкам, сидящим на тушах павших животных, и к тому подобным вещам. Однажды зимой она потащила меня с собой в болота, которые, к счастью, частично пересохли, чтобы посмотреть на дохлого кабана, над которым, словно указательный знак, кружились падальщики. Когда мы добрались до места, мне пришлось отвернуться, чтобы не видеть, как канюки и мухи сражаются друг с другом за кусочки темно-красного сырого мяса, но Сара Бет смотрела на это как зачарованная. Мне удалось увести ее оттуда, когда солнце уже почти село, да и то только потому, что даже Сара побаивалась бродить по болотам после наступления темноты.

Я развернула платок, и Сара Бет, держа мою руку двумя пальцами, поднесла ее поближе к глазам, словно она была хирургом и собиралась наложить на мою рану швы.

– Порез неглубокий, – сказала она деловито. – Просто он свежий и поэтому выглядит не очень хорошо, но к завтрашнему утру он уже начнет подживать. – С этими словами она с силой сжала мой палец, и из ранки выкатились две большие капли крови. Мне было больно, и я попыталась отдернуть руку, но Сара держала крепко. Еще несколько секунд она смотрела, как кровь стекает по моему пальцу, и только потом отпустила.

– Вот, гляди… – проговорила она, словно не заметив, что сделала мне больно. С этими словами Сара Бет взяла нож и вонзила его острый кончик себе в палец. За окном снова сверкнула молния, и тут же, как по команде, включилась настольная лампа. В ее желтоватом свете я увидела рубиновую каплю, сбегавшую по бледной коже.

Сара Бет уронила нож на пол.

– Видишь? – спросила она и сунула раненый палец мне под нос. – Видишь?!

Я оттолкнула ее руку в сторону. Я не понимала, чего Сара Бет от меня хочет.

– Что я должна увидеть? – спросила я, начиная закипать. Красные капли падали на мою кровать и расплывались на простыне.

– Моя кровь… Она такого же цвета, как у тебя.

Я сунула свой палец в рот и почувствовала на языке медный привкус.

– Естественно, – сказала я сердито. – С чего бы ей быть другого цвета?

Не отвечая, Сара Бет встала с кресла и отошла к окну. Некоторое время она смотрела на ползущие по стеклу капли дождя, который продолжал лить из низких туч, потом сказала:

– Скорей бы он прекратился, этот мерзкий дождь. Из-за него я не могу опустить верх на своем автомобиле.

Я подумала о десятках фермеров, которые из-за дождя потеряют свой урожай и понесут огромные убытки, но вслух ничего не сказала. Сара Бет всегда думала в первую очередь о себе и любое событие оценивала лишь с той точки зрения, хорошо это будет для нее или плохо.

– Помнишь тех ужасных людей на Празднике урожая? – снова спросила Сара.

– Ты имеешь в виду Леона и Вельму?.. Ну тех, которых мы видели раньше на плантации Эллиса?

Она кивнула и продолжала глядеть в окно.

– Они – родственники Матильды и Берты, – сказала я.

Сара Бет медленно повернулась ко мне, и губы ее дрогнули.

– Они… приходятся Матильде… родней?

Я кивнула. Я была очень довольна, что мне удалось удивить подругу. Это случалось довольно редко – обычно именно Сара Бет знала все обо всех – и во всех подробностях.

– Ну да… Леон и Вельма – вроде как муж и жена, только они не зарегистрированы официально, потому что закон запрещает межрасовые браки. Так мне сказал Джон.

Сара снова отвернулась к окну. Тени дождевых капель, усеявших стекло снаружи, ползли по ее лицу как слезы.

– Ты помнишь, чт́о тогда сказала эта женщина… Вельма? Что я – вертихвостка и что я ничем не лучше их?!

Я нехотя кивнула. Сейчас в голосе Сары Бет не было раздражения или досады, одна лишь холодная злоба и вызов. Совершенно некстати мне вспомнилось, что «вертихвосткой» назвал Сару Бет и Чаз Дэвис на моей свадьбе, но почему? Этого я тоже не знала.

– Как ты думаешь, почему она так сказала?

Я никогда не видела Сару Бет такой, не помнила, чтобы она пыталась докопаться до причин того, чего не понимает. Обычно она поступала совершенно наоборот, с великолепной небрежностью отмахиваясь от всего, в чем не могла разобраться, и продолжала жить в свое удовольствие.

– Наверное, она тебе просто завидует, – сказала я, постаравшись говорить как можно мягче. Так всегда делала тетя Луиза, когда сообщала мне что-то такое, что могло меня огорчить. Именно таким голосом – сочувственным и ласковым – она рассказала мне, как десятник дяди Джо старый Саул, чьи карманы всегда были набиты карамелями, леденцами на палочке и сахарными тянучками, погиб под колесами хлопкового фургона, когда запряженный в него мул чего-то испугался и понесся вперед не разбирая дороги. Тетя Луиза, вероятно, думала, что тон ее голоса может как-то смягчить удар… Он ничего не смягчил, но именно таким голосом я заговорила сейчас с Сарой.

– Да, завидуют… У твоих родных много денег, и тебе не надо беспокоиться, что ты будешь есть завтра. Ты живешь в большом доме, носишь красивые платья, ездишь на собственном автомобиле, а у Вельмы ничего этого нет.

Она кивнула, словно пытаясь убедить самое себя.

– Сначала я тоже так подумала, но… – Она повернулась к окну спиной, шагнула вперед и широко улыбнулась. – Ох, извини, Ади, я тебя, наверное, утомила. Я, пожалуй, пойду, а ты отдыхай…

Усталой я себя не чувствовала, но мне почему-то хотелось, чтобы Сара поскорее ушла, поэтому я с готовностью подставила щеку. Сара Бет расцеловала меня и, помахав на прощание рукой, быстро пошла к двери.

– Сара!..

Она обернулась с видом ребенка, которого застигли, когда он запустил руку в сахарницу.

– Что?

– Ты ведь так и не сказала, в кого ты влюбилась. Это Уилли, да?..

Она покачала головой.

– Тс-с… Это секрет!

Я нахмурилась. У нас никогда не было секретов друг от друга.

– Но мне-то ты можешь сказать! Я никогда тебя не выдам. – Я вспомнила о Матильде и Чазе, о том, как Матильда боялась, что Роберт может что-то узнать, и не без гордости подумала, что уж этот-то секрет я унесу с собой в могилу.

– Я знаю, но… Просто мне пока не хочется ни с кем делиться моей тайной. Это как съесть весь пирог вместо одного кусочка, понимаешь?..

Я пристально взглянула на Сару, пытаясь понять, что в ней изменилось и когда она успела стать другой. На мгновение мне почудилось, что в ее глазах горят опасные огоньки, но в этом не было ничего нового: такие же озорные огоньки я замечала в ее взгляде каждый раз, когда моя подруга задумывала очередную шалость, которая вполне могла закончиться поркой.

– Анджело Берлини помолвлен, – сказала я. – Мне бы не хотелось, чтобы ты страдала из-за мужчины, которого не можешь получить.

Сара Бет запрокинула голову назад и резко втянула воздух затрепетавшими ноздрями.

– Может, он и помолвлен, но он еще не женат.

Я села на кровати, собираясь засыпать ее вопросами, но Сара Бет уже взялась за дверную ручку. Еще раз махнув мне рукой, она шагнула в коридор и тихо закрыла дверь за собой, а я снова откинулась на подушки, прислушиваясь к стуку дождевых капель и размышляя о том, что́ я только что услышала. Потом мой взгляд упал на простыню и на два крошечных пятнышка на ней. Пятна слегка расплылись, соприкоснувшись краями, и стали похоже на маленькое сердце, нарисованное кровью.

Глава 35

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2013

Кло и я сидели в креслах-качалках на широкой передней веранде и смотрели на подъездную дорожку, ожидая появления Триппова «Форда». На коленях у меня лежала книга – историческое сочинение Кэрол Шипли. Время близилось к ужину, и из дома, где Кора и Кэрол-Линн накрывали на стол, доносилось позвякивание фарфора. Я уже почти привыкла обедать и ужинать из антикварных двухсотлетних тарелок, из которых ели несколько поколений моих предков, привыкла к тому, что за столом меня окружают многочисленные родственники, которые к тому же, не стесняясь, болтали буквально обо всем, но никогда – о чем-то серьезном. Эти трапезы разительно отличались от молчаливых обедов с Марком и Кло, которые порой нагоняли на меня такую тоску, что впору было удавиться. Впрочем, бо́льшую часть времени я была на таблетках, так что меня не особенно трогала безвкусная, диетическая пища. Не обращала я внимания и на то, что Кло постоянно отвлекается, чтобы прочесть или набрать эсэмэску, и что Марк либо читает газету, либо сам болтает по телефону со своими многочисленными пациентами и партнерами по гольфу.

Во времена моего детства за столом всегда было шумно и весело, поскольку Бутси постоянно приглашала к ужину друзей, знакомых или соседей. Я хорошо помню, с каким нетерпением я ждала вечера, ибо это было время, когда мы с Томми могли рассказать Бутси о наших делах и решить все наши проблемы (а надо сказать, что в промежутке между ветчиной и десертом самые сложные проблемы решались с поистине необыкновенной легкостью и быстротой). Так было до тех пор, пока не вернулась моя мать и я не начала есть на кухне с Матильдой.

И вот все опять изменилось. После того как я приехала в Индиэн Маунд, ужин снова стал для меня временем, которого я ждала с нетерпением, ждала каждый день. Казалось бы, простая вещь – трапеза в кругу семьи, однако именно она помогала мне прочно стоять на земле, хотя по временам я по-прежнему ощущала себя песчинкой в эпицентре урагана, в который превратилась моя жизнь. Наверное, именно вечерняя традиция, заложенная когда-то Бутси, подтолкнула меня позвонить Кэрри Холмс и пригласить ее к нам вместе с детьми. Впрочем, мой выбор пал на нее еще и по другой причине. Нужно было быть до крайности тупым или слепым, чтобы не видеть, что Кэрри и мой брат все еще любят друг друга. Вместе с тем мне было совершенно ясно, что, будучи предоставлены самим себе, они вряд ли когда-нибудь отважатся протянуть друг другу руку и будут, как прежде, обмениваться робкими взглядами с почтительного расстояния. А раз Томми боялся сделать первый шаг, за него это готова была сделать я.

– А как мы его назовем? – спросила меня Кло из своего кресла. Белый пес, которого мы подобрали в городе (или он подобрал нас), не отходил от нее ни на шаг, пока Кло не вошла в дом – да и то только потому, что я сказала обоим: в комнаты он будет допущен только после того, как мы искупаем его с шампунем от блох. Разумеется, пес никуда не убежал и терпеливо дожидался Кло у крыльца, куда она вынесла ему миску с водой и порцию сухого корма для собак, который мы купили по пути из города. Заодно мы приобрели ему ошейник, поводок и кучу других собачьих аксессуаров, которые, как сказала Кло, были нам совершенно необходимы.

– Я не знаю, можем ли мы как-то назвать его уже сейчас, – ответила я на ее вопрос. – Если он чей-то, значит, имя у него уже есть, а если мы будем звать его иначе, это может сбить его с толка.

Кло мрачно посмотрела на меня.

– На самом деле, – сказала она, – ты хочешь сказать, что не разрешишь мне его оставить. Так?

– Не забывай, ты живешь не здесь, а в Лос-Анджелесе, а твой отец несколько раз говорил, что не потерпит дома никаких животных, потому что от них бывают глисты и блохи, к тому же они грызут мебель и всюду разбрасывают свою шерсть. А еще Марк боится, что у него может быть аллергия.

Кло ненадолго задумалась.

– Но песик мог бы остаться здесь, с тобой. Когда я приеду тебя навестить, я с ним снова увижусь, и он мне обрадуется.

Ах, если бы только мир был устроен так просто, как представляется детям!

– Я тебя понимаю, – кивнула я. – Но ведь я и сама не знаю, как долго я здесь пробуду. Кроме того, еще неизвестно, разрешит ли тебе отец меня навещать.

Рука, которой Кло гладила пса по голове, замерла.

– Но ведь разрешил же он мне остаться с тобой сейчас! Значит, он и потом тоже будет разрешать…

Я чуть не выпалила, что ее отец – мстительный, самолюбивый придурок, для которого самый главный человек на свете – он сам. До сегодняшнего дня я понимала это недостаточно отчетливо, но только после того, как я перестала принимать «таблетки счастья», я сумела взглянуть на все, что произошло со мной за эти годы, трезво и под правильным углом. И только теперь мне стало ясно, до какой степени Марк мстителен и самолюбив. В последние несколько дней я не раз благодарила бога за то, что не помню всех подробностей нашего бракоразводного процесса, потому что от того, что я помнила, волосы у меня на голове вставали дыбом, а уши горели от стыда.

– Я не знаю, Кло. Честное слово, не знаю.

– Но ведь ты попросишь его, правда? Попросишь?! Ведь теперь у меня есть собака и сад, за которым надо ухаживать… Он не может меня не отпустить!

Я покосилась на нее, гадая, сознает ли Кло, что́ она только что сказала? Ведь если правильно интерпретировать ее слова, получится, что девочка только что призналась: ей здесь нравится, и она хотела бы вернуться. С другой стороны, Кло забыла включить в список того, «что у нее есть», меня… Но, быть может, девочка тоже не была уверена, что я останусь здесь надолго.

– Что ж, попробую с ним поговорить, – кивнула я. – Но имей в виду: первым делом мы должны отвести собаку к ветеринару, чтобы убедиться, что она не чипирована. Если нет, тебе придется напечатать и развесить на всех столбах объявления о том, что мы нашли такую-то собаку и просим хозяев откликнуться. – Я поглядела на пса. – Он хорошо воспитан, поэтому весьма вероятно, что хозяева у него есть и они его ищут.

Кло скрестила руки на груди и надулась.

– Они его просто не заслуживают, потому что он пропал уже больше месяца назад, а они его до сих пор не нашли. Наверное, не очень-то они и старались!

В дальнем конце подъездной аллеи мелькнул белый пикап Триппа. Через минуту он уже затормозил перед парадным крыльцом. Из раскрытых окон доносилась песня в стиле кантри – что-то о пиве, гитаре и девушках в ковбойских сапогах. Сам Трипп, отворив водительскую дверцу, помахал мне бутылкой чего-то, что, как я надеялась, было собачьим шампунем от блох, и, спрыгнув на землю, не спеша двинулся к дому. Остановившись перед крыльцом, он поставил ногу на нижнюю ступеньку и вежливо приподнял шляпу в знак приветствия.

– Добрый вечер, леди, рад видеть вас обеих в добром здравии. – Так и не надев шляпу, Трипп повесил ее на столбик перил. – Я позвонил лучшему ветеринару, какого я только знаю – моей сестре Клер… она, кстати, передает вам привет. Так вот, Клер сказала, что лучше всего вымыть вашего питомца вот с этим, – и лучше сделать это на улице. – С этими словами он поставил на крыльцо бутылку, которую держал в руках. – Насколько я знаю, в саду за домом есть колонка и шланг, и если ты, Кло, очень хорошо попросишь Кору, а главное – не забудешь сказать волшебное слово, она даст тебе ведро и самую лучшую губку для мытья собак.

Кло выскочила из кресла, собираясь бежать в дом, но на пороге остановилась и обернулась.

– Спасибо… сэр. – Распахнув дверь, девочка бросилась внутрь и исчезла еще до того, как Трипп или я успели сказать что-нибудь насчет того, что в этот раз она обошлась без напоминаний.

– Спасибо, – сказала я, глядя как Трипп поднимается по ступенькам и идет к освободившемуся креслу. Не успел он сесть, как пес перевернулся на спину, подставляя брюхо, и Трипп наклонился, чтобы его почесать.

– Мне сказали, что этого пса ловили в городе целый месяц, но он каждый раз удирал, – сказала я. – Даже не знаю, то ли ловцы не слишком старались, то ли речь шла о другой собаке.

Трипп ухмыльнулся.

– Похоже, этот плут просто ждал, пока ему подвернутся подходящие хозяева. Семья, которую он мог бы, гхм… усыновить.

– Вряд ли нас можно назвать семьей. Кло, конечно, от него в восторге, но… Ее отец ни за что не разрешит ей тащить этого пса в свою стерильную квартиру. Был бы он породистый, тогда еще можно было бы надеяться, а так…

Трипп наградил меня своим «фирменным», вынимающим внутренности взглядом, который я по обыкновению предпочла проигнорировать.

– И вообще, будь с ним поосторожнее, – предупредила я, – иначе тебя тоже придется мыть из шланга за домом.

Его рот растянулся в улыбке.

– А что в этом такого страшного?

Я только покачала головой и, взяв в руки творение миссис Шипли, показала ему.

– Вот книга, о которой я тебе говорила. Это – своего рода краткая история графства, а также родословные самых старых семейств Индиэн Маунд; моего в том числе. Миссис Шипли сказала, что Бутси сообщила ей очень много полезных сведений.

Трипп взял книгу в руки и открыл на первой странице обложки.

– Чертовски удачно, что миссис Шипли накорябала эту штуку. Теперь не надо никуда лазить за всякими пустяками, ни в какие архивы! Все здесь! – Он хлопнул по книге ладонью.

Я фыркнула – и поскорее прижала пальцы к губам.

– Что я сказал смешного?

– Хорошо, что Кло тебя не слышала. Она и так считает тебя неотесанной деревенщиной. Если бы она смотрела фильм «Избавление», то каждый раз, когда ты приезжаешь, ей бы слышалась «Дуэль двух банджо»[40].

Трипп притворился оскорбленным.

– А я считаю, что банджо – нормальный инструмент. Ничем не хуже других!

Я пихнула его локтем и отобрала книгу. В середину я еще раньше положила закладку – листок сложенной бумаги – и сейчас сразу открыла нужную страницу, на которой было вычерчено мое генеалогическое древо.

– Шериф Адамс уже побывал здесь до тебя, и я показала ему фотографии из газет и часы. Часы он велел мне оставить, поскольку это, как ни крути, фамильная реликвия, а вот книгу хотел забрать, но я посоветовала ему обратиться к миссис Шипли. Между прочим, я отвалила за нее ни много ни мало тридцать долларов, так что…

Трипп негромко присвистнул.

– Я и забыл, что твой бывший – преуспевающий пластический хирург, который делает разным знаменитостям греческие носы и сиськи, как у коров. Должно быть, при разделе имущества ты получила жирный кусок, иначе сейчас бы ты не швырялась деньгами направо и налево.

– Ага, жирный кусок!.. Держи карман шире! К счастью, мы заключили добрачный контракт, в противном случае этот тип просто из вредности попытался бы отобрать у меня и ферму, и этот дом. С другой стороны, из-за этого контракта я не получила при разводе ни цента сверх того, что было у меня до брака, – только новую машину. Наверное, мой адвокат меня пожалел и сумел каким-то образом добиться приличных алиментов. Богачкой я, конечно, не стану, но хоть с голода не помру.

Трипп промолчал, но молчал он так, что мне стало ясно: он рта не раскроет до тех пор, пока я не скажу вслух то, о чем мы оба сейчас подумали.

– …А еще Марк запретил мне видеться с Кло. Как только он упомянул в суде о моей зависимости, мне было уже не на что надеяться. Девочку оставили ему.

– Ты не собираешься оспорить это решение?

Я удивленно моргнула.

– А на каком основании? Да и что я могу предложить Кло? У меня есть дом и кусок земли, но нет ни работы, ни каких-либо других источников дохода. Я никто, и вся моя жизнь – это двадцать семь лет поисков и ошибок. Кроме того, Марк – биологический отец девочки, а я… Я всего лишь была за ним замужем, только и всего. Нет, этого дела мне никогда не выиграть!

– А что, если попробовать поговорить с самим Марком, вместо того чтобы решать вопрос в суде? Ведь, как ты сказала, он – ее отец и должен желать для своей дочери всего самого лучшего.

– Не знаю, по-моему, Марку все равно. Единственное, чего он хочет, это наказать меня; о том, как это отразится на Кло, Марк думает в последнюю очередь. В общем, не стоит и пытаться.

Некоторое время Трипп молча раскачивался в кресле. Пауза затягивалась. Это была одна из тех искусственных пауз, которые он с таким мастерством пускал в ход каждый раз, когда хотел вывести меня из равновесия. Я, впрочем, всегда считала, что на меня это оружие почти не действует, но сейчас мне очень хотелось, чтобы Трипп перестал тянуть кота за хвост и сказал прямо, что́ он по этому поводу думает. Наконец я не выдержала.

– Ну?.. – сказала я, требовательно глядя на него.

Трипп продолжал раскачиваться как ни в чем не бывало.

– Я, кажется, ничего не говорил.

– Я знаю, поэтому я хочу… И вообще, перестань качаться! – Я тряхнула головой, чувствуя, что выгляжу глупо.

– Мы все иногда ошибаемся.

– Черта с два, Мистер Совершенство! Свою-то жизнь ты устроил именно так, как тебе хотелось. Я уверена, с тех пор как ты научился ходить, ты ни разу не оступился и ни разу не свернул в неправильную сторону.

– Это не так. Одну ошибку я совершил…

Снова повисла пауза, в течение которой я со страхом ждала, когда опустится нож гильотины.

– Я дал тебе уехать. – Он произнес эти слова совсем негромко, но на меня они подействовали как пощечина. Некоторое время я ловила ртом воздух, пытаясь придумать ответ, но Трипп не дал мне такой возможности.

– Я же знал, Вив: ты не умеешь сдаваться… Ты была такой всегда – еще со школы, с детского сада… Если тебе нужно было возглавить школьную команду болельщиц, стать редактором школьной газеты или решить какой-то другой вопрос, ты просто шла к своей цели и никогда не отступала. Даже если ты слышала «нет» девяносто девять раз подряд, тебя это не останавливало: ты делала и сотую, и сто первую попытку и в конце концов добивалась своего. Так было всегда… – повторил он.

Опустив голову, я разглядывала лежащую у меня на коленях книгу, где были перечислены имена моих многочисленных предков, благодаря которым я пришла в этот мир… и которые были бы очень разочарованы, если бы слышали меня сейчас.

– Я уже говорила тебе: той, прежней Вивьен больше нет.

Трипп раскачивался в кресле и молчал, только чуть поскрипывало старое дерево, и я прокляла себя за то, что подарила ему прекрасную возможность мне возразить.

– Ее больше нет! – повторила я с нажимом.

Прошло еще несколько мучительно долгих минут. Я молчала, хотя для этого мне пришлось собрать в кулак всю мою волю. Наконец Трипп сказал:

– Насколько я помню, с самого раннего детства и вплоть до выпускного бала ты каждый раз плакала, когда на Рождество мы представляли пьесу о Марии и Божественном Младенце и пели «Ночь тиха». Это многое говорит о человеке. И тот, в ком это есть, не меняется. Никогда!

Пронзительный визг, донесшийся из-за угла дома, заставил нас подскочить. Повернувшись в ту сторону, мы увидели промокшую с ног до головы Кло, которую преследовал по пятам такой же мокрый пес. Его длинная шерсть прилипла к телу, и сейчас он выглядел чуть ли не втрое меньше своего первоначального размера.

Трипп быстро поднялся, но я видела, что он изо всех сил старается не рассмеяться.

– Не беги, и он перестанет за тобой гоняться!

Кло помчалась по разворотному кругу перед крыльцом. На бегу она поглядывала на Триппа, желая удостовериться, что правильно его расслышала. Когда он кивнул, девочка резко остановилась, пес с разбега налетел на нее и сбил с ног. Ни жива ни мертва от страха, Кло лежала совершенно неподвижно там, где упала. Пес поднялся первым, отряхнулся, обдав Кло еще одним фонтаном брызг, а потом принялся вылизывать ее лицо – то ли извиняясь, то ли в знак признательности за доставленное удовольствие.

Я сама не заметила, как оказалась на ногах. Книга соскользнула у меня с колен и упала на пол, но я не обратила на это внимания. Я была уже на крыльце, когда Трипп поймал меня за руку. Только тогда до меня наконец дошло, что Кло визжит не от ужаса, а от удовольствия. Одно это заслуживало внимания – я еще никогда не слышала, чтобы моя приемная дочь издавала подобные звуки. Впрочем, раньше у нее просто не было причин визжать от восторга.

Наконец Кло удалось сесть. Вцепившись обеими руками в мокрую шерсть пса, она посмотрела на нас и улыбнулась во весь рот. Волосы у нее намокли и висели как мочало, в черных прядях застряли травинки, соломинки и клочья мыльной пены.

Трипп облокотился на ограждение веранды.

– На твоем месте я бы еще раз сходил в кухню и попросил у миссис Смит еще пару полотенец для вас обоих, – доброжелательно посоветовал он. – Только, ради бога, не через дом, а вокруг, о’кей?.. И не беги, иди спокойно.

Кло поднялась, потом двинулась в обход дома нарочито медленными и маленькими шажками. Внезапно она остановилась и сделала несколько шагов в обратную сторону.

– Хорошо, сэр.

С этими словами она исчезла, а мы вернулись в кресла, причем Трипп снова принялся раскачиваться.

– Только ничего не говори! – предупредила я, хотя его молчание меня изрядно нервировало.

– Я и не собирался.

– Да знаю я, черт!.. – Наклонившись, я подобрала книгу миссис Шипли. Одна страница замялась во время падения, и я, сосредоточенно хмурясь, попыталась ее разгладить. Наконец я кое-как справилась с этим делом и, вновь раскрыв книгу на нужном месте, положила ее себе на колени. – Кстати, – сказала я, не глядя на Триппа, – Марк просил, чтобы ты перестал вкладывать свои сопроводительные записки в мои анализы. Он считает их непрофессиональными, и… Короче, они его бесят!

– Он так и сказал?

– Да.

– Замечательно! – Трипп продолжал раскачиваться, и мне захотелось столкнуть его с веранды, но потом я представила себе лицо Марка, когда он получит следующий отчет, и невольно улыбнулась.

– Ты останешься на ужин?

– Ты меня приглашаешь?

Я тяжело вздохнула. Разговаривать с Триппом всегда было нелегко.

– Приглашаю… поскольку ты все равно уже здесь. Кроме того, мне хотелось бы кое в чем разобраться, и мне нужна восторженная публика, чтобы проверить некоторые мои идеи.

– Идеи насчет Аделаиды Ричмонд?

– Вот именно. – Я кивнула. – Шериф Адамс практически на сто процентов уверен, что это ее останки. За это говорят результаты исследования ДНК, газетные статьи и кольцо. Остается только дождаться результатов комплексного криминалистического исследования, которое, возможно, поможет нам установить причину смерти. Я… Мне не хочется предавать ее земле, пока мы не узнаем, что случилось и кто виноват.

– Это может быть невозможно, Вив. В конце концов, с тех пор прошло восемьдесят лет.

– Я знаю. – Невольно я вспомнила, как совсем недавно Трипп утверждал, что я не признаю́ слова «нет». Так действительно было, но потом я начала принимать таблетки, лишившие меня воли и желания побеждать. И все же в чем-то он был прав: из песни, как говорится, слова не выкинешь.

Некоторое время я внимательно рассматривала фамильное древо Уокеров на страницах лежащей передо мной книги.

– Бутси часто рассказывала мне о наших предках, но я, к сожалению, слушала ее не слишком внимательно. Мне всегда казалось, что когда-нибудь потом, когда у меня будет больше времени, я обязательно все это запишу, чтобы не забыть, но… Когда человек молод, ему и в голову не приходит, что на что-то времени может и не хватить.

Мой палец заскользил по тонким линиям, соединявшим квадратики с вписанными в них именами, – миновал Аделаиду, поднялся к Бутси, к Кэрол-Линн и наконец остановился на мне и Томми. Здесь линии обрывались.

– Теперь я жалею, что в свое время не захотела выслушать историю матери. Мне бы хотелось многое понять, но теперь уже слишком поздно.

– Задним умом…

– Я знаю, – перебила я. – …Все крепки.

– А я считаю, что слово «поздно» придумали пессимисты. Попробовать-то можно?..

– Я знаю, что говорю. Если я сказала – поздно, значит, так и есть, и пессимизм здесь ни при чем, потому что речь идет о Кэрол-Линн. Она до сих пор зовет Кло именем своей школьной подруги и считает, что мне по-прежнему шестнадцать.

– Но я не это имел в виду… – Трипп снова замолчал, и я почувствовала, как разрываюсь между желанием спросить, что же он имел в виду, и инстинктом самосохранения. Наконец я не выдержала.

– Поясни-ка, – сказала я. – Я что-то не совсем тебя понимаю…

– А тут и понимать особенно нечего. Конечно, узнать у твоей матери ее историю, теперь, скорее всего, невозможно, но ведь прошлое вовсе не высечено в камне.

Я раздраженно уставилась на него.

– Как это – не высечено в камне? То, что уже случилось, изменить нельзя, и никто не убедит меня в обратном.

И я стала демонстративно разглядывать страницы книги, надеясь, что Трипп поймет намек и оставит неприятную тему. Но он, как и следовало ожидать, снова прибег к своей излюбленной тактике – он молчал, а я злилась все больше и больше.

– Знаешь, чем дольше я гляжу на наше фамильное древо, тем сильнее удивляюсь, что Уокеры не вымерли еще несколько поколений назад, – сказала я, в очередной раз пытаясь сменить тему. – В нашей семье многие женщины умирали молодыми, и у большинства был всего один ребенок, причем рождались все больше дочери. Томми в этом отношении уникум. Во-первых, он мальчик, а во-вторых, мой брат появился на свет на десять лет раньше меня. – Я хмыкнула. – Как говорится, в семье не без урода.

– Бьюсь об заклад, тебе не терпится сообщить ему о своих выводах.

– Да, не терпится. И я буду напоминать ему об обстоятельствах его рождения каждый раз, когда ему вздумается дразнить меня Козявкой.

Кончиком пальца я постучала по одному из прямоугольников в верхней части схемы.

– Вот, смотри: это Розмари Уокер, моя прапрабабка, мать Аделаиды. Она умерла, когда Аделаиде было десять. По рассказам Бутси я помнила, что с ней вроде как была связана какая-то трагическая история, но только в книге миссис Шипли я прочла, что она покончила с собой, не в силах примириться с гибелью мужа во время Первой мировой войны. Бутси всегда говорила – она считает, что Аделаида бросила ее во время наводнения, потому что в свое время ее саму бросила мать. Кажется, бабушка всерьез верила, что у нас это в крови. Что-то вроде наследственной болезни… И моей матери явно не удалось нарушить семейную традицию.

Трипп молчал, но сейчас я не нуждалась в его комментариях. Мой палец продолжал двигаться по схеме, пока не коснулся кружочка с моим именем и не уперся в пустое пространство в нижней части древа. Здесь могла бы быть Кло, подумала я. Кло, которую я бросила после развода.

– Я всегда считала, что в словах Бутси что-то есть. И я своим примером доказала, что наша наследственная болезнь живет и во мне.

В ответ я услышала только скрип старой качалки на неровном, рассохшемся полу. «Прошлое каждого человека не высечено в камне»?.. Ну-ну… Покачав головой, я стала разглядывать кружки и квадратики с именами, которые были мне незнакомы. Об этих родственниках я никогда не слышала, но сейчас передо мной лежало доказательство того, что все они когда-то существовали. Джон. Уильям. Джозеф. Луиза… Они были не просто родственниками – предками, а значит, с каждым из них я была связана незримой нитью, но до недавнего времени все эти давно умершие люди меня нисколько не интересовали. Да и то сказать – пока я не прочла книгу миссис Шипли, я даже не знала, что по-настоящему мою бабку звали Элизабет.

Мой взгляд непроизвольно устремился к часам, которые я продолжала носить на руке, хотя стрелки на них навсегда застыли на без десяти три.

– Вот… – Я подняла руку и показала часы Триппу. – Это может быть важно. Муж Аделаиды утверждал, что она никогда их не снимала и что по этим часам можно будет опознать тело. На задней крышке часов есть гравировка «Я буду любить тебя вечно», так что ошибка исключена: это те же самые часы… – Я несколько раз качнулась в кресле и продолжила рассуждать вслух: – Но мы нашли их не в могиле. Кло отыскала их в коробке со старыми деталями для часов, которая когда-то принадлежала дядя Эммету, а от него перешла к Томми.

– А когда родился дядя Эммет?

Я посмотрела на наше фамильное древо.

– В двадцать седьмом. Он был на год моложе Бутси. Дядя Эммет и моя бабушка были троюродными братом и сестрой – я знаю это, потому что позвонила миссис Шипли и спросила. Отец дяди Эммета Уильям приходился Аделаиде кузеном, то есть двоюродным братом.

– Значит, этот Эммет никогда не видел Аделаиду, и часы попали к нему намного позже. Кто же мог подложить их в эту коробку с деталями? – спросил Трипп.

– Вот именно! – Я подняла вверх палец. – Знаешь, я начинаю думать, что шериф Адамс был прав и мы никогда ничего не узнаем, потому что все это случилось слишком давно.

Трипп, комично подняв брови, посмотрел на меня.

– Вивьен…

– Да, я знаю. – Я вздохнула. – Вивьен Уокер из тех, кто не признает слова «нет»…

– Заметь, это ты сказала – не я.

– Хорошо, я сказала. Я… – Я снова вздохнула. – Но это вовсе не означает, что я действительно так считаю. Я, знаешь ли, научилась вести себя умнее. Когда я вижу перед собой бетонную стену, я отнюдь не бросаюсь вперед, чтобы пробить ее головой, а…

– …А ищешь обходные пути, – рассмеялся Трипп, и я почувствовала, что краснею. Все-таки он сумел настоять на своем.

– На самом деле, – сказала я, напуская на себя неприступный вид, – я хотела сказать только одно: мы вовсе не в тупике. Пока не в тупике. Есть еще несколько вопросов, на которые можно попытаться найти ответ, и, как знать, быть может, один из них откроет нам путь к истине.

– Какие же это вопросы?

– Например, я не прочь узнать, где та половинка кольца, которая принадлежала Бутси. Мы с Кло перетряхнули всю коробку с запасными деталями, но кольца там нет. В ящиках комода и в шкатулках Бутси тоже ничего нет.

– А на чердаке вы смотрели?

– Пока нет. Я собиралась там все проверить, но… Ты же знаешь, как я боюсь пауков! Однажды мы с Бутси поднимались на чердак, чтобы убрать старые рождественские гирлянды, и я видела, какие там паутины по углам и под стропилами! Правда, в тот раз никаких пауков я не видела, но я совершенно уверена, что там они размером с кулак. Представляешь, если такая тварь свалится тебе за шиворот или вцепится в волосы? Томми, кстати, тоже визжит как девчонка, стоит ему только увидеть самого маленького безобидного паучка, так что от него помощи ждать без толку.

– Я не боюсь пауков. – Трипп ухмыльнулся.

– Ты действительно хочешь мне помочь?

– А разве ты просила о помощи?

Я попыталась вздохнуть, но не сдержалась и фыркнула.

– Дорогой мистер Монтгомери, не будете ли вы так любезны подняться со мной на чердак и перевернуть кучу пыльного хлама в поисках кольца… сэр? – Я посмотрела на него. – Нет, Трипп, серьезно: мне может понадобиться грубая мужская сила, чтобы ворочать старые сундуки… да и пауков кто-то должен разогнать!

– Я бы с удовольствием… Только, может, лучше сделать это не сейчас, а днем, когда будет посветлее? На чердаке наверняка есть слуховое окошко…

– Конечно, есть. Спасибо, Трипп. – Я немного помолчала. – Знаешь, я собираюсь еще раз повидать Матильду. На этот раз я поднимусь к ней в комнату и буду ждать, пока она проснется… или пока она не почувствует себя лучше. Мне обязательно надо с ней поговорить, но она… С тех пор, как я вернулась, я ездила в «Солнечные поляны» уже четыре раза, но меня каждый раз отсылали прочь, потому что ей якобы нездоровится.

– А ты попробуй пригласить ее на ужин. Я еще не слышал, чтобы Матильда отказалась от угощения. Она худа, как щепка, но ест как лошадь… И куда только все помещается?

– А разве ей можно? Я имела в виду – разве Матильда может покидать пансионат?

– Конечно, может; это же не тюрьма. Кора почти каждое воскресенье возит ее в церковь, а потом – к себе домой, на воскресный праздничный обед. Если хочешь, я сам передам Матильде твое приглашение и привезу ее к тебе. – Трипп многозначительно посмотрел на меня. – Правда, это будет означать, что я тоже останусь на обед и буду уничтожать твои продукты.

– Да оставайся, пожалуйста! – отмахнулась я. – Как насчет среды? Мне нужно еще немного времени, чтобы как следует покопаться в газетах – тогда, быть может, у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, на которые Матильда сможет ответить. Черт побери, она прожила на свете сто четыре года, она знала Аделаиду… Вдруг она знает или догадывается, кто мог желать ей зла.

Раздался короткий сигнал, Трипп достал из кармана мобильник и взглянул на экран.

– Извини, труба зовет. В окружном аэропорту разбился легкомоторный самолет. – Он поднялся.

– Неужели каждый вызов означает, что кто-то погиб?

– Скажем так – почти каждый. И привыкнуть к этому невозможно.

Я вспомнила, как вскоре после своего возвращения я спросила Триппа, почему он передумал и не стал врачом-кардиологом, как он всегда мечтал. «Мне не хотелось посвящать жизнь делу, которое было бы слишком тесно связано с моими воспоминаниями о тебе. Работа с трупами помогла мне заполнить образовавшуюся в жизни пустоту», – ответил мне Трипп. Тогда я как-то не вдумалась в значение этих слов, но сейчас меня, что называется, пробрало. Стыд, смущение и острое чувство потери, которые я испытала, были столь сильны, что я не выдержала и опустила взгляд.

Трипп засунул руки глубоко в карманы брюк.

– Так насчет завтрашней рыбалки мы договорились? Завтра я не работаю; в девять я за вами заеду. Пора научить эту городскую девчонку правильно ловить рыбу.

Я застонала.

– Если ты хочешь, чтобы Кло встала в девять, тебе придется приехать в шесть, чтобы начать ее будить.

Трипп многозначительно пошевелил бровями.

– Это приглашение, мисс Вивьен?

– До свидания, Трипп, – быстро сказала я, чувствуя, что краснею. – Я передам твои извинения Коре и скажу, что ты приедешь к нам в среду – вместе с Матильдой. А тебя я жду завтра в девять, будем будить Кло вместе. В крайнем случае тебе придется просто вскинуть ее на плечо и перенести в машину.

– Хорошо, мэм. – Он отсалютовал шляпой, которую снял со столбика перил, и двинулся к машине той незабываемой походкой, которую я помнила еще с третьего класса. Когда он так ходил, все девчонки буквально сходили с ума.

Я смотрела ему вслед, пока он не сел в свой пикап и не уехал. Только когда его белый «Форд» скрылся в конце подъездной аллеи, мне пришло в голову, что я до сих пор плачу, когда слышу «Ночь тиха».

Вот только признаваться ему в этом я не собиралась.

Глава 36

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Январь, 1992

ДНЕВНИК

Я дома уже два месяца. Сначала я собиралась остаться в Индиэн Маунд до дня рождения моей маленькой дочурки (скоро ей исполнится шесть), но сейчас я понимаю, что ничего не выйдет. С моей стороны было просто глупо загадывать так далеко. У меня всегда были большие планы, грандиозные мечты – и твердая вера в то, что я сумею их осуществить. Кто-то может сказать, что мне уже много лет – мол, пора бы и остановиться, но… Каждый раз, когда я представляю себя живущей в старом желтом доме вместе с детьми, я думаю о том, что я недостаточно сильна и недостаточно отважна, чтобы воспринимать жизнь такой, какова она есть. Мне обязательно нужен буфер, подушка безопасности… таблетка или укол, если называть вещи своими именами. Конечно, я была бы не прочь избавиться от зависимости, но… Жизнь не начисляет нам скаутских очков только за то, что мы стараемся.

После того, как у меня родилась Вивьен (про себя я по-прежнему называю ее Скарлетт), я старалась каждое Рождество приезжать домой и оставаться до ее дня рождения. Дважды у меня не получилось, и… Ну и наслушалась же я за это от Бутси! В конце концов она заявила, что я должна либо остаться насовсем, либо уехать и больше никогда не возвращаться, потому что, видите ли, каждый мой приезд или отъезд наносит моим детям глубокую эмоциональную травму. Да-да, именно так Бутси и сказала! Она не понимает, что каждый раз, когда я возвращаюсь, мне кажется, что я наконец-то смогу остаться навсегда, что я смогу начать жизнь заново и быть хорошей матерью для моих крошек. Вот только демоны, которые поселились в моей душе, не желают успокаиваться и снова гонят меня прочь… А Бутси этого не понимает. Или ей все равно. Однажды она обмолвилась о какой-то программе реабилитации, сказала, что за все заплатит сама, лишь бы меня продержали под замком столько, сколько понадобится для полного излечения. Чушь собачья! Еще одна тюрьма меня не исправит. Я должна сама найти выход из тюрьмы, которая находится у меня в голове, и каждый раз, когда я вижу своих прекрасных малюток, из стены, отделяющей меня от свободы, выпадает еще один кирпич, и в отверстие пробивается новый луч света.

Моя Вивьен зовет меня мамой. Она напоминает мне меня саму в те годы, когда я была совсем маленькой и умела смотреть на мир детскими, чистыми глазами. Мне бы хотелось, чтобы Вив осталась такой навсегда, но я знаю, что она непременно изменится, если я возьму ее с собой или пробуду дома дольше, чем следует.

В последний раз я отсутствовала особенно долго. Мне кажется, я не спешила возвращаться, потому что после моего отъезда мне на протяжении месяцев слышался горький плач Вивьен, которая просила меня вернуться. Когда я уезжаю, она всегда плачет, но когда я возвращаюсь, моя девочка не сердится и не упрекает меня в том, что меня так долго не было. Хотела бы я знать, сколько времени пройдет, прежде чем она перестанет плакать, когда я буду уезжать, и начнет плакать, когда я буду возвращаться? Боюсь, что не очень много.

Томми, кстати, уже давно не плачет, словно он смирился с существующим положением вещей. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Мне-то кажется, что он все тот же тихий, ласковый, воспитанный мальчик, каким был всегда, хотя он уже учится в предпоследнем классе старшей школы. Однажды Томми сказал мне, что хочет поступить в университет штата и изучать агрономию, чтобы быть хорошим фермером. Ну тут явно не обошлось без дяди Эммета! С другой стороны, тот же Эммет говорит, что у моего сына есть все, что нужно настоящему часовщику: хорошие руки, сноровка, инженерная смекалка и неистощимое терпение. Я рада, что Томми подает такие большие надежды; когда я об этом думаю, мне бывает не так горько от сознания того, что вырос он без меня. А значит, я все сделала правильно!

Томми высокий и красивый, но с девочками застенчив, почти робок. Дядя Эммет говорит – на самом деле он ужасно боится, что слишком привяжется к какой-нибудь девочке, а она его бросит. Когда же я спросила, откуда у него такая фобия, дядя Эммет сказал – так подсказывает Томми его опыт общения с женщинами. Сначала я не поняла, что́ он имеет в виду. А когда поняла – чуть не сказала, что у Томми есть Бутси, но мне все-таки хватило ума промолчать, потому что дядя Эммет был прав. Вместо этого я спросила, почему он сам так и не женился. Я всегда считала – это потому, что его воспитала мать, которая, как сказала Бутси, в юности была большой сумасбродкой и вертихвосткой, но потом вышла замуж и буквально в один день превратилась в усердную и благочестивую прихожанку и респектабельную леди. Почему это произошло – Бутси не знала, но я сразу поняла, что в ее жизни, наверное, случилось что-то серьезное – что-то такое, что заставило ее обратиться ко Христу и воспитать дядю Эммета скромным тихоней.

Но дядя Эммет на мой вопрос не ответил и ничего мне не объяснил. Вместо этого он напомнил мне о шляпной картонке с запасными частями для часов, которую он хранил много лет – о том, что когда он умрет, она должна перейти ко мне, а от меня – к моей дочери. Не представляю, почему для него это так важно, но что важно – так это точно! В общем, я не стала ему говорить, что будет гораздо лучше, если он сам передаст коробку Вивьен, потому что мне уже хочется снова пуститься в путь.

Так вот, Вивьен… Это маленькая, пухленькая девочка с густыми рыжими волосами и светлой кожей, сплошь покрытой веснушками. Надеюсь, Матильда права, и со временем она станет настоящей красавицей. Впрочем, даже если не станет, я уверена, что моя Вивьен не пропадет. То ли благодаря рыжим волосам, то ли благодаря ее звонкому смеху, но людей к ней буквально влечет. Она не глупа, жизнерадостна и всегда смеется… за исключением тех моментов, когда я говорю ей, что мне пора уезжать.

Вчера вечером мы с Вивьен вместе отправились на индейский курган, чтобы слушать песню кипарисов. Я хотела и Томми взять с собой, но один знакомый часовщик из Коннектикута только что прислал дяде Эммету целую коробку старинных часов, которые надо ремонтировать, и мой сын сказал, что хотел бы с ними разобраться. Ну и ладно. Я даже рада, что у него в жизни есть любимое занятие. Кроме того, я всегда считала, что мать и дочь обязательно должны проводить какое-то время вдвоем, потому что очень скоро их отношения навсегда изменятся, и тогда удержать их вместе смогут только воспоминания о тех минутах, когда они делились друг с другом своими секретами.

Мне самой было только шесть, когда Бутси вернулась ко мне. Теплыми летними вечерами она часто водила меня на курган – смотреть на звезды и слушать голоса деревьев. Это были особенные вечера, которые я никогда не забуду. Бутси рассказывала мне об одиноких ду́хах – неупокоенных душах людей, которые до конца времен заключены в стволах старых кипарисов и которым остается только ждать ветра, чтобы пропеть печальную песнь своим навсегда утраченным любимым.

Вивьен наш поход показался волшебным, а я – волшебницей, которая способна заставить деревья петь. Она еще мала, но уже умеет замечать красоту буквально во всем, и эта черта ее характера мне тоже очень нравится. А еще – и это гораздо важнее – она видит в людях добро. Думаю, в школе она будет пользоваться успехом, и не только благодаря своему уму или красоте, но еще и потому, что она будет искренне любить тех, кто ее окружает, а люди обычно чувствуют такие вещи очень хорошо.

Уже сейчас Вивьен очень заботливая и внимательная. Чтобы убедиться в этом, достаточно лишь увидеть, как она глядит на Бутси, когда та работает в саду, как она старается, чтобы каждое растеньице было здоровым и крепким – и это несмотря на то, как часто она повторяет, что не хочет ковыряться в земле, потому что боится: земля привяжет ее к себе и не отпустит. Ласкова, заботлива и внимательна Вивьен и с людьми. Порой даже кажется: она с легкостью угадывает, что они думают и чувствуют, и поступает именно так, как им может больше всего понравиться. Надеюсь, ей никогда не встретится плохой человек, который попытается воспользоваться этой чертой характера Вив, потому что тогда она может измениться, и измениться к худшему.

На холме мы сидели допоздна, искали в небе знакомые созвездия и слушали доносящиеся с болот голоса деревьев. Я не особенно верю в Бога, но в тот вечер я молилась Ему, молилась от всего сердца, чтобы Вивьен навсегда запомнила этот вечер и эти звезды и чтобы каждый раз, когда моя дочь слышала песню кипарисов, она вспоминала, что я очень ее люблю и что выразить свою любовь я могу, только попрощавшись.

Глава 37

Аделаида Уокер Боден-Ричмонд. Индиэн Маунд, Миссисипи. Декабрь, 1926

Дожди, которые начались еще в мае, продолжались до осени почти без перерывов, так что сбор хлопка превратился в кошмар. Впрочем, собирать-то было особенно нечего. В этом году отменили даже Праздник урожая – якобы из-за погоды, но на самом деле потому, что окрестным фермерам было не до веселья.

Несмотря на непрекращающуюся воркотню дяди Джо и настойчивые требования Уилли вкладывать деньги во что-то стоящее, а не «в эту глупую землю, которая все равно не дает никакого дохода», мы с Джоном чувствовали себя совершенно счастливыми и едва замечали витавшее в воздухе напряжение. Двадцать шестого сентября я благополучно разрешилась здоровенькой девочкой. Мы нарекли ее Элизабет – Элизабет Уокер-Ричмонд. Почти сразу нам стало ясно, что это величественное и громоздкое имя не особенно подходит крошечному живому комочку, поэтому довольно скоро я начала сокращать Элизабет до Бетси, но тетя Луиза сказала, что так звали огромную свиноматку, которую когда-то держали ее родители, и что ей кажется неправильным называть ребенка свиным именем. Впрочем, она тут же обмолвилась, что ее младшая сестра не могла произнести «Бетси» и звала свинью «Бутси»… Это имя мне неожиданно понравилось, а главное – оно чем-то очень шло нашей веселой крошке. Так Элизабет превратилась в Бутси, и это всех устроило.

При рождении Бутси весила шесть фунтов и восемь унций и отличалась жизнерадостным нравом и отменным здоровьем. У нее были такие же рыжие волосы, такие же зеленые глаза и такая же светлая кожа, как у меня, и я знала, что ей – так же, как мне и как тете Луизе, – придется всю жизнь сражаться с веснушками, которые будут выскакивать у нее на носу уже через пять минут пребывания на солнце. Вес Бутси набирала хорошо и уже через три месяца могла похвастаться такими румяными, круглыми щечками, что Матильда сказала – она, как белка, хранит там запас орехов на зиму.

Кстати, Матильда теперь переселилась к нам. Миссис Хитмен была по-настоящему скандализована, когда узнала, что у меня нет няни, которая помогала бы мне ухаживать за ребенком. В тот же день она прислала к нам Матильду, сказав, что уступает ее мне на год, а если понадобится, то и больше, чему я была очень рада, хотя дядя Джо и ворчал, дескать, не нужна нам хитменовская благотворительность.

Поначалу мне, правда, казалось, что я способна справиться с ребенком и без посторонней помощи, однако после того, как я почти полгода провела в постели, я очень ослабела и с трудом держалась на ногах, не говоря уже о том, чтобы таскать на руках ребенка. В общем, я была рада, что у меня появилась помощница и что это именно Матильда. В моей памяти осталась тихая, стеснительная чернокожая девчушка, которая пряталась по углам хитменовского особняка и открывала рот только в случае крайней необходимости. Лишь много позднее я поняла: тот, кто молчит, много видит.

Конечно, миссис Хитмен и Сара надарили нам несколько ящиков детской одежды – крошечных чепчиков и розовых платьиц, отделанных кружевами и украшенных бантиками, так что моя Бутси одевалась лучше всех младенцев в Дельте и окрестностях. А еще миссис Хитмен подарила мне новый электрический пылесос, сказав, что в детской следует поддерживать идеальную чистоту и порядок: должно быть, она видела, как тетя Луиза выбивает на улице ковер из детской, и пришла в ужас. Пылесос оказался весьма удобной штукой – правда, он очень шумит, поэтому пользуется им одна Матильда. Тетя Луиза его терпеть не может (и подозреваю – совсем не потому, что он шумит), зато Бутси он ужасно нравится. Каждый раз, когда Матильда пылесосит ковер под ее колыбелькой, она засыпает, поэтому иногда мы даже используем пылесос в корыстных целях – вместо колыбельной, когда требуется поскорее усыпить нашу кроху.

Сама Матильда спит на раскладушке, которую мы поставили в детской, чтобы ночью она сразу услышала, когда Бутси заплачет. Обычно ей удается убаюкать мою девочку, и лишь в крайних случаях она будит меня. Матильда – заботливая и внимательная няня, это признают даже дядя Джо и тетя Луиза, и только Уилли так и не смирился с тем, что она живет с нами под одной крышей. Он несколько раз давал понять, что чернокожая служанка должна пользоваться только задней дверью и выходить из комнаты каждый раз, когда он входит, если только она не подает на стол. Я знаю, что когда-то такие правила для черных слуг-рабов действительно существовали, но теперь их почти никто не соблюдает – даже Хитмены, так что претензии Уилли кажутся мне смешными.

С Сарой Бет я в последнее время почти не виделась. Я не знаю, как у нее дела, – знаю только, что ее помолвки с моим кузеном ждать, скорее всего, бессмысленно. Уилли, похоже, тоже отчаялся, поскольку он теперь почти постоянно пьян, а его комната и даже примыкающий к ней участок коридора насквозь пропахли дымом костра и перегаром.

Примерно за неделю до Рождества погода ненадолго улучшилась, выглянуло солнце и даже воздух немного прогрелся, так что мы с Бутси смогли выйти из дома, не опасаясь подхватить инфлюэнцу. В один из дней дядя Джо отвез нас в город на своем грузовичке, предварительно погрузив в кузов детскую коляску. Высадив нас на центральной улице, он пообещал, что заедет за нами часа через два. Поначалу этот срок показался мне до обидного небольшим (все-таки я слишком долго сидела дома и успела заскучать), но потом я сообразила, что на большее мне просто не хватит сил. Впрочем, никаких особых планов я не строила, мне просто хотелось немного прогуляться по солнышку и дойти до мастерской Джона, чтобы устроить ему сюрприз.

Сначала, впрочем, мы с Бутси отправились в парк. Там я усадила ее в коляске так, чтобы ей было видно, что́ я делаю, и стала кормить птиц кусочками черствого хлеба и зерном. Каждый раз, когда какая-нибудь птица пролетала мимо коляски, Бутси очень забавно тянулась к ней своими короткими пухленькими ручонками, а потом долго смотрела в небо, где кружилось еще несколько пернатых, в основном голубей. Она все еще была очень мала, но уже отличалась от новорожденного младенца, так что порой я с легкой ностальгией вспоминала о тех первых неделях, когда мы с Джоном только учились быть родителями. Тогда нам казалось, будто мы с ним переехали в дом, где заправляет всем некий весьма требовательный незнакомец, и мы должны на ходу учиться новым правилам. Это было одновременно и страшно, и удивительно – и очень, очень нелегко, и все же я скучала по тем дням. Но, быть может, думала я сейчас, с такой же ностальгией я буду вспоминать каждый этап в жизни моей дочери, как пустые осенние поля вспоминают сборщиков хлопка.

Я не торопясь шла по тротуару Мэйн-стрит, часто останавливаясь, чтобы поговорить с друзьями и знакомыми и показать им мою малышку. Бутси была в хорошем настроении и улыбалась каждому новому лицу. Я была этому очень рада, зная, что умение улыбаться может очень помочь Бутси в жизни. Тетя Луиза, кстати, говорила, что я тоже была жизнерадостным, общительным ребенком и что каждый раз, когда я входила в комнату, в ней как будто становилось немного светлее. Еще тетя сказала, что после того, как им с дядей Джо пришлось переехать к нам, она решила приложить все усилия, чтобы оградить меня от всего некрасивого и уродливого, что могло меня огорчить или испортить мой открытый и веселый характер. К сожалению, добавила тетя Луиза, ей не удалось полностью защитить меня от некоторых людей, которые оказались не в состоянии правильно оценить особенности моего характера, о чем она сейчас жалеет. Кого именно она имеет в виду, тетя мне, конечно, не сказала, но я догадалась, что речь идет о Саре Бет. Мне хотелось возразить, что не только Сара влияла на меня, но и я на нее, и что, быть может, моя уступчивость и мягкость отчасти сгладили некоторые чересчур острые углы в характере подруги, но тетя все равно не изменила бы своего мнения, поэтому я промолчала.

Примерно через час я добралась наконец до дверей ювелирного магазина мистера Пикока. Дверной колокольчик возвестил о нашем приходе. Вкатив коляску внутрь, я остановилась почти на том же самом месте, что и в тот день, когда я позаимствовала у Сары злосчастный меховой жакет. Как и тогда, солнечный свет из витрины освещал меня с головы до ног, а я стояла и ждала…

– Будьте добры, подождите секундочку, я сейчас к вам выйду! – донесся из задней комнаты голос Джона. В лавке он был один – время было обеденное, а я знала, что мистер Пикок до сих пор ходит обедать домой.

Быстро поцеловав Бутси в лоб, я прижала палец к губам (хотя она, конечно, еще не понимала, что означает этот жест), и на цыпочках подкралась к двери мастерской. Дверь была приоткрыта, я осторожно заглянула в щель и увидела Джона. Он сидел за своим столом, на котором были разложены детали часов, но мощные лампы, при свете которых Джон обычно работал, почему-то не горели. Взгляд Джона был устремлен в стену, а пальцы с такой силой вцепились в края столешницы, словно он боялся упасть.

– Джон, что с тобой? Ты заболел?

Он резко повернулся в мою сторону, и я увидела, что лицо его было белым, как стена, а глаза налились кровью, словно он не выспался. В последнее время Джон действительно спал очень мало, что было совершенно не удивительно: Матильда по-прежнему приносила мне Бутси по ночам, когда та просыпалась и требовала есть. Покормить девочку и не потревожить Джона было невозможно, но он только добродушно ворчал, если мы его будили, и наотрез отказывался ночевать в отдельной комнате. «Мы же с тобой муж и жена, – говорил он, – вот и будем вместе переносить трудности. В конце концов, Бутси – не только твой, но и мой ребенок, и я тоже хочу иметь право когда-нибудь лет через пять или семь, когда я буду будить ее в школу, сказать ей, что, мол, когда-то она не давала мне спать, а теперь моя очередь».

– А-а… это ты!.. – проговорил Джон и улыбнулся, но улыбка у него была какая-то незнакомая. – Нет, я не заболел. Со мной все в порядке, просто устал немного.

– Ах, дорогой! – воскликнула я, делая шаг к нему. – На тебе просто лица нет! Решено: с завтрашнего дня я переберусь в детскую и буду ночевать там, пока Бутси не подрастет настолько, что ее не нужно будет кормить среди ночи. И не возражай – тебе необходимо выспаться. Посмотри на себя, на кого ты стал похож!.. Вылитое привидение. Странно, что Матильда от тебя не шарахается – она страсть как боится всяких ду́хов!

– Нет. – Джон покачал головой. – Нет, Аделаида, я по-прежнему хочу каждый вечер ложиться рядом с тобой. Я мечтаю об этом весь день, и это дает мне силы. – Он поднялся и, взяв меня за руки, нежно поцеловал. Теперь его взгляд не казался мне таким усталым, да и улыбка Джона была настоящей.

– Я рад, что ты пришла, – добавил он. – Устроила мне настоящий сюрприз. Но ты, конечно, не одна? Ты привезла с собой нашу маленькую дочурку?

– Конечно! Ты же знаешь, я терпеть не могу ее оставлять. Даже с Матильдой. Она там, в коляске… – Я махнула рукой в направлении зала. – Идем, она тебя ждет.

– Ты иди, а я… сейчас. Дай мне еще минутку, ладно? Я приготовил для вас обеих подарки на Рождество, но, боюсь, мне просто не хватит терпения ждать еще пять дней. Я сделал их сам – кстати, именно поэтому в последнее время я приходил так поздно. Надеюсь, подарок тебе понравится, и ты меня простишь.

Это был уже совсем прежний Джон, какого я знала и любила, поэтому я с легким сердцем поцеловала его в ответ и вернулась к Бутси. Та спокойно сидела в коляске и только любопытно вертела головой, любуясь разноцветными солнечными зайчиками, которые отбрасывали на потолок и на стены разложенные в витринах украшения из золота, серебра и драгоценных камней.

Ждать мне пришлось недолго. Не прошло и минуты, как Джон крикнул:

– Эй вы, закройте-ка глаза обе и не открывайте, пока я не скажу!

Я любила сюрпризы с детства. Еще когда моя мать была жива, она каждую неделю выбирала какой-нибудь день – самый обычный день, на который не приходилось ни праздника, ни дня рождения, – и приносила мне какой-нибудь подарок или лакомство, а то просто вела меня обедать в ресторан. Когда мамы не стало, тетя продолжила традицию, но оценить ее в полной мере я смогла, только когда у меня появилась Бутси. Вот почему я безропотно зажмурилась, прислушиваясь к легким шагам Джона. Бутси, услышав голос отца, задрыгала ножонками, и я сказала, не открывая глаз:

– Я велела ей зажмуриться, но она пока не знает, что такое сюрприз.

– Ничего страшного, правда, Тыковка? – сказал Джон, и я услышала, как он поцеловал ребенка, а Бутси в ответ довольно загукала.

– Давай скорее, Джон! – воскликнула я, пританцовывая от нетерпения на одном месте. – Ты же обещал сюрприз, так не заставляй меня ждать. Мое терпение вот-вот лопнет!

Он поцеловал меня в щеку, но не отстранился. Я почувствовала его горячее дыхание, когда он надел что-то мне на шею и застегнул крохотную застежку.

– Можешь смотреть.

Открыв глаза, я опустила голову и увидела у себя на груди толстую золотую цепочку – почти такую же, какая была у дяди Джо на его карманных часах. На цепочке висело маленькое кольцо: тонкий золотой ободок, и на нем – половинка сердца.

Я поднесла кольцо к глазам, чтобы получше его рассмотреть, и увидела на половинке сердца какие-то буквы. Отдельные слоги я разобрала, но смысл от меня ускользал.

– Что здесь написано? – растерянно спросила я Джона.

Вместо ответа он раскрыл ладонь, и я увидела на ней второе кольцо, которое показалось мне точно таким же, как первое. Не успела я удивиться, как Джон сложил оба кольца вместе. Половинки сердца слились, и я прочла: «Я буду любить тебя вечно».

– Видишь?! – проговорил он, и я поняла, что Джон взволнован не меньше меня. – Это подарок для вас двоих. – Наклонившись, он надел второе кольцо на крошечный Бутсин пальчик. – Сейчас оно ей еще великовато, но как только она немного подрастет, мы обязательно сфотографируем ее на память в городской студии Альберта Смейта. А когда Бутси станет совсем большой, я увеличу размер кольца, чтобы она могла носить его на безымянном пальце. И твое, конечно, тоже, чтобы ты могла носить его на руке.

Бутси тем временем потащила палец с кольцом в рот, но Джон оказался быстрее.

– Это не еда, Тыковка. Это такое украшение. Совсем скоро ты узнаешь, что это такое и для чего оно нужно. – Он выпрямился и ухмыльнулся во весь рот, а я положила руки ему на плечи и крепко поцеловала.

– Это замечательный подарок, Джон. Спасибо… Спасибо огромное от нас обеих.

В ответ Джон обнял меня, закружил, потом прижал мою голову к своей груди, так что я слышала, как стучит его сердце.

– И тебе спасибо, Аделаида. Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле. А с тех пор, как у нас появилась дочь, я стал еще счастливее…

Колокольчик над дверью коротко звякнул, и мы обернулись на звук. На пороге стоял Анджело Берлини. В последний раз я видела его в прошлом году, на Празднике урожая, когда он отнес меня на руках в свою машину и приказал шоферу как можно скорее везти меня и Джона в больницу. К сожалению, спасти ребенка было уже нельзя, но опасность грозила и мне: врач в больнице сказал, что я потеряла много крови и что если бы меня не доставили в больницу вовремя, я тоже могла умереть. Когда я немного пришла в себя, то сразу отправила Анджело записку, в которой благодарила за помощь, а он в ответ прислал мне в больницу очаровательный букет роз. С тех пор я не имела о нем никаких сведений, да и он тоже не появлялся на моем горизонте.

– Анджело! – воскликнула я, делая шаг ему навстречу. – Как приятно снова вас видеть!

По его лицу скользнуло удивленное выражение – увидеть меня здесь он явно не ожидал. Впрочем, это-то как раз было понятно, поскольку о том, что я появлюсь в лавке, не знал даже Джон. Непонятно было другое – зачем, едва войдя, Анджело перевернул табличку «Закрыто» лицевой стороной наружу.

Со своей растерянностью он, впрочем, справился довольно быстро. Шагнув вперед, Анджело взял меня за руки и поцеловал сначала в одну щеку, потом в другую. Это было необычно и в то же время весьма романтично: больше ни один мужчина не целовал меня так, как он.

– Мы, кажется, были на «ты»?.. – с улыбкой напомнил Анджело. – Я тоже рад тебя видеть, Аделаида. Ты по-прежнему очаровательна.

– Ты обязательно должен познакомиться с Бутси, – сказала я и, взяв его за руку, провела в глубь магазина, где Джон уже стоял с нашей дочерью на руках. – Потому что именно благодаря тебе мы сейчас здесь…

– Я рад, что мне представился случай оказать тебе эту маленькую услугу. – Анджело покачал головой. – Уверен, что любой на моем месте поступил бы так же. Единственное, о чем я жалею, – это о том, что мне тогда не удалось спасти ребенка.

– Ты сделал все, что мог, и даже больше! – с горячностью возразила я. – Я осталась жива, и теперь у нас с Джоном есть дочь. Посмотри на нее, разве она не красавица? – И я жестом показала на Бутси, которая уже улыбалась Анджело и тянулась к нему ручонками – в отличие от Джона, во взгляде которого читалось какое-то непонятное напряжение.

– Вся в мать, – галантно заметил Анджело и дружески кивнул Джону. – Привет, давно тебя не видел. Шел мимо – дай, думаю, зайду. Мне, кстати, все равно нужно переброситься с тобой парой слов о наших делах.

– Я бы предпочел, чтобы ты позвонил или предупредил меня еще каким-то образом, – сдержанно ответил Джон. – У меня много работы.

– Я знаю, поэтому обещаю, что не отниму много времени. Мне действительно нужно сказать тебе одно-два слова, а потом я куплю у мистера Пикока что-нибудь до неприличия дорогое и откланяюсь. Мне, видишь ли, срочно нужен подарок для Кармен в связи с нашей помолвкой – о ней будет официально объявлено на завтрашнем приеме, который устраивают в Новом Орлеане ее родители. Бракосочетание планируется уже на май. Как видишь, дела пошли значительно веселее с тех пор, как мистер Бьянка решил баллотироваться в сенат Луизианы… Если же мы станем ждать, пока пройдет избирательная кампания и мистер Бьянка окажется в Капитолии штата, то может статься – никакой свадьбы вообще не будет, поэтому моя очаровательная невеста решила действовать решительно и сама назначила дату.

– Ты так уверен, что отец твоей, э-э… Кармен пройдет в сенат? – уточнил Джон, и я бросила на него удивленный взгляд – таким резким показался мне его голос. Можно было подумать, что Джон с трудом сдерживает негодование и гнев.

– Разумеется, гарантировать ничего нельзя, – ответил Анджело, осторожно прикоснувшись костяшкой согнутого пальца к розовой щеке Бутси. – Но у него хватает сторонников, которые занимают достаточно высокие посты. Кроме того, ключевой пункт его программы – отмена сухого закона. Конечно, с его стороны это довольно смело, но именно поэтому это может сработать. Теперь за него будут голосовать даже некоторые некатолики.

Бутси несколько раз весело гугукнула и сложила губки бантиком. Анджело улыбнулся, но Джон почти сразу отступил назад, чтобы приятель не мог дотянуться до девочки.

– Для тебя это не слишком хорошая новость, не так ли? – спросил Джон с ноткой удовлетворения в голосе.

Взгляд темных глаз Анджело остановился на его лице.

– Напротив, я считаю, что это добрая новость для нас обоих. – В свою очередь, он шагнул в сторону и наклонился, словно изучая разложенные в витрине украшения, но взгляд его оставался неподвижным, словно Анджело продолжал упорно думать о чем-то своем.

– Как и ты, я вовсе не собираюсь оставаться бутлегером до конца своих дней, – проговорил он после небольшой паузы. – Скажу больше: еще немного, и мы оба увидим, как наш бизнес подойдет к своему естественному концу. Это случится обязательно – не в этом году, так в следующем, и тогда мы с тобой станем никому не нужны. В нас отпадет всякая надобность, понимаешь?.. И когда это произойдет, мы должны быть к этому готовы: как минимум у каждого из нас должен иметься солидный счет в банке, который позволил бы каждому из нас устроить свою жизнь так, как нам всегда хотелось.

Бутси неожиданно начала кукситься, и я подумала – неужели она почувствовала охватившее Джона беспокойство? А то, что он неспокоен, я видела невооруженным глазом. Когда Анджело сказал «не в этом году, так в следующем», Джон даже вздрогнул, хотя я и не совсем поняла почему. На всякий случай я взяла у него Бутси, но он этого, похоже, вовсе не заметил.

– Я уже много раз говорил тебе: это будет мой последний год! – произнес Джон напряженным, свистящим шепотом. – Следующий год я хочу начать с чистого листа, как будто ничего не было. – Он посмотрел на нас с Бутси, словно хотел набраться мужества, потом снова повернулся к Анджело. – Я дал тебе время найти мне замену. Как только этот год закончится, я выхожу из игры. Это решено!

Анджело с самым безмятежным видом указал кончиком мизинца на ближайшую витрину.

– Какие замечательные серьги! – сказал он. – Могу я взглянуть на них поближе?

Джон скрипнул зубами, но достал из-за прилавка ключи и отпер стеклянный ящик. Достав из витрины пару изумрудных серег, Анджело некоторое время держал их перед собой на вытянутой руке, словно пытаясь представить, как они будут смотреться на его невесте, а потом повернулся ко мне.

– Не могла бы ты их примерить? – спросил он. – Быть может, если я увижу эти серьги на красивой женщине, я лучше пойму, как они будут выглядеть на моей невесте.

Не смея поднять глаза на Джона, я посадила задремавшую Бутси назад в коляску и взяла серьги. Глядя в установленное над витриной зеркало, я надела сережки и слегка тряхнула головой, чтобы изумруды засверкали в солнечном свете.

– Ну что скажете? – спросила я, поворачиваясь к мужчинам. Одновременно я широко улыбнулась, надеясь немного разрядить напряженную атмосферу, но Джон лишь крепче сжал губы, и только Анджело одобрительно кивнул.

– Очаровательно, – сказал он. – Просто очаровательно! Я всегда считал, что у красивой женщины должно быть много красивых вещей, которые подчеркивали бы ее красоту. Изумруды очень идут к твоим глазам, Аделаида, – можно подумать, что эти серьги были сделаны специально для тебя. А ты как считаешь, Джон?

– Моя жена и так достаточно красива, – буркнул он, не глядя на него.

– А это у тебя что?.. Какая интересная вещица! – проговорил Анджело, который только сейчас заметил кольцо, которое висело у меня на груди на цепочке.

Я взяла кольцо в руки, чтобы показать ему.

– Это подарок, который Джон сделал нам с Бутси на Рождество. То есть он действительно сделал его сам, своими руками, – пояснила я. – Это наборное кольцо. Если сложить его половинки вместе, на сердечке можно прочесть гравировку «Я буду любить тебя вечно».

– Твой муж – очень талантливый молодой человек, и я уверен, он многого добьется в жизни. – Лицо Анджело стало очень серьезным. – Ему не хватает только одного – терпения, но, я думаю, он и сам это понимает. А раз понимает, значит, научится не торопиться.

Глаза Джона полыхнули гневом, а руки сжались в кулаки. Мне даже стало не по себе – я еще никогда не видела его в таком состоянии.

– Прекратим этот разговор, – проговорил он, из последних сил сохраняя видимость спокойствия. – Сними серьги, Аделаида. Мистеру Берлини пора уходить.

Я стала расстегивать крошечные замочки, а Анджело достал из кармана бумажник.

– Пожалуй, я их возьму, – сказал он и, вынув из бумажника несколько крупных купюр, положил на прилавок. – У тебя найдется подарочная коробочка?

Не говоря ни слова, Джон достал из несгораемого шкафа подходящих размеров бархатный футляр с вытисненной на крышке эмблемой магазина Пикока, уложил в него серьги и толкнул по прилавку к Анджело. На деньги он даже не взглянул. Итальянец убрал футляр в карман и снова улыбнулся.

– Я пришел сюда как друг, Джон. Никто меня не посылал, никто не поручал мне тебя… предупредить. Я просто подумал, что кто-то должен поговорить с тобой о том, как важно иметь терпение… Если что-то случится, я не смогу тебе помочь и не смогу тебя защитить. Я такой же, как ты, Джон, – рабочая лошадка, которая тянет свой груз и старается не ссориться с волками. И если ты вдруг встанешь на дыбы и опрокинешь свою тележку, я могу просто не успеть подобрать все рассыпанные яблоки… Ты понимаешь, о чем я?

Не дожидаясь ответа, Анджело повернулся и шагнул к двери, но остановился. Бросив еще один взгляд на Бутси, мирно спавшую в своей коляске, он повернулся ко мне:

– Ты умная женщина, Аделаида. Надеюсь, ты поговоришь с мужем и поможешь ему понять, что в моих словах заключено достаточно здравого смысла. – С этими словами он снова взял меня за руки и, наклонившись, поцеловал их тыльную сторону. Потом Анджело взял в руки шляпу, которую положил на одну из витрин, и надел. Его рука уже легла на ручку двери, когда он снова замешкался.

– Кстати, можешь заодно передать своему кузену Уилли, – добавил он, глядя на меня, – что ему и его, гм-м… единомышленникам из Клана следовало бы заняться благотворительностью, а не громить мои винокурни. Во-первых, с его стороны это чистой воды лицемерие, а во-вторых, кое-кому из моих знакомых бизнесменов может очень не понравиться, что поставки продукции от наших местных партнеров сокращаются. На Уилли мне, конечно, плевать, но ради тебя… Словом, мне бы не хотелось, чтобы с ним случилась какая-нибудь неприятность.

Он слегка приподнял шляпу в знак прощания, потом открыл дверь и вышел на улицу. Дверной колокольчик весело звякнул, но в наступившей тишине этот звук прозвучал для меня как тревожный набат.

Я долго смотрела на закрывшуюся дверь и молчала, прислушиваясь к спокойному дыханию моей дочери и размышляя о последних словах Анджело. Я уже давно догадывалась, чем занимается Уилли по вечерам и почему он иногда возвращается домой только под утро. Дверь своей спальни он теперь всегда закрывал на замок и внимательно следил, чтобы никто, а Матильда – в особенности, не входил туда ни под каким предлогом. Наверное, мне следовало что-то предпринять, но с тех пор как погибла моя мать, я избегала смотреть правде в глаза и предпочитала не замечать некоторых странностей в поведении Уилли, боясь столкнуться с жестокой реальностью.

– Так это правда – то, что́ он сказал? – проговорила я наконец. – Уилли в Клане?

Шагнув ко мне, Джон взял меня за плечи.

– Он не просто в Клане, Аделаида. Твой кузен – «гарпия», то есть отвечает за вербовку новых членов из числа жителей нашего графства. Он хотел, чтобы я тоже вступил в Клан, но я отказался – не хочу иметь с этим ничего общего. Наверное, именно поэтому Уилли и его люди начали нападать на моих поставщиков – контрабандистов и производителей нелегального спиртного. – Джон прижался лбом к моему лбу, и я услышала, как он тяжело вздохнул. – Я попробую поговорить с ним еще раз. Может быть, мне удастся… Ну а если нет, тогда придется обратиться к твоему дядя Джо.

– Разве дядя Джо тоже в Клане? – удивилась я.

Джон не ответил, только крепко обнял меня и поцеловал.

– Мне очень жаль, что ты сегодня оказалась здесь и услышала… все это. У тебя и без того хватает забот с малышкой.

Я слегка откинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Анджело наш друг, Джон. И если он советует подождать… Если это означает, что так мы сумеем избежать неприятностей, я готова ждать.

Джон снова вздохнул.

– Честно говоря, я подумывал о том, чтобы вернуться в Миссури. Там у меня остались родственники, они нас примут и помогут обжиться на новом месте. Там мы могли бы начать все заново. Если мы будем вместе, у нас все получится, я знаю…

Я прикоснулась кончиками пальцев к его лицу и еще раз заглянула в его усталые глаза.

– Я поеду с тобой, куда ты скажешь, Джон. Если ты решишь, что нам надо перебраться в Миссури, я брошу все и отправлюсь с тобой. – Я сглотнула, пытаясь подобрать правильные слова. – Но, Джон… у нас теперь есть Бутси, и ее дом – здесь. Здесь ее родные, которые ее любят. Усадьба и ферма тоже когда-нибудь перейдут к ней, а ведь это не просто имущество – поколения ее предков жили на этой земле веками. Конечно, я не стану мешать Бутси, если она захочет уехать отсюда, когда станет взрослой, но тогда это будет ее собственный выбор. Отнимать у нее все это сейчас я бы не хотела… потому что это было бы неправильно. Ты меня понимаешь?

По глазам Джона я видела, что внутри его идет какая-то борьба. Повинуясь безотчетному порыву, я подняла руки и большими пальцами погладила его опущенные веки.

– Если ты все еще хочешь уехать, мы уедем, – сказала я. – Но… но ведь можно и подождать, правда? Я готова ждать столько, сколько понадобится, к тому же Анджело говорил, что потом, когда все будет позади, мы сможем жить как сами захотим – и ты, и я, и Бутси, и другие наши дети, если богу будет угодно их нам дать.

Джон открыл глаза, и у меня невольно перехватило дыхание – таким безнадежным и потерянным был его взгляд. Впрочем, это выражение безысходности мелькнуло и сразу пропало, и Джон, слегка наклонившись вперед, поцеловал меня в лоб.

– Ты права, моя милая, – проговорил он совершенно нормальным голосом, и я тихонько вздохнула с облегчением. – И как мне только в голову могло прийти такое – увезти тебя и Бутси от ваших корней? Прости меня. Иногда мне просто необходимо напоминать себе, что это вы делаете меня сильнее и что вместе мы сможем преодолеть любую беду. Не волнуйся, все будет хорошо, я знаю.

Я кивнула и посмотрела на большие часы на стене – на те, что были поставлены на правильное время.

– Дядя Джон вот-вот подъедет, чтобы забрать нас с Бутси, а я обещала, что буду ждать его снаружи, чтобы ему не нужно было ставить машину у обочины. Скажи Бутси «до свидания», Джон, только смотри, не разбуди! Ее пора кормить, поэтому если она проснется сейчас, то будет кричать до самого дома.

Джон поцеловал Бутси, потом вышел с нами на улицу. Дядя Джон подъехал почти сразу, и они вместе погрузили коляску в кузов, а потом помогли мне сесть на переднее сиденье. Бутси я держала на руках. Когда машина тронулась, я обернулась. Джон стоял на тротуаре и махал нам рукой, но с каждым взмахом его улыбка понемногу таяла, и вскоре он стал похож на дряхлого, одинокого старика, который уже смирился с неизбежным. Потом он исчез за поворотом, но его унылая фигура и опустошенное, усталое лицо стояли у меня перед глазами, даже когда мы вернулись домой, к нашей желтой усадьбе, стоявшей посреди затопленных полей. И, несмотря на теплый ветерок и яркое солнце, мне вдруг стало очень, очень холодно.

Глава 38

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2013

Я пила вторую чашку кофе, когда в кухню заглянул Томми. Увидев меня, он притворился, будто не ожидал застать меня здесь, и даже слегка приподнял брови, демонстрируя удивление.

На столе передо мной лежали стопки старых газет, пара карандашей и раскрытый блокнот, страницы которого были исчерчены и исписаны моим мелким, неразборчивым почерком. Именно из-за почерка я в свое время получила не слишком высокие итоговые оценки по английскому языку и литературе. Все учителя дружно хвалили мое богатое воображение и творческие способности, помогавшие мне писать неплохие сочинения, но чистописание меня всегда подводило. «Пишешь как курица лапой!» – со вздохом говорили они, выводя в журнале «хорошо» и «удовлетворительно», а я только скрипела зубами от досады. Какое они имеют право снижать мне оценки за почерк, думала я, если в школах уже много лет не преподают каллиграфию? Со слов Бутси я знала, что, когда она училась в начальной школе, у них были специальные тетрадки, в которых они тренировались в красивом письме. Даже моя мать еще застала эти уроки, и надо сказать, что почерк у обеих был не просто разборчивым, а по-настоящему красивым, и только мне не повезло.

– Привет, Козявка. Что это ты вскочила ни свет ни заря?

Я отставила кофе в сторону.

– Ты слышал поговорку «В семье не без урода»? Так вот, ты и есть то самое… Одним словом – ошибка природы, поскольку в роду Уокеров мужчины вообще рождались редко, а если и рождались, то никогда не появлялись на свет первыми.

Томми смешно надул щеки.

– Зато ты у нас появилась на свет в точном соответствии с планом.

Я поспешила поднести ко рту кружку с кофе, поскольку Томми только что отыграл очко, а признавать это мне не хотелось.

– Сварить тебе еще кофе? – спросил он, снимая с плиты почти пустой кофейник.

– Свари. – Я посмотрела на часы. – У меня есть еще почти три часа, прежде чем Трипп повезет нас с Кло на рыбалку.

Томми вытряхнул остатки кофейной гущи в ведро, сполоснул фильтр под краном и вновь наполнил кофемашину водой.

– А что это на тебе надето? – осведомился он, обернувшись через плечо. – Ты же вроде на рыбалку… Вот если бы ты собиралась пугать ворон на кукурузных полях, я бы понял, а так…

Только что Томми заработал еще одно очко. Проснувшись в половине шестого утра, я решила, что раз время у меня еще есть, я могла бы придумать что-нибудь позитивное… Словом, я отправилась на пробежку, которая, впрочем, довольно скоро превратилась в прогулку – медленным шагом и с частыми остановками. Одеваясь для пробежки, я перерыла весь шкаф, где хранилась моя старая одежда, и в конце концов откопала свои старые кроссовки и футболку с блестками, в которой я когда-то руководила группой школьных болельщиц. Свои джинсовые шорты в стиле «Дейзи Дьюк» я надеть на улицу так и не решилась (если бы меня кто-нибудь увидел, меня, пожалуй, можно было бы судить за публичное обнажение и оскорбление общественной нравственности). Пришлось довольствоваться парой старых тренировочных штанов, которые я с помощью ножниц превратила в подобие длинных шортов.

Потом передо мной встал вопрос, куда пойти. Сначала я собиралась отправиться на школьный стадион, где я бегала раньше, но мне не хотелось, чтобы меня увидели или, того хуже, узнали, поэтому после недолгих размышлений я двинулась к шоссе. Обочина там была в меру широкая, и я думала, что пробегу по ней милю в одну сторону, а потом поверну обратно, однако стоило мне появиться на шоссе, как возле меня стали одна за другой останавливаться машины, водители которых заботливо интересовались, не нужна ли мне помощь. Пробежав таким образом с четверть мили, я решила этим и ограничиться и, торопливо покинув обочину, двинулась домой через поля, жадно хватая ртом свежий утренний воздух и мечтая о горячем кофе.

– Это спортивный костюм, – ответила я на вопрос брата. – Опуская подробности, скажу, что собиралась пробежаться, но… не сложилось. Сейчас я жду Триппа, а чтобы не терять времени, просматриваю старые газеты. – Взяв одну из газет в руки, я повернула ее так, чтобы Томми мог прочесть заголовок и рассмотреть фотографии. – Гляди-ка, что я нашла! Это свадьба нашей прабабки Аделаиды Ричмонд в 1924 году.

Когда я перевернула страницу и увидела знакомое лицо, то невольно вздрогнула от удивления. На снимках Аделаида Уокер выглядела очень счастливой, да и муж смотрел на нее с такой любовью и нежностью, что мне оставалось только позавидовать своей прабабке. И все же, разглядывая эти старые фото, я не могла отделаться от мысли, что всего через три года Аделаида погибнет, а ее тело упокоится среди кипарисовых корней. Глядя на ее лицо на фотографии, я снова и снова спрашивала себя: «Кто убил тебя, Аделаида? И почему?»

При этом я не могла бы объяснить, почему ответ на эти вопросы так важен для меня. В конце концов, убийство – если это было убийство – произошло очень давно, больше восьмидесяти лет назад. Дело было даже не в том, что преступнику, скорее всего, удалось остаться безнаказанным; отомстить этому человеку и предать его в руки правосудия я все равно не могла, если только он не прожил, как Матильда, сто с лишним лет. Куда больше меня волновала любовь Аделаиды к дочери – любовь, символом которой стала для меня найденная среди костей половинка кольца. Мне казалось бесконечно несправедливым, что Бутси так и не узнала об этой любви, что она так и умерла в уверенности, что мать намеренно бросила ее на фактически чужого человека. Теперь я должна была доказать, что Бутси ошибалась. Что, быть может, мы все ошибались…

Наклонившись к столу, Томми внимательно разглядывал газетные снимки.

– А она очень похожа на тебя, – промолвил он наконец. – И на маму… Правда, наша прабабка будет покрасивее. Это хорошо видно даже на этих черно-белых фото. Неужто женщины в нашем роду вырождаются?

– Спасибо, Томми. Чертовски приятно иметь любящего брата, – заметила я и, в свою очередь склонившись к газетным листам, показала на женщину, стоявшую на снимке позади невесты.

– Видишь эту молодую леди с букетом в руках? Судя по подписи, это некая мисс С. Б. Хитмен. Почему-то эта фамилия кажется мне знакомой. А тебе?

Томми покачал головой, потом внезапно нахмурился.

– Постой, постой!.. Кажется, в городском банке я видел мемориальную доску, на которой упоминается эта фамилия. Имени я не помню, но уверен, что это мужчина. Кажется, он был первым президентом банка или кем-то вроде этого вплоть до начала Великой депрессии. Вероятно, впоследствии он разорился, возможно, даже покончил с собой – в те времена это была довольно распространенная практика среди бизнесменов, которые в считаные часы теряли все свое состояние.

Я была уверена, что фамилию Хитмен я слышала вовсе не в связи с банком, но, как я ни напрягала память, на ум ничего не приходило. На всякий случай я допила остававшийся в чашке кофе в надежде, что кофеин подстегнет мои мыслительные способности, но все впустую.

– Ты опять в поля? – спросила я.

Томми не ответил. Поглядев на него, я увидела, что он преувеличенно аккуратными движениями насыпает молотый кофе в фильтр кофемашины.

Откинувшись на спинку стула, я ухмыльнулась во весь рот.

– Вчера вечером Кэрри обмолвилась, что сегодня утром у Бо ответственная игра. Это ведь ты тренировал его бейсбольную команду?

Томми тщательно установил на место фильтр и включил кнопку нагрева.

– У них сейчас нет постоянного тренера, вот я и провел с ними пару занятий, – пояснил он, не глядя на меня. – Парень, который тренировал команду раньше, получил более выгодное предложение в другом штате и уволился.

– Так-так… – Я поцокала языком. Мне всегда доставляло удовольствие смотреть, как Томми смущается. – Нет, я не сомневаюсь, что все так и было, только… Скажи, почему ты так покраснел? Или совесть не чиста?..

Томми покачал головой и отвернулся – якобы для того, чтобы достать из буфета чистую чашку.

– Кто бы говорил… – буркнул он через плечо. – С тех пор как ты вернулась, Трипп Монтгомери приезжает к нам чуть не каждый день. С чего бы это, а?..

– Трипп – коронер графства, а у нас на задворках было найдено мертвое тело. Он выполняет свой служебный долг, только и всего.

– Так-так… – Передразнивая меня, Томми тоже поцокал языком. – А мне почему-то кажется – я знаю, чье тело интересует его на самом деле… Все эти девять лет он ждал твоего возвращения, и вот теперь на его улице праздник.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что все эти девять лет Трипп ни с кем не встречался? Ни с одной женщиной?

Томми покачал головой.

– Нет, я бы не сказал, что он вел жизнь затворника. Кажется, еще в университете у него была девушка… и еще одна – в медицинском колледже[41]. Впрочем, и после того, как он вернулся, у него было одно-два увлечения, но… ничего серьезного.

Опершись локтями на полку буфета, Томми ждал, пока кофемашина закончит свою работу.

– Я не говорил, что одно время я встречался с Клер? Это было сразу после того, как она закончила ветеринарный колледж. Тогда она приехала на лето домой, ну и мы… Правда, продолжалось это недолго. В конце концов она вышла замуж за своего бывшего однокурсника и уехала с ним в Мичиган.

– Ты серьезно, Томми? Ведь Клер на десять лет моложе тебя! В школе она была моей лучшей подругой.

– Ну и что? – Он пожал плечами. – Мне Клер всегда нравилась, но как следует я разглядел ее, наверное, только после того, как она перестала быть лучшей подругой моей младшей сестренки. Клер – очень славная и умная, но вот странно: стоило нам только сойтись вместе, как мы тут же начинали говорить о тебе.

Кофемашина подмигнула желтым глазком и отключилась. Томми наполнил чашку и понес к столу, и я поспешно убрала газеты подальше. При мысли о том, что скажет миссис Шипли, если обнаружит на них хоть одну капельку кофе, меня бросило в дрожь.

– А еще мы говорили о Триппе, о его многочисленных девушках и о том, почему ни одна из них надолго не задержалась, – добавил Томми, делая из своей чашки огромный глоток кофе. И как он только может его пить, это же практически кипяток, машинально удивилась я.

– И знаешь, что мне сказала Клер?

Я уставилась на дно своей чашки, боясь встретиться с Томми взглядом. Наконец я подняла голову.

– Нет, не знаю. Что?

– Она сказала – потому что ни одна из них не была похожа на тебя.

Я покачала головой.

– Напрасно ты мне это сказал.

Томми пожал плечами:

– Мне казалось, ты должна это услышать. – Он хлопнул ладонями по столу и поднялся. – Ладно, мне пора… – С этими словами Томми шагнул к кофеварке, чтобы долить кофе в свою кружку.

– Только, пожалуйста, не оставляй ее на столе в мастерской, – сказала я. – У нас осталось не так много нормальной посуды, а у тебя в мастерской я видела как минимум пять полупустых кружек. Верни их, пожалуйста, на кухню… или переходи на пластиковые стаканчики.

В следующее мгновение Томми меня удивил. Шагнув ко мне, он наклонился и поцеловал меня в макушку.

– Хорошо, что ты вернулась, Вив. Мне тебя не хватало.

– Я тоже скучала по тебе, Томми… – Я подняла голову и взглянула на него. Глаза защипало от подступивших слез, но я не позволила им пролиться.

Томми ласково взъерошил мне волосы, словно я снова стала восьмилетней, и повернулся к выходу.

– До вечера, Козявка. Пока… – Дверь за ним захлопнулась, но я еще долго слышала, как он смеется на ходу, шагая к мастерской.

За следующие два часа я выпила еще три с половиной кружки кофе и успела прочитать от первой до последней страницы почти все газеты, которые мы с Кло принесли из архива. К сожалению, кроме репортажа о свадьбе Аделаиды и заметки о ее исчезновении, я не нашла ничего нового – ничего такого, что помогло бы мне хотя бы предположить, почему она в конце концов оказалась похоронена в своем собственном дворе и кто утопил ее машину в реке, стараясь представить дело так, будто моя прабабка стала всего лишь еще одной жертвой Большого наводнения.

Непрочитанными оставались всего три газеты, но когда я потянулась за одной из них, в кухню вошла растрепанная, зевающая во весь рот Кло. Она еле переставляла ноги, а ее глаза были почти закрыты, словно она продолжала спать на ходу. Несмотря ни на что, она была одета для рыбалки, и мне стоило огромного труда скрыть улыбку.

В универмаг мы съездить так и не успели, и мне пришлось перевернуть весь шкаф в поисках одежек, которые я носила, когда была в возрасте Кло. Бутси, пережившая Депрессию, никогда ничего не выбрасывала; она бережно хранила все, что имело хотя бы крошечный шанс пригодиться снова, и хотя когда-то подобная мелочность и скопидомство меня изрядно раздражали, сейчас я готова была кричать «Ура!» бабкиной бережливости. В самой глубине шкафа я отыскала несколько цельных купальников и три пары хлопчатобумажных шортов с поясом на резинке. В жару я обычно так и ходила – в купальнике и шортах, и хотя Бутси была, мягко говоря, не в восторге от моего стиля, они стали моей повседневной летней одеждой.

С размерами, к счастью, проблем не возникло. В двенадцать я была примерно такого же роста и сложения, что и Кло, поэтому, когда она примерила найденные мной наряды, я испытала неожиданно глубокое удовлетворение, наблюдая ее вытянувшуюся мордашку. Девочка и вправду была поражена, причем не столько тем, что моя одежда ей подошла, сколько тем, что когда-то она подходила мне.

Для сегодняшней поездки Кло выбрала ярко-голубой купальник, который я надевала в седьмом классе, когда ходила на летние тренировки школьной секции по плаванию. В первый же день меня подняли на смех, потому что я была неповоротливой, толстой и едва умела держаться на воде. Я ненавидела холодную воду и злоязычных девчонок, но не пропускала ни одной тренировки, мечтая, наконец, научиться хорошо плавать «и показать им всем». Частенько я даже оставалась после тренировок и часами нарезала в бассейне круги, пока Бутси терпеливо ждала меня на трибунах. К концу лета настал мой черед смеяться: я стала выигрывать одни соревнования за другими, ну а в качестве бонуса похудела на пятнадцать фунтов.

Безымянный белый пес вбежал в кухню следом за девочкой, последней появилась Кэрол-Линн, одетая в расклешенные джинсы и одну из своих многочисленных блузок с орнаментом из лиловых «анютиных глазок». Остановившись посреди кухни, она огляделась по сторонам с видом человека, который сошел посреди ночи на незнакомой станции и не знает, что ему делать дальше. Кло опустилась на стул, на котором только недавно сидел Томми, а пес улегся у ее ног.

– Можно мне кофе? – невнятно проговорила Кло. Невнятно – потому что она лежала щекой на сложенных перед собой руках.

– Нет, – ответила я. – От кофе ты будешь медленнее расти. Ты же не хочешь на всю жизнь остаться коротышкой?.. – Я не знала, действительно ли это так, просто Бутси говорила мне эту фразу каждый раз, когда я просила кофе, и сейчас я повторила ее совершенно машинально.

Поднявшись, я выдвинула из-под стола еще один стул.

– Садись, – сказала я Кэрол-Линн. – Будем завтракать.

Кэрол-Линн безропотно подчинилась, но когда я положила перед ней на тарелку два банана, спросила:

– Разве я голодна?

– Не знаю, просто сейчас время для завтрака, – ответила я несколько раздраженно. – Я собираюсь приготовить себе и Кло яичницу и тосты. Ты будешь?

В ответ Кэрол-Линн улыбнулась безмятежной, отсутствующей улыбкой, к которой я уже немного привыкла.

– Понятно. Короче, я приготовлю и на твою долю, а там как хочешь, – сказала я и, легонько похлопав мать по плечу, достала из холодильника упаковку яиц и хлеб для тостов.

– Ну а как понравилась нашему гостю его новая собачья постель? – спросил я.

Кло быстро откусила кусок банана, чтобы ей не нужно было отвечать, и я, прищурившись, уперлась руками в бока и пристально посмотрела на нее. В следующую секунду я настолько остро ощутила свое сходство с Бутси, которая, бывало, стояла у плиты в точно такой же позе, что поспешила опустить руки.

– Я же тебе сказала: не пускай собаку в постель и не позволяй ей спать на диване. Она привыкнет, и ее потом не отучишь.

Кло, не жуя, проглотила кусок банана, который был у нее во рту.

– Но ты говорила, что он здесь, скорее всего, ненадолго, вот я и подумала, что если он разок поспит со мной на кровати, то не успеет к этому привыкнуть. К тому же каждый раз, когда я укладывала его на собачий матрасик, который мы для него купили, он все равно перебирался ко мне.

Я разбила на сковородку первое яйцо.

– Надеюсь, он хотя бы спал у тебя в ногах? Нельзя разрешать животным спать на подушке, на которую ты ложишься лицом. Это негигиенично.

Вместо ответа Кло откусила еще один кусок банана, и мне оставалось только закатить глаза, молчаливо взывая к небесам. В глубине души я, однако, чувствовала, что сейчас мне не нужно стремиться настоять на своем во что бы то ни стало. Уж пусть лучше этот наш спор останется неоконченным.

Я как раз нареза́ла в яичницу сладкий перец (я старалась впихнуть в Кло как можно больше клетчатки и витаминов, но так, чтобы она не заметила), когда в дверь кухни, коротко постучав, вошел Трипп. Увидев меня, он так и замер.

– Шикарный прикид, Вив. Я и не знал, что в нашем городском цирке сегодня проходит собеседование с претендентами на вакансию клоуна.

Я смерила Триппа ледяным взглядом. Сам он был одет в шлепанцы, камуфлированные охотничьи брюки, обрезанные чуть ниже колен, и футболку с концерта Чарли Дэниелса, которая выгодно облегала его мускулистую грудь и загорелые руки.

– Только что звонили из «Утиной династии». Они сказали, что ты должен отрастить бороду, иначе они потребуют назад одежду, которую они выдали тебе для съемок[42].

Хмыкнув, Трипп шагнул вперед и, наклонившись, поцеловал Кэрол-Линн в щеку, потом приветствовал Кло и пса.

– Раньше это был купальник Вивьен! – тотчас сообщила ему Кло, и Трипп одобрительно кивнул.

– То-то он кажется мне таким знакомым! Да-да, теперь я припоминаю – много лет назад Вив выглядела в нем очень неплохо, но тебе этот купальник идет больше. Да будет мне позволено сказать: этот цвет замечательно оттеняет синеву твоих глаз.

Лицо Кло как-то странно задвигалось, словно она не могла решить, улыбнуться ей или оскалиться. В конце концов девочка снова прибегла к испытанному средству – запихнула в рот последний кусок банана, что избавило ее от необходимости сделать выбор. Я, однако, не собиралась облегчать ей жизнь. Должно быть, взгляд, который я метнула в ее сторону, был достаточно красноречив, поскольку Кло с полным ртом пробормотала:

– Благодарю вас, сэр…

Я почувствовала желание снова закатить глаза и поспешила вернуться к сковороде, на которой уже подрумянивалась яичница с перцем и сыром.

– Ты что-то рано, – заметила я самым нейтральным тоном.

– Я знаю. – Трипп кивнул. – Но у меня вышел весь кофе, и я решил перехватить чашечку-другую у тебя.

Я кивнула в направлении кофемашины.

– Чувствуй себя как дома. – Перехватив его вопросительный взгляд, я добавила: – Мне можешь не наливать, я выпила уже достаточно. Еще одна кружка, и у меня просто глаза на лоб полезут. – Я повернулась к матери: – А ты, Кэрол-Линн? Выпьешь чашечку кофе?

Она посмотрела на меня пустым взглядом.

– Я люблю кофе?

Должно быть, в эти минуты мой собственный взгляд был ничуть не более осмысленным.

– Не знаю, – честно ответила я после небольшой паузы. – Налью-ка я лучше вам обеим апельсинового сока.

Садясь за стол, Трипп довольно небрежно сдвинул газеты в сторону, чтобы было куда поставить кружку.

– Эй, поосторожнее! – предупредила я. – Если с этими газетами что-нибудь случится, миссис Шипли предаст нас всех медленной и мучительной смерти. Они из библиотеки, так что сам понимаешь… Убери-ка их куда-нибудь от греха подальше.

– Сейчас… – Трипп отодвинул стул, но прежде чем он успел взять газеты со стола, Кэрол-Линн увидела в одной из них студийную фотографию Аделаиды с дочерью.

– Какой очаровательный ребенок, – проговорила она, показывая на Бутси. Ей, очевидно, было невдомек, что она видит перед собой свою собственную мать, и у меня болезненно сжалось сердце.

– Да, – коротко подтвердила я и поскорее убрала сковородку с огня, пока яичница не подгорела. Куда ее поставить, я сразу не сообразила, поэтому продолжала держать ее на весу, хотя нагревшаяся ручка начинала жечь мне пальцы.

Кэрол-Линн, склонив голову набок, продолжала разглядывать фото. Ее палец медленно полз по снимку снизу вверх, пока не остановился на половинке кольца, висевшей на цепочке на груди Аделаиды.

– Какая красивая вещь! – сообщила она.

Я переложила сковородку в другую руку и принялась дуть на обожженные пальцы.

– Ты имеешь в виду кольцо? – уточнила я. – Да, красивая. Ты… ты не видела ее раньше?

Тук-тук… Мать постучала по газете кончиком пальца.

– Я? Разумеется, видела.

Мы с Триппом переглянулись поверх ее головы.

– Где? Где ты его видела?

Палец Кэрол-Линн замер в четверти дюйма от бумаги.

– Я не должна была его видеть, но… Я нашла кольцо в ее комнате, но она узнала и сказала, что я должна его вернуть, потому что это секрет.

– Кто сказал, что это секрет? – спросила я как можно мягче.

Кэрол-Линн покачала головой.

– Она… Она сказала, что хорошо умеет хранить секреты.

Трипп ласково коснулся ее руки.

– Кто это она, мисс Кэрол-Линн? Кто умеет хранить секреты?

Кэрол-Линн откинулась назад. При виде ее лишенного выражения лица я невольно затаила дыхание. Казалось, мать изо всех сил пытается вспомнить. Прошла почти минута, потом Кэрол-Линн неуверенно улыбнулась.

– Я, кажется, проголодалась. Когда мы будем завтракать?..

На мгновение я закрыла глаза, чтобы справиться с острым разочарованием. Хотелось бы мне знать, какая часть образов, возникавших в пораженном болезнью мозгу матери, была реальна, а какая представляла собой лишь игру воображения?

– Еще минуточку терпения, – сказала я. – Сейчас все будет готово.

И, отвернувшись, я стала резать яичницу на равные части.

* * *

Когда мы снова забрались в Триппов «Форд», солнце только-только начинало клониться к закату. На озере мы провели несколько часов, но большой охладитель в кузове пикапа, предназначенный для пойманный рыбы, так и остался пустым.

Когда еще в усадьбе мы садились в машину, Кло не удивилась отсутствию удочек, спиннингов или сачков, поскольку в рыбалке она понимала еще меньше, чем я – в высшей математике. И, уж конечно, она не представляла себе, какое испытание для нее приготовлено, пока мы не приехали на место и Трипп не начал заходить в непрозрачную, бурую воду озера. Он даже не надел очков для подводного плавания и только велел Кло внимательно за ним следить, чтобы впоследствии ей не нужно было десять раз объяснять, что и как делать.

По-моему, Кло даже не заметила, как он нырнул, без всплеска уйдя в глубокую, темную воду. Что ее ждет, она поняла, только когда минуту спустя Трипп снова появился на поверхности, сжимая в руках пойманную рыбу. Издав пронзительный визг, Кло с такой скоростью выскочила из воды, куда успела зайти почти по колено, что я только поражалась; еще никогда я не видела, чтобы девочка двигалась так быстро.

Но это было еще не все. Когда Трипп, пожав плечами, двинулся к грузовичку и открыл охладитель, чтобы бросить туда трепещущего сомика, Кло едва не бросилась на него с кулаками.

– Не смейте! – пронзительно взвизгнула она. – Не смейте класть его на лед без воды! Он же умрет!!

Трипп, похоже, немного растерялся. Во всяком случае, выглядел он довольно нелепо, когда, продолжая держать рыбу за жабры, пытался убедить девочку в том, что никакого смертоубийства не происходит.

– Но послушай, – проговорил он, – ведь для этого мы сюда и приехали. Мы же с самого начала собирались наловить рыбы, чтобы потом зажарить ее в…

Лицо Кло перекосилось от ужаса, и Трипп осекся. Я уже представляла, как Кло с криком «Живодер! Рыбоубийца!» стремительно несется по берегу, распугивая окуней и лещей, которых пытались выловить на свои снасти другие рыбаки, а мы мчимся за ней, причем Трипп в растерянности продолжает сжимать в руках уже задохнувшегося на воздухе сомика.

К счастью, Трипп довольно быстро пришел в себя, и цирковое представление не состоялось. Сомик, живой и здоровый, был возвращен в родную стихию, после чего вместо рыбалки мы устроили замечательный пикник на свежем воздухе. Сначала мы как следует подкрепились разными вкусными вещами, которые собрала нам с собой Кора, а потом двинулись на прогулку вдоль озера. Несколько раз мы выходили на длинные дощатые причалы, вдававшиеся далеко в озеро. Там вода была несколько чище, чем у берегов, поэтому в глубине были хорошо видны стаи самых разных рыб – серебристых, с зелеными или полосатыми спинками и красными плавниками. Я, разумеется, не забыла захватить с собой крем от загара, однако несмотря на то, что все мы обмазались им с головы до ног, щеки и носы у нас довольно быстро обгорели, и я не сомневалась, что вечером найду у себя на лице и на руках с десяток лишних веснушек.

Все это, однако, было сущей ерундой по сравнению с глубоким спокойствием и умиротворением, которые я испытывала. Откровенно говоря, я уже не помнила, когда в последний раз отдыхала не только телом, но и душой, получая огромное удовольствие от того, что мне не нужно ничего делать. Да и Кло я давно не видела в таком замечательном настроении. Одно это стоило нескольких веснушек, так что я ни о чем не жалела – разве только о том, что чудесный день пролетел так быстро.

Трипп остановил «Форд» на подъездной аллее в тени раскидистого виргинского дуба. Как только он заглушил двигатель, мы оба, не сговариваясь, обернулись на заднее сиденье, где, свернувшись калачиком, сладко спала Кло, положив голову на мохнатый бок белого пса. Почувствовав, что на него смотрят, пес приподнял голову, потом снова уронил ее на сиденье. Судя по всему, он готов был служить Кло подушкой до тех пор, пока она в ней нуждалась.

– Она похожа на ангела, – прошептал Трипп.

– Ты прав, хотя мне и трудно в это поверить, – согласилась я. – Даже не хочется ее будить.

– Я никуда не спешу, – сказал он. – Дома меня никто не ждет, так что если ты не против, я могу задержаться еще немного.

– Конечно, не против, – кивнула я. – Кстати, можешь остаться на ужин. Подожди меня на веранде – я только схожу, захвачу из холодильника по бутылке пива и предупрежу Кору.

И, потихоньку выбравшись из грузовичка, я двинулась к дому, стараясь, чтобы гравий не слишком громко хрустел под моими ногами. Трипп тем временем опустил в машине все стекла, чтобы прохладный ветерок, тянувший с запада, мог свободно проникать в кабину.

Когда я вернулась с пивом, Трипп уже сидел на веранде, следя за большой стаей птиц, которые перелетали с дерева на дерево, а затем взмыли вверх и скрылись за коньком крыши. Увидев меня, он поднялся.

– Идем, – сказал Трипп и повел меня вокруг дома к заднему крыльцу, где лежал поваленный кипарис. Птицы – теперь я видела, что это были вороны, – расселись на оголившихся ветвях упавшего дерева и негромко вскаркивали, словно смеясь над нами или, может быть, имитируя человеческую речь.

– Никогда не видел, чтобы вороны вели себя подобным образом, – сказал Трипп. – Ласточки – да, но не вороны. – Он сделал большой глоток из своей бутылки и повернулся ко мне. – Ты ведь знаешь старую колыбельную?.. «Видеть ворону – радости быть. Двух увидать – яд печали испить»…

– Конечно, знаю. Матильда пела мне ее, когда я была совсем маленькой. Только здесь слишком много ворон, чтобы их можно было сосчитать, и я… я этому рада. Не хочу, чтобы они лишний раз напоминали мне, насколько плохи мои дела.

– А они плохи? – осторожно спросил Трипп.

Я отпила глоток пива и задумалась.

– Сейчас, конечно, получше, чем когда я только что приехала, но, откровенно говоря, я отнюдь не чувствую себя как человек, который выиграл миллион в лотерею.

– Зато ты перестала принимать эти свои таблетки, – сказал он, глядя на то, как вороны то расправляют, то снова складывают блестящие черные крылья.

«Пока перестала, – подумала я. – А дальше?..»

– Да, перестала, – сказала я вслух. – Кроме того, Кло пробудет со мной на две недели дольше, и это тоже очень хорошо, но… Моя мать, как ты сам видишь, ни черта не помнит, и теперь я никогда не узнаю, почему она постоянно от меня… от нас уезжала.

– Но ведь она вернулась, и вернулась навсегда. Разве это… не считается?

Я отрицательно покачала головой.

– Она вернулась слишком поздно.

Трипп ничего не сказал, и я вздохнула.

– Слишком поздно, – повторила я с нажимом.

– Я же не спорю, – отозвался он.

Я снова глотнула пива, которое неожиданно показалось мне очень горьким.

– А тебе и не надо спорить. Я поняла, что ты со мной не согласен, по тому, как ты молчишь.

Трипп негромко рассмеялся.

– У меня довольно специфическая работа, – сказал он, – но она мне кое-что дала. Теперь я точно знаю: «слишком поздно» может быть только в одном случае – когда человек лежит в могиле.

Я нахмурилась, подумав об Аделаиде, которая много лет пролежала в могиле среди корней кипариса.

– Жаль, что Бутси не знала, что случилось с ее матерью. Тогда бы она не думала, что Аделаида бросила ее просто потому, что ей так захотелось.

– Ты думаешь, это что-то изменило бы?

Я глубоко задумалась. Мне казалось, что ответ должен быть… и что он должен быть очень простым и понятным. Тогда почему я никак не могу его найти?

– Разумеется, – сказала я наконец. – Например, если бы я знала, почему мать фактически бросила меня сразу после рождения, сейчас я была бы совершенно другим человеком.

Трипп смотрел на меня так долго и внимательно, что я уже решила – это одна из его знаменитых пауз, призванная спровоцировать меня на какие-то поспешные, необдуманные слова, но ошиблась.

– Конечно, ты была бы другой, – сказал он, – но я не уверен, что ты была бы лучше. Беззаботная жизнь – удел скучных людей.

Вороны на ветвях изредка разевали клювы, но карканья не было слышно – все заглушал слитный шорох множества крыл. Я одним глотком допила пиво и уставилась на яму в земле. «Иногда наши предки оказываются гораздо ближе, чем кажется», – пришла в голову дурацкая мысль.

– Знаешь, она мне часто снится. Аделаида… Почти каждую ночь. Как будто она хочет мне что-то сказать… А иногда мне снится, будто это я лежу в могиле и кто-то забрасывает меня холодной землей. Ну как если бы кто-то решил похоронить меня заживо…

Трипп тоже допил свою бутылку и аккуратно поставил на пол рядом с качалкой.

– Ты хочешь, чтобы я истолковал для тебя этот сон, или сама догадаешься?..

И он усмехнулся. Прежде чем я успела ответить, что он ничего обо мне не знает, Трипп подался вперед и поцеловал меня. У его губ был привкус холодного пива и теплого солнца, да и поцелуй наш вышел естественным, словно мы были созданы по одному плану, по одному чертежу: нам достаточно было только слегка наклонить головы, и наши губы соединились. Странно, подумалось мне, раньше я как-то не замечала, насколько удобно с ним целоваться! Или раньше я просто не обращала внимания на такие мелочи? Сейчас мне все нравилось, мне было приятно, и я придвинулась ближе, прижалась к нему, провела руками по его густым волосам. Покатилась по доскам пустая бутылка, которую Трипп задел ногой, и в следующее мгновение его руки обхватили меня за талию и заскользили по спине вверх. Вот он заключил мое лицо в ладони, словно величайшее сокровище, и я почувствовала, как у меня перехватило дыхание, а сердце забилось часто-часто.

«Это же Трипп! Всего-навсего Трипп!..» – прозвучал у меня в голове чей-то голос, но даже если это и был голос рассудка или здравого смысла, я не обратила на него внимания. Мое тело и моя исстрадавшаяся душа наслаждались его поцелуями и не желали ничего слушать. «Это Трипп!!!» На сей раз голос прозвучал громче, настойчивее, и я открыла глаза, словно желая удостовериться в том, что я не ослышалась.

В следующее мгновение я отпрянула, успев заметить только зеленые крапинки в его карих глазах. И ведь я давно знала, что они там есть, но как-то… не придавала этому значения. А теперь…

– Что… что это мы делаем? – проговорила я, пытаясь отдышаться.

Уголок его губ слегка приподнялся.

– Целуемся, что же еще? Или в Калифорнии это называется как-нибудь иначе?

– Ты прекрасно понимаешь, что́ я хотела сказать, – отрезала я, разрываясь между желанием вытереть губы рукавом и… и больше никогда не мыть лицо. – Ты… и я… Мы… Мы же просто…

– Что – «мы просто»? – осведомился Трипп с самым невинным видом. Можно было подумать – он и в самом деле не понимает, и я попыталась припомнить причины и отговорки, которые я приводила ему много лет назад, но, похоже, ни одна из них больше не годилась.

– Просто я уже не та девчонка, какой была когда-то! – выпалила я наконец. – И уже давно… Я стала другой!

Некоторое время мы смотрели друг на друга. Вокруг сгустились светлые весенние сумерки, но мы ничего не замечали. Наконец он сказал:

– Я это знаю, Вив. Ты… совсем не похожа на Вивьен Уокер, которую я когда-то знал, – на ту Вивьен, на которой я захотел жениться, как только увидел, которая расхаживала передо мной в бикини, потому что не придавала этому значения, и которая ездила со мной на все танцульки, чтобы без опаски флиртовать с другими мальчишками. И ты не похожа даже на ту Вивьен, которой так хотелось отсюда уехать, что она даже не попрощалась с теми, кто любил ее больше всего на свете. Ты права, Вив, той девчонки больше нет.

Я молчала. Мне хотелось заплакать по той Вивьен Уокер, которую мы оба когда-то знали, еще раз попрощаться с той, которая ушла навсегда… Но в глубине души я была рада, что ее больше нет.

– Отлично, – выдавила я наконец. – Я рада, что мы оба думаем одинаково. – Оттолкнувшись от ограждения крыльца, я повернулась, чтобы идти в дом. Громкий шум, похожий на трескучие аплодисменты, заставил меня обернуться. Над мертвым деревом поднялась черная туча – огромная стая ворон разом снялась с места и, поднявшись в темнеющее небо, отдельными черными ручейками потянулась в поля.

– Ты не дала мне закончить, Вив, – сказал Трипп, и я качнулась вперед, спеша поскорее укрыться за кухонной дверью. – Я хотел сказать только одно: я рад, что той Вивьен Уокер больше нет, потому что новая Вивьен нравится мне гораздо больше.

Кухонная дверь внезапно оказалась в тысяче миль от меня, но я все же добралась до нее и торопливо захлопнула за собой.

Глава 39

Кэрол-Линн Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2002

ДНЕВНИК

Это случилось пять месяцев назад. Я чуть было не сыграла в ящик. С передоза, есесс-но… Как Майкл когда-то. Я хорошо помнила, каким спокойным и умиротворенным было его лицо, и поэтому не особенно боялась подступающей смерти, но меня вовремя нашли и отвезли в больничку. Там я постоянно думала о Томми и Вивьен и в конце концов поняла, что умирать я совершенно не хочу. Оказывается, у меня было целых две причины, чтобы жить! Никогда прежде я не думала о своих детях под таким необычным углом. Наверное, мы прозреваем и начинаем замечать, как много у нас было, только когда можем потерять всё!

Еще я вспомнила, как много лет назад Матильда предупреждала меня насчет погони за призраками. Только на больничной койке, борясь за жизнь, которой никогда не дорожила, я, наконец, врубилась, сколько драгоценного времени я потратила на поиски чего-то нового, большего, лучшего, существующего только в моем воображении. И только тогда мне стало ясно, что за все годы я ни разу не остановилась, чтобы оглядеться по сторонам и увидеть, какое богатство все это время было буквально рядом – только руку протяни.

Теперь я дома, на этот раз – насовсем. С наркотой я завязала, и это не просто слова, как в прошлые разы. Я на самом деле готова навсегда отказаться от искусственного кайфа, потому что дома меня ждало… настоящее.

Первым мне навстречу вышел из дома Томми. Не выбежал, а именно вышел, потому что он уже совсем взрослый (ему двадцать шесть, и он недавно закончил колледж), но меня он обнял совсем как раньше – искренне и тепло. Потом появились Бутси и Матильда. Время не пощадило их; они тоже двигались заметно медленнее, чем в последний мой приезд, и от этого мне стало немного грустно. И только Вивьен осталась в своей комнате, но я не в обиде. Я все понимаю, правда!.. И я готова ждать столько, сколько понадобится, пока дочь не простит меня и не позволит мне снова стать для нее матерью, какой я хочу быть и какая ей нужна.

Я еще долго смотрела на ступени крыльца, ожидая, что дядя Эммет и Снежок тоже захотят со мной поздороваться, хотя в глубине души уже знала, что больше никогда их не увижу. Наверное, таково уж свойство человеческой натуры: отчего-то каждый из нас уверен, что все, кого мы любим, будут с нами всегда – или хотя бы достаточно долго, чтобы мы успели сказать им, как много они для нас значат.

Что ж, вот и еще одна вещь, которой я должна научить своих детей.

Совершенно неожиданно я подумала о шляпной картонке дяди Эммета. Он много раз говорил, что она обязательно должна достаться мне, когда его не станет. Должно быть, дядя считал это очень важным, но когда я потом спросила о ней Бутси, она ответила, что не знает, куда подевалась эта штука. Возможно, сказала она, старая шляпная картонка потерялась, когда вещи дяди перевозили из города в старый хлопковый сарай, где Томми оборудовал себе новую мастерскую, а может, она и сейчас валяется где-то на чердаке. Несколько раз я поднималась на чердак и искала коробку – уж больно мне было интересно, что там может быть. Быть может, рассуждала я, дядя оставил для меня какое-то послание, вот только о чем? Что он хотел мне сказать, о чем предупредить?.. Расспрашивала я и Матильду, но старая служанка только качала головой. То ли она действительно не знает, что стало со шляпной картонкой дяди Эммета, то ли не хочет говорить. Я, кстати, отлично помню, как шарила у нее в ее комнате и присвоила одну симпатичную вещицу… Тогда Матильда сразу обо всем догадалась и потребовала ее назад. Я отдала, но попросила ее ничего не говорить Бутси, и она ответила, чтобы я не беспокоилась – она, мол, хорошо умеет хранить секреты. Со временем я убедилась, что это правда: Бутси так ничего и не узнала, так что, похоже, я тоже никогда не узна́ю, что было в шляпной картонке. А может, Матильда ждет, когда я буду готова это узнать.

В последние несколько дней я начала понемногу ухаживать за садом и за грядками Вивьен – вместо Бутси, у которой сильно болят колени и поясница, так что ни нагибаться, ни поднимать тяжести она не может. Насколько я помню, Вивьен никогда не любила копаться в земле, но теперь, наверное, поняла, что Бутси нуждается в помощи, и перестала упрямиться. На самом деле Вивьен очень ласковая, заботливая и внимательная девчушка… Все свои растения она содержит в полном порядке и тщательно следит за тем, чтобы они росли сильными и здоровыми. Я знаю, сейчас она об этом не думает, но когда-нибудь она станет для своих детей замечательной матерью.

Ну вот, пожалуй, и все. Действительно все. Я больше не буду ничего писать в своем дневнике. Я начала его очень давно, когда мне было семнадцать, но сейчас настало время отложить его в сторону. Много лет я была ребенком, пора становиться взрослой. Я прибралась в своей комнате, сложила в коробку свои старые книги, вещи и сувениры, которые когда-то принадлежали человеку, о котором я больше не хочу вспоминать, и отнесла все это на чердак. Там, среди пыльных сундуков и клочьев паутины, я вдруг подумала, что лучшего места для моего дневника не найти (сначала я хотела его сжечь). Быть может, когда-нибудь мы с Вивьен отыщем его среди старого хлама, вместе перелистаем пожелтевшие страницы, и тогда моя дочь поймет все, что я так и не сумела ей сказать.

Когда я спустилась за дневником, Матильда поджидала меня у чердачной лестницы. Она спросила, перестала ли я гоняться за призраками, и я ответила, что да, перестала. И еще я сказала, как сильно я жалею о том, что мне понадобилось столько времени, чтобы понять эти ее слова. Наверное, в жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, когда он начинает понимать то, что раньше ему было просто не дано постичь. Должно быть, именно поэтому я не умерла в Калифорнии пять месяцев назад, ведь мне предстояло еще многое узнать и многому научиться. Супругам Келли я так и сказала – мол, мне непременно нужно вернуться домой и научить своих детей всему, что я узнала, чтобы они не повторяли моих ошибок. Особенно, конечно, это относится к Вивьен – она слишком на меня похожа, и именно ей я причинила слишком много боли. Что ж, остаток жизни я проведу, пытаясь вернуть ей долг.

Если, конечно, она мне позволит.

Когда Матильда все это услышала, она рассмеялась в ответ – рассмеялась тем своим особенным смехом, который мне всегда так нравился. Когда слышишь его, сразу чувствуешь, что тебя очень любят, хотя ты по-прежнему мала и глупа. А потом Матильда сказала, что в свое время Томми и Вивьен научатся всему сами и что я должна делать то, что делают испокон веков все матери: ждать. Ждать столько, сколько потребуется. И когда мои дети перестанут гоняться за своими собственными призраками, я должна быть готова встретить их на пороге родного дома.

Глава 40

Аделаида Уокер Боден-Ричмонд. Индиэн Маунд, Миссисипи. Февраль, 1927

Дожди не прекращались, и уровень воды в реках – и в Луизиане, и в Арканзасе, и у нас, в Миссисипи, – поднялся до небывалой высоты. Впрочем, плотины и дамбы продолжали сдерживать напор, а инженеры, приезжавшие осматривать защитные сооружения, заявили через газету, что современная техника вполне способна обуздать неистовство Матери-Природы. Жаль, что эти инженеры не поговорили ни с кем из фермеров у нас в Дельте… Кто-кто, а эти люди, которые на протяжении многих поколений сражались с разливами и паводками, хорошо знают, что река обязательно найдет путь к морю, какие бы преграды ни возводил человек у нее на пути. Даже дядя Джо вдруг заговорил о «Титанике» и о том, что инженеры, которые его строили, считали его непотопляемым, но это никого не спасло. «На инженеров надейся, а сам не плошай!» – такова была незамысловатая мораль дядиных рассуждений, а поскольку слово у него редко расходилось с делом, дядя потихоньку готовился в случае необходимости вывезти свою семью и своих полевых рабочих в безопасное место.

Бутси росла не по дням, а по часам, и моя любовь к ней становилась все сильнее. Иногда ей даже удавалось рассмешить Джона, за что я была бесконечно благодарна нашей крохотной дочурке. Сама я просто не могла смотреть на его осунувшееся лицо и пустой взгляд. Я чувствовала, что внутри его полыхает пожар, способный сжечь дотла все вокруг, и все же одного взгляда на круглую мордашку Бутси обычно хватало, чтобы пламя остыло и губы Джона тронула улыбка.

Но так бывало, увы, не всегда. С каждым днем Джон возвращался домой все позже, а мне не хватало духа спросить, что его задержало: работа в часовой мастерской или разъезды по делам мистера Берлини, который в последнее время еще больше расширил свою «охотничью территорию», включавшую теперь и соседнее графство Лефлор, и даже некоторые сельские районы на юге Арканзаса. Одно я знала точно: чем больше Джон работал, тем сильнее становилось владевшее им напряжение. Я пыталась напомнить ему, что это только временно и что он поступает совершенно правильно, заботясь о благосостоянии семьи, как и положено настоящему мужчине, но все было напрасно. Все мои доводы сгорали в пламени гнева, вызванного обстоятельствами, которые Джон не мог контролировать и бессилен был изменить.

В одну дождливую пятницу (впрочем, теперь у нас все пятницы были дождливыми – как и прочие дни недели) я позвонила Саре Бет, которая как раз вернулась из Нового Орлеана, и пригласила ее в гости. Ничего особенного – просто посидеть немного вдвоем, поскольку в последнее время Сара бывала в Индиэн Маунд исключительно редко, и мы почти не виделись. Матильда уже уложила Бутси, а тетя Луиза и дядя Джо ушли на собрание местной общественности, где обсуждалось, как лучше подготовиться к чрезвычайной ситуации (то есть что делать, если дамбы все-таки не выдержат). Уилли вообще еще не возвращался, и я решила, что он тоже отправился на очередное политическое собрание, после которых я нередко узнавала, что кто-то бесследно исчез, кого-то снова вываляли в перьях, а кого-то – высекли кнутом. Подобного рода сведения передавались в основном из уст в уста: Ку-клукс-клан очень любил поднимать шум по поводу пожертвований, которые эта организация делала в фонды больниц и церквей, однако о расправах, которые «белые балахоны» чинили над неугодными, в газетах почти не писали. В большинстве случаев о них становилось известно лишь благодаря устному «негритянскому телеграфу». Впрочем, Клан подобное положение дел, по-видимому, устраивало, поскольку слухи всегда бывают страшнее достоверной информации, а главным орудием, с помощью которого эти люди пытались навести «порядок», было именно устрашение.

Сам дядя Джо терпеть не мог расовых предрассудков, как, впрочем, и любых других проявлений нетерпимости. Наверное, мне следовало рассказать ему, чем занимается его сын, но Джон меня отговорил, сказав, что сейчас дяде Джо и без того хватает забот и что я еще успею сделать это, когда закончатся дожди.

Наверное, будь Джон дома – и мне не понадобилась бы никакая Сара Бет, но он тоже до сих пор не приехал из города, а главное – я понятия не имела, когда он вернется. Между тем дождь все так же барабанил по крыше и стучал в стекла, и этот звук заставлял меня нервничать. Я уже собиралась снова позвонить Саре и спросить, почему она до сих пор не приехала, когда в начале подъездной аллеи мелькнул свет фар. Наконец-то, подумала я, бросаясь к парадной двери, чтобы отпереть ее до того, как звонок разбудит Бутси и Матильду. В темноте, за плотной стеной дождя, разглядеть машину, остановившуюся так, что свет фар бил мне прямо в лицо, было довольно трудно, однако я с удивлением увидела, что из нее вышел не один человек, а три. Раздался громкий смех, и все трое бросились к крыльцу.

Запах спиртного и табака я почувствовала еще до того, как гости поднялись на ступени.

– Здравствуй, дорогая!.. – проговорила Сара Бет, заключая меня в объятия и обдавая меня папиросным дымом. – Надеюсь, ты не против, что я привезла с собой Уилли и Чаза? Они слишком пьяны, чтобы вести машину, вот я и решила оказать обществу услугу и доставить обоих сюда… Нет-нет, не беспокойся насчет комнаты для Чаза! В таком состоянии на полу ему будет удобнее.

– Я пф-ф… в прядке! – провозгласил Чаз и, спотыкаясь на каждом шагу, буквально ввалился в прихожую, едва не сбив меня с ног. Уилли попытался поцеловать Сару, но та ловко увернулась, и мой кузен, потеряв равновесие, мертвой хваткой вцепился в дверной косяк. Сара Бет, негромко фыркнув, быстро прошла мимо него, и Уилли, оттолкнувшись от косяка, поспешил следом.

Когда я вошла в гостиную, все трое были уже там, причем Чаз, едва державшийся на ногах, шарил в ящиках буфета и в шкафу.

– Где, черт побери, они тут держат ви́ски?! – время от времени восклицал он.

И Чаз, и Уилли были в темных деловых костюмах, и хотя галстуки они каким-то чудом сохранили, заплетающая речь и взлохмаченные волосы делали их мало похожими на преуспевающих банковских служащих.

– Мои дядя и тетя не употребляют спиртного. Можете не искать, все равно ничего не найдете, – твердо сказала я, от души надеясь, что незваные гости уберутся до того, как проснутся Бутси или Матильда. Увы, моим надеждам не суждено было сбыться: Уилли, широко ухмыльнувшись, достал из кармана пиджака фляжку. Пиджак он снял и швырнул на пол, а сам бросился в дядино любимое кресло с подголовником.

– Не беспокойся, старик! У меня все есть!

Оттолкнувшись от буфета, Чаз двинулся к тетиному креслу, стоявшему напротив дядиного, но на полпути упал и растянулся на полу.

– Я как раз хотел… – Приподнявшись на полу, Чаз оперся затылком о сиденье тетиного кресла и потянулся к фляжке. – Дай!..

– Включи какую-нибудь музычку, куколка, – обратился Уилли к Саре Бет, которая, стоя у камина, презрительно поглядывала на мужчин. Двумя пальцами она держала длинный, элегантный мундштук с заправленной в него сигаретой.

– Сам включи, – отрезала она и, бросив на обитую бархатом козетку свой меховой жакет, удобно устроилась на мягких подушках.

– У нас есть радио, – сказала я, делая шаг к окну, где стоял на высокой тумбочке радиоприемник – предмет особой гордости дяди Джо. Позапрошлый год выдался особенно урожайным, и дядя, сдавшись на наши уговоры, все-таки купил новенький радиоприемник. Он утверждал, что приобрел его исключительно для жены, но я заметила, что слушать бейсбольные трансляции ему нравилось ничуть не меньше, чем тете – «Сэма и Генри»[43]. Мне, разумеется, не хотелось, чтобы к приемнику прикасался кто-то посторонний, поскольку я знала, что после неурожая прошлого и – скорее всего – будущего года дяде, скорее всего, придется продать любимую игрушку, но другого выхода я не видела.

– Валяй радио, – согласился Уилли, и я включила приемник. Осторожно поворачивая ручку настройки, я нашла, наконец, станцию, которая передавала танцевальную музыку. Мысленно я завязала узелок на память – не забыть вернуть красную стрелку-указатель в прежнюю позицию, чтобы дядя и тетя ничего не заметили.

Музыка, которую передавали по радио, была са́мой что ни на есть танцевальной, но никто из троих гостей даже не сделал попытки подняться, чему я была несказанно рада: мне вовсе не улыбалось танцевать ни с Уилли, ни тем более с Чазом. Мой кузен и его приятель продолжали по очереди прикладываться к фляге, а Сара Бет закурила новую сигарету, и я подумала, что мне придется проветрить гостиную, когда они уйдут. Я бы сделала это и сейчас, но снаружи продолжало лить как из ведра, и я не решилась открыть окно.

Между тем молчание становилось довольно неловким. Я уже собиралась предложить партию в карты (хотя сама я умела играть только в «Старую деву» да раскладывать пару несложных пасьянсов, которым научила меня тетя Луиза), когда звук чьих-то шагов заставил нас насторожиться. Кто-то спустился по лестнице, пересек коридор и толкнул дверь.

На пороге возникла Матильда. Увидев моих гостей, она буквально застыла.

– Я… Прошу прощения, мис Делаида. Я услышать шум и хотеть убедиться, что вы в порядке.

– Все в порядке, Матильда, спасибо.

– Я не прочь перекусить, – вмешался Уилли. Перевернув опустевшую фляжку горлышком вниз, он слегка ее потряс. – И выпить. Кы… Кока-колы.

– Хорошо, сэр. – Матильда кивнула и попыталась отступить назад в коридор.

– Нет, – сказала я, вставая. – Я сама найду что-нибудь в кухне, а ты иди к ребенку.

Уилли резко выпрямился, и я увидела, как его лицо потемнело от гнева. Он был очень пьян, и мне впервые за все время захотелось, чтобы тетя Луиза и дядя Джо поскорее вернулись.

– Ты не служанка, Ади, – резко бросил Уилли и повернулся к Матильде: – Ну-ка, ты… Быстро принеси нам поесть, да не забудь колу. Давай, поворачивайся.

Матильда кивнула и ушла, а я обратилась к кузену:

– Зачем ты так? Она этого не заслужила…

Уилли промолчал, а Чаз противно захихикал. Он все еще валялся на полу, опершись затылком о кресло тети Луизы, и мне захотелось пнуть его ногой.

Следующие минут десять мы молчали, прислушиваясь к стуку капель за окном и музыке из радиоприемника, которую то и дело прерывали треск и шипение. Напряжение в комнате нарастало, делаясь густым, как меласса[44] на холоде. Наконец в коридоре снова раздались шаги, и в гостиную вошла Матильда с подносом, на котором стояли четыре высоких бокала с колой и тарелка с сыром и печеньем.

Мне очень хотелось, чтобы Матильда как можно скорее ушла, поэтому я встала и шагнула к ней навстречу, собираясь забрать поднос, а ее отослать обратно в детскую, но тут подал голос Чаз (а я было надеялась, что он уснул):

– Эй, а ведь я тебя знаю! – проговорил он и на четвереньках пополз к Матильде, норовя схватить ее за ноги.

Я быстро поставила поднос на столик, готовясь встать между ним и служанкой. Краем глаза я заметила, что верхние пуговицы платья Матильды были расстегнуты, хотя обычно она подобных небрежностей не допускала. Очевидно, она одевалась второпях и не обратила внимания на такую мелочь, как незастегнутые пуговицы. Впрочем, в этом не было бы большой беды, если бы из разошедшегося ворота не выпала висевшая на шелковой нитке крупная жемчужина – та самая, которую я видела у нее на шее во время Праздника урожая. До сегодняшнего дня Матильда скрывала свое единственное украшение под платьем, поэтому мне не приходило в голову, что жемчужина может по-прежнему быть у нее.

– Не думаю, сэр, – ответила Матильда, делая шаг назад.

– Ты хочешь сказать, что я лгу?

– Думаю, именно это она и хочет сказать, – вмешался Уилли из своего кресла, подняться с которого он либо не хотел, либо просто не мог.

– Прекратите! – воскликнула я. – Вы оба пьяны! Сядьте и ешьте, чтобы Матильда могла вернуться к моей дочери.

– Смотри-ка, что у нее есть! – Чаз добрался до Матильды и, с трудом вскарабкавшись на ноги, потянулся обеими руками к ее шее. – Настоящая жемчужина, будь я проклят! И какая крупная!.. Ты когда-нибудь видел, чтобы черномазые девки щеголяли в жемчужных ожерельях? Наверное, она ее где-то украла.

Уилли окинул Матильду расфокусированным взглядом и присвистнул.

– Ого! Точно, украла!.. Отвечай, черномазая, где ты взяла эту штуку?

– Это я ей дала.

Мы как по команде повернулись к Саре Бет, которая преспокойно выпустила изо рта тонкую струйку дыма.

– Матильда не крала эту жемчужину… – Сара поднялась с козетки, и я только сейчас заметила, что у нее новые серьги – очень красивые золотые подвески с крупными изумрудами. Точно такие же серьги Анджело Берлини купил в лавке Пикока для своей невесты. Должно быть, я невольно ахнула, поскольку Сара бросила на меня острый взгляд. В растерянности я перевела взгляд на Уилли и поняла, что он тоже их заметил. Даже Чаз обернулся в нашу сторону, выпустив из рук жемчужину, и Матильда поспешно попятилась, зажимая платье у горла. На пороге она, однако, остановилась в нерешительности, словно не зная, что лучше – сбежать или остаться.

– Так, так… – проговорил Чаз, укоризненно качая головой. – Откровенно говоря, я нисколько не удивлен, что наша Сара так любит черномазых. Мне приходилось кое-что слышать… Один человек, который заправляет нелегальной винокурней на старой плантации Эллиса, сказал мне по секрету, что…

Договорить он не успел – Уилли бросился на приятеля и сбил с ног. Оба мужчины повалились на пол, тумбочка, на которой стоял радиоприемник, зашаталась, и я в страхе всплеснула руками. Я была уверена, что сейчас произойдет что-то ужасное, но сделать ничего не могла. Краем глаза я видела, что Сара Бет стала белой, как полотно, и что пепел с ее сигареты вот-вот упадет на ковер тети Луизы.

Уилли и Чаз барахтались на полу. К счастью, они были слишком пьяны, поэтому удары, которые они пытались наносить друг другу, по большей части не достигали цели. В конце концов мой кузен ухватил Чаза за воротник и, притянув к себе, проорал прямо ему в лицо:

– Не смей говорить гадости о моей невесте! Не смей, слышишь?!. Эти люди с плантации – просто белая рвань, подонки! Они скажут все что угодно, лишь бы запятнать репутацию настоящей леди. А теперь – убирайся!.. – Он несколько раз встряхнул Чаза, потом швырнул его на тетино кресло. – Пшел вон!

Чаз вытер разбитую губу рукавом пиджака. Руки его дрожали.

– Я… я прошу меня извинить. Это была шутка. Я просто очень рассердился. Ваша черномазая дрянь меня рассердила!

– Вон отсюда! – повторил Уилли, делая шаг в сторону приятеля.

– Но… – Чаз с трудом выбрался из кресла. – Как же я поеду домой? У меня даже нет машины!

– Проваливай, кому сказано! – заревел Уилли, толкая его в грудь. – Убирайся из моего дома и больше никогда не попадайся мне на глаза!

Опасливо оглядываясь через плечо и поминутно спотыкаясь, Чаз выбежал в коридор, еле-еле разминувшись с Матильдой, которая так и застыла на пороге соляным столбом. Я услышала короткий грохот – на крыльце Чаз все-таки упал. Потом наступила тишина, и я решила, что он заснул прямо у нас на ступеньках. Интересно, подумалось мне, успеет он проспаться до того, как вернутся дядя и тетя, или дяде Джо придется везти его домой в своем грузовичке?

В другое время я бы, наверное, не сдержалась и захихикала, представив, как дядя забрасывает бесчувственного Чаза в кузов, точно тюк с бельем, но сейчас мне было не до смеха, потому что лицо у моего кузена сделалось каким-то странным. И у Сары Бет тоже. Эти двое смотрели друг на друга так, что у меня мороз пробежал по коже. Наконец Уилли сказал:

– Какие красивые у тебя сережки, Сара. Откуда они? Я что-то не помню, чтобы я дарил их тебе…

Сара Бет быстро облизала губы.

– Это не ты, это отец… Он купил серьги к моему дню рождения, но… я случайно их нашла, и ему пришлось подарить их раньше.

Уилли долго смотрел на нее и качал головой, потом, держась рукой за стену, вышел в коридор и добрался до лестницы. Схватившись за перила, он повернулся к нам:

– Я иду спать. Спокойной ночи, леди. – И, продолжая цепляться за перила, Уилли стал подниматься.

Ни я, ни Сара Бет не проронили ни слова, пока он не достиг верхней площадки и не пропал из вида. Потом моя подруга сказала:

– Я тоже, пожалуй, пойду домой. Извини, что испортила тебе вечер… – И, взяв с козетки свои меха, она тоже двинулась к выходу.

– Постой! – Я бросилась за ней вдогонку. – Ты слышала, что́ говорил Чаз о людях с плантации? Он имел в виду Вельму и Леона, правда?

Сара Бет пожала плечами.

– А ты слышала, что сказал Уилли? – парировала она. – Эти люди – просто подонки, и Клан правильно сделал, что вышвырнул их с плантации. Нечего им там делать!

– Тогда почему ты солгала насчет жемчужины? Ведь ты не дарила ее Матильде, и мы обе это знаем – знаем, как она к ней попала…

Сара Бет стояла теперь совсем близко, поэтому, когда она заговорила, меня обдало таким крепким запахом табака и виски, что я с трудом сдержала рвотный позыв.

– Никогда… – с расстановкой проговорила она, – никогда не задавай вопросов, ответы на которые могут тебе не понравиться.

С этими словами она распахнула входную дверь и, с вызывающим видом тряхнув сережками, вышла на веранду и исчезла в темноте. Я покрепче заперла за ней дверь и обернулась. Матильда давно ушла, в прихожей я была одна, и только последние слова Сары Бет продолжали звучать у меня в ушах.

Глава 41

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Май, 2013

Вытерев мокрые руки о фартук, я заглянула в столовую, где Кэрол-Линн и Кора накрывали на стол. Сегодня мы ждали на ужин Матильду – а также Триппа, который вызвался доставить ее из «Солнечных полян», а потом отвезти обратно. Сосчитав количество приборов на столе, я невольно улыбнулась, поняв, что моя мать, верная себе, снова поставила тарелку для Бутси. Точно так же, впрочем, поступала и сама Бутси все годы, что Кэрол-Линн скиталась неизвестно где. Быть может, подумалось мне, все годы, которые я прожила в Калифорнии, мои мать и бабка ставили прибор и для меня. Спросить об этом у Томми или у Коры мне как-то не пришло в голову, но я бы не удивилась, если бы моя догадка оказалась верной.

Сегодня в местной школе должна была состояться вечеринка для подростков, переходивших в старшую школу, и я не видела Кло уже несколько часов. С самого обеда она торчала в своей комнате, прихорашиваясь и наряжаясь. Я сама отвела туда Кэрол-Линн, чтобы она помогла Кло причесаться. Вернулась она только недавно, но когда я спросила, как идут дела, мать ничего мне не ответила – она уже все забыла.

Как я и обещала, на днях мы втроем съездили в «Хемлин». Сначала Кло наотрез отказывалась мерить то, что предлагала я, но потом в дело вмешалась Кэрол-Линн, и произошло маленькое чудо: девочка согласилась не только приложить к себе несколько платьев, но и надеть их в примерочной. В конце концов мы накупили ей целый ворох ярких одежек, главным образом – в стиле восьмидесятых, но как раз это обстоятельство меня не особенно заботило. Куда важнее было то, что все наряды очень шли Кло и были подходящего размера, а главное – что это не были черные джинсы и мешковатые футболки с отвратительными рисунками. Мне удалось отыскать даже пару шортов для себя – не слишком коротких и не слишком вызывающих. Кэрол-Линн я тоже заставила примерить шорты, полагая, что летом ей будет в них прохладнее, чем в джинсах. Мать не слишком возражала; когда же большое ростовое зеркало отразило нас обеих, я поразилась, насколько мы похожи. Конечно, сыграла свою роль и одежда, но дело, конечно, было не только в ней. Глаза, волосы, овал лица, телосложение и даже улыбки – все было одинаковым, словно нас обжигали в одной печи.

– У тебя красивые ноги, Вивьен, – сказала Кэрол-Линн, разглядывая меня, как мне показалось, с одобрением.

Я машинально посмотрела на ее ноги, которые уж никак не могли принадлежать шестидесятисемилетней женщине.

– И я, кажется, знаю, кого мне за это благодарить, – ответила я. – Тебе с твоими ногами только в конкурсе бикини участвовать. Думаю, ты бы без труда заняла первое место.

Кэрол-Линн так громко расхохоталась, что Кло не выдержала и заглянула в примерочную, чтобы узнать, все ли у нас в порядке и из-за чего весь этот шум. Увидев, что мы стоим и смеемся, глядя на себя в зеркало, Кло тоже рассмеялась – просто за компанию.

Потом я предложила всем подстричься – без всякой задней мысли, и Кло согласилась, но только после того, как Кэрол-Линн пообещала, что даже с короткой челкой и подровненными концами она все равно сможет носить «французскую косу».

Когда я вернулась в прихожую, Кло как раз спускалась по лестнице, и мне пришлось прижать руки к губам, чтобы она не увидела, как они дрожат. Она была такая хорошенькая в новеньких расклешенных джинсах светло-голубого цвета и очень красивой цветастой блузке с глубоко вырезанной горловиной и ниспадающим фестонами нижним краем, что мне хотелось закричать – или заплакать. Ее волосы были искусно заплетены во «французскую косу», а на лице не было ни следа уродливого черного макияжа. Остановившись на нижней ступеньке, Кло вопросительно взглянула на меня, взволнованно прикусив нижнюю губу. Она ждала, что́ я скажу, и я постаралась ее не разочаровать, хотя чувствовала я куда больше, чем могла выразить словами.

– Ты выглядишь просто сказочно! – сказала я совершенно искренне. – А то, что моя мать сделала с твоими волосами, – это вообще чудо. Настоящее чудо!

– Она мне и накраситься помогла! – воскликнула Кло с явным облегчением. Должно быть, мое мнение для нее все-таки кое-что значило. – Правда, она все время спрашивала, сколько мне лет. Я думаю, она не хотела, чтобы косметика слишком бросалась в глаза. Краситься нужно так, чтобы все думали, будто ты действительно так выглядишь, – с важным видом повторила Кло слова моей матери.

– Что ж, получилось очень удачно. Даже профессионал из салона красоты не сделал бы лучше. А скорее всего, он сделал бы хуже, – уточнила я. – Впрочем, сегодня у Кэрол-Линн была такая клиентка, которую не нужно слишком раскрашивать – она и так хороша. Главное, теперь все увидят твои выразительные глаза. Ну и твоя новая одежда тоже… Она очень тебе идет.

– Прикид зашимбец. Мне нравится. – Кло снисходительно кивнула и величественно проследовала мимо меня – но не настолько быстро, чтобы я не успела увидеть ее улыбку. – А сейчас мне надо перекусить. Я буквально умираю с голода, а Кора говорит, что танцы могут закончиться достаточно поздно. Правда, в школе вроде бы будет работать буфет, но ведь я туда не обжираться иду.

Я мысленно погладила себя по голове: каким-то образом мне все же удалось внушить девочке мысль, что когда идешь на официальный прием, – пусть даже это всего лишь школьные танцульки, – «обжираться» не годится, и следом за Кло направилась в кухню. Там в холодильнике лежала нарезанная морковь и листья салата, которые я разложила в удобные пластиковые пакеты. К моему огромному удовольствию, Кло сразу же полезла в холодильник, достала один такой пакет и стала есть.

Минуты через две Кло повернулась ко мне и с полным ртом (над этим мне еще предстояло работать) сказала:

– Я тут познакомилась с девочкой, которая сегодня тоже идет в школу на вечер танцев. Мы с ней и с миссис Смит вместе ездили на экскурсию в музей Би Би Кинга. Ее зовут Венди, и она тоже любит читать. Мы с ней обменялись кое-какими книгами. Ты читала «Голодные игры»?..[45]

Я была просто счастлива, что Кло с кем-то подружилась, и мне не хватило духа напомнить ей, что, во-первых, я понятия не имела, что она, оказывается, любит читать, и что, во-вторых, книги, которыми она обменялась с какой-то неизвестной Венди, на самом деле – мои.

– Я слышала об этой книге, но не читала. Можно мне будет взять ее у тебя, когда ты закончишь?

– Конечно. Или, если хочешь, мы могли бы читать ее вместе. Венди, кстати, сказала, что читала эту книгу со своей мамой, потому что там есть по-настоящему страшные места.

Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица, хотя больше всего мне хотелось затанцевать на месте от радости.

– Что ж, я не против. Думаю, это будет очень интересно, – сказала я.

Кло отправила в рот еще порцию морковки.

– А сейчас, пока я еще здесь, давай кое-куда сходим. Я хотела показать тебе одну вещь в саду.

– Идем. – Я кивнула, и Кло взяла с кухонного стола свой школьный «Журнал наблюдений за живой природой». Другой рукой она схватила меня за запястье и потащила за собой на улицу – туда, где на одной из грядок из земли показались тонкие ростки, похожие на зеленые макаронины.

– Ах, один почему-то не растет! – горестно воскликнула Кло, опускаясь на корточки в дальнем конце грядки.

Я встала на колени рядом, но не увидела ничего, кроме черной земли. Впрочем, если судить по расположению лунок, в этом месте тоже должен был быть росток, и я, подобрав на дорожке подходящую щепку, стала осторожно разгребать верхний слой земли.

– Разве ты не говорила, что нельзя помогать растениям пробиться к свету? – удивленно спросила Кло.

– Вообще-то, действительно нельзя… – Я улыбнулась. – К тому же, если при посадке все сделано правильно, никакой помощи обычно не требуется. Но иногда… – Я на секунду запнулась, когда последний комок земли отвалился в сторону, и на дне ямки загорелся крошечный зеленый глазо́к. – …Но иногда, в самом начале, нашим крошкам все же нужно слегка подсобить, а дальше они справятся сами. – Я сделала еще несколько движений щепкой, словно садовым совком, так что над землей теперь торчал небольшой зеленый стебелек. – Ну вот и все, – сказала я. – Дальше, я думаю, все будет в порядке.

Кло что-то строчила в своем «Журнале», сосредоточенно закусив губу.

– За этот журнал будут ставить оценки?

Она покачала головой:

– Нет. Кора… то есть миссис Смит просто проверяет, чтобы мы не забывали делать записи, но я подумала, что, когда я вернусь домой, я смогу завести свой огород. Тогда эти записи мне пригодятся.

Я представила, как где-то очень далеко Кло сажает лимскую фасоль, как она поливает землю и радуется первым всходам без меня, и мое радостное настроение как ветром сдуло.

– Что с тобой? – с беспокойством спросила Кло. – У тебя все веснушки потемнели.

Я невольно улыбнулась – мне понравилось, как она описала мою реакцию, хотя любой другой человек на ее месте сказал бы, что я побледнела.

– Ничего, все в порядке.

Со стороны подъездной дорожки донесся шум автомобильного двигателя, и мы повернулись в ту сторону.

– Это, наверное, мистер Смит, – сказала я и, забрав у Кло «Журнал», заправила ей за ухо выбившуюся из прически прядь. – Идем, деньги на входной билет я оставила на тумбочке в прихожей.

Я знала, что Билл Смит, муж Коры, должен был собрать и отвезти в школу учеников, находящихся на домашнем обучении, а заодно – присмотреть, чтобы на вечере все было в порядке. Из-за этих танцев я даже предложила Коре перенести ужин с Матильдой на другой день, но она сказала – мол, она не имеет ничего против того, чтобы устроить себе свободный вечер.

Я успела дойти до са́мой кухонной двери, когда до меня дошло, что Кло рядом нет. Обернувшись назад, я увидела, что она стоит на дорожке, глядя на поваленный кипарис.

– Тебе нужно посадить на этом месте другое дерево, – сказала она. – Я имею в виду – этот кипарис так долго рос у вас во дворе, что тебе, наверное, будет его очень не хватать. Кроме того, где же ты будешь сидеть со своими детьми и внуками, если здесь не будет кипариса?

– Ты права, – согласилась я, хотя не совсем поняла ход ее мыслей. Впрочем, без кипариса задний двор действительно выглядел каким-то непривычным и пустым. Старое дерево служило чем-то вроде маяка, который указывал путь в родную гавань многочисленным Уокерам, годами и десятилетиями скитавшимся в чужих краях.

В доме Кло попрощалась с Корой и Кэрол-Линн (мать не преминула в четвертый или пятый раз поинтересоваться, куда это Джо-Эллен собирается на ночь глядя), после чего мы вместе вышли через парадный вход. В машине, стоявшей на подъездной аллее, сидели, кроме Кориного мужа Билла, еще четыре девочки. При виде Кло одна из них радостно взвизгнула, и я решила, что это и есть Венди. Распахнув заднюю дверцу, она похлопала ладонью по сиденью рядом с собой и сказала:

– Садись со мной. Я хочу обсудить с тобой «Время превыше всего».

Прежде чем сесть в машину, Кло нагнулась, чтобы потрепать за ушами безымянного белого пса, выбежавшего из дома следом за ней.

– Веди себя прилично, я скоро вернусь, – пообещала она, и пес, словно все поняв, рысцой взбежал на веранду и улегся под одной из качалок. Я знала, что он, скорее всего, не сойдет с этого места, пока Кло не вернется, и даже доносящиеся с кухни вкусные запахи не заставят его покинуть свой пост.

– Спасибо, Билл, – сказала я, заглядывая в окошко с водительской стороны. – Даже не знаю, как тебя благодарить…

– Свои люди, сочтемся! – расхохотался он, запуская двигатель. Впрочем, Билл еще некоторое время не трогался с места, пропуская машину Триппа, которая только что показалась на аллее. Только после того, как его автомобиль вырулил на кольцевую дорожку, Билл дал газ и уехал, на прощание махнув мне рукой.

– Выбирай как следует! – успела крикнуть я, и Кло меня услышала. Во всяком случае, я видела, как она закатила глаза.

Потом я повернулась к Триппу, который успел выйти из своей машины и теперь помогал Матильде выбраться из салона. Только сейчас я поняла, почему Трипп приехал не в своем белом пикапе, а в «Бьюике»: чтобы извлечь старушку из высокого «Форда», понадобился бы, наверное, кран или фронтальный погрузчик.

– Что значит – «Выбирай как следует!»? – поинтересовался Трипп, когда я подошла достаточно близко.

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Однажды я слышала эту фразу в фильме с Линдси Лохан. Ничего другого мне просто не пришло в голову.

Трипп приподнял брови. Эта привычка появилась у него недавно – раньше он ничего такого не делал.

– По-моему, в фильме этот совет ни к чему хорошему не привел, – заметил он, но я не обратила на него внимания и повернулась к машине.

– Привет, Матильда. Давай я помогу тебе дойти до дома, – предложила я, но Трипп покачал головой.

– Это мужская обязанность, – заметил он и так выразительно посмотрел на мои губы, что я покраснела, вспомнив, что, когда мы виделись в прошлый раз, именно в губы он меня поцеловал.

А я поцеловала его.

Матильда тем временем двинулась к дому. Одной рукой она опиралась на палочку, с другой стороны ее бережно поддерживал под локоть Трипп, но у меня сложилось впечатление, что старая негритянка способна была передвигаться и без посторонней помощи, причем достаточно проворно. Это, однако, не отменяло общего впечатления крайней хрупкости, я бы даже сказала – ветхости, которой так и веяло от ее сухоньких рук и тоненьких ножек, обутых в легкие матерчатые кроссовки и короткие белые носки. Казалось, одно неосторожное движение, и эти тонкие коричневые лодыжки просто сломаются словно сухие прутики.

У крыльца Матильда, впрочем, остановилась в некоторой нерешительности. Я хорошо видела, что Триппу так и хочется подхватить ее на руки, – а весила она, должно быть, не больше восьмидесяти фунтов, – и внести в дом, но вместо этого он лишь с бесконечным терпением помогал Матильде вскарабкаться на каждую ступеньку.

Когда Матильда пересекла порог и оказалась в прихожей, мне показалось, будто старый дом с облегчением вздохнул, признав одного из своих – члена семьи, жившей в этих стенах уже больше двух столетий. Казалось, даже тени в углах безмолвно приветствуют старую няньку, вырастившую четыре поколения женщин из рода Уокер.

Выбежавшая в прихожую Кора чмокнула бабку в щеку, взяла у нее шаль и сама проводила в гостиную. Мы с Триппом остались одни.

– Ты, случайно, не собираешься снова удариться в бега – уехать куда-нибудь за тридевять земель и еще десять лет носа домой не казать? – насмешливо осведомился он.

– Разумеется, нет! – возмутилась я. – С чего ты вообще это взял?

– Даже не знаю… Просто с недавних пор ты реагируешь подобным образом каждый раз, когда тебе кажется, будто тебя загнали в угол.

Презрительно фыркнув, я повернулась к нему спиной и зашагала в направлении двери гостиной.

– Вот-вот… что-то в этом роде я и имел в виду, – заметил он мне вслед.

– Принести кому-нибудь выпить? – спросила я, входя в гостиную. Реплику Триппа я предпочла оставить без ответа.

– Я сама принесу что надо, – ответила Кора, ставя свободный стул рядом с креслом Матильды. – А ты садись с бабушкой. Я знаю, вам нужно о многом поговорить.

Я поблагодарила и, сев рядом с Матильдой, взяла ее за руку.

– Как хорошо, что ты приехала, – начала я. – Я очень рада, что тебе стало лучше и ты смогла выбраться к нам на ужин.

По лицу Матильды скользнула тень недоумения, но она почти сразу кивнула.

– Спасибо, милочка, я действительно чувствовать себя лучше. В последние дни у меня даже появляться аппетит. – Она весело захихикала, а Трипп, вошедший в гостиную следом за нами, как-то неестественно закашлялся, и я вспомнила, как он сказал, мол, старуха ест как лошадь, за ней не каждый угонится.

– Приятно слышать, – сказала я. – Мы с Корой весь день готовили, и всё – твои любимые блюда.

– И пирог с арахисовой пастой тоже? – с надеждой спросила Матильда.

– А как же! С арахисовой пастой и даже со взбитыми сливками. Я использовала один из рецептов Бутси. Конечно, пирог получился не совсем такой, как у нее, но я надеюсь, что тебе он все-таки понравится.

– Конечно, понравится, милочка, – сказала старуха, ласково похлопав меня по руке. – Но сначала тебе придется послушать моя история. Я не становиться моложе, поэтому лучше говорить, иначе быть слишком поздно… Та женщина – Шипли – она все время спрашивать, как быть когда-то, но она мне не очень нравиться, поэтому я делать вид, будто моя память совсем плохая. Но тебе я скажу, Вивьен, потому что ты мне нравиться. Очень нравиться.

Я слегка пошевелилась – и наткнулась на насмешливый взгляд Триппа.

Для начала мы немного поболтали о погоде, посплетничали о сиделках из «Солнечных полян» и обсудили новость, взбудоражившую весь пансионат: одну из комнат буквально на днях занял постоялец-мужчина – большая редкость для любого дома престарелых. В довершение всего, сообщила Матильда, у него почти все зубы были свои (еще бо́льшая редкость), поэтому с тех пор несколько состоящих из женщин команд каждый вечер разыгрывали постояльца в лото.

Слушая Матильду, я смеялась и поддакивала, а сама ждала хоть малейшей паузы в разговоре, чтобы задать вопросы, которые обдумывала с самого утра. Наконец подходящая возможность представилась, и я сказала:

– Между прочим, мы сумели установить, кто была та женщина, скелет которой оказался у нас на заднем дворе.

При этих моих словах Матильда слегка наклонила голову, и ее незрячие глаза, казалось, уставились на что-то такое, чего мне видеть было не дано.

– Мы считаем, что это была моя прабабка Аделаида Уокер, мать Бутси.

Матильда кивнула, но так, словно моя новость ее нисколько не удивила, и я подумала, что старуха меня просто не расслышала или не поняла.

– Я всегда считала, что Аделаида утонула во время наводнения двадцать седьмого года, – продолжала я. – Но, похоже, все было не так.

Кора принесла на подносе чай с лимоном и льдом и кофе для Триппа. Один стакан с торчащей из него соломинкой она бережно вложила в скрюченные пальцы Матильды. Дождавшись, пока старуха сделает глоток, я задала свой первый вопрос:

– Ты знала Аделаиду Уокер?

Матильда кивнула.

– Все знать мис Делаида. Она быть очень милая, прекрасно воспитанная девушка немного старше меня. И очень добрая. – Старуха снова ненадолго присосалась к соломинке. – Я тогда работать у масса Хитмен – он быть президент банка, а мис Делаида дружить с его дочерью Сарой. Так я ее узнать.

Это была первая неожиданность, которая застала меня врасплох.

– А я-то думала, что ты всегда работала в нашей семье!

Матильда посмотрела на меня в точности как миссис Шипли, когда я попросила у нее позволения взять домой старые газеты.

– Дать мне закончить, Вивьен, хорошо? Когда мис Делаида родила своего ребенка, Бутси, я переехать сюда, в этот дом, чтобы заботиться об обеих. Я остаться и после того, как мис Делаида утонуть, чтобы помочь миссис Луиза Боден – это, стало быть, ее тетка – растить мис Бутси. К Хитменам я не вернуться, потому что они разорились, когда начаться Депересия. Они потерять все…

– А кто такая С. Б. Хитмен? Дочь мистера Хитмена? – спросила я, вспомнив имя, которое упоминалось и в отчетах о свадьбе Аделаиды, и в статье о ее исчезновении.

– Ее звать Сара Бет. – Матильда несколько раз кивнула. – Они с мис Делаида быть лучшие подруги всю жизнь, только мис Сара быть очень своевольной… почти такой же, как мис Делаида быть милой и воспитанной. Они быть совсем разные – я думать, именно поэтому они так долго дружить. Потом-то мис Сара успокоиться и остепениться – она выйти замуж, родить своего ребенка и аккуратно ходить в церковь. Одно время она даже открыть в своем доме благотворительная столовая для черных, но потом ее папа убить себя, а банк забрать дом.

Слегка прикрыв глаза, я пыталась припомнить, где, помимо газет, я встречала фамилию Хитмен. Почему-то это казалось мне важным, но вспомнить я никак не могла.

В гостиную вошла Кэрол-Линн, и Трипп сразу поднялся, уступая ей стул, но она уселась на пол у ног Матильды, как делала еще девочкой.

– Вы не помните, были ли у Аделаиды Уокер враги? Кто-то, кто хотел причинить ей вред? – Трипп снова сел на свое место и наклонился вперед, упираясь локтями в колени.

Матильда покачала головой.

– Только не у мис Делаида! Она быть настоящий ангел. Ее муж, масса Джон, очень сильно ее любить, а она любить его. Их брак быть очень счастливый. Сам масса Джон тоже очень хороший человек. Он управлять ювелирный магазин на Мэйн-стрит, пока не умереть. Очень, очень хороший и добрый человек, хотя и торговать спиртным.

– Он был бутлегером? – удивилась я. Мне и в голову не приходило, что, помимо скелета в саду, в шкафах нашей семьи могут найтись и другие скелеты.

– Да, он немножко торговать, но это не страшно. Главное, он очень любить мис Делаида. Я никогда не видеть, чтобы мужчина так любить свою жену. И я никогда не видеть, чтобы мама так любить свое дитя, как мис Делаида любить мис Бутси. Может быть, только мис Кэрол-Линн любить тебя и Томми так же сильно.

Я смотрела, как темные, сухие пальцы медленно гладят волосы моей матери, и мне захотелось сказать Матильде, что она ошиблась, что моя мать никогда не любила никого, кроме себя, но потом я увидела глаза Триппа. Что-то в них было такое, что я промолчала.

– А ты помнишь, Аделаида носила на шее цепочку, а на ней – маленькое кольцо с сердечком? Помнишь? – спросила я и затаила дыхание, потому что когда в прошлый раз я заговорила о кольце, Матильда притворилась, что ужасно устала и не может говорить. Но, может быть, теперь, подумалось мне, – теперь, когда она знает, что в могиле лежало тело Аделаиды, она что-нибудь скажет?

Матильда сделала еще глоток холодного чая и кивнула.

– Ее муж Джон сделать эти ко́льца для нее и для малышки. Два ко́льца. Одно из них быть у Бутси. Я помнить, как мис Делаида плакать от счастья, когда показывать мне кольцо. Я ходить с ними в фотостудию, чтобы сделать портрет. На том снимке мис Бутси глядит на меня.

Я вспомнила фото младенца, вспомнила счастливую улыбку на его лице, вспомнила вытянутый пальчик с кольцом, который указывал на кого-то по другую сторону объектива. Теперь я знала – на кого.

– Ты знаешь, что случилось с тем кольцом – с той половинкой кольца, – которая осталась у Бутси? Я везде искала его, но так и не нашла.

Не переставая гладить Кэрол-Линн по голове, Матильда откинулась на спинку кресла и вздохнула.

– Это быть очень давно. Я не помнить, когда видеть его в последний раз.

– А когда в последний раз вы видели Аделаиду? – снова подал голос Трипп.

Старая негритянка засмеялась, да так, что ее высохшая грудь заходила ходуном. Я даже испугалась, как бы ей не стало плохо, но, похоже, Трипп был прав: Матильда была намного крепче, чем можно было предположить по ее виду.

– Вы слишком много от меня хотеть – я быть очень старый женщина, и моя память тоже старый и слабый. Я не помнить, когда быть последний раз, но помнить, что видеть ее в тот день, когда Аделаида умереть. Я запомнить, потому что в тот день река прорвать дамбы, и в город хлынуть вода. – Она ненадолго замолчала, и только ее незрячие глаза двигались из стороны в сторону, словно Матильда смотрела старый фильм, запечатлевший катастрофу восьмидесятилетней давности.

– В тот день, ближе к вечеру, вода подняться очень высоко, но мы все быть в охотничья хижина, которая стоять высоко на холме. Я помню страшный грохот и рев – как будто гроза, только громче, и все кричат, и бегут, и ищут место повыше, чтобы спастись. И только нам не нужно бежать, потому что масса Боден – это, стало быть, дядя Аделаиды – все предусмотреть и приготовить заранее.

– Но Аделаида и Бутси не поехали со всеми Боденами, так? – уточнила я.

– Нет. Ей кто-то позвонить, и она сказать, что должна ждать свой муж Джон. Бутси мис Делаида взять с собой – она не разлучаться с малышкой, хотя знать, что у нее остаться час, может быть – два, потому что вода пребывать все больше.

Трипп снова откашлялся.

– А как же Сара Бет? Как ребенок оказался у нее? В газете писали, что она была последней, кто видел Аделаиду Уокер живой.

Матильда не отвечала так долго, что я опять подумала – может быть, она не расслышала вопрос.

– Я не знать точно, – проговорила она наконец, – но только Джон больше никогда не видеть мис Делаида. Потом Сара Бет сказать, что мис Делаида приехать к ней домой и отдать ребенка, потому что ей нужно было срочно ехать Новый Орлеан. Мис Сара сильно ее отговаривать, но мис Делаида не хотеть ничего слушать. – Ее рука замерла на голове Кэрол-Линн, и та слегка пошевелилась.

– Вы не помните, когда Аделаида Уокер уезжала с Бутси, у девочки было кольцо? – спросил Трипп.

– Нет, – ответила старая негритянка. – Не думаю.

По лицу моей матери скользнула странная улыбка. На мгновение она даже стала похожа на маленькую девочку, которую застали за чем-то неподобающим. Посмотрев на Матильду, она прижала палец к губам:

– Тс-с!

Наклонившись вперед, Трипп взял с кофейного столика пригоршню арахиса.

– Значит, вы утверждаете, что у Аделаиды Уокер не было врагов, – сказал он, – но мне это представляется сомнительным. Не могла же она сама закопать себя под деревом! – Он отправил орехи в рот и некоторое время задумчиво жевал.

– Нет, у мис Делаида не быть враги, – твердо сказала Матильда. Ее глаза повернулись в сторону Триппа, и мне показалось, будто старая негритянка пытается сказать ему что-то взглядом. Только потом я вспомнила, что Матильда слепа.

Впрочем, мои мысли сразу же унеслись дальше – к часам, которые, по словам мужа Аделаиды, были на ней, когда она пропала.

– Скажи, когда ты видела Аделаиду в последний раз, были ли на ней часы – перламутровые дамские часы на синем эмалевом браслете? Часы, которые подарил ей муж?

– О да, часы быть! Я никогда не видеть мис Делаида без цепочка с кольцом и часы. Правда, иногда она давать часы поносить мис Саре…

В гостиную вошел Томми. Он был в чистой рубашке, аккуратно причесанные волосы были чуть влажны спереди, и я поняла, что он только что умывался. Поцеловав Матильду в щеку, он помог Кэрол-Линн подняться.

– Прошу к столу. Кора говорит, что все готово. – И он повел мать в столовую. Мы с Трипп помогли подняться Матильде. Ее сухонькие, тонкие, как птичья лапка, пальчики легли на мое предплечье, и старая негритянка улыбнулась.

– Самое время, милочка. Признаться, я уже немного проголодаться от эти разговоры.

В столовой мы усадили Матильду на почетное место во главе стола и некоторое время слушали, как она называет стоящие на столе кушанья, безошибочно определяя их с помощью одного лишь обоняния. Тушеная капуста со свиным шпиком, восковая фасоль, жареная бамия, похлебка-гамбо на бульоне из креветок, хопсоновская ветчина для барбекю, за которой я специально ездила в Кларксдейл, и так далее, и так далее… Матильда попробовала все – и отнюдь не понемногу. Я с изумлением смотрела, как исчезают с ее тарелки джамбалайя, помидоры с луком и сладкий картофель, который я испекла по Бутсиному рецепту. Сам рецепт я обнаружила в поцарапанной шкатулке с наполовину оторванной крышкой, которую сама Бутси называла «волшебный сундук кулинарных рецептов». Насколько я знала, этой шкатулкой пользовались несколько поколений женщин из рода Уокер. Еще в Калифорнии я частенько вспоминала наш «волшебный сундук» и те блюда, которые появлялись оттуда. Интересно, что большинство рецептов Бутси прекрасно знала на память, и все равно в важных случаях – например, перед приходом гостей – она доставала пожелтевшие, сложенные в несколько раз тетрадные листки или газетные вырезки и, нацепив на нос очки, начинала колдовать на кухне. Некоторые рецепты были такими старыми, что бумага, на которой они были написаны или напечатаны, рассыпа́лась буквально в руках, и я несколько раз задумывалась о том, чтобы отсканировать или набрать их на компьютере для будущих поколений женщин Уокер.

Но сегодня у меня никакого особенного аппетита не было – слишком уж взволновало меня то, что я услышала от Матильды – что мой прадед был самым настоящим бутлегером и что часы, которые сейчас носила я, она видела на руке Аделаиды перед самым ее исчезновением.

Пока Матильда и Трипп обсуждали какие-то мало интересовавшие меня вещи (кажется, речь шла о том, что раньше и орехи были крупнее, и томаты слаще – а также о том, что молодой пастор в новой церкви очень нравится Матильде, а ее соседкам по пансионату – не очень), я вертела на запястье синий эмалевый браслет и размышляла, куда могла подеваться вторая половинка кольца. Что касалось часов, то и с ними не все было понятно. Если они действительно были на руке Аделаиды в день смерти, то почему Кло нашла их в шляпной коробке дяди Эммета?

Подняв голову, я наткнулась на внимательный взгляд Томми.

– Почему ты ничего не ешь?

– Не хочется. Кроме того, должна же я заботиться о том, чтобы Матильда не уехала от нас голодной?

– Ну насчет этого можешь не беспокоиться – даже ей не съесть всего, что вы с Корой наготовили, – заметил он и подмигнул, и я улыбнулась. Кора как раз накладывала на тарелку Матильды очередную порцию сладкого ямса, и я подумала, что Трипп был совершенно прав, когда сказал, что старая негритянка ест как лошадь. Интересно, как в нее столько влезает?

– …Я могу посмотреть, – услышала я последние слова брата и очнулась от своих не слишком почтительных мыслей.

– Ты что-то сказал?

Томми улыбнулся и кивком показал на мои часы.

– Если хочешь, я мог бы взглянуть – вдруг мне удастся их починить. Хотя если они были в коробке дяди Эммета, значит, он уже пытался что-то с ними сделать.

– Конечно, посмотри. Спасибо… – Я сняла часы и передала ему через стол.

Ужин подходил к концу, когда Матильда стала расспрашивать меня о Кло, о том, чем я занималась последние десять лет. Я отвечала, не вдаваясь, впрочем, в слишком уж интимные подробности. Потом мы поговорили о правнуках и праправнуках Матильды и даже коснулись цен на хлопок.

После десерта Кора наполнила несколько пластиковых контейнеров остатками блюд, чтобы Матильда могла взять их с собой, и Трипп объявил, что им пора ехать, так как он, дескать, слишком стар, чтобы поздно ложиться спать. Кора принесла бабке ее шаль, и мы с Триппом отвели Матильду к машине. Я помогла ей застегнуть ремни безопасности и поцеловала в щеку на прощание.

– Спасибо, – сказала я. – Я очень рада, что ты смогла приехать. Надеюсь, ты наелась?

В ответ Матильда похлопала ладошкой по пищевым контейнерам, которые она держала на коленях.

– Не беспокойся, милочка, если ночью я проголодаться, у меня есть вот это.

Я рассмеялась и хотела отойти от машины, но Матильда взяла меня за руку.

– Ну как, ты перестать гоняться за призраки?

Я помнила, что эти слова сказала обо мне Кэрол-Линн, когда мы вместе ездили к Матильде в «Солнечные поляны». «Вив гонялась за призраками».

– Я не совсем… не совсем понимаю… – Я замялась. – Что ты имеешь в виду?

– Спокойной ночи, Вивьен. Мы с тобой поговорить еще, позже.

– Обязательно. Я сама приеду к тебе в пансионат и привезу много вкусной еды, – пообещала я, выпрямляясь и захлопывая дверцу.

Машина отъехала, а я пошла к дому. На веранде я задержалась, чтобы потрепать по голове белого пса, а потом направилась прямо на кухню, чтобы помочь Коре с посудой. Уже когда я стояла возле раковины, погрузив обе руки в грязную воду, я вдруг вспомнила, где мне встречалась фамилия Хитмен. Торопливо вытерев руки фартуком, я взяла с холодильника книгу миссис Шипли. Положив ее на полку буфета, я лихорадочно листала страницы в поисках нашего фамильного древа, когда в кухню вошел Томми. Как и все, он поел довольно плотно, однако это не помешало ему запустить руку в вазу с печеньем. Даже сейчас, в тридцать семь, Томми был худым и гибким, как в детстве, хотя ел все подряд и в любых количествах, и я поймала себя на том, что завидую брату.

– Что ты там ищешь? – спросил Томми, роняя крошки печенья на только что открытый мною разворот, и я, нетерпеливым движением смахнув их на пол, стала водить пальцем по составленной миссис Шипли схеме.

– Я только что вспомнила, где еще я встречала фамилию Хитмен. На нашем генеалогическом древе. Ага, вот!.. – Мой палец остановился на одном из множества прямоугольников. – Смотри!

Наклонившись ближе, Томми прочел вслух:

– Сара Бет Хитмен-Боден. Вышла за Уилли Бодена в мае 1927 года. Сын – Эммет Джон Боден, родился в ноябре 1927 года.

– Сара была матерью дяди Эммета! Лучшая подруга Аделаиды вышла замуж за ее кузена Уилли и родила Эммета Джона Бодена. Хотела бы я знать, почему Матильда ничего нам об этом не сказала!

– Может быть, она думала, что мы это уже знаем? Или… – Томми отправил в рот еще одно печенье. – Это та самая Сара Бет, которая была последней, кто видел Аделаиду живой?

– Угу.

Томми задумчиво жевал, продолжая засыпа́ть книгу крошками и сахарной пудрой.

– А ведь это еще не все, Козявка! – неожиданно сказал он, впиваясь глазами в запутанную схему.

– Сам Козявка, – машинально откликнулась я. – Ну в чем дело? Что ты там углядел?

– А вот смотри… – Томми постучал ногтем по прямоугольнику с именем Эммета. – Похоже, что свадьба мисс Сары Бет и Уилли была вынужденной.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, не совсем понимая, что именно Томми увидел в книге.

– Дядя Эммет родился всего через полгода после свадьбы.

– Разве?.. Ах да, верно! – В течение нескольких секунд я тупо разглядывала страницу, не зная, имеет ли обнаруженный Томми факт какое-либо значение, кроме того, что двум влюбленным не хватило терпения дождаться первой брачной ночи. Томми тем временем схватил еще несколько печений и вышел, жуя на ходу, а я закрыла книгу и вернулась к грязной посуде. В глубине души я надеялась, что монотонная и скучная работа поможет мне успокоиться и разложить по полочкам все, что́ я узнала сегодня.

Когда с посудой было покончено, я сполоснула руки и, вновь вооружившись книгой миссис Шипли, отправилась на веранду, чтобы дождаться Кло. Белый пес все еще был там; завидев меня, он покосился в мою сторону и застучал по полу хвостом, но я знала, что на самом деле ему нужна вовсе не я. Похоже, моя приемная дочь сумела покорить сердце бездомного – теперь я в этом почти не сомневалась – пса. Это, в свою очередь, грозило обернуться новыми сложностями – и в совсем уже недалеком будущем, но я решила, что буду решать проблемы по мере поступления.

Слегка раскачиваясь в старой скрипучей качалке, я пыталась читать историю Индиэн Маунд, но мысли мои все время возвращались к моему разговору с Матильдой, когда старая негритянка спросила, закончила ли я гоняться за своими призраками…

Интересно, что она имела в виду?

Глава 42

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. 2 апреля, 1927

Я сидела под кипарисом и читала, наслаждаясь прохладным ветерком и отсутствием дождя, что в последнее время стало настоящей редкостью. Сырость просачивалась даже сквозь сложенное в несколько раз одеяло, на котором я расположилась: похоже, дождевая вода стояла совсем близко от поверхности, а ведь кипарис рос на небольшом пригорке! Меня, однако, это не слишком занимало; здесь, в Дельте, люди привыкли к капризам природы. Каждый местный фермер знал – Миссисипи может годами течь туда, куда направляли ее бег возведенные по берегам дамбы, но стоит зарядить дождям, и все сразу меняется. Повышается уровень грунтовых вод, посадки заливает водой, а урожай гниет на корню. К счастью, такое случалось не часто, но все-таки случалось. Сейчас каждый житель Индиэн Маунд и окрестностей отлично знал без всяких инженеров, что нас ждет большое наводнение – знал, но не мог сказать точно, когда оно начнется.

Пока я лениво перелистывала страницы романа, Бутси сидела в коляске и пыталась засунуть в рот свою маленькую ножку. Ботиночки я ей уже давно не надевала, потому что она каждый раз ухитрялась разуться и расшвырять обувь по всей комнате. В коляску я положила достаточно одеял и могла не беспокоиться, что ребенок замерзнет. Бутси, похоже, и впрямь было тепло – даже ветер ее нисколько не беспокоил. Когда очередной его порыв щекотал ее босые пятки, она только негромко смеялась, демонстрируя единственный (пока) зуб. Остальные зубы были на подходе, однако, вопреки многочисленным предупреждениям тети Луизы и миссис Хитмен, Бутси вела себя совершенно спокойно, отлично спала по ночам и с аппетитом ела. А благодаря ее спокойствию я тоже не слишком переживала, а порой даже чувствовала себя лучшей матерью на свете. Ну, может, и не самой лучшей, но уж самой счастливой – точно!

Потом мое внимание привлекло движение возле дома. Обернувшись, я увидела, как открылась кухонная дверь и Матильда пропустила на кухонное крыльцо какого-то человека, закутанного в плащ. Человек – мужчина – быстро пошел ко мне, но я догадалась, кто это может быть, далеко не сразу. Впрочем, судя по тому, как Матильда в тревоге заломила руки, новости, которые он принес, были скорее тревожными, чем радостными.

Анджело Берлини я узнала, только когда он подошел совсем близко. С облегчением вздохнув, я поднялась ему навстречу и почти тотчас увидела, что передо мной совсем другой Анджело – не такой, каким я его знала. Под плащом на нем была только рубашка с закатанными рукавами и жилет, щегольская фетровая шляпа с загнутыми полями пропала, галстук отсутствовал, а черные волосы, которые обычно были аккуратнейшим образом уложены на косой пробор, падали на покрытый испариной лоб. На его верхней губе тоже блестели капельки пота, хотя погода была совсем не жаркой, а в глазах тлела тревога. Итальянец выглядел… опасным, и я машинально сделала шаг в сторону, заслоняя собой коляску.

– Доброе утро, Анджело. Мне очень жаль, но Джона нет дома, и…

Он нетерпеливо тряхнул головой.

– Я пришел не для того, чтобы увидеть Джона. Мне нужно поговорить с тобой.

В моей душе шевельнулся страх, во рту пересохло, и я лишь со второй попытки сумела произнести:

– Тогда… тогда, быть может, ты зайдешь в дом, выпьешь лимонаду или чаю со льдом?

Он коротко рассмеялся.

– Нет, сейчас не до этого. Я ехал всю ночь, боялся не успеть… И мне нужно как можно скорее вернуться в Новый Орлеан, чтобы никто не заметил моего отсутствия. Дело очень важное. Я не мог даже позвонить, потому что такое дело нельзя доверять телефону.

Я в тревоге схватилась за ручку коляски.

– Анджело, ты меня пугаешь!

– Это хорошо, Аделаида. Твоего мужа мне так и не удалось напугать настолько, чтобы он меня выслушал, поэтому я решил поговорить с тобой. Джон сказал тебе, что он больше на меня не работает?

Прежде чем ответить, я глубоко вдохнула прохладный воздух. Мне хотелось сказать, что у нас с Джоном нет секретов друг от друга и что он все мне рассказывает, но… но о своем уходе от Берлини он мне действительно ничего не говорил. Кроме того, лгать я не умела и не сомневалась, что Анджело прочтет все по моему лицу.

– Он… не…

– Я так и думал… – Анджело покачал головой. – К сожалению, его отказ сотрудничать очень огорчил некоторых очень влиятельных… людей. Я, конечно, делаю все, что могу, но боюсь, что помочь Джону мне уже не удастся, поэтому тебе лучше отсюда уехать. Ненадолго – только до тех пор, пока все не успокоится, но уехать ты должна немедленно.

Я беспомощно покосилась на Бутси, которая старательно демонстрировала Анджело свой первый зуб и очаровательные ямочки на щеках, а потом потянулась к нему, чтобы он взял ее на руки.

– Сколько… сколько времени у нас есть?

– Не много. – Анджело слегка пожал плечами. – Джон говорил – у него остались родственники в Миссури… Я уже кое-что сделал, чтобы переправить вас туда, к тому же я намерен перевести в местный банк кое-какие средства, чтобы у вас было на что жить, но… Ты должна пообещать, что начнешь готовиться к отъезду сейчас же. И помни – никому ни слова! Ни тете, ни дяде, ни даже Саре Бет… Если ты им хоть что-то скажешь, тем самым ты подвергнешь опасности и их жизни.

Подхватив на руки Бутси, я крепко прижала ее к себе – мне просто необходимо было почувствовать ее тепло и убедиться, что мой ребенок со мной и что ему ничего не угрожает, а Анджело тем временем продолжал:

– Я знаю, как сильно ты любишь своего мужа и свою дочь, поэтому, если ты хочешь, чтобы с ними ничего не случилось – делай все, как я говорю, и тогда все кончится хорошо.

– Но что я скажу Джону?! – вырвалось у меня.

– Ничего. Пока – ничего. Не говори ему даже, что я был здесь, пока я не сообщу тебе, что все готово.

Я покачала головой:

– Я не буду ничего скрывать от мужа.

– Даже для того, чтобы спасти жизнь ему и ребенку?

Я зажмурилась. Анджело был прав, но обманывать Джона мне все равно не хотелось.

– И ты, и я хорошо знаем Джона, – добавил он чуть мягче. – Нельзя допустить, чтобы он слишком долго раздумывал над ситуацией. Твой муж на редкость упрям, Аделаида, и ты – единственная, кто способен его в чем-то убедить.

– Джон уже спрашивал, готова ли я переехать в Миссури, и я сказала – нет. Он остался только из-за меня.

Анджело поднял руку и ущипнул Бутси за щеку, заставив ее улыбнуться.

– Ты сказала так, потому что думала о дочери, но тогда ты не знала… всех обстоятельств и не понимала всей опасности положения. Теперь ты все знаешь, к тому же я обещаю, что это только временная мера. Сухой закон будет отменен либо после ближайших выборов, либо после следующих. После этого все, что случилось сейчас, не будет иметь никакого значения, и вы с Джоном сможете спокойно вернуться домой.

Бутси снова потянулась к Анджело, и он, бережно взяв ее у меня из рук, уткнулся лицом в ее одеяльце, вдыхая сладкий запах ребенка. На его лице появилась улыбка – удивительная улыбка, заставившая его помолодеть сразу на десяток лет.

– Почему ты делаешь все это, Анджело? Ведь, предупредив нас, ты и себя подвергаешь опасности. Почему ты рискуешь ради нас?

Он открыл глаза и взглянул на меня.

– Наверное, потому, что ты – одна из немногих по-настоящему хороших людей в уродливом и жестоком мире, который изо всех сил старается уничтожить все доброе и светлое. Потому что твоя любовь к дому и семье способна осветить даже самые темные и грязные закоулки этого мира и сделать их прекрасными. Такой была и моя сестра, пока мир не растоптал ее душу и не убил тело. Вот почему я помогаю тебе, твоей дочери и твоему мужу, Аделаида Боден.

Повинуясь безотчетному порыву, я подалась вперед и поцеловала его в щеку.

– Я еще не знаю, согласна ли я, но все равно спасибо.

Анджело снова посмотрел на Бутси, пытавшуюся жевать золотое кольцо с сердечком, которое только недавно стало ей впору. Взяв ее ручку в свою, он осторожно снял кольцо.

– Я возьму его с собой. Самому мне, скорее всего, вернуться не удастся, поэтому я пришлю к тебе верного человека, который передаст тебе мои инструкции. Он отдаст тебе это кольцо, чтобы ты знала – этот человек действительно от меня.

Я кивнула, забирая у него дочь.

– Хорошо. – И я через силу улыбнулась.

В ветвях кипариса над нашими головами послышался какой-то шум и возня, и мы дружно вскинули головы. На трех самых больших ветвях сидели воро́ны – по четыре на каждой. Черные крылья маслянисто поблескивали в неярком дневном свете, в больших круглых глазах отражалась листва, болота, весь мир.

– Двенадцать… – прошептала я. – Двенадцать ворон. В колыбельной упоминается только о десяти.

Анджело вопросительно посмотрел на меня, и я пояснила:

– Матильда часто поет Бутси на ночь старинную колыбельную, в которой говорится о воронах… – И я стала негромко напевать. Сначала я промурлыкала только мотив, чтобы вспомнить слова, потом запела, копируя интонации Матильды:

– Видеть ворону – радости быть.

Двух увидать – яд печали испить.

Три птицы – к свадьбе, к разлуке – четыре,

Пять – быть богатым, шесть – денег просить.

Семь – это тайну большую узнать,

Жаль, что нельзя ее вам рассказать.

Восемь – блаженства за гробом испить,

Девять – во ад, умерев, угодить.

А коли ты десять ворон увидал,

Значит, ты чёрта живьем повстречал.

– Не очень-то веселая колыбельная, – заметил Анджело.

– Не очень, – согласилась я. – Впрочем, большинство колыбельных почему-то довольно мрачные. Взять хотя бы «Трех слепых мышек», которым хозяйка дома отрезала хвосты ножом…

Опустив голову, Анджело некоторое время катал на ладони крошечное колечко.

– Ну ладно, мне пора идти. Никому не говори, что я здесь был и что ты сама готовишься к отъезду. Жди, пока я не пришлю человека с кольцом… – Он немного помолчал, пристально глядя мне в глаза. – Если Джону будет угрожать непосредственная опасность, я сразу дам тебе знать, и тогда будь готова действовать немедленно…

Я кивнула – на этот раз гораздо более уверенно.

– Хорошо.

– В таком случае до свидания, Аделаида. Надеюсь, мы еще увидимся… в более благоприятных обстоятельствах.

– Я тоже надеюсь. – Я крепче прижала Бутси к себе. – Спасибо, Анджело. Ты сам очень хороший человек.

Повернувшись, Анджело быстро пошел в обход дома по направлению к парадному крыльцу. Я чуть было не окликнула его, чтобы спросить, как вышло, что он подарил изумрудные сережки Саре Бет, а не своей невесте, но вовремя опомнилась, вспомнив слова подруги: «Никогда не задавай вопросов, ответы на которые могут тебе не понравиться».

Я смотрела ему вслед, пока он не исчез за углом дома. Потом мое внимание привлекло хлопанье крыльев у меня над головой. Я подняла взгляд и увидела, что семь из двенадцати ворон слетели на задний двор и стали ковыряться в земле в поисках червяков, которых выгнала из подземных нор вода. Вокруг неожиданно потемнело, тяжелые дождевые тучи набежали со всех сторон и закрыли солнце.

Забросив книгу и одеяло в коляску, я быстро пошла к дому, держа дочь на руках и таща коляску за собой. Когда я подходила к заднему крыльцу, с неба упали первые крупные капли дождя, они отвлекли мое внимание, и я не сразу заметила человека, который стоял за противомоскитной сетчатой дверью и внимательно наблюдал за мной.

Это был мой кузен Уилли. Сначала я хотела спросить, почему он оказался дома в разгар рабочего дня, но потом передумала. В выражении его лица было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга сквозь дверную сетку, потом по козырьку крыльца загрохотал ливень, и Уилли, по-прежнему не говоря ни слова, распахнул дверь и отступил в сторону. Прежде чем я успела попросить его помочь мне завезти в дом коляску, он круто развернулся на каблуках и скрылся в кухне.

* * *

14 апреля, 1927

Прошло почти две недели, а от Анджело не было никаких вестей. Две недели я почти не спала по ночам и очень мало ела. Бутси тоже стала беспокойной и капризной, и я впервые задумалась, как некоторым матерям удается скрывать свои переживания от детей. Лично мне казалось, что мы с Бутси буквально настроены на одну волну и что малышка чувствует то же самое, что и я, хотя знать, в чем дело, она, конечно, не могла.

О визите Анджело я, естественно, никому не сказала. Даже Джону. Похоже, мы оба умели неплохо скрывать друг от друга неприятную правду. Джон, впрочем, был слишком занят какими-то своими делами, поэтому не заметил даже, что на пальчике Бутси больше нет золотого кольца. Его исчезновение заметила только Матильда, но когда она спросила меня, куда подевалось кольцо, я сказала, что убрала его до тех пор, пока девочка немного не подрастет. Матильда, однако, видела, как я разговаривала с Анджело, значит, она вполне могла увидеть, и как я отдала ему кольцо, так что, скорее всего, служанка знала, что я лгу. Что касалось Уилли, то в эти недели я с ним почти не встречалась и разговаривала. Об Анджело ни он, ни я не упоминали.

Джон каждое утро отправлялся в ювелирную лавку. Перед уходом он по-прежнему целовал меня, но из-за возникшей между нами недоговоренности поцелуй казался сухим и неискренним, да и я отпускала его в город с тяжелым сердцем. Лишь обещание Анджело предупредить меня, если Джону будет угрожать непосредственная опасность, помогало мне держать себя в руках. И все же по временам мне казалось, что мы оба танцуем в тумане на краю обрыва, не сознавая того, чем грозит нам один неверный шаг.

Тайком от Джона я начала наполнять два объемистых чемодана одеждой и другими необходимыми вещами. Много взять я не могла, поскольку отсутствие тех или иных предметов могло броситься в глаза тете или Матильде. С другой стороны, вещей должно было хватить, чтобы мы втроем могли как-то продержаться хотя бы в первое время. И все же однажды я чуть не попалась. Как-то, войдя в детскую, я увидела Матильду, которая рылась в шкафу и ящиках комода в поисках кружевного розового чепчика Бутси. Мне пришлось сказать, что я, должно быть, обронила его во время одной из прогулок, однако, судя по выражению лица служанки, мои способности к вранью отнюдь не улучшились от частого употребления. Хорошо еще, что Джон был слишком занят своими проблемами, в противном случае он бы сразу заметил, что со мной творится что-то неладное и что запас его носков и чистых воротничков уменьшился чуть не вдвое.

Дожди не прекращались, и в окна были хорошо видны поникшие от сырости эвкалипты и ладанные сосны. Мне они напоминали потрепанных, согнутых жизнью стариков, которые уже не ждут от жизни ничего хорошего. Окрестные фермеры выбивались из сил, надеясь спасти хотя бы часть посадок на полях, которые находились на возвышенностях и еще не были затоплены, не забывая, впрочем, пристально следить за состоянием прибрежных дамб и заграждений, которые распухшая от дождей Миссисипи день и ночь ощупывала своими глинистыми пальцами, выискивая слабое место.

Утром четверга – почти через две недели после моего разговора с Анджело – мы с Джоном завтракали в столовой, а тетя Луиза на кухне готовила нам омлет с ветчиной. Дяди Джо уже не было; сегодня он встал спозаранку и уехал в поля, чтобы проверить, осталось ли что-нибудь от его посадок после ночного ливня, зато кузен Уилли неожиданно явился в столовую, чтобы выпить кофе перед отъездом в банк. Мне это показалось необычным: как правило, Уилли пил утренний кофе в городе вместе с мистером Хитменом.

Потом мое внимание привлекла забытая дядей Джо утренняя газета. Впрочем, скорее всего, он ее не забыл, а просто не успел прочитать, поскольку встал еще до рассвета. Свернутая газета лежала на столе на подносе, и Уилли, схватив ее, плюхнулся в дядино кресло. Медленно потягивая кофе, он пробежал взглядом первую страницу, потом стал читать разворот.

– Ого! – воскликнул он. – Это, случайно, не твой приятель, Джон?.. – И Уилли развернул газету так, чтобы Джон мог на нее взглянуть. В следующее мгновение Джон смертельно побледнел и так резко опустил чашку на блюдце, что кофе выплеснулся наружу.

– Что случилось?! – в тревоге спросила я, откладывая вилку, но Джон не ответил. Казалось, он меня даже не слышал, и я перевела взгляд на Уилли в надежде, что он мне что-нибудь объяснит, но на лице моего кузена играла такая самодовольная, торжествующая улыбка, что я невольно застыла.

– Что там, Джон? – снова спросила я дрогнувшим голосом.

Он посмотрел на меня. Его взгляд был пустым, лицо побелело еще больше.

– Анджело Берлини. Вчера вечером его нашли мертвым в пруду на заброшенной плантации Эллиса.

– Ах!.. – Я откинулась на спинку стула и прижала руку к сердцу словно для того, чтобы не дать ему выскочить из груди.

– Он… утонул? – спросила я, сражаясь с головокружением. «Что могло понадобиться Анджело в Индиэн Маунд? – думала я. – И почему он не попытался связаться со мной?»

– Скорее всего… – Джон в упор посмотрел на Уилли и добавил неожиданно севшим голосом: – Здесь написано, что он, вероятно, поехал туда ловить рыбу, но оступился и упал в воду.

Я представила себе, как Анджело Берлини, одетый в дорогой костюм от лучшего портного, лаковые ботинки и щегольскую фетровую шляпу, удит рыбу на берегу заросшего ряской пруда, и… и едва не расхохоталась, настолько нелепой показалась мне эта гипотеза.

– Но ведь… – начала я и осеклась, когда Джон посмотрел на меня и едва заметно качнул головой.

– Интересно, он там был один или с кем-то? – проговорил Уилли и поспешно поднес к губам чашку с кофе, стараясь спрятать злорадную улыбку, которая никак не хотела покидать его лицо.

Джон только посмотрел на него, но ничего не ответил.

Я подобрала газету. В глаза мне бросилась фотография Анджело, сделанная, по-видимому, на каком-то приеме: ослепительная улыбка, черные глаза, белый галстук. Рядом с ним стояла Кармен – стройная, элегантная, сплошь увешанная драгоценностями, словно новогодняя елка. Взгляд мой скользнул по статье, машинально фиксируя то, что Джон уже прочитал, и вдруг остановился, зацепившись за следующие строчки:

«…Скорее всего, мистер Берлини был на берегу пруда не один, так как на дороге поблизости остались свежие следы автомобиля, не принадлежавшего пострадавшему. По данным источника, пожелавшего остаться неизвестным, заброшенную плантацию Эллиса давно облюбовали для своих темных дел производители нелегальных спиртных напитков. Возможно, кто-то из их что-то видел или даже был непосредственно причастен к смерти мистера Берлини, однако до сих пор полиции не удалось обнаружить никаких свидетелей этого трагического происшествия. Мистер Анджело Берлини был известным новоорлеанским бизнесменом, имевшим долю сразу в нескольких местных предприятиях. Некоторое время назад было объявлено о его помолвке с мисс Кармен Бьянкой – дочерью кандидата в сенат штата Луизиана Луиса Бьянки. Редакция пыталась связаться с ней по поводу происшедшего, однако к моменту данной публикации никаких комментариев нам получить не удалось…»

Мои руки так сильно дрожали, что я была вынуждена отложить газету. Неужели Анджело мертв?! Нет, этого не может быть! Это какая-то ошибка! Мне не хотелось верить в страшное, но в глубине души я понимала, что никакой ошибки нет. Больше того, я была не настолько наивна, чтобы полагать, будто это заурядный несчастный случай. Неужели с Анджело расправились те же люди, от которых он хотел нас защитить? Быть может, они узнали, что Анджело пытался нас предупредить, и… Нужно срочно поговорить с Джоном, подумала я, но пока Уилли оставался в столовой, об этом не могло быть и речи.

Потом дверь в столовую распахнулась.

– Смотреть скорее, кто у нас только что принять ванну! – проворковала Матильда, держа на руках завернутую в полотенце Бутси. Волосики на голове девочки были еще влажными и закручивались очаровательными колечками. Увидев Уилли, Матильда остановилась как вкопанная – должно быть, она удивилась не меньше моего, увидев его в столовой в такой час, и я поспешно поднялась со своего места, чтобы как можно взять моего ребенка на руки. Мне всегда нравилось ощущать ее живое тепло – от этого мне начинало казаться, будто в мире все устроено хорошо и правильно, даже если на самом деле все шло наперекосяк.

– Спасибо, Матильда, я сама отнесу ее в детскую, – сказала я. – А ты пока развесь ее пеленки в кухне; на улице вешать бесполезно, все равно ничего не высохнет.

Она кивнула, но я заметила, что ее взгляд на мгновение остановился на фотографии Анджело в газете, а потом переместился на набранный крупными буквами заголовок. Читать Матильда умела – до двенадцати лет она посещала школу для цветных, и я не сомневалась, что заголовок она в любом случае прочтет. Другое дело – что она подумает, какие выводы сделает?.. Узнать это у меня не было ни малейшей возможности, поскольку, даже переселившись к нам, Матильда оставалась довольно неразговорчивой. Все же я продолжала внимательно за ней наблюдать и поэтому заметила, как ее взгляд надолго задержался на лице моего кузена.

Напряженную паузу разрядил щелчок распахнувшейся парадной двери – это вернулся дядя Джо. Пройдя по коридору, он остановился за спиной Матильды, напротив дверей столовой. В руках он держал совершенно размокшую шляпу, с которой струйками стекала вода. Плащ дяди тоже промок, башмаки потемнели от влаги, а губы посинели от холода. Дядя крупно дрожал, и я заметила, как он изо всех сил стискивает зубы, чтобы они не стучали.

Я поспешно вернула Бутси Матильде и шагнула вперед, чтобы налить дяде горячего кофе, но он остановил меня движением руки.

– Джон, Уилли… Вам придется как можно скорее переодеться и пойти со мной. С сегодняшнего дня все здоровые мужчины города мобилизуются на общественные работы: мы будем наполнять мешки песком и землей и свозить их к реке. Правда, если дамбу действительно прорвет, проку от этого будет не много, зато нам хотя бы будет казаться, будто мы что-то делаем. – Он вздохнул. – Раз уж мы записались в спасатели-добровольцы, значит, должны делать, что́ нам говорят…

Я все-таки налила дяде кофе, и он с благодарностью кивнул, принимая у меня из рук кружку. Джон, позабыв о газете, быстро встал из-за стола и отправился в нашу комнату за одеждой. Уилли поднимался с видимой неохотой, и я подумала, что он попытается что-то возразить, но и он ушел, не проронив ни единого слова.

Прошло не больше минуты, и из кухни появилась тетя Луиза с большой дымящейся тарелкой, на которой лежал разрезанный на несколько частей омлет. Увидев, сколько воды натекло с дядиной одежды и обуви, она принялась упрекать мужа в том, что он-де испортил ей ковер.

– Прекрати, женщина! Сейчас не до ковров! – рявкнул дядя, но я видела, что он скорее озабочен, чем рассержен. – Это кому омлет? Мне?

Виновато покосившись в мою сторону, тетя Луиза поставила тарелку перед мужем и помогла снять промокший плащ. Уплетая омлет за обе щеки, дядя Джо продолжал говорить:

– Для вас, женщины, тоже найдется дело. Собирайте понемногу вещи, а главное – слушайте внимательно. Как только услышите пожарную сирену – а это сигнал, что дамбы прорваны, – сразу бегите к нашему охотничьему домику, как мы и договаривались. Там высоко, вода туда не дойдет, только не возитесь и не мешкайте. Вода в реке поднялась очень высоко, поэтому если дамбу прорвет, в городе будет вторая Ниагара. Чтобы спастись, у вас будет от получаса до трех часов – в зависимости от того, как далеко от Индиэн Маунд произойдет прорыв.

Я слушала его и кивала, все крепче прижимая Бутси к себе. Пожалуй, только сейчас неизбежное наводнение стало для меня реальным. До сегодняшнего дня меня куда больше волновали другие проблемы, и о реке, готовой каждую минуту размыть и прорвать земляные дамбы вдоль берегов, я думала не так уж и часто.

Потом дядя вплотную занялся омлетом, а я поднялась наверх, к Джону. Он был уже в сапогах и охотничьих бриджах, но в белой сорочке с нарукавниками, в которой он обычно работал в ювелирной лавке. Когда, все еще с Бутси на руках, я вошла в нашу комнату, он плотно закрыл дверь и крепко прижал меня к себе. Несколько мгновений мы трое просто наслаждались теплом и чувством близости друг к другу; не знаю, как Джон, а я и думать забыла о наводнении, грозившем нам гибелью. Наконец я подняла голову.

– Анджело…

– Я знаю. – Джон поцеловал в лоб сначала меня, потом Бутси.

– Кто мог его убить?

Он покачал головой.

– Джон, – с горячностью заговорила я, – мы должны уехать из Индиэн Маунд. Две недели назад я виделась с Анджело – он специально приехал из Нового Орлеана, чтобы нас предупредить. Он сказал, что мы обязательно должны уехать и что он все приготовит…

Джон слегка отстранился и посмотрел на меня пристально и внимательно.

– Ты мне об этом не говорила.

– Не говорила, потому что он просил… Анджело сказал, что ты больше не занимаешься… что ты больше на него не работаешь, и поэтому тебе грозит опасность. И нам с Бутси тоже – именно поэтому он посоветовал нам уехать как можно скорее. Он планировал переправить нас в Миссури к твоим родственникам, но хотел сначала все подготовить. А тебе Анджело велел сказать все только в самую последнюю минуту, потому что… Он сказал, что ты очень упрямый, и если дать тебе время все обдумать, ты ни за что не согласишься. С тех пор я его больше не видела и не получала от него никаких известий. Я… – Я даже зажмурилась – такой ужасной была пришедшая мне в голову мысль. – О Джон!.. Что, если его убили из-за того, что он пытался помочь нам?!.

– Не говори так, Аделаида! Анджело все равно не вернуть, а мы… – Джон тоже закрыл глаза и глубоко вздохнул. – Да, Анджело был прав: я бы не согласился. Даже после того, как я с ним порвал, даже после того, как я сам убеждал тебя переехать в Миссури, я… Нет, наверное, даже ты не сумела бы меня уговорить.

Выпустив меня из объятий, Джон уронил руки вдоль тела и, отойдя к окну, стал смотреть на залитые водой поля, на превратившуюся в ручей подъездную аллею, на ушедшую под воду лужайку.

– Сейчас я должен пойти с твоим дядей, чтобы наполнять землей мешки. Когда я вернусь, мы с тобой решим, как нам добраться до Миссури, только… Ведь мы поедем туда только на время, правда? Только на время?..

Я никак не могла понять, кого он уговаривает: меня или себя.

– Мне страшно, Джон!

Развернувшись на каблуках, он шагнул ко мне и взял за руку, на запястье которой я носила часы.

– Ты помнишь, что написано на задней крышке? Я буду любить тебя вечно… Вместе мы все преодолеем, и когда мы оба станем седыми и старыми, мы расскажем нашим правнукам, какими отважными и сильными мы были когда-то.

После этого Джон быстро закончил одеваться, расцеловал Бутси в обе щеки и крепко поцеловал меня в губы.

– Я очень люблю вас обеих, – сказал он, и я увидела на лице Джона его прежнюю улыбку.

– Мы тоже тебя любим, – ответила я. – Будь осторожен.

Из окна спальни мы с Бутси смотрели, как трое мужчин отправились в путь – верхом, потому что для автомобильных колес грязь была слишком глубока. Джон, конечно, обернулся, чтобы помахать нам на прощание, а я помахала в ответ, но все это время я думала о нашем последнем разговоре с Анджело Берлини – о том последнем разе, когда я видела его живым, и о семи воро́нах, слетевших с кипариса на наш залитый водой задний двор.

Глава 43

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 2013

Однажды ночью – примерно через неделю после визита Матильды – я снова бродила по темному дому, прислушиваясь к тому, как еле слышно вздыхают старые балки, как тихонечко гудят от напряжения поддерживающие крышу стропила и поскрипывают под ногой рассохшиеся за десятилетия половицы. В детстве я думала, что они рассохлись и покоробились из-за воды, которая ворвалась в дом во время Большого наводнения, сама же катастрофа представлялось мне чем-то вроде кропления святой водой, которое должно было защитить дом от всех грядущих напастей. И беды действительно обходили его стороной, по крайней мере, до тех пор, пока на нашем заднем дворе не показался из-под земли скелет.

Чаще всего во время своих ночных странствий я размышляла о том, что́ рассказала мне Матильда. Я думала об Аделаиде, о том, что она была любима и любила сама, что она была доброй и сердечной, что у нее не было врагов, которые могли бы желать ей смерти. Но как в таком случае объяснить тот факт, что все считали Аделаиду утонувшей, тогда как на самом деле ее тело было закопано на ее собственном заднем дворе, где и пролежало в безвестности почти восемь десятилетий?.. То и дело перед моим мысленным взором вставало лицо, которое я видела на свадебной фотографии в газете. Глаза Аделаиды – как и глаза Бутси на старом студийном портрете – как будто безмолвно спрашивали о чем-то, и я догадывалась, что это за вопрос. Я только не была уверена, что мне хочется знать на него ответ. Что, если, докопавшись в конце концов до истины, я тем самым разрушу стройную картину семейного прошлого, за которую мы все так упрямо цеплялись и которой так дорожили? Что, если мои настойчивые поиски способны лишь развеять по ветру все представления о том, какими были наши предки – женщины из рода Уокеров? Что мне тогда делать? Как жить? Чем оправдаться?

Еще я думала о Саре Бет – подруге Аделаиды и матери дяди Эммета. Как заметил Томми, когда Сара Бет вышла замуж за кузена Аделаиды, она была беременна. В те времена подобные вещи были чреваты скандалом, но если судить по газетам, в данном случае все прошло тихо и гладко.

Газеты, кстати, я вернула, но не все, и даже взяла из архива еще несколько номеров, когда миссис Шипли отвернулась. Я обязательно их отдам, но не сейчас. Еще я решила оставить у себя фото Бутси: мне казалось, что его место вовсе не в архиве городской библиотеки, а в старом семейном альбоме, из которого оно было взято много лет назад. И, конечно, я не торопилась возвращать газету со свадебной фотографией, на которой Аделаида была запечатлена рядом с Сарой Бет. Что связывало этих женщин? Какие тайны? Какие секреты они хранили?

Вот и лестница на чердак. Я так и не поднялась туда, хотя давно собиралась поискать среди сваленного на чердаке хлама вторую половинку кольца. Трипп обещал мне помочь, однако после того, как он привез к нам Матильду, я его почти не видела. Он, правда, несколько раз звонил, но я не брала трубку, и все его вызовы попадали на «голосовую почту». Сообщения я не переслушивала. Зачем?.. Я и так знала, что там ничего нет: Триппу просто хотелось поболтать, но мне было нечего ему сказать. Никаких особых планов у меня не было, к тому же я боялась, что чувства, которые я к нему испытывала, могут оказаться не столь невинными, как мне некогда казалось. Однажды я уже сделала ему больно, и мне не хотелось, чтобы это повторилось еще раз.

Что касалось чердака, то… В принципе, с поисками можно было и не торопиться. Допустим, я найду кольцо, рассуждала я, но разве находка поможет мне узнать, кто и при каких обстоятельствах снял его с пальца Бутси? Я не исключала, что она могла его просто потерять, и теперь оно навеки погребено где-нибудь в саду, под слоем земли, или на дне озера. А может, его случайно засосали в пылесос, а потом выкинули вместе с мусором…

Вдоволь набродившись по дому, я вышла в сад. Тонкий серп молодого месяца висел в небе под таким углом, что был похож на вопросительный знак. Казалось, он задает мне вопрос и лукаво улыбается, ожидая ответа. Все посаженные Кло растения благоденствовали – скоро нужно будет собирать первый урожай, иначе стручки станут такими большими и тяжелыми, что повалят стебли. Труднее всего, пожалуй, будет уговорить Кло все это съесть, особенно если потушить лимскую фасоль со шпиком. Кора, правда, говорила, что знает, как приготовить здоровую пищу даже из фасоли – у нее, мол, есть пара неплохих рецептов. Я уже успела оценить кулинарные таланты Коры и не сомневалась, что скоро мы все будем с аппетитом уплетать вкуснейшие фасолевые супы и салаты.

Впрочем, времени еще достаточно, думала я, пожалуй, мы успеем посадить еще какие-нибудь летние овощи и даже вырастить несколько цветов для пустующих подвесных горшков. Замечтавшись, я попыталась прикинуть, что́ мы станем сажать осенью, но потом мне пришло в голову, что осенью меня, возможно, здесь не будет, а Кло не будет точно.

Что я буду делать дальше, я даже не загадывала, словно предыдущие девять лет бессмысленного существования, движения по инерции лишили меня всякой живости и жизни, отняли всякую способность чего-то желать, к чему-то стремиться. Даже строить планы я теперь не могла. Кажется, в последний раз я занималась чем-то подобным во время своей досрочно оборвавшейся беременности. За все годы это был единственный период, когда я действительно строила планы, мечтала, пытаясь представить себе будущее своего ребенка, размышляла о браке и семье, которую мне хотелось бы иметь. Но после выкидыша я снова опустила руки. Теперь я как будто поднималась по движущемуся вниз эскалатору: вроде что-то делаешь, напрягаешь силы, но на самом деле просто перебираешь ногами на месте. Ну и «пилюли счастья» тоже, конечно, сделали свое дело.

В мастерской Томми горел свет, и я представила, как он склоняется над изящными часами на синем эмалевом браслете и чуткими руками вынимает из корпуса одну крошечную детальку за другой. Мне всегда нравилось терпение брата, его способность никуда не спешить, чтобы сделать все как следует. В поле он тоже был таким: Томми всегда дожидался самого подходящего момента, чтобы начать сев, хотя все соседи давно всё посадили и уже потирали руки в ожидании отличного урожая. Но терпение приносило свои плоды, и лучший урожай всегда оказывался у Томми. Оно помогало ему буквально во всем, за исключением разве что личной жизни. Сколько раз брат говорил мне, что рано или поздно наша мать обязательно вернется, вернется насовсем, и терпение его не подвело: Кэрол-Линн действительно вернулась.

Зазвонил мой телефон. Резкий электронный сигнал казался неуместным в спящем саду, и я пожалела, что взяла мобильник с собой – пусть даже только для того, чтобы следить за временем. Отправляясь на ночную прогулку по дому, я твердо пообещала себе, что лягу не позднее трех, словно таким образом могла обмануть собственное тело и убедить его в том, что в пять минут четвертого оно должно спать. Уловка была старая и примитивная, но иногда – очень редко – она все же срабатывала.

На экранчике телефона высветилось имя Марка, и я почувствовала, как по моей спине пробежал озноб. Впрочем, я знала, что это он, еще когда раздался самый первый звонок. Никто другой не стал бы звонить мне посреди ночи.

– Привет, Марк, – сказала я в телефон. Говорила я в полный голос, поскольку успела отойти от дома достаточно далеко, да и гудение установленных в комнатах кондиционеров заглушало любые доносящиеся с улицы звуки.

Его голос показался мне на удивление жизнерадостным, почти счастливым (вот не думала, что когда-нибудь мне придет в голову использовать эти два слова в отношении бывшего мужа!). Кроме того, у меня сложилось впечатление, что он давно проснулся или, напротив, еще не ложился, и первые же его слова подтвердили мою догадку.

– Добрый вечер, Вивьен, – сказал Марк бодро. На заднем плане я расслышала что-то похожее на объявление, которые делают на вокзале или в аэропорту. Рейс туда-то отправляется во столько-то…

– Ты где? – поинтересовалась я.

– Странно, что ты спросила… Собственно, я по этому поводу и звоню. Дело в том, что мы решили прервать наш медовый месяц. То есть это Тиффани решила… Она соскучилась по дому и хочет как можно скорее вернуться в Штаты, чтобы начать вить гнездо.

– Вить гнездо? – переспросила я, и Марк глупо захихикал.

– Ну обставлять дом, покупать нужные вещи и всякое такое. Видишь ли, Тиффани ждет ребенка. Мы ждем!..

Я почувствовала, как мое сердце пропустило удар.

– Твоя подружка беременна? – спросила я напрямик, желая убедиться, что не ослышалась.

– Ну да! Я буду отцом, представляешь?! – сказал Марк, и я поняла, что идиотски-счастливые интонации в его голосе мне не почудились.

– Ты уже отец, Марк, и у тебя есть дочь. Или ты забыл?..

Марк даже не стал притворяться, будто смущен своим промахом.

– Ну это будет первый желанный ребенок, – заявил он. – Вообще-то, мы с самого начала, гм-м… работали в этом направлении. Я просто не ожидал, что все получится так быстро.

Сжав кулак, я наугад взмахнула рукой, мечтая о том, чтобы Марк оказался рядом и я могла выместить на нем всю свою горечь и разочарование. Багровая пелена застилала мне глаза, а внутри стремительно разрасталась пустота, которую мне было нечем заполнить.

Моя рука задела одно из зеленых кресел, и я, не глядя, упала на сиденье.

– О’кей, – проговорила я в телефон. Ничего другого мне просто не пришло в голову. Да и что я могла сказать? «Замечательно!»?.. «Поздравляю!»?.. С моей точки зрения, говорить подобное было все равно что разбрасывать конфетти на похоронах.

– О’кей?.. – озадаченно переспросил Марк. – Это все, что ты можешь сказать?

Я посмотрела на небо, на вопросительный знак луны, и ответила чистую правду:

– Да, Марк, это все, что я могу сказать, потому что когда-то я тоже мечтала, чтобы у нас с тобой был ребенок. А еще у тебя есть двенадцатилетняя дочь, которой совершенно незачем знать, что ты ее не хотел.

Телефонный аппарат донес до меня протяжный вздох.

– Ну да, ну да… Я вижу, теперь ты решила, будто можешь критиковать мои отцовские качества… Кем ты себя вообразила? Претенденткой на звание «лучшая мать года»? И это ты – ты с твоими закидонами и с твоей лекарственной зависимостью! С чего ты вообще взяла, будто можешь быть матерью, я имею в виду – хорошей матерью?.. Что заставило тебя прийти к такому… странному выводу?

«То, что я вернулась домой…» Эта мысль пришла ко мне вместе с дыханием ночного ветерка, который пронесся над полями и болотами, над кипарисами и над старой усадьбой и ворвался в спящий сад. Теплый и ласковый, он напомнил мне, как в такую же ночь я и Кло сидели на индейском кургане, глядя на звезды и слушая музыку земли, – и как много лет назад я сидела на том же кургане со своей матерью, и она держала мою руку в своей и читала молитву, слов которой я не разбирала. Тогда не разбирала…

– Я не знаю, могу ли я быть хорошей матерью, Марк, но я стараюсь. Твои таблетки я не принимаю с тех самых пор, когда ты сказал, что я должна отказаться от этой привычки, если хочу оставить Кло у себя. – Мой голос слегка дрожал, но я надеялась, что Марк этого не заметит.

– Не говори ерунды! Кло была нужна тебе только для того, чтобы досадить мне – показать мне, какой я плохой отец. Ты всегда была изрядной стервой, Вивьен!

Мне очень хотелось размахнуться и зашвырнуть телефон как можно дальше. Наверное, я бы так и поступила, если бы это означало, что мне больше никогда не придется разговаривать с этим надутым ничтожеством – моим бывшим мужем. Вместе с тем я знала, что телефон мне нужен, чтобы сдвинуть с мертвой точки ситуацию, в которой мы все завязли, как мухи в патоке. Я должна была сделать решительный шаг, и мне казалось, что сейчас – самый подходящий для этого момент.

Я набрала в грудь побольше воздуха и прикрыла глаза, пытаясь припомнить все, чему меня учили на курсах актерского мастерства. Я записалась на них после того, как попрощалась с мечтой стать тележурналисткой. Как раз тогда я встретила Марка, и он сказал, что, по его мнению, мне стоит попробовать себя в кино.

– Извини, Марк, – проговорила я со всей искренностью, на которую была способна. – Конечно, ты прав: Кло была нужна мне только затем, чтобы заставить тебя сердиться. Я знаю, что поступила неправильно, но… Если бы ты разрешил Кло…

Договорить я не успела – Марк меня перебил:

– Больше не могу разговаривать: только что объявили посадку в первый класс. Сейчас мы летим в Атланту; там мы заночуем, а на следующий день вылетим к вам в Миссисипи рейсом местной авиакомпании. Постарайся, чтобы к нашему приезду Кло была готова.

С трудом сдерживая подступающую к горлу панику, я заставила себя говорить спокойно:

– Но именно насчет Кло я хотела с тобой…

– Все, я побежал. Я пришлю СМС, когда буду знать, во сколько мы приземлимся у вас.

– Я хотела сказать…

Но Марк уже дал отбой. Прислушиваясь к тишине в трубке, я пыталась вспомнить, был ли Марк таким, когда мы только встречались. Скорее всего – нет, потому что тогда бы я за него никогда не вышла. Но я вышла… И что бы там ни говорил Трипп насчет того, что прошлое человека отнюдь не высечено в камне, мое прошлое точно было!.. Я неудачно вышла замуж, и шрамы, который оставил на моей душе этот брак, до сих пор не прошли и никогда не пройдут.

Я нажала на кнопку «отбой», хотя разговор давно закончился, и увидела фотографию, которую я поставила вместо обоев на экран мобильника. На снимке были запечатлены Кло и безымянный белый пес посреди еще пустого хлопкового поля. Эту фотографию Томми сделал, когда брал девочку с собой. Переслав фото мне, он приписал: «Она всегда задает так много вопросов?» Читая эти слова, я едва не рассмеялась, поскольку еще совсем недавно Кло была настолько неразговорчива и замкнута, что за день могла произнести не больше десятка слов. Когда Томми привез ее домой, я спросила, как прошел день, и она ответила: «Прикольно». Это могло означать все что угодно, и только потом брат сообщил мне «по секрету», что Кло была в восторге и назвала этот день одним из лучших в своей жизни.

Снимок немного побледнел, потом экран отключился вовсе, а я снова припомнила слова Триппа, мол, ничье прошлое не высечено в камне. Да, я неудачно вышла замуж, но ведь только благодаря этому шагу в мою жизнь вошла Кло – самолюбивая, замкнутая, одинокая, заботливая, очаровательная и наивная Кло. Все это вместе взятое и заставило меня ее полюбить. Быть может, именно это имел в виду Трипп: любую совершенную тобой ошибку можно если не исправить, то искупить?

Какой-то странный звук, похожий на сопение достаточно крупного животного, заставил меня вскинуть голову. Оглядываясь по сторонам, я гадала, какой зверь мог пробраться в сад, и уже готовилась вскочить на сиденье садового кресла, когда звук повторился. Сейчас он был больше похож на стон, и я поняла, что это человек. Сердце мое подпрыгнуло в груди, когда в дальнем углу сада я увидела Кло. Точнее, сначала я увидела белого пса, который вышел у нее из-за спины, и только потом разглядела в темноте силуэт девочки. Будь Кло в не по размеру большой белой ночнушке, в которой она спала в первые дни, я бы давно ее заметила, но сейчас на ней была новая темно-синяя ночная рубашка с портретом Джастина Бибера, которую мы купили в универмаге вместе с остальными вещами. Рубашка сливалась с темнотой, и разглядеть в ней Кло было почти невозможно.

– Кло!.. – Я медленно двинулась к ней, стараясь не наступить на высаженные на грядках растения. – Что ты здесь делаешь?

– Оставь… меня… в покое! – проговорила она в перерывах между рыданиями.

Только сейчас до меня дошло, что девочка слышала мой разговор с ее отцом. Точнее, не весь разговор, а только то, что говорила я. Поняла я и то, что́ девочка делала в саду ночью. Она пришла проведать своих «деток», проследить, чтобы им не было страшно, а если понадобится – прогнать оленей и кроликов и даже страшную «дикую свинью». Я рассказывала Кло, что и сама поступала так в далеком детстве, когда ломалась садовая калитка: я приходила сюда и сидела со своими «детками», как я называла томаты и фасоль, до самого утра. Когда Кло услышала, как я называла «самые обыкновенные кусты», она долго смеялась, а теперь сама пришла охранять посадки, которые стали ей почти так же близки, как близко́ матери ее дитя.

– Кло, дорогая, ты все не так поняла. То, что ты слышала… – Я мысленно представила все, что я наговорила, и, поморщившись от досады, попробовала еще раз: – Твой отец едет за тобой, – сказала я. – Я хотела попросить его, чтобы он разрешил тебе остаться по крайней мере до тех пор, пока не начнутся занятия в школе. Ну а потом… потом ты могла бы приезжать каждые каникулы и праздники.

– Врешь! Ты совсем не то говорила! – Кло отшатнулась от меня и наступила ногой на грядку – прямо на нежные, тонкие ростки фасоли. – Я тебе не нужна! Ты оставила меня здесь, только чтобы сделать плохо папе!

– Нет, Кло, все не так! Позволь мне объяснить!..

Но она уже бросилась к дому. Белый пес припустил следом. В свете неяркой лампочки над кухонным крыльцом я видела, как Кло на мгновение задержалась, чтобы вытереть ноги о половик. И я, и Кэрол-Линн делали это не задумываясь, так нас приучила Бутси, но сейчас точно так же поступила и Кло – и этого хватило, чтобы мое сердце разлетелось на тысячу кусков.

Я поспешила за девочкой и почти догнала ее наверху, но она успела вбежать в свою комнату и захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Я негромко постучала, зовя ее по имени, но ответом мне были лишь сдавленные рыдания. Тогда я опустилась на пол прямо в коридоре и просидела там до самого утра, когда первые лучи солнца беззвучно проникли в окна и медленно поползли по старым деревянным половицам.

* * *

Кло не выходила из комнаты весь следующий день, но я слышала, как она хлопает ящиками комода и сердито топает, шагая от шкафа к кровати и обратно. Когда сверху донесся гулкий глухой удар, от которого зазвенел в буфете фамильный хрусталь, я не выдержала и взбежала на второй этаж. В коридоре напротив двери спальни Кло стоял полностью собранный чемодан, но дверь по-прежнему была закрыта.

В течение дня я еще несколько раз поднималась наверх, чтобы постучать в дверь.

– Кло, открой, пожалуйста! Нам надо поговорить! – повторяла я как заведенная, но после третьей попытки девочка просунула под дверь лист бумаги, на котором черной помадой было написано: «УХОДИ!!!»

Кора и Кэрол-Линн следили за мной с нескрываемым беспокойством. К счастью, они ничего не говорили, и только мать время от времени самым светским тоном осведомлялась, кто это так шумит наверху. В конце концов я не выдержала, поднялась к себе и тоже закрылась в спальне. Сорваться и накричать на мать было гораздо проще, чем обвинять во всем себя.

Каждый раз, когда мы садились обедать или пить чай, Кора относила наверх поднос с едой. Она оставляла его на столике напротив двери, но девочка не выходила из комнаты, и поднос возвращался на кухню нетронутым. Дверь ее спальни отворилась только раз – когда я оставила в коридоре миску с водой и миску с собачьим кормом. Кло выпустила пса, чтобы он мог погулять на улице. Признаюсь честно, я пыталась удержать пса внизу, чтобы хоть таким образом выманить Кло, но после прогулки он сразу бросился наверх и принялся царапать лапами дверь, пока девочка его не впустила.

Вечером Кора уложила Кэрол-Линн спать и ушла домой, а я снова отправилась бродить по дому, зная, что сегодня мне все равно не уснуть. Шаги и шорохи, доносившиеся из спальни Кло, прекратились, и я решила воспользоваться запасным ключом, о существовании которого девочка не подозревала, чтобы хоть одним глазком посмотреть, что она делает. Кло лежала на разобранной кровати в своей прежней одежде (включая высокие солдатские ботинки) и спала. Она не поленилась даже накрасить глаза, но от слез тушь расплылась и потекла, и ее лицо казалось покрытым синяками. Белый пес спал рядом, положив голову на подушку; при моем появлении он лишь слегка приоткрыл глаза и дважды шевельнул хвостом, и я машинально подумала, что нам нужно как-то его назвать, прежде чем Кло уедет. Впрочем, почти сразу мне пришло в голову, что в этом, скорее всего, нет никакого смысла, поскольку ни девочки, ни меня скоро здесь не будет, и ухаживать за псом будет некому.

Я довольно долго смотрела на спящую Кло, потом беззвучно выбралась из комнаты и снова заперла за собой дверь.

Полночь застала меня стоящей посреди кухни. Чувствовала я себя примерно так же, как моя мать, – во всяком случае, войдя в комнату, она, бывало, так же растерянно оглядывалась, словно гадая, куда она попала и что ей здесь понадобилось. Пожалуй, впервые в жизни я так близко подошла к тому, чтобы если не посочувствовать Кэрол-Линн, то, по крайней мере, понять ее состояние. Все-таки это нелегко – постоянно ощущать себя так, словно волшебный ураган забросил тебя в чужую, незнакомую обстановку или, еще хуже – в чужую жизнь.

Зазвонил мой мобильник, и я посмотрела на экран.

Трипп.

Сначала я не хотела отвечать, не хотела, чтобы он стал свидетелем еще одного моего феерического фиаско, но привычка взяла верх, и я нажала кнопку приема.

– Вив? Это ты? Я тебя не слышу!..

Не сразу я сообразила, что, приняв вызов, я не сказала обычного «алло» или «слушаю».

– Привет, Трипп. Я просто… задумалась. Откуда ты знаешь, что я не сплю?

– Томми только что звонил, он сказал, что в доме горит свет. А еще он сказал, что тебе сейчас очень плохо.

– Да нет, в общем-то. Все более или менее… – солгала я.

Трипп промолчал.

– Ты что-то хотел?.. – спросила я, надеясь, что он не расслышит, не поймет, что я каждую секунду готова разрыдаться.

– Я сейчас приеду, – заявил Трипп и сразу же повесил трубку. Я даже не успела сказать ему, чтобы он не приезжал и что это не его дело.

Когда он подъехал, я сидела на диване-качелях на парадном крыльце и сжимала в руках телефон. Не говоря ни слова, Трипп сел рядом и принялся слегка раскачивать нас обоих, отталкиваясь от пола каблуками своих ковбойских ботинок.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросил он наконец.

– Ничего, – ответила я честно.

– Почему?

– Я все равно ничего не могу. Завтра приедет Марк и заберет ее, а я не могу ему помешать.

Трипп молча раскачивал качели.

– Я действительно ничего не могу, Трипп! Формально он – отец, а я… я никто. Да и Кло, я думаю, не захочет, чтобы я что-то делала. Я… – Проглотив вставший в горле комок, я рассказала ему о ночном разговоре с Марком, который подслушала Кло.

И снова Трипп долго молчал.

– Да, это действительно проблема, – изрек он наконец. – Но я уверен, что ты ее решишь. Ты всегда умела разобраться с самыми сложными проблемами, разберешься и теперь… – Он обнял меня за плечи. – А сейчас тебе нужно попытаться хотя бы немного поспать. Насколько я знаю твоего бывшего мужа, завтра тебе понадобятся силы. – Трипп лукаво посмотрел на меня. – Знаешь, если не можешь заснуть в постели, можно попытаться уснуть сидя, нужно только на что-нибудь облокотиться. – Он похлопал себя ладонью по плечу. – Попробуешь?..

И я попробовала. Его плечо было твердым и совсем не напоминало подушку, зато оно оказалось надежным и теплым, дарящим комфорт и отдохновение, и не успела я прижаться к нему щекой, как мои глаза начали закрываться сами собой.

– Ну как, порядок? – негромко спросил он.

– У-м-м-м… – отозвалась я и завозилась, пытаясь устроиться поудобнее. – Слушай, Трипп, давно хотела спросить – почему ты так добр ко мне? – Язык еле ворочался у меня во рту, слова звучали невнятно, а может, мне только показалось, что я произнесла их вслух, потому что я уже наполовину спала.

– Потому что я люблю тебя. И всегда любил.

Но эти слова я услышала уже во сне, поэтому ничего на них не ответила.

* * *

Я проснулась на диванчике в гостиной. Кто-то укрыл меня одеялом и подсунул под голову диванную подушку. С кухни доносился запах жарящейся яичницы с беконом.

Я резко села и принялась шарить вокруг в поисках мобильника, чтобы посмотреть время. Только потом я вспомнила, что – кажется – оставила его на полке в ванной комнате. Отшвырнув одеяло, я бросилась в кухню, чтобы взглянуть на часы на старой микроволновке.

За кухонным столом сидели Трипп и Кэрол-Линн и завтракали.

Моргая, точно сова, я уставилась на зеленые цифры. Каким-то образом я проспала до девяти утра.

Трипп поднялся и придвинул мне стул, а сам взял с буфета чашку и налил кофе. Поставив ее передо мной, он сказал:

– Мне кажется, сейчас тебе необходимо именно это.

Я с признательностью кивнула.

– Кло уже встала? Нам скоро выезжать в… в а-аэ-ропорт. – На последнем слове я споткнулась и попыталась скрыть замешательство, отхлебнув из чашки, но кофе оказался таким горячим, что я едва не ошпарилась.

Трипп кивнул.

– Кло встала и уже сидит на парадном крыльце вместе со своим чемоданом.

– Так, понятно… – Заметив на буфете «Журнал наблюдений», я взяла его и вышла на веранду. Кло сидела на ступеньках крыльца, чемодан стоял перед ней на дорожке. Выглядела она почти так же, как и месяц назад, когда я приехала забирать ее из аэропорта Джексона, и только ее обида на весь мир стала еще глубже. Было время, когда мне казалось, что я сумею это изменить, но, увы, я снова потерпела неудачу. Облажалась, говоря языком Кло.

Я села на ступеньку рядом с девочкой. Кло не отодвинулась, но и не дала понять, будто заметила мое присутствие.

– Я буду хорошо заботиться о твоих растениях, – начала я. – А насчет собаки… Я решила, что оставлю пса здесь, но это значит, что нам нужно придумать для него подходящее имя.

Кло продолжала пристально вглядываться в дальний конец подъездной аллеи, словно пытаясь силой мысли ускорить прибытие такси, которое увезет ее отсюда.

– Может быть, назовем твоего пса Снежок Второй – в честь собаки, которая когда-то была у Томми? – предложила я. – Ты не против?

Кло снова не ответила, только слегка сощурила глаза и посмотрела на яркое утреннее солнце.

И снова мне захотелось объяснить ей, что она совершенно неправильно истолковала мои услышанные в саду слова, но я знала, что все бесполезно. Кло мне просто не поверит – не поверит, даже если выслушает до конца, что тоже вызывало у меня изрядные сомнения. Мой опыт общения с детьми был крайне мал, однако главное я усвоила: дети учатся, глядя на поступки взрослых, а не на их слова. Вот почему мои попытки объясниться были, скорее всего, обречены.

В конце аллеи показалось облако пыли, поднятое приближающимся автомобилем. Еще через мгновение сверкающий лимузин, вынырнув из тени между деревьями, плавно выкатился на кольцевую дорожку перед крыльцом и остановился сразу за пикапом Триппа.

– Кто это? – спросила я, чувствуя, что мне стало трудно дышать.

– Мой отец, – ответила Кло. – Я сказала ему, что не хочу сидеть с вами в одной машине два часа подряд, и он сказал, что сам приедет за мной.

Я кивнула, стараясь спрятать подступившие к глазам слезы. Честно говоря, я очень рассчитывала на эти два часа, надеясь, что хотя бы по пути в аэропорт мне удастся объяснить Кло хоть что-нибудь. Сказать, как мне хочется, чтобы она осталась. Что мое сердце просто разорвется, если она не пообещает приехать еще раз. Что я наделала ошибок, которые должна исправить. Я хотела сказать ей и это, и многое другое, но теперь все мои надежды рухнули.

Когда лимузин затормозил, дверь дома отворилась, и на веранду вышли моя мать и Трипп. Остановившись за моей спиной, они смотрели, как водитель, очевидно, предчувствуя, что придется какое-то время ждать, опустил в кабине окна и только потом отворил заднюю дверцу. Первым из салона показался Марк. Он обошел машину, открыл вторую дверцу и помог выбраться наружу молодой женщине, которая сразу же напомнила мне ожившую куклу Барби. На женщине были большие солнечные очки в розовой оправе, которая резко выделялась на фоне загорелой кожи, и шелковый платок на светлых волосах. Очевидно, это и была Тиффани. Выглядела она ненамного старше Кло.

– Привет, Кло! – Марк шагнул к дочери, которая поднялась ему навстречу, и небрежно обнял.

– Привет, Кло! – повторила «кукла Барби», заученно улыбаясь тщательно накрашенными губами.

Водитель лимузина подхватил чемодан девочки и понес к машине, а Марк повернулся ко мне:

– Привет, Вивьен… – Он окинул меня профессиональным взглядом пластического хирурга. – Похоже, тебе не повредит пара подтяжек.

Позади меня раздались тяжелые шаги, и на мгновение я испугалась, что сейчас Трипп ударит Марка в челюсть, но он лишь протянул руку для пожатия.

– Привет, Марк. Я – Трипп Монтгомери. Рад наконец-то встретиться с вами лицом к лицу.

Марк машинально пожал протянутую руку и тут же нахмурился.

– Постойте-постойте… Значит, вы и есть тот самый Трипп Монтгомери, который вместе с анализами слал мне свои дурацкие… свои сопроводительные записки?

– Он самый. Я ведь как думал?.. Вам небось любопытно будет узнать кой-какие подробности сверх того, что написано в этих самых анализах, вот я и постарался… – Трипп широко ухмыльнулся, и я была вынуждена признать: в эти минуты он выглядел как самый настоящий неотесанный мужлан, который по непонятной прихоти судьбы сумел сохранить в приличном виде все свои зубы.

– Добро пожаловать… – Кэрол-Линн в костюме а-ля Джеки Онассис спускалась по ступенькам, жестом гостеприимной хозяйки разводя руки в стороны. – Не желаете ли пройти в дом и выпить чего-нибудь прохладительного с дороги?

Снежок Второй, который, предчувствуя скорую разлуку, все это время молча сидел под крыльцом, выполз наружу и зарычал на Марка. Увидев его, Тиффани машинально прикрыла ладонями живот, который еще даже не начал округляться, и юркнула обратно в лимузин.

– Уберите эту дворнягу от меня и от моей жены! – сердито сказал Марк, а я подумала, что о дочери он не упомянул. Хорошо бы Кло ничего не заметила.

– Это моя собака, – сказала Кло. – Его зовут Снежок Второй. Давай возьмем его с собой, можно?..

Снежок продолжал рычать и скалить зубы, и Триппу пришлось спуститься с крыльца и взять его за ошейник.

– Никаких собак! – отрезал Марк. – Что это ты выдумала?

– Что же вы стоите, проходите! – воскликнула Кэрол-Линн, словно это был обычный прием, а она – радушной хозяйкой, которая вышла встречать гостей на крыльце.

Марк посмотрел на нее так, словно попал в цирк-шапито, и сложил ладони перед собой.

– Где твои вещи, Кло? Уже в машине?.. Отлично! Садись скорее, быть может, мы еще успеем на ранний рейс.

Кло пошла было к лимузину, но вдруг повернулась и почти бегом вернулась назад. Я непроизвольно шагнула ей навстречу и только потом сообразила, что девочка хочет обнять не меня, а Кэрол-Линн.

– Ты уезжаешь, Джо-Эллен? Когда ты вернешься? Скоро?

– Не знаю. Не думаю… – Голос Кло дрожал от слез. – Спасибо… Спасибо, что научили меня делать «французскую косу»!

– Не за что, дорогуша, – ответила моя мать так непринужденно, словно и в самом деле помнила, как учила Кло заплетать волосы. Или как она учила тому же меня, когда мне было двенадцать.

– Кло!.. – Я сделала еще один шаг вперед, но девочка не обратила на меня внимания. Неуверенно улыбнувшись Триппу, она наконец забралась в лимузин.

– Отличная работа, Вивьен, – вполголоса заметил Марк. – Бедняжка не в силах вынести в твоем обществе и двух месяцев.

Я открыла рот, собираясь сказать ему что-нибудь этакое. Например, то, что он потратил два часа на дорогу до Индиэн Маунд вовсе не потому, что об этом просила его дочь, а потому, что ему хотелось выставить меня в дурном свете, но промолчала. Все это уже не имело значения. Марк победил.

– Если тебе понадобится новый рецепт на эти твои таблетки, – сказал мой бывший муж, – дай мне знать. Я распоряжусь, чтобы его переслали из моего офиса в ближайшую аптеку… Если, конечно, в вашей глуши вообще есть аптеки.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы дышать глубоко и ровно, иначе я могла бы грохнуться в обморок прямо перед крыльцом, но не слова Марка были тому причиной. Просто я увидела, что Кло с равнодушным видом отвернулась от окна.

– Ну что? – негромко проговорил у меня над ухом Трипп. – Ты так и дашь ей уехать?

Дышать… дышать… Водитель лимузина запустил мотор и со скрежетом воткнул передачу.

– Стойте! – закричала я. – Кло забыла свой «Журнал наблюдений»! – Я бросилась к крыльцу, схватила тетрадку, потом метнулась к автомобилю и просунула в приоткрытое окно.

Кло снова отвернулась.

– В Калифорнии он мне не понадобится. У меня все равно нет огорода.

Я опустила голову, чтобы она не видела, как я плачу. Лимузин рванулся вперед. Мой взгляд упал на пальцы, в которых я сжимала ненужный «Журнал», на подаренное мне Кло кольцо из проволоки и бусин, которое я по-прежнему носила не снимая, хотя кожа под ним позеленела. Мне хотелось, чтобы Кло знала, что́ я чувствую, но, быть может, просто носить кольцо было недостаточно.

– Кло! – закричала я, бросаясь вслед за удаляющимся лимузином. Окно со стороны девочки все еще было открыто, и это была моя последняя надежда, мой последний шанс докричаться до нее. – Я люблю тебя, Кло! Ты моя дочь, и я тебя люблю! И буду любить всегда…

Но лимузин был уже слишком далеко, и я остановилась. Я смотрела ему вслед, пока он не свернул с подъездной аллеи на шоссе, и все это время мне мерещилось, что Кло тоже глядит на меня в заднее стекло.

Глава 44

Аделаида Уокер Боден. Индиэн Маунд, Миссисипи. 19 апреля, 1927

Дожди продолжались, и в насыщенном влагой воздухе витало напряжение и предчувствие близкой катастрофы. Все мужское население города, белое и черное, не покладая рук трудилось, наполняя мешки землей, песком, гравием. Джон, Уилли и дядя Джо, естественно, работали вместе со всеми, и мы не видели их, бывало, по несколько дней кряду. Время от времени бригады добровольцев отправлялись вверх или вниз по реке – в зависимости от того, где требовалась помощь, и снова копали, носили мешки и укладывали их на дамбы. Часто они и ночевали прямо на рабочих местах – в промокших насквозь палатках, чтобы, проснувшись утром, уйти по реке еще дальше. Известия от наших мужчин приходили нерегулярно, и я молилась, чтобы Господь сберег их от опасности.

Пока мужчины отсутствовали, нас частенько навещала миссис Хитмен. Каждый раз она старательно делала вид, будто приехала проведать меня, хотя на самом деле ей просто хотелось подержать на руках Бутси. В очередной свой приезд миссис Хитмен упомянула, что заглянула по дороге в ювелирную лавку, чтобы немного увеличить размер своего обручального кольца. По ее словам, мистер Пикок был очень озабочен тем, чтобы успеть вывезти свой товар в безопасное место, поскольку большинство бизнесменов, обосновавшихся в деловом центре Индиэн Маунд, давно перенесли свои предприятия, склады и конторы на верхние этажи домов. Сама миссис Хитмен с отцом Сары тоже собирались в ближайшее время уехать в Виксберг, чтобы переждать катастрофу в безопасности.

Что касалось меня, то я могла бы сняться с места по первому сигналу еще с тех пор, когда Анджело Берлини приехал предупредить меня о грозящей Джону опасности. Слухи о наводнении облегчили мне подготовку к побегу – теперь мои сборы больше не выглядели подозрительными. Но Анджело больше не было, и я с каждым днем все сильнее боялась, что перебраться в Миссури нам с Джоном могут помешать. Напрасно я уговаривала себя, что дождь и угроза наводнения могут отвлечь тех, кто желает нам зла, от их намерений, а если катастрофа все-таки разразится, им вообще будет не до нас. Увы, логика помогала плохо, тем более что полиция, расследовавшая гибель Анджело, так никого и не арестовала. Я продолжала бояться.

Иногда я спрашивала себя, сумели ли родственники или официальные лица доставить тело Анджело обратно в Новый Орлеан – слишком много окрестных дорог было затоплено, слишком много мостов разрушено. Мне не хотелось думать, что сейчас он лежит в деревянном ящике где-нибудь на леднике в ожидании отправки, однако я понимала, что сейчас властям, скорее всего, просто не до него. Гадала я и о том, что могло случиться с кольцом Бутси, но каждый раз, когда эта мысль приходила мне в голову, я поспешно одергивала себя. Анджело был мертв, и по сравнению с этим все золотые кольца были, конечно, пустяком.

Как-то вечером я сидела в гостиной и пыталась штопать носки Джона. Тетя Луиза ушла в церковь – молиться о том, чтобы дожди поскорее закончились. Урчание автомобильного мотора заставило меня отложить штопку и поднять голову. Я уже хотела подойти к окну и посмотреть, кто там приехал, когда в дверь отчаянно забарабанили.

Матильда первой оказалась в прихожей. Когда она открыла дверь, я увидела на пороге Сару Бет. Она была без плаща и без шляпки, платье на плечах потемнело от влаги, а по волосам стекали дождевые струйки. Я даже удивилась, как она умудрилась так сильно промокнуть, всего лишь добежав от машины до крыльца, но, возможно, Саре пришлось выходить под дождь по дороге, например, чтобы поменять лопнувшее колесо или проверить свечи. Я не знала точно, умеет ли моя подруга производить все эти операции (я – умела), но никакого другого объяснения мне в тот момент в голову не пришло.

Увидев меня, Сара Бет бросилась вперед, и я выронила носки, которые все еще держала в руках. Не обращая внимания на промокшее платье, она коротко обняла меня, а потом сразу прошла в гостиную и рухнула в кресло. Ее трясло, зубы громко стучали, но от холода или от волнения, я сказать не могла.

– Откуда ты взялась? Что-нибудь случилось?! С Джоном все в порядке?

Матильда принесла шерстяное одеяло, и мы вместе помогли Саре закутаться в него, а потом подняли с кресла и отвели к камину, где стояло небольшое канапе. Усадив на него Сару, я принесла стул и села рядом. Здесь было намного теплее – в камине жарко пылали наши последние сухие дрова, и щеки Сары почти сразу начали розоветь.

– Я принести пить что-нибудь горячее, – предложила Матильда. – Что вы хотеть, мис Сара?

– Спасибо, Матильда. Кофе, пожалуйста.

Матильда ушла, а я взяла руки Сары в свои. Они показались мне ледяными, и я стала осторожно растирать ее изящные, длинные пальцы. Несмотря на размокшую прическу и потекшую косметику, Сара Бет по-прежнему была красива. Мне она всегда напоминала сирен, о которых я читала в своих детских книжках: изящных, сказочных существ с большими темными глазами.

Губы Сары все еще тряслись, поэтому когда она наконец заговорила, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы ее речь звучала более или менее внятно.

– Г-где У-уилли?

– Они с Джоном и дядей Джо отправились с добровольцами насыпать землю в мешки и чинить дамбы. Их нет… уже три дня.

Голова Сары упала на грудь, плечи поникли. Сейчас она была похожа уже не на сирену, а на утонувшего птенца, которого я видела во дворе. Бедняжка выпал из гнезда и угодил в лужу.

– Анджело…

– Он погиб. Я знаю. Джон читал об этом в газете.

Сара Бет с трудом приподняла голову, и я увидела, что вместо изумрудных серег она надела какие-то другие. Должно быть, подумала я, Сара решила лишний раз не злить моего кузена. Правда, подобная предусмотрительность была совершенно не в характере моей подруги, но кто знает, какими соображениями она руководствовалась в этот раз?

– Ты и Анджело… вы… – Я чуть не сказала «были любовниками», однако мне почему-то не хотелось, чтобы Сара Бет подтвердила то, что я подозревала уже давно. Для меня подруга по-прежнему оставалась веселой беззаботной девчонкой, с которой я играла в детстве, и я невольно закрывала глаза на то, какой она стала. С другой стороны, я же сама видела на ней эти серьги!..

– Он… его больше нет. – Ее губы снова запрыгали, и я поняла, что дело не только в холоде.

– Ты его любила? – все же спросила я, не в силах смотреть подруге в глаза. Перед моим мысленным взором возникло изуродованное, распухшее тело, плавающее в заброшенном пруду, и я содрогнулась. Потом мне вспомнилось, как в детстве мы с Сарой делились друг с дружкой своими тайнами и секретами, и мне захотелось спросить, знает ли она, как он погиб, догадывается ли, что его смерть может быть связана с незаконным бизнесом, которым он занимался. Я едва не брякнула, что мы с Джоном считали виновными в смерти Анджело его деловых партнеров и даже собирались бежать в Миссури, но вовремя спохватилась. Мы с Сарой давно вышли из возраста, когда чужие секреты были святы.

Сара долго не отвечала. Когда я все же решилась заглянуть ей в глаза, то увидела, что они стали холодными, оценивающими, как это часто бывало в последнее время.

– Когда… Уилли вернется? – спросила она.

Я покачала головой.

– Я не знаю. Наверное, пока не прекратятся дожди и не минует угроза наводнения, всем мужчинам придется оставаться рядом с дамбами… Кстати, почему ты не перебралась куда-нибудь в безопасное место? Вернуться в Новый Орлеан ты теперь вряд ли сможешь – почти все дороги затоплены, и…

Сара запрокинула голову назад и расхохоталась хрипло.

– Я знаю… Знаю!.. В Новом Орлеане теперь тоже опасно! И везде!..

Я снова принялась растирать ее руки, стараясь справиться с сотрясавшей ее тело дрожью.

– Твои родители уехали в Виксберг, – сказала я. Насколько мне было известно, усадьба Хитменов была выстроена на самом высоком холме в графстве, однако родители Сары все равно считали небезопасным оставаться дома.

Сара Бет кивнула.

– Тебе нельзя быть дома одной, – сказала я. – Если хочешь, перебирайся к нам, пока… пока не минует опасность. А в случае каких-то непредвиденных обстоятельств ты сможешь эвакуироваться вместе с нами.

Сара посмотрела на меня пустыми глазами и ничего не ответила. Некоторое время мы молчали, потом Матильда принесла на подносе кофейник и чашки. Когда она налила нам кофе, я буквально силой всунула чашку в пальцы подруги, но Сара почти сразу поставила ее обратно на кофейный столик, пролив несколько капель на столешницу. Ее трясущиеся пальцы скользнули куда-то под подол платья и извлекли из-за подвязки чулок маленькую серебряную фляжку. Свинтив пробку, Сара вылила содержимое фляжки в кофе, потом взяла чашку обеими руками и поднесла к губам. Кофе был очень горячим, но она проглотила его буквально залпом.

Спиртное согрело ее сразу, и к Саре Бет почти вернулась ее былая живость. Во всяком случае, она довольно проворно поднялась с канапе и, придерживая одеяло на плечах, встала вплотную к камину, спиной ко мне. Пристально глядя на оранжевые языки пламени, она произнесла чуть дрожащим голосом:

– Мне нужна твоя помощь, Ади.

– Конечно, Сара, конечно! Я уже сказала, что ты можешь переехать к нам. Я приготовлю для тебя лучшую гостевую комнату, и…

– У меня будет ребенок.

Это было так неожиданно, что я моментально забыла все, что́ собиралась сказать. Несколько секунд я пыталась переварить услышанное, потом открыла рот… и задала, наверное, самый идиотский вопрос, какой только можно было задать в подобной ситуации:

– Ты беременна?

Сара Бет повернулась ко мне, и на ее губах появилась слабая улыбка.

– Не слышу поздравлений, – сказала она. Мою глупость подруга пропустила мимо ушей.

Поднявшись со стула, я шагнула к ней и произнесла, стараясь, чтобы мой голос не выдавал испытанного мною потрясения:

– Ну конечно, дорогая, я очень за тебя рада! Ребенок – это всегда прекрасно!

– Не всегда. – Сара Бет негромко скрипнула зубами. – Если на пальце нет кольца, то…

– Это чепуха! – воскликнула я. – Не волнуйся, Уилли от тебя просто без ума. Я уверена – он женится на тебе в два счета, ты и глазом не успеешь моргнуть.

– Я так не думаю. – Сара Бет снова повернулась к огню. – Особенно если он узнает, что я в положении.

– Что ты, совсем наоборот! Теперь Уилли тем более должен поспешить, чтобы… – Я осеклась, наконец-то сообразив, что к чему. Так вот почему Сара так странно себя ведет!..

– Разве… разве ребенок не от него?

Сара Бет отрицательно качнула головой. Одеяло соскользнуло с ее плеч на пол, но она этого даже не заметила. Я взяла ее за руку и снова усадила на канапе. Пальцы Сары в моей руке слегка подрагивали, но теперь я точно знала, что холод здесь ни при чем.

– Кто же? Анджело?.. – Это имя я произнесла шепотом, словно мертвый мог меня услышать.

– Да. – Она сильно, до боли, сжала мою руку. – Он сказал, что женится на мне, что его помолвка с Кармен была лишь политическим шагом, что он пошел на это только для того, чтобы его босс был доволен… Ну, Ади, теперь ты понимаешь, в чем ты должна мне помочь?.. Если Уилли не женится на мне, я погибла!..

– Но что я могу сделать? Ведь Уилли наверняка знает, что это не его ребенок.

Сара Бет отвела взгляд.

– Знает, но не наверняка.

Откинувшись на спинку кресла, я в очередной раз попыталась скрыть потрясение и шок, но не преуспела. Все, что я чувствовала в этот момент, отразилось на моем лице раньше, чем я сумела взять себя в руки. Я давно знала, что Сару Бет влекло к мужчинам едва ли не сильнее, чем их – к ней. Я даже допускала, что у нее может быть любовник или даже любовники, но только не эти двое – не Уилли и Анджело. Во всяком случае, не одновременно.

– Я… Ох!.. Но, Сара… – Сначала я просто не знала, что сказать, но понемногу ступор проходил, и я попыталась взглянуть на ситуацию трезво. – Если Уилли… если он тоже может быть отцом, тогда… тогда ты должна ему так и сказать. Я не сомневаюсь, что он поступит как джентльмен.

– Я ему сказала… Буквально за день до того, как убили Анджело. – Сара Бет искоса посмотрела на меня, и мне вдруг показалось, что она пытается взглядом сказать мне что-то очень важное – что-то такое, что даже она не решалась облечь в слова.

– И… и что было дальше? – спросила я, чувствуя внутри противный холодок страха.

– Ничего. Уилли сказал, что не собирается на мне жениться. Именно поэтому мне понадобилась твоя помощь. Ты должна сказать своим дяде и тете, что я беременна, и намекнуть, от кого. Они – порядочные люди, и я уверена, что они заставят Уилли поступить как надо. Ну а если он будет настаивать, что не может быть отцом моего ребенка, тогда… тогда тебе придется сказать им, что Уилли врет.

– Но я… я никогда не лгала тете. К тому же это не пустяк. Речь идет об очень серьезных вещах. – Я вскинула на нее глаза. Должно быть, я была в самом настоящем смятении, поскольку все предупреждения Анджело, все мысли об осторожности покинули меня в тот же миг. – Джон и я собираемся на время уехать в Миссури, – выпалила я. – Ты можешь поехать с нами. Если ты родишь ребенка в другом штате, здесь никто ничего не узнает, во всяком случае – не сразу. А там… там будет видно. Быть может, к тому времени Уилли передумает. Да нет, я просто уверена: стоит ему только увидеть своего собственного сына или дочь, и он сразу предложит тебе выйти за него.

– А если не предложит? – сухо спросила Сара Бет.

– Ребенка может кто-нибудь усыновить – какая-нибудь бездетная пара, которая окружит его любовью и заботой. Тебя ведь тоже взяли из приюта, правда?..

– Нет! – выкрикнула Сара Бет, и я отпрянула. Я еще никогда не видела подругу в такой ярости. Словно загнанный в угол медведь, она готова была броситься даже на того, кто пытался выручить ее из беды. – Отец лишит меня наследства, если узнает, что я родила ребенка, не будучи замужем. Он… Нет, ты просто не представляешь, что тогда будет!

Прижав ладони к губам, Сара Бет принялась метаться перед камином из стороны в сторону. Ее каблуки вонзались во влажную шерсть ковра, словно кинжалы.

– Я хотела от него избавиться… сходить к какой-нибудь знахарке или в подпольный врачебный кабинет, но… В этом случае, скорее всего, погибнет не только ребенок, но и я сама.

Не в силах усидеть на месте, я снова встала и попыталась найти слова, чтобы достучаться до ее здравого смысла.

– Если бы я не видела другого выхода, – начала я, – я, быть может, и согласилась, что в этой ситуации лучшим вариантом было бы заставить Уилли жениться на тебе, но… Ложь не доводит до добра. Никогда. Мне очень жаль, Сара, – действительно жаль! – но я не могу солгать дяде и тете даже ради тебя. Я готова помочь тебе всем, что у меня есть, но лгать я не стану.

Лицо Сары Бет перекосилось от гнева и отчаяния, и я едва узнала свою старую подругу.

– Неужели ты не понимаешь! – воскликнула она. – Мне нужен муж! Мне нужен человек, который бы меня защитил и который не побоялся бы взять на себя ответственность, если ребенок родится с… – Она резко замолчала, как человек, который чуть было не проболтался.

– Если ребенок родится с чем? – попыталась закончить я ее мысль. – С темными волосами и глазами, как у Анджело?.. Но ведь и у тебя темные глаза и почти черные волосы. Люди решат, что младенец похож на тебя, только и всего.

– А я-то думала – ты моя подруга! – завопила Сара Бет, теряя терпение, а я вдруг поняла: дело вовсе не в том, что я отказалась ей помочь. Она злилась потому, что не смогла сделать по-своему. Похоже, Сара Бет так и не выросла, оставшись избалованной, капризной девчонкой, привыкшей к тому, что все ее желания мгновенно исполняются. Она думала и вела себя, как испорченное дитя, которое визжит и катается по полу, когда не может получить луну с неба.

– Я твоя подруга, – спокойно ответила я. – Настоящая подруга, и именно поэтому я помогу тебе выпутаться из этой ситуации, но лгать я не стану, и не проси… – Я взяла ее руки в свои и, глядя ей в глаза, сказала: – Пожалуйста, Сара Бет, поедем в Миссури вместе!.. Вот увидишь, все будет хорошо.

Сара вырвалась и, схватив со столика опустевшую фляжку, с размаху швырнула ее в камин, но фляжка угодила в шишечку на решетке и отскочила обратно в комнату.

– Ты еще пожалеешь, Аделаида! – Наклонившись, Сара подобрала фляжку. – Пожалеешь, что не помогла мне, когда я тебя просила. Уж об этом я позабочусь!

И она бросилась к двери. Не до конца просохшее платье липло к ногам и худым лопаткам, и мне стало жалко ее буквально до слез.

– Постой, не уходи! Позволь мне тебе помочь!

На пороге Сара Бет ненадолго остановилась.

– Слишком поздно…

Хлопнула дверь, и она исчезла.

Рядом со мной кто-то глубоко вздохнул. Обернувшись, я увидела в углу комнаты Матильду. Оказывается, она никуда не уходила, однако была столь неподвижна, что я ее просто не замечала. Судя по выражению лица Матильды, она слышала каждое слово, и в ее глазах я заметила что-то очень похожее на… страх. Интересно, задумалась я, что могло так ее испугать? Ведь как ни верти, а неприятности Сары никак ее не касались.

Потом мой взгляд упал на ворот ее платья. Он был застегнут до самого верха, однако я знала, куда смотреть, и вскоре действительно увидела под плотной тканью небольшую выпуклость. Это, несомненно, была та самая жемчужина, которую Сара Бет якобы ей подарила. На самом деле она только сказала, будто подарила Матильде бусину из своего ожерелья, – сказала Уилли, когда тот слишком уж разбушевался. На самом же деле…

Додумать свою мысль до конца я не успела. Наверху заплакала разбуженная хлопком двери Бутси, и Матильда слегка пошевелилась.

– Извините, мис Делаида, я идти к ребенок, – сказала она, пробираясь мимо меня к выходу.

– Постой… Подожди минутку, – сказала я, когда она была уже у самой двери.

– Да, мэм? – Матильда остановилась, но не обернулась.

– Скажи, где ты взяла эту жемчужину.

Ее рука непроизвольно метнулась к шее.

– Мис Сара Бет дать ее мне.

Я резко втянула в себя воздух. Я больше не сомневалась, что Матильда лгала – лгала, чтобы подтвердить историю, которую Сара Бет выдумала, чтобы выгородить Матильду.

Плач Бутси стал громче, но вместо того, чтобы прекратить расспросы и поспешить к дочери, я не двинулась с места. Матильда тоже не посмела выйти из комнаты без разрешения и только с беспокойством переминалась с ноги на ногу.

– Почему Сара Бет тебя защищает?

– Можно я пойти, мис Делаида? Ребенок… – Она сделала движение к лестнице, и я отпустила ее взмахом руки. Матильда почти бегом бросилась наверх, а я проводила ее взглядом. Мне было ясно, что расспросы ни к чему не приведут: в конце концов, в ту ночь, когда мы везли пьяную Сару домой, Матильда сама сказала, что умеет хорошо хранить секреты.

Подобрав оброненный носок Джона, я вернулась в кресло и попыталась продолжить прерванную работу, но сосредоточиться на ней мне никак не удавалось. Спустя какое-то время я снова отложила штопку и отправилась в гостиную, чтобы закончить укладывать в коробки фарфор и серебро. Посуду, кое-что из одежды и даже часть мебели дядя велел убрать на чердак на случай, если вода зальет первый этаж.

Похоже было, что катастрофы не миновать. Снаружи продолжалась настоящая буря, дождь хлестал в окна, старый дом чуть поскрипывал и стонал под напором ураганного ветра, а я укладывала в ящик фамильный сервиз и размышляла о своем разговоре с Сарой Бет.

* * *

20 апреля, 1927

Буря продолжалась всю ночь, и к утру температура резко упала. Сухие дрова закончились, а от сырых проку было немного, поэтому мы даже дома ходили в шерстяных кофтах и теплом белье. Бутси, которая уже научилась ползать, была очень недовольна лишними одежками, стеснявшими ее движения, к тому же большинство ковров были сняты, и пухлые коленки девочки покраснели и покрылись синяками. И все же, несмотря на перемены в мире и напряженность, владевшую взрослыми, моя дочь оставалась на удивление веселым и жизнерадостным ребенком и своим примером учила нас не унывать.

Потом пришло короткое письмо от дяди Джо. Его доставил хмурый фермер, который больше не мог работать на укреплении дамб из-за огромного нарыва на руке. Дядя писал, что добровольцы трудятся по шестнадцать часов в день, однако уровень воды в Миссисипи повышается слишком быстро, мешков с песком постоянно не хватает, поэтому домой они с Джоном и Уилли смогут вернуться, только если дамбу прорвет, а защитные заграждения и насыпи не справятся с потоком. Это было довольно недвусмысленное указание на то, что ждать катастрофы следует со дня на день и что нам остается только молиться и надеяться, что вода прорвет дамбу не выше, а ниже по реке.

Еще дядя велел нам погрузить в конную повозку запас продуктов и перевезти его в старый охотничий домик, который стоял на достаточно высоком холме на окраине принадлежащих нам хлопковых полей. Именно туда нам следовало бежать, если вода затопит усадьбу.

В тот же день, когда было получено это письмо, мы с тетей Луизой, Матильдой и парой полевых рабочих, которых дядя оставил присматривать за остатками посевов, наняли в городе огромный фургон, запряженный парой мулов, и погрузили в него не только все, что оставалось в кладовых (для себя мы оставили небольшой запас продовольствия на несколько дней), но и бо́льшую часть вещей. Туда же поместились и чемоданы, которые я подготовила для нашего бегства в Миссури. Без Джона я бы все равно никуда не поехала, а дожидаться его возвращения разумнее всего было в относительно безопасном месте.

Едва ли не больше всего мне хотелось спасти свой сад. В один из дней, когда ливень ненадолго ослабел, превратившись в легкую морось, я все же отважилась выйти на задний двор, но сразу увидела, что опоздала. Сада больше не существовало. Грядки размыло, посадки утонули в липкой грязи, из которой лишь кое-где торчали вишневые и персиковые деревья, покрытые редкой листвой. Моего кедра и вовсе нигде не было видно – должно быть, его сломал ветер.

Как ни странно, это зрелище меня не только расстроило, но и взволновало. Рано или поздно дожди закончатся, думала я, и те из нас, кто вернется в старую усадьбу, посадят новые цветы и деревья, засеют поля и станут жить дальше, укрепляемые мыслью, что даже наводнение не смогло нас одолеть. Так было принято в наших краях испокон века.

Когда я вернулась, Матильда ждала меня в кухне. Мои грязные башмаки, которые я по привычке оставила на крыльце, она внесла внутрь и поставила поближе к плите.

Протягивая руки к огню, я улыбнулась.

– Похоже, когда вода спадет, нам придется начать все заново, – сказала я.

– Не беспокоиться, мис Делаида. Я положить ваши семена в бумажный пакеты и грузить в фургон с остальным.

– Спасибо, Матильда. Хорошо, что ты об этом подумала – я-то совсем про них забыла. В последние дни случилось много всякого – у меня просто голова кругом.

– Я все помнить. Ничего не забывать… – Она улыбнулась, и я улыбнулась в ответ, а про себя подумала, что слова Матильды могут оказаться пророческими. Быть может, через много лет, когда мы с Джоном состаримся и начнем спорить из-за того, как все было когда-то, нам придется обращаться к Матильде, чтобы она нам напомнила.

– Это очень хорошо, Матильда, – серьезно сказала я и наклонилась к Бутси, которая как раз вползла в кухню и, уцепившись за подол Матильдиного платья, пыталась подняться на ножки.

* * *

21 апреля, 1927

Пожарная сирена разбудила нас рано утром. Несмотря на то что мы давно ждали этого сигнала, протяжный вой все равно заставлял вибрировать каждую жилку, каждый нерв. Он проникал, казалось, в каждую щель, и тем не менее один из соседей, который вместе с семьей эвакуировался в Виксберг на загруженном до отказа древнем «фордике», специально заглянул к нам, чтобы предупредить об опасности. От него мы узнали, что дамбу прорвало в Маундс Лендинге – выше по реке и всего в сорока пяти милях к северу от нас. Это означало, во-первых, что времени у нас совсем мало, а во-вторых, что бо́льшая часть наших полей и сама усадьба почти наверняка будут затоплены.

Медлить было нельзя, и мы стали готовиться к немедленному отъезду. Тетя Луиза в панике бегала из комнаты в комнату, хватая и тут же роняя разные вещи и пытаясь убедиться, что мы не забыли ничего важного. Тем временем я носила на чердак последние коробки с фамильными сервизами и серебром, а также альбомы с фотографиями. Про себя я давно решила, что если мне удастся спасти семейные реликвии, с потерей остального я как-нибудь смирюсь. Когда, убрав на чердак последнюю коробку, я уже спускалась вниз, в прихожей неожиданно зазвонил телефон. Звонок меня едва не напугал – я-то считала, что телефонные линии давно вышли из строя: некоторое время назад я пыталась дозвониться Саре Бет (хочется верить, что и она тоже), но не получила ответа. В последние недели телефонная связь была достаточно ненадежной из-за дождей и гроз, а поскольку наш аппарат уже несколько дней молчал, как рыба, мы все решили, что буря давно повалила столбы и порвала провода.

И вот телефон неожиданно ожил.

Я схватила трубку на третьем звонке.

– Алло?..

Последовала небольшая пауза, пока где-то на станции телефонистки переключали провода, потом я услышала:

– Миссис Ричмонд?..

Голос показался мне знакомым, но кто это, я понять не могла, к тому же мой абонент говорил словно сквозь зубы – я едва разбирала отдельные слова.

– Да, это я. Кто говорит?

– Это мистер Пикок, меня просил позвонить вам Джон. Сам он вам так и не дозвонился – сами знаете, в последнее время телефонная связь у нас работает кое-как, и…

– Как там Джон? У него все в порядке? – перебила я, возможно, не слишком вежливо, однако мне не терпелось узнать новости о муже.

– Он жив и здоров, не волнуйтесь. Сейчас он едет в мой магазин – я попросил его помочь мне упаковать самые ценные товары и перевезти в банковский сейф.

– Он едет к вам?.. – Я даже немного растерялась. – Как же так?! Ведь была сирена, сигнал… Все эвакуируются, мы тоже вот-вот уедем.

Последовала пауза, потом мистер Пикок сказал:

– Да, разумеется. – Еще одна пауза. – Джон просил передать, что готов ехать с вами в то место, о котором вы говорили с ним ранее. Где-то на севере, так он сказал… Вот почему он просил передать, чтобы вы, Аделаида, встретились с ним у меня в магазине. Приезжайте как можно скорее. Вы поняли?

Должно быть, в страхе подумала я, Джон что-то услышал или узнал – что-то такое, из-за чего мы должны срочно бежать. Но ведь чемоданы с вещами, которые я приготовила для поездки в Миссури, уехали в фургоне, и теперь я никак не успевала их забрать! Что ж, у меня, по крайней мере, есть мои часы. Если понадобится их продать, чтобы купить еды для Джона и Бутси, я это сделаю.

– Хорошо, я сейчас приеду, – сказала я. – Вы не в курсе, до центра города еще можно добраться на автомобиле?

– Добраться-то можно… Дороги, правда, мокрешеньки, но если вы будете осторожны – доедете. Только… только вам придется выехать сейчас.

– Я поняла. Спасибо, мистер Пикок. Я буду у вас не позднее чем через полчаса.

Я положила трубку, обернулась и увидела тетю Луизу, которая пристально смотрела на меня.

– Разве ты не поедешь с нами в охотничий домик?

Я выдавила из себя улыбку.

– Поеду, но позже. Сейчас я должна встретиться с Джоном – он ждет меня в лавке мистера Пикока. Они там собирают драгоценности, чтобы отвезти в банк.

Тетя Луиза посмотрела на меня как на сумасшедшую.

– Дамба прорвана, Аделаида, в город вот-вот хлынет поток воды. Один из полевых рабочих сказал мне, что разговаривал с беженцем из Гринвилла. Бедняга еле спасся – вода там уже подошла к порогам домов и продолжает прибывать. А от Гринвилла до нас меньше сорока миль!

– Я знаю, и все-таки я должна ехать. Я нужна Джону.

– А Бутси?

– Я возьму ее с собой.

Тетя нахмурилась.

– Но, может быть, лучше…

Шагнув вперед, я быстро обняла ее, потом поцеловала в щеку.

– Я все объясню потом, обещаю! А сейчас мне надо спешить, пока по дорогам еще можно проехать.

Схватив в охапку Бутси и натянув на себя лишнюю теплую кофту, каким-то чудом не попавшую в охотничий домик вместе с остальными вещами, я двинулась к выходу. Тетя Луиза, чуть не плача, продолжала уговаривать меня эвакуироваться вместе со всеми, но я осталась непреклонна. Конечно, мне ужасно хотелось успокоить ее, сказать, куда мы с Джоном едем на самом деле, но я хорошо помнила, что́ говорил мне Анджело: мол, если я скажу хоть словечко своим близким, тем самым я подвергну их серьезной опасности. Кроме того, я ни секунды не сомневалась, что мы уезжаем ненадолго и что Джон очень скоро привезет нас назад, поэтому я только поцеловала тетю еще раз, а она расцеловала меня и Бутси. Матильда тоже поцеловала девочку в щеку. Служанка по обыкновению помалкивала, но я с удивлением увидела, что в ее глазах тоже дрожат слезы.

В последний раз улыбнувшись своим домашним, я выбежала на улицу. Ветер и дождь с таким шумом хлестали землю, дом и деревья, что почти заглушали тоскливый вой пожарной сирены. Посадив Бутси на переднее сиденье, я не выдержала и оглянулась. Матильда и тетя Луиза стояли на веранде, и их лица – черное и белое – выражали одинаковую тревогу и беспокойство, и это делало их очень похожими.

Я в последний раз помахала им рукой, потом села за руль и включила передачу, стараясь при этом даже случайно не бросить взгляд в зеркальце заднего вида. Матильда однажды сказала: если ты куда-то уезжаешь по важному делу, оглядываться назад нельзя, это дурная примета. Мол, тот, кто оглядывается, может не вернуться. Я ухитрилась не обернуться, когда отъезжала от дома, но на подъездной аллее налетела колесом на отломанный ветром большой сук, почти невидимый в жидкой грязи. Меня качнуло вперед, потом назад. Именно в этот момент в зеркале над ветровым стеклом на мгновение отразился кусочек нашего заднего двора и одинокий кипарис. Его ветви опустились от сырости, капли воды стекали по листьям, как слезы.

Я быстро отвернулась и сосредоточилась на дороге впереди, молясь про себя, чтобы все это поскорее закончилось.

Глава 45

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 2013

Белый пес добрых два часа бегал туда и сюда по подъездной аллее и скулил, а потом уселся на задние лапы и долго смотрел в сторону шоссе. Я даже боялась, как бы он не отправился по этому самому шоссе прямо в Калифорнию. Когда-то я читала о собаках, которые сумели отыскать хозяев, пробежав сотни и сотни миль, и, по-моему, Снежок Второй был вполне способен на подобный подвиг. Впрочем, пока я сидела на крыльце, пес время от времени подходил ко мне и клал голову на колени, и тогда я понимала: он знает, что убежать оттуда, где тебе плохо, вовсе не значит попасть туда, где тебе будет хорошо.

Трипп увел Кэрол-Линн в дом, чтобы успокоить. Отъезд Кло неожиданно ее разволновал, к тому же на ее беспокойство наложилось смутное осознание того, что случилось что-то плохое. Что именно, она, разумеется, не представляла и от этого нервничала еще больше. В конце концов Коре удалось уложить ее в постель, и Трипп, удостоверившись, что Кэрол-Линн вот-вот заснет, вышел на парадное крыльцо и сел на ступеньку рядом со мной. Довольно долго мы сидели молча, но солнце неумолимо взбиралось все выше по небосводу, и вскоре его жгучие лучи обрушились прямо на нас.

– Заработаешь лишние веснушки, – сказал Трипп.

Прежде чем ответить, я закрыла глаза и вспомнила нашу недавнюю поездку на озеро. В тот день Кло выглядела по-настоящему счастливой, и мне казалось, что в кои-то веки я сделала что-то правильно.

– Ну и пусть!.. – ответила я и запрокинула голову, подставляя солнцу лицо. Мне и в самом деле было наплевать, пусть оно хоть сплошь покроется веснушками и станет рябым, как кукушкино яйцо.

– У меня руки чесались дать этому пижону в глаз, – сказал Трипп. – Я бы и дал, если бы это могло что-то изменить. Кроме того, мне не хотелось прослыть человеком, который нападает на тех, кто не может дать сдачи: Марк – хирург и не стал бы рисковать своими руками, даже если бы не боялся ударить в ответ. Ну и, наконец, мне неохота под суд.

Я ничего не ответила – просто не могла. У меня было такое чувство, будто с отъездом Кло у меня внутри ничего не осталось: ни мыслей, ни чувств, ни желаний, одна только пустота и мрак безысходности. Должно быть, именно в таком состоянии люди либо кончают с собой, либо совершают невероятные подвиги, внезапно подумала я и сама испугалась того, что пришло мне в голову. Нет, кончать с собой я, конечно, не собиралась, но вот вернуться к таблеткам мне теперь ничто не мешало. К тому же Марк обещал выписать новый рецепт…

Словно не замечая, что я вот-вот могу «посы́паться», Трипп продолжал как ни в чем не бывало:

– Знаешь, едва ли не самым лучшим из всего, чему отец с матерью когда-то научили нас с Клер, была вот какая хитрость… Например, когда мы упирались в какую-нибудь запутанную проблему, они советовали нам «искать настоящее». Ну да, именно так они и говорили… Мол, достаточно найти настоящее, подлинное, чтобы распутать ситуацию, как клубок бечевки, и добраться до корней. Мне это много раз помогало, и теперь я точно знаю, что наши родители были правы.

Я даже отодвинулась от Триппа – настолько меня разозлило, что он преспокойно рассуждает о своих родителях, тогда как я буквально задыхаюсь от беспросветности! У меня не было сил даже на то, чтобы подняться и уйти в дом.

– Это не просто проблема и не «ситуация», – сказала я. – Куда бы я ни посмотрела, куда бы ни направилась, повсюду меня ждут катастрофы и неудачи, и виновата в них я сама. Наверное, я – самый никчемный человек на свете, и теперь это уже не исправить. – Я немного подумала. – Должно быть, что-то подобное испытывает человек, который тонет в зыбучих песках. Он проваливается все глубже, но, сколько ни размахивай руками, опоры, чтобы выбраться из ловушки, нет.

Трипп ненадолго задумался, а я приготовилась выслушать еще одно нравоучение из заплесневелого собрания премудростей, которые оставили ему отец с матерью. Нет, родители Триппа были, конечно, очень хорошими людьми, но я была уверена, что их советы вряд ли мне помогут. Ничто не в силах помочь прирожденной неудачнице.

– Если ты найдешь настоящее, – изрек он наконец, – оно и станет той опорой, которая поможет тебе спастись.

Я чуть не расхохоталась ему в лицо. Чего-то в этом роде я и ожидала от провинциала, который проводит слишком много времени с мертвыми и поэтому никак не научится иметь дело с живыми. По моему глубокому убеждению, помочь мне могла разве что машина времени, которая перенесла бы меня в ту доисторическую эпоху, когда я еще не начала совершать одну глупую ошибку за другой. Но машины времени у меня не было, как не было и сил, чтобы ударить или толкнуть человека, который вместо лекарства предлагал мне одну банальность за другой, поэтому я продолжала сидеть, подставив лицо солнцу, в надежде, что его беспощадные лучи сожгут мне кожу до волдырей.

Трипп поднялся, заслонив солнце, и я, несколько раз моргнув, посмотрела на него.

– Это не выход, Вив.

– Что именно не выход?

– Я ведь слышал, что́ он сказал насчет таблеток. Они не помогут тебе выбраться из зыбучего песка.

– Да пошел ты!.. – огрызнулась я. То, что Трипп прочел мои мысли, разозлило меня еще больше. Да какое ему дело?! А главное, как он догадался, что как только Кло уедет, мне захочется проглотить таблетку-другую, которые утолят боль и заодно быстро и эффективно избавят меня от надежды когда-нибудь стать другой, не такой, как сейчас?

Я отвернулась, но Трипп все еще стоял передо мной – я чувствовала на своем лице его прохладную тень.

– А еще моя мама говорила, что те, кого труднее всего любить, нуждаются в любви больше остальных. – Повернувшись, Трипп медленно сошел по ступенькам крыльца на дорожку. Там он остановился и добавил, по-прежнему не глядя на меня: – Она сказала это, когда ты уехала.

Трипп шел к своей машине, а я слушала, как хрустит гравий под его ногами. Хлопнула дверца, зафырчал двигатель, и пикап, плавно набирая скорость, покатил по подъездной аллее вслед за лимузином. Я даже не подняла головы, чтобы проводить его взглядом. Подумаешь, еще один человек, которого я вытолкнула из своей жизни. Подумаешь, еще одна ошибка…

Снежок, о котором я совсем забыла, шумно и часто дышал у меня за спиной. Ему было жарко, но он не хотел идти в дом без меня, поэтому мне пришлось взять себя в руки и подняться. Я отвела пса в кухню, где он сразу направился к миске с водой, а я смотрела на него и чувствовала, как на душе становится еще тяжелее. Похоже, сегодня мы оба осиротели.

Напившись, Снежок поднялся со мной наверх. В спальне Кло я увидела застеленную кровать – неумело, небрежно, но все-таки застеленную. Раньше за девочкой подобного не водилось, но я не обольщалась. Это был вызов – ни о каком перевоспитании не могло быть и речи. Собачий матрасик, которым, похоже, так ни разу и не воспользовались, сиротливо валялся на полу рядом с кроватью.

Мое внимание привлекла приоткрытая дверца стенного шкафа. Я шагнула к нему, чтобы закрыть дверь, и увидела, что вся одежда, которую я покупала Кло, висит на плечиках и крючках. Цветастые блузки, расклешенные джинсы, юбка из шотландки, темно-красные легинсы – Кло не взяла с собой ничего. Я долго смотрела на вещи и наконец заплакала – впервые с тех пор, как девочка уехала в аэропорт. Какое-то время спустя я перебралась на кровать, а Снежок, устроившись на покрывале, вылизывал мне лицо языком с такой старательностью, словно действительно верил, что это может помочь.

Я плакала, пока не закончились слезы. Лежа на отсыревшей подушке, я смотрела на оштукатуренный потолок – точнее, на зеленоватый водяной развод, темневший возле крюка для люстры в самом его центре. Ну вот, подумала я, надо затевать ремонт, надо то, надо се… Должно быть, эта мысль стала последней соломинкой, только в данном случае пострадал не верблюд, а я. Это мой становой хребет переломился с легким щелчком, и потолок придавил меня своей тяжестью, не давая дышать, не давая думать и надеяться.

Почувствовав, что еще немного, и я действительно могу задохнуться, я резко села, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. Я знала, как называется мой приступ – паническая атака, но от этого мне было не легче. Всего одна таблетка, подумала я, и все снова будет хорошо. Ну, может, и не совсем хорошо, но терпимо.

Таблетка у меня была. Она лежала на дне моей сумочки, зацепившись за подкладку. Я обнаружила ее там довольно давно, но так и не выкинула; я как будто знала – впереди меня ждет очередное фиаско, и тогда эта таблетка мне очень пригодится.

Поднявшись с постели, я двинулась к выходу из спальни, пытаясь на ходу припомнить, где я могла оставить сумочку. Я так спешила поскорее найти свой пропуск в страну забвения, что раза два чуть не свалилась, зацепившись ногой за половик. Только в коридоре я ненадолго задержалась, чтобы перевести дух и справиться с головокружением, из-за которого спуск по лестнице мог стать довольно опасным мероприятием. Крепко зажмурив глаза, я начала считать про себя: «Двадцать… девятнадцать… восемнадцать…».

Я то и дело сбивалась, однако каким-то образом мне все же удалось досчитать до ноля, хотя я и не знала, понадобилась ли мне на это минута или полчаса. Наконец я открыла глаза и опустилась на пол. Мое дыхание все еще было учащенным, но мысли более или менее улеглись… Сначала я даже не могла вспомнить, куда я так спешила, а когда вспомнила – обхватила голову руками, жалея, что слез не осталось и я больше не могу заплакать.

Какое-то время спустя я немного пришла в себя, но вставать не спешила. Мой взгляд бесцельно блуждал по стенам, увешанным портретами дальних предков и давно умерших родственников, чьих имен я никогда не знала толком. Потом – словно наяву – я услышала голос Бутси, которая рассказывала мне о своей матери, о наводнении, о том, как она росла на ферме вместе с Эмметом и как на Рождество они вместе собирали листья магнолий и делали из них венки, чтобы украсить камины. И снова я пожалела, что не могу вернуться назад во времени, чтобы выслушать этот рассказ снова и, быть может, записать его на бумаге. Увы… Дядя Эммет как-то сказал Томми, что наши желания – как непойманные рыбы: слишком скользкие, чтобы удержать их в руках, да и гоняться за ними бессмысленно, потому что в нашей лодке уже лежит тяжелая корзина с уловом. Теперь-то я знаю, что дядя был прав – как и Матильда, предостерегавшая меня от погони за призраками. К сожалению, беспечность, легкомыслие и эгоизм помешали мне прислушаться к мудрому совету.

В конце концов мой взгляд остановился на небольшой дверце, которая вела на чердак. В лучах солнечного света, пробивавшегося в коридор из-за неплотно закрытой двери спальни Кло, ярко блестела ее стеклянная ручка. Она горела, словно маяк, звала, указывала путь, и я подумала – почему бы нет? Мне необходимо было какое-то занятие, чтобы отвлечься от мыслей об отъезде Кло и о том, что́ лежало на дне моей сумочки. Перерыть весь чердак в поисках кольца Бутси (и плевать на пауков!) – пожалуй, это было именно то, что нужно. Правда, я по-прежнему не представляла, что́ мне это даст и о чем может рассказать найденное кольцо (при условии, конечно, что я все-таки его найду), однако мне казалось, что, перебирая старые вещи, я сумею быстрее примириться со своим прошлым, восстановить почти утраченную связь с Бутси и другими женщинами из рода Уокер и в свою очередь припасть к источнику, из которого они черпали свою силу и мудрость. Это было тем более необходимо, что мои собственные запасы мужества истощились, и теперь я отчаянно нуждалась в помощи и поддержке.

Я встала с пола и решительным шагом направилась к чердачной дверце.

Из темноты на меня пахнуло сложной смесью пыли и кедровой смолы, а еще я уловила тонкий аромат сухих апельсинов и корицы, напомнивший мне о рождественских гирляндах и венках, которые мы с Бутси каждый год относили на чердак, когда праздники заканчивались. Некоторое время я вглядывалась в темноту, потом нащупала на стене электрический выключатель. Лампочка без абажура, висевшая над верхней площадкой чердачной лестницы на заросшем паутиной проводе, вырвала из темноты пыльные ступеньки, деревянные стояки и стропила, а также составленные вдоль стен ряды потемневших сундуков и коробок, в которых было надежно спрятано прошлое нашей семьи.

Я снова принюхалась, пытаясь понять, почему запахи смолы и корицы остаются на чердаке вместо того, чтобы распространиться по всему дому, потом стала подниматься. На середине лестницы мое внимание привлек какой-то предмет, подвешенный прямо к стропилам. При ближайшем рассмотрении это оказался чехол для одежды с эмблемой универмага «Хемлин». Нижняя «молния» наполовину разошлась, и из прорехи выбилось что-то мохнатое. Присмотревшись, я узнала старый лисий жакет Бутси.

Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, я одним прыжком преодолела оставшиеся ступеньки. Отчего-то мне казалось, что стоит мне только прикоснуться к мягкому, золотистому меху, и все снова станет хорошо: Бутси вернется, чтобы поделиться со мной своей мудростью, и подскажет, как быть дальше.

Двухстороннюю «молнию» заело, и я отчаянно дернула несколько раз, спеша открыть чехол и достать жакет. Наконец мне это удалось, и, опустившись на краешек ближайшего сундука, я зарылась лицом в шелковистый мех лацканов, вспоминая, какое неземное блаженство я испытывала когда-то в детстве, когда Бутси, бывало, прижимала меня к себе. От жакета пахло пылью, кедром и нафталином, но я вдохнула поглубже и сумела уловить тонкий аромат «Росы юности», которую Бутси использовала, когда собиралась в церковь или на собрание Клуба садоводов-любителей. Одного прикосновения к старому меху хватило, чтобы мое сердце забилось спокойнее, дыхание стало ровнее, а жгучее желание как можно скорее принять таблетку на время улеглось.

Я не знаю, сколько я просидела, прижимая к себе бабушкин жакет. Лишь донесшийся снизу бой часов заставил меня очнуться, и я поняла, что провела на чердаке довольно много времени. Я потянулась, расправляя затекшие члены, и услышала негромкое поскуливание. Заглянув в пролет чердачной лестницы, я увидела у нижней ступеньки Снежка. Пес не последовал за мной на чердак; вместо этого он уселся внизу, охраняя меня, словно верный часовой, пока я пыталась вернуть себе хотя бы частичку прошлого.

При мысли об этом мне стало стыдно. Вдруг Снежок хочет есть или пить, подумала я, вешая жакет обратно на плечики и натягивая сверху чехол. Про себя я уже решила купить чехол подлиннее, чтобы меховой жакет уместился в нем целиком. Дергая заедавшую «молнию» в обратном направлении, я заметила недалеко от выхода на чердак большую картонную коробку, которая почему-то была открыта. Внутри лежали старые журналы – сверху я разглядела запыленный номер «Вог», на обложке которого красовалась фотография Одри Хепберн[46] в зеленом тюрбане и вечернем платье устаревшего фасона. Мне не хотелось, чтобы пыль испортила журналы, и я шагнула к коробке, собираясь ее закрыть – и вдруг увидела несколько заткнутых между журналами и стенкой коробки ободков для волос, которые когда-то носила моя мать, и ее же старый кожаный жакет с бахромой, который то ли выбросили, то ли убрали, чтобы использовать в качестве карнавального костюма.

В свое время мы с Томми регулярно поднимались на чердак, чтобы убрать или, наоборот, достать оттуда гирлянды и украшения к какому-нибудь празднику, однако за все это время мы ни разу не задержались, чтобы заглянуть в коробки и сундуки. На первый взгляд, это было странно, ведь не могли же мы не понимать, что на чердаке должно быть полно разных интересных вещей, однако по зрелом размышлении я решила, что ничего необъяснимого в этом нет. Лично я всегда очень спешила поскорее нарядить рождественское дерево или украсить дом флажками и гирляндами на Четвертое июля; когда же праздники заканчивались, я торопилась поскорее покончить со скучной уборкой и вернуться к своим делам. Кроме того, обычно мы поднимались на чердак вместе с Бутси, которая, конечно, не позволила бы нам бесконтрольно рыться в сундуках. Сама она часто повторяла, что прекрасно помнит, где что лежит; как я думала тогда – исключительно для того, чтобы у нас не возникло соблазна пуститься на поиски покрытых пылью «сокровищ», но, быть может, Бутси действительно знала, что лежит в этих старых сундуках. На моей памяти она несколько раз поднималась на чердак в одиночку, чтобы достать какую-то старую вещь, которая ей вдруг понадобилась, – и каждый раз отыскивала искомое без особого труда.

И только однажды я видела, как поднялась на чердак Кэрол-Линн. Мне тогда было шестнадцать, а моя мать только недавно вернулась домой. Сначала она долго сидела в своей комнате, укладывая какие-то вещи в большую коробку, а потом отнесла ее на чердак с таким торжествующим видом, что никаких сомнений не оставалось – это не простое прощание с прошлым. Похоже, Кэрол-Линн считала, что, убрав на чердак свои старые вещи, она отменила прошлое, словно его не было вовсе. Я слышала, как она, отдуваясь и пыхтя, втаскивала громоздкую и тяжелую коробку по узкой чердачной лестнице, но помощь предлагать не стала. С тех пор прошло больше десятка лет, но за все эти годы я никогда – ни единого разочка! – не задумалась и даже не попыталась вообразить, что могло лежать в той коробке. И только сейчас я впервые подумала, что, быть может, напрасно не поинтересовалась, от чего Кэрол-Линн так спешила избавиться.

Впрочем, как раз эту ошибку я могла исправить.

Снова позабыв о Снежке, я шагнула к коробке и запустила в нее руку. Там, под журналами и расписанием «грейхаундовских» автобусов пятнадцатилетней давности, лежала толстая и довольно потрепанная тетрадь-ежедневник. На ее обложке потрескавшимися золотыми буквами было вытиснено только одно слово: «ДНЕВНИК». Дважды я отдергивала пальцы, не в силах решить, стоит ли взять тетрадь или лучше оставить все как есть, закрыть коробку и поскорее спуститься с чердака. Прошло довольно много времени, прежде чем я решилась. Достав дневник из коробки, я вернулась на прежнее место на уголке сундука, где было чуть светлее.

Да, я хорошо помнила свое разочарование и бессильный гнев, который я испытала, когда, вернувшись домой месяц назад, поняла, что Кэрол-Линн потеряла память и что теперь она никогда не вспомнит того, что случилось, и никогда не попросит у меня прощения. Ну а я, со своей стороны, никогда не узна́ю ее историю и не пойму, что во мне казалось родной матери столь отвратительным, что она предпочла удрать от меня на другой конец страны.

Бутси в свое время любила повторять, что ничто на свете не случается просто так. Вероятно, я не просто так пришла на чердак, не просто так увидела ее меховой жакет и наткнулась на дневник Кэрол-Линн. Сейчас мне казалось, что Бутси стоит рядом и ненавязчиво, мягко, как умела она одна, убеждает меня его прочесть.

Наконец я решилась и раскрыла тетрадь. На титульном листе красовалась мамина подпись, и я почувствовала, как у меня защемило сердце – ведь я никогда не видела ее почерка и не могла бы сказать, что она сделана ее рукой, если бы там не значилось: «Дневник Кэрол-Линн Уокер Мойс». И чуть ниже: «Начато в 17-й день рождения, 5 августа 1962 г., Индиэн Маунд, шт. Миссисипи».

А ведь я даже не помнила, что день рождения матери приходился на пятое августа. Точнее, я этого просто не знала, да и не особенно интересовалась. Мне это было просто ни к чему.

Я пересела на пол, оперлась спиной о сундук и начала читать.

* * *

Вернуться к реальности меня заставил громкий лай Снежка. Разминая затекшие ноги, я попыталась определить, сколько времени я провела на пыльном чердаке, и не смогла. Я то погружалась в чтение с головой, то глубоко задумывалась над историей моей матери и не замечала, как летят минуты и часы. И не удивительно – ведь то, о чем говорилось в дневнике, слишком тесно переплеталось с моей жизнью и с моей судьбой. Я как будто увидела собственное прошлое совершенно другим, не таким, каким я привыкла его считать, и увиденное поразило меня до глубины души.

Мое прошлое как будто переписали заново.

Да, я потеряла Кло и по-прежнему чувствовала сосущую пустоту внутри, но тяжелая дверь понемногу открывалась, и в щель уже проник первый лучик света.

Прижимая дневник к груди, я осторожно спустилась с чердака. Голова у меня слегка кружилась, поэтому свободной рукой я держалась за перила. Снежок куда-то убежал. Должно быть, подумала я, своим лаем он хотел мне напомнить, что нам обоим пора заморить червячка.

При мысли о еде в животе у меня заурчало, а рот наполнился слюной. Я ничего не ела уже много часов, и теперь голод давал о себе знать.

Оказавшись в прихожей, я шагнула в сторону кухни и вдруг остановилась. Сквозь распахнутую парадную дверь мне было хорошо видно, что на веранде стоят два чемодана, а Кэрол-Линн, одетая в вытертые добела старые джинсы и цветастую блузку, сидит на нижней ступеньке. Вид у нее был такой, словно она по-прежнему ждала своего Джимми Хинкля – ждала, что он, словно призрак, обреченный вечно совершать одно и то же действие, приедет и заберет ее отсюда в большой, прекрасный и сверкающий мир.

– Мама?.. – негромко окликнула я Кэрол-Линн, подходя к ней сзади. «Мамой» я звала ее только в раннем детстве. Это было так давно, что я успела об этом забыть, но мать написала об этом в дневнике, и я была ей за это благодарна. Потому что теперь я знала…

Она обернулась и посмотрела на меня снизу вверх.

– Что, дочка?

– Куда ты собралась, мама?

Она улыбнулась, но ее взгляд метнулся на дверь, на чемоданы и снова вернулся ко мне.

– Я не знаю.

– Побудь немного со мной, ладно? А я побуду с тобой, если ты не против.

– Я не против. Это будет… хорошо.

Я обняла мать за плечи, а она положила голову мне на плечо, и я впервые увидела в ее огненных волосах редкие седые нити. Я смотрела на них и вспоминала все, что́ только что прочитала. Похоже, и я, и моя мать сражались с одними и теми же демонами; мы терпели поражения, но снова и снова выходили на бой, потому что за нами стоял старый желтый дом и люди, которые веками жили под его крышей. Именно они давали нам доблесть и мужество раз за разом возвращаться в родные края, как возвращаются, перезимовав в теплых странах, перелетные птицы, ибо мы, неунывающие оптимистки, твердо верили: здесь мы обязательно получим шанс начать все сначала. А может, мы обе просто были слишком глупы, чтобы признать поражение.

Пустота под сердцем давала о себе знать каждый раз, когда я вспоминала о Кло или думала о том, как я жила раньше и кем стала теперь. У меня не было ни достойного прошлого, ни планов на будущее, но сейчас куда важнее для меня было настоящее. И даже не все настоящее, а только вот эта конкретная минута, в которой мы с матерью сидели на крыльце нашего дома и смотрели, как тени облаков бегут по нашей земле, по ветвям кипарисов и по желтым стенам усадьбы. Должно быть, такие же тени сгущались и в голове Кэрол-Линн, но теперь это не имело значения.

– Как же давно мы здесь не были, Вив!

Мои глаза защипало от подступивших слез, но я ответила почти нормальным голосом:

– Да, мама. Но мы вернулись.

Боль, которую она когда-то мне причинила, была слишком сильна, чтобы ее могли зачеркнуть прочитанные мною страницы дневника, и все же это было начало. Я верила в это. Мы действительно вернулись – обе. И для нас этого было достаточно.

Я дышала глубоко и ровно, ощущая лимонно-вербеновый запах ее кожи, и снова превращалась в восьмилетнюю девочку. Вот мы уже лежим на вершине индейского кургана, считаем звезды и слушаем песнь кипарисов.

Дверь дома отворилась, и на веранду вышел Томми. Он увидел нас, сидящих на ступеньке, увидел чемоданы у двери и нахмурился.

– Все в порядке, Томми, – сказала я, прежде чем брат успел открыть рот, и встала. – Все в порядке. Мы с мамой только что решили, что она еще немного побудет с нами.

– Рад это слышать… – протянул Томми озадаченно и в то же время взволнованно. – Я, собственно, что хотел сказать… Мне очень жаль, что я не успел повидаться с Кло до отъезда. Трипп говорит – тебе нелегко пришлось.

Я поморщилась.

– Это еще мягко сказано.

– Зато у меня есть для тебя хорошая новость. Я починил твои часы… – Томми протянул мне часы на синем эмалевом браслете. Я надела их на руку и машинально сравнила показания стрелок с дедушкиными часами в прихожей.

– Идут точно, – успокоил меня брат. – И проходят еще долго. У них отличный механизм, почти не изношенный.

– Спасибо, Томми. А… почему они тогда не работали?

Томми смотрел на меня как-то странно, и я встревожилась.

– В чем дело?!

Он сунул руку в карман и достал оттуда измятый клочок бумаги длиной в дюйм и в четверть дюйма шириной. По складкам и замятостям было видно, что когда-то его складывали в несколько раз. На бумаге было что-то написано крошечными буквами.

– Вот почему они не работали, – сказал Томми. – Это было под задней крышкой.

Я осторожно взяла бумагу двумя пальцами, прищурилась и прочла: «Прости меня!»

– Ты знаешь, что это может означать? – спросил Томми.

Я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок.

– Нет… – Я с силой потерла лицо ладонями. Недосып и нервное начало дня начинали сказываться: кости ломило, а в глаза словно песку насыпали. – Но мне кажется, я догадываюсь, кто мог это написать. Знаешь, Томми, сейчас мне нужно ненадолго прилечь – голова совершенно не соображает. – Я протянула ему мамин дневник. – А ты пока почитай вот это. Я уже прочла, и мне многое стало понятно.

Томми повертел дневник в руках, заглянул на первую страницу – и внимательно посмотрел на меня.

– Ты в порядке?

– Нет. – Я покачала головой. – Пока нет, но… Знаешь, впервые за очень, очень долгое время мне начинает казаться, что все еще будет хорошо.

Он кивнул.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Не знаю, скорее всего – нет, но все равно спасибо.

Пока мы разговаривали, наша мать пыталась затащить оба чемодана обратно в дом. Томми мягко отстранил ее, подхватил чемоданы и жестом предложил ей первой пройти в прихожую, а сам двинулся следом.

Сквозь открытую парадную дверь я отчетливо слышала, как Кора на кухне разговаривает со Снежком. Стараясь не шуметь, я на цыпочках прокралась к лестнице и поднялась к себе в спальню. От усталости меня буквально шатало, но я не позволила себе расслабиться. Первым делом я отыскала сумочку, выковыряла из-за подкладки последнюю таблетку и спустила в унитаз. Потом я вытащила из-под кровати свой чемодан и стала запихивать туда все мои школьные награды, кубки, грамоты, дипломы и фотографии. Как и моей матери, мне потребовалось довольно много времени, чтобы понять – пора становиться взрослой. Со мной это, наконец, произошло, и я осознала: не надо до рези в глазах всматриваться в недостижимый горизонт, достаточно просто оглядеться по сторонам и увидеть то, что у меня уже есть.

Книги, которые не поместились в чемодан, я оставила на полках. Если Кло когда-нибудь вернется, думала я, ей, возможно, захочется их прочитать. С трудом застегнув распухший чемодан, я рухнула на кровать и закрыла глаза. Я уже засыпала, когда мне вспомнилась записка, которую Томми нашел в часах. «Прости меня!» – было написано на крошечном клочке бумажке, и сейчас я мысленно повторяла эти два слова, обращаясь к маме и к Бутси, к Томми и Кло, к Матильде и даже к Триппу – ко всем, с кем мне когда-то не хватило мужества попрощаться.

Глава 46

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июнь, 2013

Я проспала четырнадцать часов подряд, а когда проснулась, моя голова впервые за много месяцев не разламывалась от боли, мысли текли четко и ясно. Первым делом я проверила мобильник, который положила на столик рядом с кроватью на случай, если позвонит Кло, но пропущенных вызовов не было, что меня, в общем-то, не удивило. Для проверки я все же нажала кнопку ускоренного набора, но оператор перевел мой звонок на «голосовую почту» Кло. Я дала отбой и повторила все сначала, но на этот раз я оставила сообщение, в котором попыталась рассказать девочке, о чем же на самом деле я разговаривала с ее отцом в ночном саду и почему она ошиблась, когда решила судить о содержании нашего с Марком разговора только по той его части, которую расслышала – то есть по тем словам, которые говорила я. Правда, через пару минут «голосовая почта» отключилась, но я позвонила снова, а потом еще раз, чтобы закончить свой рассказ. Конечно, Кло могла стереть мои сообщения не слушая, но могла и прослушать… Как бы там ни было, другого способа сообщить ей правду я придумать не могла, так что теперь мне оставалось только молиться, что Кло все же выслушает мои сообщения и сделает правильные выводы. Нет, я вовсе не рассчитывала, что она меня простит и немедля кинется в мои объятия, но мне хотелось надеяться, что теперь Кло хотя бы не будет ненавидеть меня до конца своих дней.

Мама, как обычно, завтракала довольно поздно, и я с удовольствием поела вместе с ней. Я, правда, немного боялась, что мама начнет спрашивать, куда девалась Джо-Эллен, но она, к счастью, промолчала.

После завтрака я поцеловала мать в щеку и, пообещав Коре вернуться к обеду, стала звонить Матильде, чтобы предупредить ее о своем приезде. Звонила я, впрочем, исключительно из вежливости. Если бы Матильде вздумалось снова сказаться больной или притвориться спящей, я бы все равно приехала, села в ее старую качалку и сидела там до тех пор, пока ей не надоело бы прикидываться.

Но когда я приехала, Матильда ждала меня в кресле. Ее тонкие как спички ноги были укрыты шерстяным пледом, а руки сложены на коленях. Телевизор в углу показывал шоу Кэти Ли и Ходы Котб[47], причем рукоятка громкости была вывернута почти на максимум. Несмотря на это, старая негритянка сразу услышала, что я вошла, и улыбнулась.

– Это я, Вивьен, – сказала я на всякий случай, хотя не сомневалась, что она меня узнала.

Матильда подставила мне щеку для поцелуя.

– Здравствуй, малышка.

Я поцеловала ее пергаментную щеку.

– Я очень рада снова с тобой увидеться. Надеюсь, я не помешала тебе смотреть… то есть слушать шоу?

Она взмахнула рукой.

– Нет, совсем нет. Я не слушать, мне просто нравиться, как Кэти Ли смеяться. Ее смех распугать все тараканы в пансион. Но если хочешь говорить с Матильда, лучше выключи шоу, чтобы не мешать.

Я нашарила в складках пледа пульт дистанционного управления, выключила телевизор и придвинула стул поближе к креслу.

– Ты принести мне что-нибудь вкусненькое?

Я невольно улыбнулась.

– Извини, забыла. В следующий раз обязательно принесу.

– Я слепая, а не глухая, Вив… По-моему, ты чем-то огорчена; я слышать это по тому, как ты дышать. Что случилось? – Ее незрячие глаза с бельмами катаракт остановились на мне, и я с грустью подумала, что совершенно не помню, какими они были раньше. Если бы я могла вспомнить, я бы знала, какими видели их моя мать, Бутси, Аделаида…

– Я нашла на чердаке дневник моей матери. Кэрол-Линн… мама начала его писать, когда ей было семнадцать, и закончила, когда вернулась домой насовсем. – У меня вдруг заныло сердце, да так сильно, что я поспешно встала, стараясь хоть как-то облегчить боль, которая поселилась в моей груди после того, как в ночном саду Кло обвинила меня в том, что я ее просто использовала. За прошедшую ночь боль немного улеглась, но сейчас вспыхнула с новой силой, и я подумала, что перемена положения мне вряд ли поможет, поскольку эта боль была не физической, хотя именно так я ее ощущала.

Отойдя к окну, я некоторое время рассматривала на подоконнике цветы в горшках. Один из них нуждался в поливе.

– Мама часто о тебе упоминала. Я имею в виду – в дневнике.

Матильда кивнула.

– Я ведь знать твоя мама с тех пор, как она быть совсем крошка. Она меня любить, и я любить ее, как своя дочь.

Я метнула на Матильду быстрый взгляд, но потом вспомнила, что и у меня было больше одной матери.

– Мама писала, что ты умеешь хорошо хранить секреты… – Я вернулась к креслу, пытаясь мысленно сформулировать вопрос. – Это ведь в твою комнату она забралась, когда была маленькой, правда? Мама кое-что там нашла, но ты заметила пропажу и попросила вернуть то, что она взяла.

Матильда медленно подняла руку, вытянула в мою сторону, и я машинально подставила ладонь. Я догадалась, что́ это может быть, буквально за секунду до того, как у меня в руке оказалось крохотное золотое колечко с половинкой сердечка. Несколько мгновений я молча его разглядывала, потом попыталась надеть на свой левый мизинец, но кольцо оказалось слишком маленьким.

– Значит, оно все время было у тебя?

Матильда кивнула.

– Маленькая вещь, но тяжелый бремя.

– Но ведь я уже спрашивала тебя, не знаешь ли ты, куда оно подевалось! Почему же ты ничего…

– Ты спрашивать только для того, чтобы знать ответ. Я не хотеть говорить, пока у тебя не появиться настоящая причина.

Я не поняла ее слов, но уточнять не стала, зная, что Матильда все равно не ответит, а будет ждать, пока я сама догадаюсь. Еще несколько секунд я катала по ладони крошечное колечко – этот символ любви матери к своему ребенку, не решаясь задать следующий вопрос. Наконец я взяла себя в руки.

– Ты можешь рассказать, как… как оно к тебе попало?

Матильда заволновалась – это было видно по тому, как ее руки, до этого лежавшие на коленях совершенно неподвижно, начали нервно перебирать бахрому пледа.

– Ты не подать мне воды? От всех этих разговоров у меня в горле совсем пересохнуть.

Если бы я не была взволнована сама, я бы, наверное, рассмеялась этой невинной хитрости, ведь до сих пор говорила главным образом я. Тем не менее я взяла с тумбочки возле кровати графин с водой, наполнила пластиковый стакан и вставила в него соломинку, как делала Кора.

Матильда отпила глоток.

– Я его найти.

– Где?

– В комната мастера Уильяма… Мис Делаида и остальные звать его кузен Уилли. Я искать кольцо сразу после того, как убили мастера Берлини.

Я нахмурилась. Мистером Берлини звали человека, про которого я читала в газетной статье. Статью нашла для меня Кло – ей казалось, что это будет походящий сюжет для моей будущей колонки, и я действительно проштудировала газетное сообщение, что называется, от первой до последней строчки и даже кое-что выписала.

– Это тот самый джентльмен, которого нашли утонувшим в пруду на старой плантации? Кажется, его еще подозревали в связях с мафией…

Матильда кивнула. Ее глаза по-прежнему были устремлены на меня, и мне пришлось напомнить себе, что она слепа.

– Ничего не понимаю… – проговорила я. – Как могло кольцо попасть к кузену Аделаиды и при чем тут мистер Берлини?

– Зачем ты узнать? Чтобы похоронить бедная девочка с чистой совестью? Или ты думать – так ты найти решение твоя собственная проблема? – Старая негритянка покачала головой. – Нет, малышка, никто не сделать это за тебя, только ты сама.

Но я хорошо помнила, как луч солнца, отразившись от ручки чердачной дверцы, указал мне дорогу к маминому дневнику. Сейчас мне казалось, что только история Аделаиды способна осветить мой дальнейший путь – путь, который я никак не могла разглядеть в сгустившейся впереди мгле.

– Пожалуйста, Матильда, расскажи мне!.. Я должна знать. Да, я хочу похоронить Аделаиду как полагается – как человека, который никому не сделал ничего плохого и не совершил никакого преступления. Ну а кроме того… если я буду знать историю ее жизни, это действительно может мне помочь. Во всяком случае, я на это надеюсь. – Я посмотрела на нее. – Или я надеюсь зря?

– Нет, Вив, я просто не хочу, чтобы ты расстроиться, потому что ответ может быть не такой, какой ты хотеть.

– Я постараюсь не расстраиваться, Матильда. – Я улыбнулась. – Я готова.

Старая негритянка кивнула, сделала еще глоток воды и заговорила.

Матильда начала свой рассказ с того, как лет в десять она стала помогать своей матери Берте, работавшей в особняке Хитменов кухаркой и горничной. Там она впервые увидела Аделаиду Уокер, которая дружила с дочкой хозяев. Потом Матильда рассказала, как Аделаида спасла ее от изнасилования и как она сама помогала Аделаиде и ее жениху доставить домой пьяную Сару Бет. Матильда говорила, а я не спеша ходила по комнате, поливала цветы в горшках, удаляла засохшие листья и рыхлила грунт. Мои пальцы действовали как будто сами собой, словно у них была своя собственная наследственная память, в плоть и кровь вошедшая любовь ко всему, что растет на земле. Эта механическая работа нисколько не отвлекала, а, напротив, – помогала мне лучше сосредоточиться на словах Матильды. В то же самое время даже самые мрачные страницы ее рассказа я воспринимала сравнительно легко, словно забота о чем-то живом, пусть даже это были обычные комнатные цветы, помогала мне совладать со страхом.

Я узнала, как Аделаида встретилась с Джоном, как они полюбили друг друга и поженились и как после нескольких неудачных беременностей у моей прабабки родилась Бутси, озарившая жизни родителей светом надежды.

В этом месте Матильда снова прервалась, чтобы глотнуть воды, и я испугалась, что она больше не будет ничего рассказывать.

– То есть то, что Джон Ричмонд занимался незаконной торговлей спиртным, никак не повлияло на их отношения? – спросила я не столько для того, чтобы получить ответ, сколько для того, чтобы подтолкнуть Матильду к дальнейшему повествованию.

– Не повлиять. – Матильда отрицательно покачала головой. – После того, как они пожениться, масса Джон хотеть уходить от массы Берлини, на которого он работать. Мис Делаида тоже хотеть, чтобы он уйти, но масса Берлини не отпустить масса Джон. Я точно не знать, в чем дело, но масса Джон продолжать работать на массу Берлини, а мис Делаида больше не возражать. Она смириться, потому что очень любить массу Джона.

– Ну а Уилли-то тут при чем? Как он оказался замешан во все это?

– Я знать от другие негры, что масса Уилли вступить в Клан. В Ку-клукс-клан, – уточнила Матильда. – И мис Делаида тоже знать, но никому не говорить – она не хотела огорчить свой дядя масса Джо, который очень много работать на ферма и спасать всех нас от наводнение. В тот день, когда убить массу Берлини, мой Роберт быть на плантация Эллис – работать на винокурня своего дяди. Его-то никто не видеть, потому что тогда его тоже убить, но сам он все видеть и говорить, что это быть люди в белых балахонах – люди из Клан. Один из них снять капюшон, чтобы обыскать карманы масса Берлини, и Роберт узнать массу Уилли. Еще он сказать, что масса Уилли взять у мертвый что-то маленькое, только он не видеть что. Но я догадаться, что это быть, потому что видеть, как недели за две до этого мис Делаида разговаривать с массой Берлини и дать ему что-то. Сразу после этого мис Бутси больше не носить маленькое кольцо, и я знать, что это быть именно оно. Вот почему я пойти искать в комнату массы Уилли… – Тут Матильда снова замолчала, чтобы перевести дух, но ее глаза продолжали двигаться из стороны в сторону, словно давние события прокручивались у нее в голове, точно старая кинолента. Я тоже не сразу задала следующий вопрос – не потому, что не знала, что спросить, а потому, что вопросов оказалось слишком много. Наконец я сказала:

– А почему Ку-клукс-клан расправился с мистером Берлини? Разве он был защитником негров?

– Клан убить массу Берлини, потому что масса Уилли узнать: мис Сара Бет беременна. Она давно заглядываться на массу Берлини, и он решить, что ребенок быть от его соперник.

Я с размаху опустилась на стул. Переварить то, что́ я только что услышала, оказалось непросто. Потом я мысленно сравнила даты, которые приводились в газетной заметке о смерти итальянца и в прямоугольничках моего фамильного древа, и спросила:

– Но ведь Сара Бет была матерью дяди Эммета… Значит, он – сын Анджело Берлини?

Матильда слегка пожала плечами:

– Сара Бет вести себя так, что никто не знать точно: ребенок быть от массы Берлини или от массы Уилли. Эта девчонка быть хитрый, как лиса, и уметь о себе позаботиться.

– Но как кольцо попало к Берлини? И как об этом узнал Уилли?

– Ты меня совсем не слушать, малышка… – сказала Матильда с мягким упреком. – Я же сказать: я сама видеть, как мис Делаида дать кольцо массе Берлини. И масса Уилли тоже видеть. А зачем она давать, я узнать только потом. Мис Делаида – она всегда нравиться массе Берлини, и он хотеть ей помочь, потому что когда масса Джон перестать работать с бутлегеры, у него быть сильные неприятности с мафия. Так сказать мой Роберт. Масса Берлини доверять Роберт. Однажды он сказать, что даст ему кольцо, чтобы показать мис Делаида. Это кольцо быть сигнал, что мис Делаида должна слушать, что Роберт ей говорить. Масса Берлини хотеть мис Делаида и мис Бутси ехать другое место, пока здесь не перестать быть опасно. Он обещать все приготовить и послать человека с кольцо, но не успеть… – Матильда покачала головой. – Мис Делаида дать ему кольцо, только чтобы спасти семья. Иначе бы она с ним ни за что не расстаться. Масса Джон сам сделать это кольцо для нее и для девочки. Для мис Бутси, то есть…

Я снова встала со стула, чтобы подлить Матильде воды. Себе я тоже налила полный стакан, но едва не выплеснула все на себя – так сильно у меня тряслись руки.

– Значит, ты нашла кольцо – вторую половинку кольца – в комнате Уилли. Но почему ты ничего не сказала Аделаиде?

Прежде чем ответить, Матильда опустила голову, словно разглядывая свои сухие темные руки со светлыми розовыми ногтями.

– Потому что тогда мис Делаида спрашивать масса Уилли, где он взять кольцо, – сказала она после довольно продолжительного молчания. – Только она не уметь лгать, никогда не уметь, поэтому даже если бы она сказать, что сама найти кольцо у него в комнате, масса Уилли ей все равно не поверить. И тогда я тоже плавать в пруду, как масса Берлини, или еще хуже.

– Значит, ты оставила кольцо у себя и никому ничего не сказала?

Глаза с серовато-сизыми бельмами повернулись в мою сторону, и мне сделалось не по себе.

– Я этого не говорить.

– Значит, кому-то ты сказала? Кому?

Матильда глубоко вздохнула, и я увидела в вырезе ее ночной рубашки крупную жемчужину на шелковой нитке. Я хорошо помнила, как эта жемчужина раскачивалась перед моим носом каждый раз, когда Матильда склонялась над моей детской кроваткой, помогая забыть о ночных страхах и даже о зубной боли. Даже когда я уже жила в Калифорнии, эта жемчужина снилась мне достаточно часто.

– Ты сама рассказывать эта история или ты терпеть и слушать, как я вспоминать?

Я сложила ладони перед собой и крепко сжала, чувствуя, как впивается в мякоть руки кольцо.

– Извини, Матильда. Продолжай, пожалуйста.

– Только если ты перестать так крепко сжимать руки. Так не делать, иначе кровь не течь к твоему сердечку.

Я пораженно уставилась на нее.

– Как ты узнала?!

– Тут и узнавать нечего. И мис Бутси, и мис Кэрол-Линн делать так, когда волноваться. Ты тоже делать, когда быть маленькая. – Она слегка усмехнулась. – Чтобы видеть кое-какие вещи, не обязательно быть зрячей.

Я надела кольцо на кончик мизинца и прижала ладони к коленям.

– О’кей, я слушаю.

Матильда долго рассказывала про дожди, про затопленные поля и погубленный сад – а также про то, как Аделаида, увидев размокшие грядки и поломанные деревца, решила, что, когда дожди закончатся, она посадит новый сад, который будет еще красивее и пышнее. Упомянула она и о последнем визите Сары Бет. Матильда тогда оставалась в комнате и слышала весь разговор от первого до последнего слова.

– Значит, тогда ты и узнала о том, что Сара Бет в положении и что Аделаида и Джон собирались бежать в Миссури?

Матильда кивнула.

– Я узнать, и Сара Бет тоже узнать и ужасно рассердиться. Я еще никогда не видеть ее такой злой и испугаться – мис Сара Бет непременно сделать так, что мис Делаида пожалеть. Она быть очень плохой человек. Мис Делаида даже не знать, какой плохой!

– Ты хочешь сказать… – Я осеклась, когда Матильда снова «взглянула» на меня своими незрячими и в то же время всевидящими глазами. Некоторое время мы обе молчали, потом Матильда отпила еще воды. Я даже подумала, что она нарочно меня мучает, и только потом заметила, что ее руки трясутся едва ли не сильнее, чем мои.

– Я могла только ждать и смотреть, вдруг я чем-то помочь.

Рука Матильды поднялась к вороту ночной рубашки и сжала жемчужину, горевшую на фоне темной кожи, точно утренняя звезда. Мне очень хотелось спросить, откуда она взялась, но я молчала, боясь, что Матильда вообще не будет ничего рассказывать.

– Я жалеть, что Роберт подарить мне жемчужину. Если бы он этого не сделать, все, быть может, быть по-другому. Хотя… Ничто на свете не происходить просто так, без причина.

– А почему ты жалеешь?

– Потому что люди меня замечать. Бедная негритянская девочка неоткуда взять такой красивый жемчуг. А еще потому, что Саре Бет пришлось солгать массе Уилли из-за меня. Она сказать, что сама подарить мне жемчужину, хотя и она, и я знать: Роберт подобрать ее в ту ночь, когда Сара Бет быть пьяная и мы везти ее домой.

О матери дяди Эммета я не знала почти ничего, но мне почему-то казалось – Сара Бет Хитмен была не из тех, кто станет из лучших побуждений выгораживать черную служанку. Или лгать ради нее.

– Но почему Сара Бет так поступила?!

Матильда снова «посмотрела» на меня. Выглядело это довольно грозно, и я поспешно откинулась на спинку стула и, положив на колени руки, которые уже готова была снова сжать перед собой, попыталась расслабиться.

– Потому что мы знать друг о друге секрет… – Тут Матильда раскашлялась и была вынуждена выпить еще воды. – В день, когда начаться наводнение, масса Пикок звонить и сказать: масса Джон хочет, чтобы мис Делаида срочно прийти к нему. Мис Делаида подумать – это для того, чтобы они могли ехать Миссури, поэтому она взять малышку с собой.

Я видела, что Матильда устала и что на этот раз она не притворяется. Сыграло свою роль и волнение – каждое слово давалось ей с огромным трудом.

– Если хочешь, можем прерваться, – предложила я. – Давай я приеду завтра, и мы продолжим… – Я затаила дыхание в ожидании ответа: мне было жаль старую женщину, и в то же время очень хотелось узнать, что было дальше.

Матильда медленно покачала головой.

– В мой возраст ничего нельзя откладывать даже до завтра, – сказала она. – К тому же я слишком долго ждать, чтобы облегчить душу. Я рассказать все и умереть спокойно.

– Ну хорошо, – сказала я, откидываясь на спинку стула. – Тогда… тогда хотя бы не торопись, давай себе отдохнуть. – Мои руки снова непроизвольно сжались в кулаки, и я поспешила выпрямить ладони.

– Я видеть, как мис Делаида уехать с мис Бутси, и молиться, чтобы и они, и масса Джон благополучно добраться до север, как они хотеть. Но…

На этот раз Матильда молчала так долго, что я не удержалась и сказала:

– Но они не добрались. Аделаида погибла, и кто-то закопал ее тело на заднем дворе ее же собственного дома, а ее ребенок оказался у Сары Бет. – Я сняла с руки часы и некоторое время разглядывала гравировку «Я буду любить тебя вечно» на задней крышке. – И не только ребенок, но и ее часы, – добавила я. – Вероятно, впоследствии Сара Бет отдала их дяде Эммету и сказала, чтобы тот непременно передал их Кэрол-Линн, когда та вырастет, но я не думаю, чтобы она что-то ему объяснила. Часы не ходили, и дядя Эммет положил их в коробку с запасными частями. – Я снова надела часы и погладила синюю эмаль браслета. – А не работали часы потому, что Сара Бет вложила внутрь записку со словами «Прости меня!». За что она просила прощения и у кого?

Матильда продолжала молчать, и я снова вскочила, не в силах справиться с волнением. Я не знала, почему мне так важно узнать все. Быть может, я действительно делала это ради Аделаиды, ради ее памяти, а может (и это скорее всего!), мне хотелось добраться до корней своей семейной истории в надежде найти в ней хоть какое-то оправдание своему прошлому, своей неудачной жизни.

Матильда вздохнула.

– Я не знать, что случиться в магазин массы Пикока. Он тоже умереть в тот день – через десять дней его тело найти в Индейской протоке, а мертвые не рассказывать. Но мой Роберт оставаться на плантации Эллиса со свой перегонный аппарат. Клан выгнать их оттуда – и Роберта, и других самогонщиков, – но они не уходить далеко. Они не хотеть, чтобы Клан победить. Когда Клан уйти, Роберт и другие вернуться и работать, как раньше. В день наводнения он приехать на плантацию со свой фургон, чтобы спасти кувшины с виски, и вдруг услышать, как плакать ребенок, и увидеть мис Делаида за рулем ее машина. На заднем сиденье сидеть мужчина, который Роберт не знать. Он держать в руках мис Бутси. Мис Делаида плакать и просить мужчина делать с ней что хочет, но оставить в живых ребенок. Потом Роберт видеть, как мужчина взмахнуть рука, и мис Делаида вскрикнуть, как раненая птичка, и упасть головой на руль. Ее платье спереди быть все в крови, и Роберт очень испугаться. Он хотеть бежать, но тут подъехать еще автомобиль, в котором тоже быть незнакомые мужчины. Роберт сказать – они, наверное, быть из большой город, где дороги из камень, потому что остановить автомобиль в самой грязи. Они не знать, какая глубокая грязь бывать у нас в Индиэн Маунд! Первый мужчина пересесть к ним, но машина застрять и не ехать. Тогда они вытащить мис Делаида и ребенок и бросить на обочина, а сами уехать в ее машина.

Тогда Роберт подойти к мис Делаида и видеть, что она совсем мертвая. А мис Бутси – она плакать и плакать, словно знать, что ее мамы больше нет в живых… – Голос Матильды задрожал, и она замолчала, пытаясь успокоиться. Я знала, о чем она думает: как и Матильда, сейчас я тоже видела перед собой мокрую траву, мертвую молодую женщину и безутешного ребенка.

– Что же было дальше? – спросила я наконец.

– Дальше?.. Дальше Роберт увидеть в грязи голубые часы мис Делаиды, которыми она очень дорожить. Он подобрать их, потом перенести мис Делаиду в свой фургон, сесть на козлы вместе с ребенок и поехать к Хитменам, потому что до них быть ближе всего, к тому же их дом стоять на холме и не утонуть. Мис Сара Бет быть дома одна – она все время пить и без остановки курить. Когда Роберт сказать ей, что мис Делаида умерла, она не поверить, пока не увидеть тело. Тогда она велеть перенести мис Делаиду в дом, и Роберт все сделать. Мис Сара Бет обмыть и переодеть мис Делаиду, как на похороны, а потом накрыть простыня. Она так плакать, что едва могла дышать, но она все равно позаботиться о мис Делаиде и девочке…

Я заметила, что, несмотря на усталость, Матильда заговорила живее, словно хотела поскорее освободиться от груза, который тяготил ее столько лет.

– Вода прибывать, кое-где быть почти десять футов, поэтому Роберт остаться в дом Хитменов. Ночь быть очень холодной, поэтому мис Делаиду они оставить на задней веранде. Утром Роберт сделать из стульев плот, поплыть и пригнать настоящую лодку. Они положить в нее мис Делаиду и вместе плыть к ней домой, чтобы похоронить в родной земле, пока никто не вернуться. Тот пригорок, на котором расти кипарис – вода его не заливать, да и Сара Бет сказать: мол, это место мис Делаиды, и здесь она хотеть лежать.

Слезы уже некоторое время текли по моему лицу, но сейчас я невольно всхлипнула в голос, припомнив, как мне снилось, будто меня хоронят заживо. Когда хоронили Аделаиду, она была уже мертва, но я не могла не думать о ее загубленной жизни и о ее крошечной дочери, которая осталась без матери.

Поднявшись, я отошла к окну и выглянула наружу. Ничего особенного я не высматривала, просто мне было слишком тяжело смотреть на Матильду. Не имело никакого значения, что она не видела своими глазами, как гангстеры расправились с Аделаидой, и не присутствовала при ее тайных похоронах; несмотря ни на что, старая негритянка была настоящей, живой свидетельницей тех трагических событий, и от ее рассказа у меня мороз пробегал по спине. Порой мне даже казалось – все это произошло недавно, произошло со мной…

– Но почему Роберт и Сара похоронили Аделаиду тайком? И почему они не обратились в полицию? – спросила я после довольно долгой паузы.

И снова Матильда долго молчала. Наконец она сказала:

– Потому что мис Делаиду убить из-за Сары Бет. – Она с упреком покачала головой. – Нет, она не хотеть сделать кому-то вред. Мис Сара Бет только хотеть, чтобы мис Делаида беспокоиться, когда люди из мафия немного проучить массу Джона. Роберт сам слышать, как мис Сара говорить невеста массы Берлини – мол, масса Джон тоже виноват, что ее жених утонуть в пруд, поэтому он теперь бежать на север. И еще она обещать невесте массы Берлини, что поможет преподать урок массе Джону…

Матильда так и сказала – «преподать урок», и я ни на секунду не усомнилась, что ее Роберт действительно слышал разговор двух женщин – уж больно книжным показалось мне это выражение.

– Сара Бет думать, что она умная, но оказаться – не очень. Она не подумать, что связаться с людьми, которые никогда не делать предупреждений – сразу убивать. А эти люди знать: чтобы сделать больно мужчине, нужно расправиться с его семья. Убить тех, кого он любить больше всех. Роберт говорить – наверное, эти люди заставить массу Пикока позвонить мис Делаиде, а потом убить и его.

Я поднесла ладонь к губам, не в силах найти слова, чтобы выразить владевший мною ужас.

– Я… я не понимаю, – пролепетала я. – Неужели Сара Бет поступила так только из-за того, что Аделаида не согласилась ради нее солгать? Неужели ей так хотелось замуж за Уилли?.. – Я покачала головой. – И почему твой Роберт никому не рассказал, что́ сделала эта… эта женщина? Ведь она заслужила самое суровое наказание, и… – Я украдкой вытерла слезы, хотя Матильда наверняка поняла по голосу, что я плачу. – Почему?!..

– Он не говорить из-за меня, – очень тихо ответила Матильда. – Из-за того, что я и Сара быть родственники. Близкие родственники.

Я медленно повернулась к ней. «Потому что мы знать друг о друге секрет», – сказала Матильда некоторое время назад, но я пропустила эту фразу мимо ушей. Вот, значит, в чем дело! Но… как подобное может быть?!

– Как это – родственники? – переспросила я. – Ведь ты – черная, а Сара Бет, конечно же, была белой…

– Ее настоящий папа и мой быть братья. Быть еще один брат Леон, он быть главный на винокурне, которая быть на старая плантация. Настоящая мама Сара Бет быть наполовину белая, она умереть, когда рожать. Сама Сара Бет родиться очень красивый ребенок, и совсем белый, – белый, как хло́пок, потому что ее папа Джералд быть светлокожий негр. Но какой он ни быть светлокожий, ему ни к чему белый ребенок, у которого нет мамы, поэтому он подбросить Сару Бет к Хитмены. Они к тому времени похоронить уже пять младенец, поэтому Джералд быть уверен – они возьмут девочку к себе.

– И Сара Бет знала, что она – мулатка?

Матильда покачала головой.

– Сначала она не знать. Масса и мис Хитмен тоже не знать, хотя я думаю – они все равно стыдиться, что найти ее на порог дома. Они даже не записать Сару Бет в семейная Библия, потому что она не настоящая Хитмен, а мис Саре Бет это быть очень обидно. А потом друг массы Уилли Чаз поссориться с Леоном из-за цена на его виски и случайно узнать, кто такая Сара Бет быть на самом деле. Секрет выплыть наружу. Потом Чаз сказать Саре Бет, потому что надеяться получить немножко того, что она давать массе Уилли, но мис Сара ответить – говори что хочешь, все равно тебе никто не поверить. Она сказать правильно, но она узнать. После этого Сара Бет найти Леон, и он сказать ей правду. Именно тогда я тоже узнать, что я и мис Сара Бет быть двоюродные сестры. – Матильда тихонько хихикнула. – Она быть белый, как хлопок, а я – черный, как изюм, но мы все равно сестры!

Я прижалась пылающим лбом к прохладному стеклу окна.

– Так вот почему она так хотела выйти за Уилли! Если бы она родила темнокожего ребенка, у нее, по крайней мере, был бы муж, была бы какая-то защита… – Я покачала головой. – Но бедняжка Аделаида ничего этого не знала! Иначе, я уверена, она поступила бы совершенно иначе.

Отвернувшись от окна, я шагнула в комнату. Я была выжата как лимон: ноги подгибались, перед глазами все плыло, но приближаться к Матильде мне по-прежнему не хотелось, поэтому я села не на стул, а на краешек ее кровати.

– И ты… – спросила я. – Ты все это знала? Знала и молчала?

– Кое о чем я догадаться, а о чем не догадаться – Роберт сказать мне на смертном одре. До этого я думать, как все, что мис Делаида утонуть во время наводнение. Когда Роберт умирать, мис Сара Бет тоже уже умереть, и я сказать себе: незачем тревожить мертвецы, пусть люди и дальше думать, как привыкли. Правда, я несколько раз видеть призрак мис Делаиды рядом с кипарисом, но я посадить там бутылочное дерево, и она успокоиться… – Матильда повернула голову к окну. – Я так скажу, мис Вивьен: мы все поступать, как нам казаться лучше. Тогда я подумать: мис Делаиду я все равно не вернуть, так что пусть все оставаться как есть. Только в жизни не всегда бывать так, как мы хотеть, и мы платить за наши ошибки. А единственный способ за них заплатить – научиться… научиться, чтобы не делать новые.

Мои пальцы снова сжались в кулаки, и на этот раз у меня не хватало сил их разжать.

– Значит, это из-за тебя три поколения женщин, носивших фамилию Уокер, выросли в уверенности, что единственный способ обрести себя – это уехать отсюда куда-нибудь подальше? Уехать, бросив родных и друзей… и собственных детей? – Я почувствовала, как глубоко внутри меня разгорается огонек гнева. Не самая позитивная эмоция, но все же лучше, чем пустота. – Ну ладно, скажи лучше, что было дальше?..

– Я и мис Луиза вырастить мис Бутси. Сара Бет нам тоже помогать. Она и масса Уилли пожениться – наверное, они чувствовать себя виноватые за то, что случиться с мис Делаида, и думать, что так будет правильно. Через полгода после свадьба родиться Эммет. Масса Уилли постоянно быть пьяный и скоро умереть – он поскользнуться на мраморный пол в дом Хитменов и удариться головой. После этого мис Сара Бет стала часто ходить своя церковь и жертвовать деньги, а когда начаться Депересия, она кормить бедных в своем доме, но потом ее папа разориться. Он все потерять и покончить с собой, а мис Сара Бет пойти жить к папе и маме массы Уилли. Она заботиться о мис Бутси как о родной даже после того, как мис Луиза и масса Джо совсем состариться. – Старуха вздохнула. – Когда человек виноват, он сильно меняться.

– А Джон? Что стало с ним?

Лицо Матильды смягчилось.

– Масса Джон быть настоящий джентльмен. Он управлять свой собственный часовой магазин и обращаться с Эмметом как с родной сын. Это он учить его чинить часы и ходики и угадывать погода по облака. Мис Бутси он, конечно, тоже очень любить, но воспитывать девочку лучше нам, женщинам, и масса Джон это хорошо понимать. А еще я думать – она быть слишком похожа на мис Делаиду, и ему быть больно на нее смотреть. Он умереть лет через двадцать – однажды его автомобиль врезаться в дерево, и масса Джон умереть. На дороге не быть других машин, а виски никогда не пить, поэтому никто не знать, что с ним случиться. Наверное, он устать столько время жить без мис Делаиды, и я благодарить Бога, что он так и не узнать правды.

– А мафия? Мафия его не тронула?

– Наверное, они решить, что он достаточно наказан, к тому же вскоре сухой закон отменить, и масса Джон стать им не нужен.

Я сжала в руке кольцо. Крошечные буковки согревали мою кожу, как материнское прикосновение. Я ужасно устала и никак не могла решить, что лучше: уйти или спросить Матильду о чем-нибудь еще. Старая негритянка была права – в ее возрасте каждый день мог оказаться последним.

– Вороны все еще прилетать к упавший кипарис?

Я удивленно вскинула глаза. Интересно, откуда Матильда знает?..

– Да. Даже после того, как дерево упало, они по-прежнему прилетают к нему.

– Ты знать про ворон?

– Ты имеешь в виду колыбельную, которую ты мне когда-то пела? Конечно, помню! Такие вещи не забываются.

Но Матильда покачала головой.

– Нет, я иметь в виду про настоящих ворон. Ты знать, что они выбирать себе пару раз и на всю жизнь? А потом поколение за поколением вороны из одна семья, из один род, возвращаться в одно гнездо и даже по очереди кормить своих птенцов. Иногда бывать, что кто-то из молодых ворон долго не прилетать в родные места, но потом они все равно возвращаться. И тогда вся семья радоваться и принимать их так, словно они никуда не улетать.

– Я этого не знала, – призналась я, вспоминая ворон, обсевших поверженное дерево, словно тушу павшего животного. Тогда эта картина показалась мне довольно мрачной, но, быть может, во всем виновата была колыбельная, которую я помнила с детства.

– Теперь ты должна посадить для воро́ны другой кипарис, чтобы у них быть дом.

– А знаешь, – задумчиво произнесла я, – Кло сказала мне то же самое. Только она имела в виду не воро́н, а меня – ей хотелось, чтобы у меня было где сидеть с моими внуками.

– Так-так… – Матильда несколько раз кивнула с таким видом, словно я только что открыла ей тайну происхождения вселенной. – Значит, ты перестать гоняться за призраки?

– Не знаю, – ответила я честно. – Мне казалось, что, когда я узнаю правду, это сделает меня свободней и сильнее. Но, похоже, на протяжении трех поколений наша семья строила свою жизнь на лжи…

Матильда протянула ко мне руки, и я снова села на стул рядом и взяла ее тонкие, как веточки, пальцы в свои.

– Нет, Вив… У вас, женщин из семья Уокер, быть в душе много любви. Больше, чем я когда-либо видеть в другие люди, а за свои сто лет я повидать немало людей. Матери нужно очень много любовь, чтобы отпустить свое дитя. И большинству для этого просто не хватать мужество. – Она с неожиданной силой стиснула мою руку – так, что кольцо впилось в ладонь. – От этого не уйдешь. Это у тебя в кровь. И в судьба.

Я глубоко вздохнула. Кивнула, хотя Матильда и не могла меня видеть.

– Спасибо тебе, – сказала я от души. – Спасибо, что сказала правду. Мне было нелегко ее слушать, а тебе – говорить, но я все равно рада, что узнала о моей прабабке самое важное. Благодаря тебе я узнала, как она умерла, но, главное, теперь я знаю, как она жила. Думаю, в ближайшее время мы сможем перенести ее останки на наше семейное кладбище – теперь я сделаю это со спокойной душой. – Я перевела дух. – А теперь я, пожалуй, пойду, да и ты, наверное, устала.

– Приходи навестить меня, Вив.

Я наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Обязательно.

– И не забыть принести мне вкусной еды!

– Не забуду. – Я взяла со столика сумочку и ключи от машины и вышла из комнаты.

Домой я ехала не спеша – мне нужно было о многом подумать. Первую остановку я сделала на старой плантации Эллиса, но там не осталось даже развалин: все заросло бурьяном и молодыми соснами, а пруд превратился в болото. Затем я свернула к бывшей усадьбе Хитменов, которая за время моего отсутствия была перестроена и переоборудована под частную гостиницу. А конечным пунктом моего путешествия в прошлое был старый желтый дом, который так любила Аделаида и где она родила свою дочь.

В прихожей – прежде чем подняться к себе – я ненадолго задержалась возле водяного следа на штукатурке. Несколько мгновений я просто смотрела на него, пытаясь представить, на какой высоте стояла здесь вода восемьдесят шесть лет назад, потом коснулась пожелтевшей штукатурки пальцами, словно пытаясь вызвать духов прошлого. Но никакие ду́хи не появились, и я отправилась к себе в спальню. Оттуда я еще раз позвонила Кло (и снова безрезультатно), потом легла на кровать и долго смотрела, как трепещут крыльями бабочки на обоях. В конце концов я крепко заснула, и мне приснилось, будто я лежу на траве под кипарисом, а на ветках сидит столько ворон, что из-за них не видно небес.

Глава 47

Вивьен Уокер Мойс. Индиэн Маунд, Миссисипи. Июль, 2013

После поездки к Матильде я почти все свое время проводила в саду. Томми наконец-то распилил упавший кипарис на доски, починил садовую калитку и поправил забор, а потом приступил к ремонту своей мастерской. Брат обещал, что оставшиеся материалы он пустит на восстановление старой теплицы, а также на грядки для тех овощей, которые занимают больше всего места и дольше растут – для дынь, тыкв, кабачков и сладкого картофеля. Кроме них, я планировала посадить помидоры, сладкий перец, баклажаны и, конечно, сахарную кукурузу. У меня буквально руки чесались что-нибудь вырастить, во-первых, для того, чтобы быть полезной, а во-вторых, работа в огороде и в саду помогала мне заполнить пустоту, которая образовалась в моем сердце после отъезда Кло.

Кэрол-Линн иногда помогала мне, выдергивая сорную траву или удаляя засохшие листья, однако бо́льшую часть времени она проводила в одном из садовых кресел, глядя на меня с каким-то странным предвкушением на лице.

Но мне не нужно было напоминать, что второй акт пьесы вот-вот начнется.

Я, кстати, освободила Кору от ухода за мамой и взяла почти всю работу на себя. Я будила ее по утрам и помогала одеться, чтобы в девять утра мы могли позавтракать все втроем. Нам с Томми удалось даже уговорить ее показаться врачу, и тот выписал маме какие-то таблетки, которые должны были немного замедлить процесс потери памяти. Из Интернета я узнала, что это было новейшее и лучшее средство, какое только могла предложить современная медицина. Эта информация помогла мне наконец смириться с тем, что маме уже никогда не станет лучше. Теперь, припоминая свой гнев и досаду, которую я испытала, узнав о ее болезни, я буквально сгорала от стыда. Впрочем, тот же стыд поддерживал мою решимость всеми силами возместить первоначальную холодность, и я старалась сделать все, чтобы мы с матерью могли по достоинству оценить то, что у нас есть – и всегда было, хотя раньше каждая из нас неизменно оказывалась слишком занята собственными проблемами, чтобы это замечать.

В каком-то смысле мы теперь поменялись ролями: я стала матерью, а Кэрол-Линн – моим ребенком. Я считала, что подобное положение вещей стимулирует меня, дает хотя бы какую-то цель, поэтому когда окружающие начали считать, что я намерена остаться, чтобы ухаживать за матерью, я не стала их разубеждать.

Шериф Адамс лично посетил Матильду и выслушал ее рассказ, а потом сказал, что теперь он может со спокойной совестью закрыть дело. Пришли и последние отчеты из криминалистической лаборатории, из которых мы узнали, что при жизни Аделаида Уокер была пяти футов и семи дюймов ростом, что она весила около ста тридцати фунтов и что левая нога у нее была чуточку короче правой. Никаких следов, позволявших определить причину смерти, на костях обнаружено не было, но мы в этом уже не нуждались – мы и так знали, как она умерла. Впрочем, когда шериф позвонил мне, чтобы сообщить об окончании расследования, я не испытала ни удовлетворения, ни чувства завершенности. Тем не менее этот звонок подвиг меня приобрести в ближайшем питомнике саженец кипариса, который я и привезла домой в багажнике своего «Ягуара».

Я звонила Кло почти каждый день и каждый раз оставляла голосовые сообщения. Со временем я настолько наловчилась отделять важные новости от второстепенных, что успевала уложиться в те две минуты, которые отводились на каждое сообщение, так что перезванивать, чтобы что-то добавить, мне почти не приходилось. Мои сообщения представляли собой что-то вроде коротких путевых заметок, в которых я рассказывала Кло, как поживают растения на ее грядке и что поделывает Снежок (не умолчав о том, как я плакала, когда пришлось делать ему положенные прививки, и как смешно он выглядел, когда после стерилизации я привезла его домой в защитном воротничке). Заодно я сообщила девочке, что никакого микрочипа у пса нет и что на расклеенные мною объявления никто не откликнулся. Еще я рассказывала ей о Кэрол-Линн и о том, как она время от времени припоминает разные вещи из прошлого. Так, однажды мама ни с того ни с сего вспомнила, что в детстве москиты всегда кусали меня, а Томми облетали стороной, и что когда мне было четыре года, я нарядилась на Хэллоуин в костюм Дороти из «Волшебника страны Оз» и отправилась по соседям выпрашивать угощение.

Я не знала, прослушала ли Кло хотя бы одно из моих сообщений, но продолжала звонить и… надеяться. Правда, согласно судебному запрету, даже звонить мне не полагалось, но про себя я давно решила, что если Марк потащит меня в суд, я обязательно расскажу, как он оставил дочь со мной почти на месяц, а сам укатил в свадебное путешествие. Интересно, что тогда скажет судья?..

Снежок повсюду ходил за мной, и я была рада, что он составляет мне компанию. Теперь, когда я сама ухаживала за мамой, Кора приходила к нам всего на два часа в день, а Томми либо работал в мастерской, либо проводил время с Кэрри Холмс и ее детьми. В подвесных горшках на веранде пышно цвели яркие цветы – мысленно попросив прощения у Бутси, я купила рассаду в оранжерее, а себе поклялась, что на будущий год непременно посажу свои собственные растения. Кроме того, я собиралась заняться ремонтом дома, который со времени смерти Бутси успел обветшать. Стены нуждались в покраске, причем краска обязательно должна была быть желтой; иным я наш дом просто не представляла. Необходимо было также поправить и прочистить сточные желоба и трубы, заменить несколько подоконников и починить крышу, которая протекла аккурат над спальней Кло. В глубине души я была рада, что у меня нашлось столько дел и что мои дни до краев заполнены хлопотами и суетой. Остановиться и снова впасть в безделье мне было страшно, потому что тогда я бы снова начала думать о Кло и переживать, что ее нет рядом.

Каждый вечер Снежок выходил на переднюю веранду и лежал там до наступления темноты, неотрывно глядя на подъездную аллею. Он как будто ждал, что Кло вот-вот вернется, и какое-то время спустя я тоже стала сидеть с ним, оставляя маму перед телевизором, настроенным на одно из вечерних шоу, которые, похоже, нравились ей больше, чем новости или художественные фильмы. Правда, я старалась смотреть куда угодно, но только не на дорогу, однако стоило мне хоть на время утратить над собой контроль, и мои глаза сами поворачивались в ту сторону, ища в сгущающихся вечерних сумерках хрупкую фигурку двенадцатилетней девочки в черных джинсах и с огромным чемоданом.

Вечером в последние выходные июля мы со Снежком по обыкновению сидели на веранде, безнадежно ожидая чуда. Солнце давно зашло, и я поднялась, чтобы идти в дом, как вдруг услышала шум автомобильного мотора. Снежок тоже насторожился и приподнял голову, которая до этого спокойно лежала на его передних лапах. Я знала, что это не мог быть Томми – как раз сегодня он повез Кэрри и ее детей в Мемфис на бейсбольный турнир Младшей лиги, но и в возвращение Кло я тоже не верила. Тем не менее я машинально спустилась с крыльца и опомнилась только на кольцевой дорожке. Крепко взяв Снежка за ошейник, чтобы он, чего доброго, не бросился под колеса, я напряженно вглядывалась в темноту, где показался свет фар. Еще несколько секунд напряженного ожидания – и я узнала белый «Форд» Триппа.

– Ты изменила номер телефона или утопила мобильник в болоте? – Это было первое, что спросил Трипп, выбираясь из своего пикапа.

– Ни то ни другое, – ответила я, стараясь скрыть разочарование. – А что?

– А то, что я звонил тебе, наверное, раз двадцать, но ты мне так и не перезвонила.

Я пожала плечами:

– Ты же не оставил мне никакого сообщения.

Не отвечая, Трипп подошел ко мне и почесал Снежка за ушами.

– Не оставил! – повторила я.

– Я знаю. Только я не думал, что мне обязательно нужно оставить тебе сообщение с просьбой перезвонить. Неужели так трудно догадаться перезвонить человеку, который звонил тебе два десятка раз?

И, не дожидаясь моего приглашения, Трипп уселся в качалку.

– Как поживаешь, Вив?

Я вернулась в свое кресло, а Снежок, обнюхав колени Триппа, устроился на полу у его ног.

– Отлично.

Он слегка приподнял бровь.

– Говорю же тебе: все в порядке!

– Да я и не сомневаюсь.

Я вздохнула. У меня не было решительно никакого желания поддерживать разговор, который мог завести довольно далеко и коснуться вещей, которые я не хотела обсуждать. Ни с Триппом, ни с кем-либо еще. Да и кому, скажите на милость, могут быть интересны мои решения и полумеры, с помощью которых я обретала покой, когда особенно остро чувствовала отсутствие Кло или когда мама, выходя на улицу, забывала надеть туфли.

– Мне понравилась твоя последняя статья в газете, – заметил Трипп самым светским тоном. – Да-да, та самая, в которой рассказывалось об исполнителе блюза Роберте Джонсоне… Сейчас его мало кто помнит. Приятно было узнать, что в нашей библиотеке – когда она откроется, конечно, – найдется о нем пара биографических книжек.

– Между прочим, – сказала я, – моя работа в том и состоит, чтобы информировать читателей о книгах, которые они могут найти в новой библиотеке. Кстати, главный редактор говорит, что моя колонка пользуется популярностью и он подумывает о том, чтобы сделать ее постоянной. И это хорошо, потому что чем больше я работаю на разборке архивов, тем больше интересных вещей мне попадается.

Трипп ухмыльнулся.

– Вообще-то, это был комплимент.

Я растерянно заморгала и уставилась на него, пытаясь припомнить, что из сказанного им могло бы сойти за комплимент, но потом прикусила губу. Я и впрямь забыла, какие бывают комплименты.

– Спасибо, – выдохнула я устало. – Но если… если это все, что ты хотел сказать, то мог бы просто позвонить по телефону…

– Я и звонил, да только ты не отвечала, – почти обрадовался он. – И это возвращает нас к тому, с чего я начал наш разговор… Честно говоря, сгоряча я решил, что ты меня избегаешь, но потом я спросил себя: а с чего бы тебе меня избегать? А поскольку я знаю тебя достаточно хорошо, ответа я так и не нашел… Ну разве что тебе очень не хочется отвечать на вопросы, которые, как тебе кажется, я могу задать. Насколько я помню, между нами и раньше происходили… происходило нечто подобное.

Я попыталась подняться, но он удержал меня мягким движением руки.

– Не бойся, я не стану тебя ни о чем расспрашивать. На самом деле я приехал, чтобы отдать тебе вот это. Я ее почистил, так что можешь надеть прямо сейчас… – С этими словами он достал из кармана толстую часовую цепочку, на которой висело маленькое золотое кольцо.

– Я подумал, что ты рано или поздно захочешь получить эту штуку обратно. Она принадлежала твоей прабабке, так что это в некотором роде твое наследство. Тем более что теперь у тебя есть вторая половинка кольца.

Я удивленно взглянула на него, и Трипп кивнул.

– Да, на днях я ездил навестить Матильду. Теперь я жалею, что меня не было с тобой, когда она все тебе рассказала. Я знал, что история будет грустная, но не подозревал, что настолько…

Я протянула руку, и кольцо с сердечком легко коснулось моей ладони. Рядом маленькой кучкой улеглась цепочка.

– Спасибо. – Я закинула руки за голову и расстегнула другую цепочку – ту, на которой носила вторую половинку кольца. Под пристальным взглядом Триппа я сложила половинки вместе, так что теперь мы могли прочитать всю надпись целиком.

«Я буду любить тебя вечно».

Трипп тихонько вздохнул, а я надела обе половинки кольца на часовую цепочку и повесила себе на шею. Теперь кольцо было целым; оно удобно легло на грудь, словно так было всегда.

Трипп завозился в качалке, словно устраиваясь надолго, и я вопросительно посмотрела на него.

– У тебя, кажется, еще не все?

Он кивнул.

– Мне звонила некая Джессика из Похоронного агентства Батлера. Она сказала, что будет заниматься организацией похорон, и просила, чтобы криминалистическая лаборатория направила останки непосредственно ей. Вообще-то, ты могла просто позвонить мне. Я бы давно все сделал.

– Наверное, могла, просто… Просто я была занята.

Трипп принялся молча раскачиваться в кресле.

– Но я действительно была занята! – повторила я, презирая себя за то, что в моем голосе звучат виноватые нотки. – Я оплатила курс обучения в профессиональном колледже[48]. Быть может, через пару лет из меня выйдет ландшафтный дизайнер или что-то в этом роде. Должна же я чем-то заниматься, пока я ухаживаю за мамой?!

Я замолчала. Трипп тоже не произносил ни слова. Довольно долгое время мы словно испытывали терпение друг друга, но если Трипп казался спокойным, то я вцепилась в подлокотники своего кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Было совершенно тихо, только чуть поскрипывала под Триппом старая качалка да звенели цикады, выводя свою монотонную колыбельную. Наконец он сказал:

– Ты разговаривала с Кло?

Вместо того чтобы ответить, я встала, причем постаралась проделать это как можно решительнее и целеустремленнее.

– Мне пора. Спасибо, что заглянул.

Трипп тоже поднялся.

– Хотел бы я знать, когда ты прекратишь спасаться бегством каждый раз, когда тебе становится неловко или неудобно?.. – проговорил он, беря меня за руку.

– Никуда я не бегу! Ты же видишь – я здесь!

– Вижу. И я очень рад, что ты остаешься ухаживать за мамой… и что ты с ней помирилась. Бог свидетель, вы обе этого заслуживаете! Еще я рад, что ты возишься в саду и учишься в колледже. Все это просто замечательно, но… Скажи, ты счастлива?

На этот вопрос у меня не было ответа. На некоторое время мы даже поменялись ролями: теперь я молчала, а Трипп напряженно ждал, что́ я отвечу.

– Помнишь, что я однажды тебе сказал?

– Трипп, не надо!..

– Ты можешь обойти всю землю, но так и не найти того, что ищешь, пока не поймешь, что же именно ты ищешь.

Я вырвалась и сделала шаг к двери. Как ни странно, Снежок со мной не пошел – он так и остался лежать у ног Триппа, словно решил перейти на его сторону. К этому я была совершенно не готова. Еще одной такой потери я бы не вынесла.

– Томми дал мне прочесть дневник твоей матери. Он сказал, что это поможет мне лучше тебя понять.

Я нахмурилась, мысленно пообещав себе при первом же удобном случае поговорить с братом по-родственному. А Трипп, который, похоже, совершенно не чувствовал себя виноватым, продолжал как ни в чем не бывало:

– Дневник и то, что́ я узнал о вашей семейке с тех пор, как под деревом обнаружилась могила Аделаиды Уокер, позволили мне сделать однозначный вывод: вы все, и ты в частности, принадлежите к той редкой породе людей, которые никогда не бросают начатое дело и не пасуют перед трудностями. Да, частенько эти люди совершают ошибки – много ошибок, – но они всегда возвращаются к тому, что они недоделали, и доводят дело до конца. Возьми, к примеру, свою мать, Вив… Сколько раз она обещала себе завязать с наркотиками? У нее не получалось, но она делала одну попытку за другой и наконец добилась своего. А Бутси?.. Она потерпела жесточайшее поражение и вынуждена была уехать на долгих шесть лет, но ради дочери она нашла силы вернуться. Лично я считаю: то, что эти две женщины уезжали отсюда – иногда по многу раз, – вовсе не главное. Главное – та внутренняя борьба, которая позволила им вернуться. И ты такая же, Вив. Такая же, как весь твой род.

Я вспомнила, что Матильда говорила мне почти то же самое, и даже подумала, что Трипп просто повторяет ее слова, но потом мне пришло в голову, что, быть может, это просто я слишком тупая, поэтому очевидное для других до меня так и не дошло.

Трипп поднялся и, держась за перила, спустился с крыльца. Снежок последовал за ним, на ходу заглядывая ему в глаза, и на мгновение мне даже показалось, что пес хочет уйти с Триппом. На всякий случай я схватила Снежка за ошейник, но пес, к счастью, вырываться не стал.

– Позвони, если я вдруг тебе понадоблюсь; номер у тебя есть. Я больше тебе звонить не буду. Ты должна сама понять, чего ты хочешь, потому что ни один человек на свете не может этого тебе сказать.

Я смотрела ему вслед, пока задние огни «Форда» не растаяли в густых южных сумерках. У меня было такое ощущение, что я стою на веранде уже целую жизнь и только и делаю, что смотрю вслед людям, которые один за другим исчезают из моей жизни.

Легкое прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Обернувшись, я увидела маму, которая смотрела на легкое облачко пыли, поднятое колесами Триппова пикапа.

– Я скучаю по ней… – негромко проговорила она, и я кивнула. Ах, Кло, где она сейчас? Как она?..

– Я тоже.

– Она вернется?

Я покачала головой.

– Вряд ли.

– Почему?

Я попыталась придумать что-то максимально близкое к правде.

– Потому что она сейчас очень далеко.

– Тогда почему ты за ней не съездишь?

Я посмотрела матери в глаза, готовясь оспорить, опровергнуть ее слишком прямолинейную логику. Я собиралась сказать, что это нелегко, что тут есть проблемы и обстоятельства, но слова Триппа продолжали звучать у меня в ушах, и я… так и не смогла открыть рот. Он был прав, когда говорил о моих предках – о женщинах с фамилией Уокер и о том, что они передали мне. Он был прав, когда говорил о счастье. И вдруг мне показалось, что чуть приоткрытое окно, в которое проникал лишь тонкий лучик солнечного света, распахнулось во всю ширь, и в тот же миг мир вокруг меня осветился, засверкал новыми красками и… возможностями.

Я снова посмотрела на маму и впервые увидела в ней ту юную девушку, какой она когда-то была, женщину, которая терпела поражение за поражением, но не сдавалась. Я увидела перед собой мать, которая слишком долго ждала, пока ее собственная дочь перестанет гоняться за призраками и вернется домой.

Качнувшись вперед, я крепко обняла ее.

– Спасибо, мама. Огромное тебе спасибо!

– На здоровье, Вив. – Она слегка отстранилась и заглянула мне в глаза. – А… за что?

– За то, что ты многому меня научила. В том числе и таким вещам, понимать которые я начала только сейчас.

Она погладила меня по щеке, и мне показалось, что в это мгновение мама наконец-то меня узнала, вспомнила, кто я такая. Во всяком случае, она снова погладила меня по лицу и улыбнулась своей настоящей улыбкой – той самой, которую я помнила столько лет.

– Я люблю тебя, Вив.

– Я тоже люблю тебя, мама.

Она кивнула, а уже в следующую секунду узнавание исчезло из ее глаз, осталась только улыбка. Мне, впрочем, было достаточно и того, что я уже видела, поэтому я взяла ее за руку и повела в дом – в чудно́й и старый желтый дом, который всегда был и остался нашим.

* * *

Август, 2013

Отдуваясь на каждом шагу, я кое-как дотащилась до парадной двери Триппа. В одной руке у меня был увесистый цветочный горшок с декоративными подсолнухами, а в другой – пирог с арахисовой пастой. Пока я соображала, чем мне нажать на дверной звонок – лбом или локтем, дверь отворилась, и я увидела самого Триппа. Волосы у него были мокрыми после душа, а из одежды на нем было только какое-то полотенце, завязанное вокруг талии довольно ненадежным на вид узлом. Разумеется, я попыталась отвести взгляд, но мои глаза как будто обладали собственной волей. Во всяком случае, приказам, которые посылал им мой донельзя добропорядочный мозг, они не подчинялись.

– Извини, что не вовремя, – проговорила я. – В принципе, я могу зайти и позже, дай только я поставлю цветы и пирог на крыльцо, а то они слишком тяжелые…

Но Трипп уже взял горшок с подсолнухами у меня из рук и, повернувшись ко мне своей мускулистой спиной и узкими бедрами, первым вошел в прихожую. Там он поставил горшок на тумбочку, где я увидела фотографию самого́ Триппа в мундире нашего школьного оркестра и с трубой в руках.

– Почему не вовремя? – сказал он. – Я всего лишь принимал душ, вот и все: никаких особых планов на сегодняшнее утро у меня не было. Просто когда я услышал, как ты тормозишь на моей подъездной дорожке, и увидел тебя в окно, я решил, что где-то, наверное, пожар. К тому же я уже давно ничего о тебе не слышал, так что…

Кажется, я слегка покраснела.

– Извини, что вытащила тебя из душа. Никакого пожара нет, и вообще, это не так срочно… Обещаю, что не отниму у тебя много времени. Я просто хотела принести тебе эти умилостивительные дары и… и предложение мира.

Трипп взял у меня из рук завернутый в бумагу пирог и принюхался. Брови его комично поползли вверх.

– Это именно то, что я думаю?

– Да, пирог с арахисовой пастой. Я испекла его по рецепту Бутси. В последнее время я изготовила их несколько десятков, и, кажется, у меня наконец стало что-то получаться. Впору, пожалуй, открывать торговлю – глядишь, и заработаю что-то на черный день, к тому же в холодильнике освободится уйма места. А еще я подумываю о том, чтобы продавать свои услуги ландшафтного архитектора – неофициально, естественно, потому что диплома у меня пока нет. – Я бросила взгляд через плечо, на заросший сорняками газон и живую изгородь, которую в последний раз стригли, наверное, лет пять назад. – И ты, кстати, мог бы стать моим первым клиентом, – добавила я.

Я ждала, что Трипп спросит, зачем мне нужны деньги, но он не спросил, и я лишилась возможности картинно закатить глаза. Кроме того, Трипп – в одном лишь полотенце и с моим пирогом в руках – был слишком хорош собой, чтобы продолжать разговор в подобном несерьезном ключе.

– Вот что, – сказала я. – Я хотела, чтобы ты знал: я лечу в Калифорнию, чтобы поговорить с Марком. На мои звонки он не отвечает, поэтому мне пришлось записаться к нему на консультацию. Я воспользовалась именем твоей сестры – надеюсь, Клер не будет возражать?.. – Я выдавила из себя улыбку. – Конечно, Марк может меня просто вышвырнуть, но я надеюсь – он настолько удивится, что сделает это не сразу, и я успею высказать ему свои предложения. Собственно, предложение у меня пока только одно: я отказываюсь от алиментов, а он оформляет совместную опеку над Кло. Если Марк не согласится, придется придумать что-то другое, но… Я абсолютно уверена, что за последний месяц Кло сделала его жизнь совершенно невыносимой, а если прибавить к этому состояние Тиффани… Откровенно говоря, она не произвела на меня впечатление человека, способного спокойно отнестись к тому, что́ беременность способна сделать с женским телом, так что я думаю – у них там каждый день дым коромыслом. По идее, этого должно хватить, чтобы Марк оказался склонен к переговорам… А если он заупрямится, что ж – тогда я навещу саму Тиффани. У меня найдется что́ ей рассказать!..

Трипп сдержанно улыбнулся.

– Подожди секундочку, я положу эту штуку в холодильник, и мы продолжим разговор.

Я хотела сказать, чтобы он заодно надел штаны, но Трипп уже исчез в кухне.

Когда я вошла, он как раз закрывал дверцу холодильника.

– Хочешь кофе?

– Конечно, хочу, но только маленькую чашечку. Или даже половинку. Я пытаюсь сократить потребление кофе хотя бы до пяти чашек в день.

Трипп удивленно хмыкнул, но ничего не сказал. Повернувшись к буфету, он достал оттуда две небольших, на удивление изящных чашки.

– Такие пойдут?

Я кивнула.

– Мои переговоры с Марком в любом случае будут непростыми, – пояснила я, – и я должна быть в хорошей форме, чтобы ему было сложнее со мной справиться. Если я буду постоянно накачивать себя кофе, надолго меня не хватит. Наверняка он станет тянуть время… но как раз время-то у меня есть. Кроме того, когда я думаю, что не сижу сиднем, а что-то делаю, это придает мне бодрости. Каждое утро именно необходимость действовать помогает мне встать с постели и…

Я болтала без остановки, и все оттого, что никогда не оказывалась в чужой кухне, один на один с посторонним мужчиной, на котором вместо нормальной одежды было лишь короткое банное полотенце на чреслах. Было в этом что-то такое, отчего мой язык разгонялся все быстрее и никак не мог остановиться.

– …Да, кстати, я распорядилась, чтобы останки Аделаиды кремировали. Я не стану торопиться с похоронами, пока не приедет Кло. Мне кажется, ей хотелось бы присутствовать на поминальной службе… – Тут я все-таки замолчала: мне пришло в голову, что на самом деле я не представляю, чего может хотеть Кло. Особенно теперь… Я по-прежнему регулярно оставляла сообщения на ее «голосовой почте», хотя и была уверена, что она так и не прослушала ни одного из них. Мне Кло ни разу не перезвонила. Порой мне даже казалось, что, добиваясь опеки над девочкой, я веду себя довольно глупо и эгоистично – главным образом потому, что я понятия не имею, хочет ли этого сама Кло. Каждый раз, когда меня посещали подобного рода сомнения, мне приходилось напоминать себе слова Марка, который сказал, что единственный ребенок, которого он по-настоящему хотел в жизни, – это его ребенок от Тиффани. Одного этого было достаточно, чтобы мне еще сильнее хотелось забрать Кло к себе. Если бы это удалось, мы втроем (вместе с моей мамой) могли бы работать в саду, где не прекращается череда рождений и где плодородная земля снова и снова воспроизводит жизнь. Именно там, среди семян, ростков и побегов, наши израненные души могли бы обрести покой и исцеление.

Трипп тем временем налил в чашки кофе. Он так и не проронил ни слова, и я невольно задалась вопросом, со всеми ли он бывает столь молчалив или эту тактику, заставляющую собеседника выбалтывать все, что только есть на душе, Трипп приберегает исключительно для меня.

– Томми сказал, что если я хочу пойти официальным путем и нанять хорошего адвоката, мне придется взять ссуду под залог фермы, – продолжал тараторить мой язык. – Если бы речь шла только обо мне, то я бы сделала это не задумываясь, но я не могу поступить так с Томми. И с мамой… Так что придется вместо этого шевелить извилинами.

Трипп только кивнул, продолжая исподтишка за мной наблюдать. Внезапно он сказал:

– Мне нравится твоя прическа. Тебе очень идет.

Не спрашивая меня, он положил в кофе один кубик рафинада и высыпал два пакетика сухих сливок, словно знал, что обычно я пью кофе именно так.

Я машинально прикоснулась ладонью к затылку.

– Это мама мне заплела сегодня утром. Она умеет заплетать «французскую косу» лучше любого парикмахера, к тому же ей это, похоже, нравится. Все-таки удивительно: она столько всего позабыла, а это – помнит…

Трипп поставил кофе передо мной.

– То есть ты приехала, чтобы сказать, что я был прав?

– Вот уж нет!

– Тогда зачем пирог? Цветы?.. – Он отпил кофе и вопросительно приподнял бровь.

– Я… я просто хотела тебя поблагодарить… Ну за то, что ты не оставил меня одну… И что был внимателен ко мне, даже когда я не совсем этого заслуживала.

– Это, конечно, правильно. – Трипп прислонился к буфету. – Я имею в виду твои слова насчет того, что ты не всегда заслуживала доброго отношения. Но ведь я был прав, верно?..

Держа кружку обеими руками, я поднялась и, подойдя к широкому эркеру, стала смотреть на просторный задний двор.

– Ты мог бы построить здесь бассейн, – сказала я. – Или поставить чу́дную летнюю кухню с печью для барбекю. Я могла бы помочь тебе все распланировать…

Легкий поцелуй прямо в «французскую косу» на затылке застал меня врасплох.

– Помоги, я не возражаю.

По всему моему телу разлилась горячая волна, заставившая меня вздрогнуть.

– Я не заслуживаю не только твоего доброго отношения. Я не заслуживаю тебя… – произнесла я тихо, и это были первые честные слова, которые я сказала ему за очень, очень долгое время.

На это Трипп должен был отреагировать, но он, конечно же, промолчал.

– Наверное, говорить подобные вещи глупо, – поспешно добавила я. – В конце концов, ты мне вовсе не принадлежишь – как и я тебе. Просто я подумала… то есть я надеялась, что мы могли бы попробовать начать все сначала. Не с детсадовских времен, конечно, но… Если бы ты, к примеру, дал мне возможность показать тебе, как много ты для меня значишь, я бы…

Трипп протянул руку поверх моего плеча и забрал у меня кружку с наполовину остывшим кофе. Я услышала, как он поставил кружку на кухонный столик.

– Все-таки ты отличная девчонка, Вив. Всегда это говорил!

Я повернулась к нему – и только тогда осознала, насколько близко ко мне он стоит.

– Знаешь, Трипп, я всегда считала, что «отличная девчонка» – довольно сомнительный комплимент, но в том, как ты это говоришь, есть что-то такое, что я готова пересмотреть свое…

Его поцелуй заставил меня забыть о том, что́ именно я собиралась «пересмотреть». И обо всем остальном тоже. Я позабыла все причины, отбросила все резоны, которые на протяжении многих лет мешали мне признаться себе в своих чувствах к человеку, который стоял передо мной в одном лишь полотенце и который обнимал меня нежно и горячо.

Теперь я точно знала, что вернулась домой, и мне казалось невероятным, как еще недавно я могла считать, будто в других местах мне может быть лучше.

* * *

Октябрь, 2013

Я завернула в пищевую пленку последний пирог с арахисовой пастой и аккуратно уложила в кузов моего новенького внедорожника, где уже стояло несколько картонных коробок с такими же пирогами. Цепочка с двумя маленькими золотыми кольцами висела у меня на груди, скрытая высоким воротом бумажного свитера. В Калифорнию я ездила уже три раза, и каждый раз надевала цепочку как талисман, как напоминание о том, зачем на самом деле я туда еду. Я твердо верила, что любовь матери к своему ребенку нерасторжима, что ее ничем нельзя победить, поэтому, когда Марк в очередной раз говорил мне «нет», я не чувствовала себя побежденной.

И, кажется, мое упорство начинало приносить плоды. Когда я в последний раз побывала в Лос-Анджелесе, мне показалось, что Марк настроен уже не столь решительно, как раньше. Почему – я точно не знала, но догадывалась, что мои подозрения относительно поведения Кло оказались верными: похоже, девочка «давала отцу прикурить» по полной программе. Мне, правда, не удалось поговорить об этом с Тиффани, которая страдала от таких сильных приступов утренней тошноты, что некоторое время назад ее даже положили в больницу, но потом снова вернули домой, порекомендовав постельный режим, однако я не сомневалась, что она подтвердила бы мои догадки. Нет, я, конечно, не желала зла ни Тиффани, ни ее будущему ребенку, и все же какая-то (быть может, не самая лучшая) часть меня надеялась, что Кло и дальше будет включать свои диски с записями Мэрилина Мэнсона на полную громкость.

Само́й Кло я о своих визитах в Калифорнию не сообщала. Да, я сражалась за нее, но, по моему глубокому убеждению, эта битва относилась к миру взрослых, и ей не следовало знать о ней больше, чем необходимо. Едва ли не больше всего я боялась, что если мне в конце концов удастся одержать победу, девочка может подумать, будто это произошло потому, что отец сам от нее отказался.

На веранде показался Томми, который держал в руках низкий и широкий ящик с рассадой подсолнухов. Он все-таки восстановил бабушкину теплицу, и я решила, что первыми цветами, которые я там высажу, должны стать ее любимые подсолнухи. Еще летом я посадила несколько штук вдоль забора сада, и сейчас крупные желтые цветки, похожие на улыбающиеся лица, напоминали мне о Бутси.

– Кэрри только что звонила. Она уже на празднике, говорит, народа собралось уже очень много. Она нашла свою клетчатую красно-белую скатерть и обещала прикрепить ее скотчем к столу до того, как мы привезем пироги.

– Очень хорошо. Спасибо, Томми. У меня тоже все готово, так что помогать мне не нужно. Лучше поезжай вперед – я знаю, Кэрри давно ждет, чтобы ты покатал Бо на карусели.

И я подмигнула брату, вспомнив, как в детстве мы вместе ходили на Праздник урожая. Какие бы лекарства Бутси ни давала Томми, на карусели, – а также на любом другом аттракционе, подразумевавшем быстрое движение по кругу, – его сразу начинало жестоко тошнить. Насколько я помнила, за все время брату так ни разу и не удалось переварить до конца сладкую вату, мороженое или подсоленные тянучки.

– Кольцо не забыл?

Томми похлопал себя по карману, в котором лежало обручальное кольцо Бутси. Когда-то оно принадлежало Аделаиде, но буквально за несколько дней до своей гибели она отнесла его к ювелиру, чтобы немного увеличить размер. Кольцо, таким образом, сохранилось и перешло к Бутси. Я нашла его в большой столовой супнице, когда чистила наше старое серебро. Должно быть, Бутси положила его туда, когда в последний раз чистила столовые приборы, да и забыла (этой супницей пользовались редко, уж больно она была громоздкая). Изящная золотая вещица показалась мне чем-то вроде привета или даже благословения от обеих женщин – от нашей бабки и от прабабки, поэтому, когда Томми сказал, что намерен сделать Кэрри предложение, я поняла, что кольцо нашлось не случайно.

– Не забыл. Знаешь, пожалуй, я поговорю с Кэрри до карусели, иначе может получиться очень неловко.

– Отличный план. – Я крепко обняла брата. – И еще – я очень за тебя рада! Честно!

– Что ж, может, в таком случае устроим двойную свадьбу?

– Там видно будет, – уклончиво ответила я. – Кстати, один из пирогов в холодильнике – твой, но только один. Остальные три для Коры, для Матильды и для миссис Шипли, поэтому если я хоть одного недосчитаюсь – оторву тебе руку и буду бить ею по голове. – Эту угрозу Бутси когда-то повторяла довольно часто, поскольку Томми – прожорливый, как все подростки, – частенько похищал из холодильника еду. Бабушка утверждала, впрочем, что гораздо больше ее возмущает не сам факт кражи, а то, что Томми оставляет за собой настоящую дорогу из крошек.

– Ой, боюсь! – В голосе брата я расслышала улыбку и сама улыбнулась.

Урожай был хорошим, и мы с Томми могли задуматься о том, что делать дальше. Неспешный круговорот сельской жизни всегда был мне по душе, причем в моих представлениях он всегда начинался именно осенью, когда фермеры убирали урожай и поля пустели. Это время казалось мне самым подходящим, чтобы задуматься о том, как будущей весной в землю снова падут семена, чтобы летом мы снова могли любоваться белыми и розовыми цветами хлопчатника, и как те в свою очередь превратятся в небольшие, наполненные невесомой, снежно-белой ватой коробочки; когда же собранный хлопок отправится в амбары и хранилища, поля вновь опустеют и затихнут, готовясь к долгой зимней дреме. У нас в Дельте этот цикл повторялся уже больше двух столетий, но только теперь я научилась черпать в нем утешение и спокойствие. Твердо знать, что после зимних холодов снова наступит весна, – это очень и очень много. Для меня, во всяком случае, этого было достаточно.

– Эй, а Трипп-то когда приехал? – спросила я, когда мой взгляд упал на припаркованный рядом с домом белый пикап.

В ответ Томми пожал плечами и поспешил сесть за руль своего автомобиля.

– Понятия не имею. Может, пока ты ходила в кухню за последними пирогами?.. – И, помахав мне рукой, брат развернул свой «Форд» и помчался по аллее значительно быстрее, чем было необходимо.

Насколько мне было известно, Трипп все утро был занят по работе, поэтому я не стала слать ему даже эсэмэсок, не сомневаясь, что он сам свяжется со мной, как только у него появится свободная минутка. Но он так и не позвонил, и я решила, что сегодняшний день был для него не самым простым – особенно если учитывать специфику его работы. В конце концов я все же отправила ему СМС с напоминанием, что он обещал ждать меня в семь вечера возле моего киоска с пирогами, но Трипп почему-то приехал ко мне домой.

Я уже собиралась вернуться в дом, полагая, что найду Триппа на кухне, но тут до меня дошло, что рядом со мной нет Снежка и что я вообще не помню, когда я видела собаку в последний раз. Тут же в голову полезли разные неприятные мысли; в частности, я вспомнила, что много лет назад, когда пес Томми, Снежок Первый, состарился, он сам ушел на болота, чтобы умереть вдали от людей. Мы долго его искали, но нашли, только когда заметили кружащих над кипарисами падальщиков.

При мысли об этом у меня буквально сжалось сердце. Я знала, что никогда больше не посмею посмотреть в глаза Кло, если с ее собакой что-то случится. Куда же мог подеваться Снежок?..

Развернувшись, я двинулась в обход дома к заднему крыльцу, где стояла собачья миска с водой. До захода солнца было еще больше часа, но дневной свет уже начал понемногу меркнуть, и желтовато-коричневые цвета болот смазались, превратившись в оттенки серого. Из-за дома доносились голоса, и я остановилась, пытаясь определить, кому они принадлежат.

– Где, черт возьми, моя лимская фасоль?! А это что такое? Теплица?! Это не теплица, а гребаный стыд!

– Юной леди не подобает сквернословить. – Это Трипп.

– Да… То есть – да, сэр. Но все-таки куда, дери-раздери, подевалась фасоль, которую я сажала на этом самом месте?..

Я бросилась вперед и остановилась только у распахнутой калитки сада. Мне казалось – вечернее освещение сыграло со мной злую шутку. Снежок был здесь, это я видела отчетливо. Почуяв меня, пес негромко заскулил, привлекая внимание остальных. Трипп, глядя на меня, широко улыбнулся, но я лишь скользнула по нему взглядом. Все мое внимание оказалось приковано к одетой во все черное девочке с волосами, неумело заплетенными в «французскую косу». Ее губы слегка кривились – казалось, она никак не может решить, то ли ей оскалиться, то ли улыбнуться. Улыбка понемногу брала верх, но, возможно, мне это только казалось.

Внезапно мне пришли на ум слова Триппа, который сказал: «Иногда те, кого труднее всего любить, нуждаются в любви больше остальных». Теперь я поняла, что буду помнить их еще очень долго, быть может – до конца своей жизни, но эта мысль меня почему-то совсем не пугала.

– Кло! – то ли воскликнула, то ли всхлипнула я. – Кло!!! Как ты сюда попала?! – Бросившись вперед, я крепко обняла девочку, нисколько не заботясь о том, обнимает ли она меня в ответ.

– Прилетела… На… самолете, – придушенно проговорила Кло, чье лицо оказалось прижато к моей груди. Я и боялась ее задушить – и в то же время не могла заставить себя разжать объятия. Кло пыталась освободиться, но я не отпускала – на одно страшное мгновение мне показалось, что все это мне только снится и что стоит мне выпустить девочку из рук, как она растает, как дым, как туман над болотами…

Улыбаясь сквозь слезы, я сказала:

– Я очень по тебе скучала, Кло. Если бы ты только знала, как я рада, что ты наконец приехала! – Я слегка отстранилась, но продолжала крепко держать ее за плечи. В данный момент я не особенно доверяла зрению и слуху – только осязанию, поэтому прервать контакт было выше моих сил. – И… если бы ты знала, как сильно я тебя люблю!

Губы Кло задрожали. Я знала – она пытается справиться с собой, показать, что она уже взрослая и ей, в общем-то, все равно. По привычке Кло даже попыталась закатить глаза, но не выдержала и, качнувшись вперед, в свою очередь обхватила меня обеими руками.

– Я тоже люблю тебя, Вивьен! Прости, что не сказала тебе этого раньше. Зато теперь говорю!..

Мы еще долго обнимались, то смеясь, то плача от радости; мы говорили одновременно – обо всем и ни о чем. Наконец-то мы поверили, что мы снова вместе – и все же и я, и Кло боялись разжать объятия.

Потом в дверях кухни появилась мама, очевидно, привлеченная шумом.

– Что здесь происходит?

Оторвавшись от меня, Кло шагнула к калитке сада, чтобы Кэрол-Линн могла ее увидеть.

– Джо-Эллен! – воскликнула мама и широко развела руки, а я снова засмеялась и заплакала, когда Кло подбежала к ней и крепко обняла.

Какое-то время спустя мама отстранила девочку и критически осмотрела.

– Пойдем-ка в дом, нужно поправить тебе прическу.

Кло бросила на меня быстрый взгляд, но даже напускное равнодушие, которое девочка использовала, чтобы казаться старше, не могло скрыть ее улыбку.

– Венди прислала мне СМС и предложила вместе сходить на ваш Праздник урожая, – сказала она с великолепной небрежностью. – Она пишет – мы будем кататься ночью на возу с сеном, к тому же на празднике должны быть симпатичные мальчики… Ну не знаю… Вообще-то, катание на возу – отстой и прошлый век, но сейчас все равно уже слишком темно, чтобы работать в моем саду, поэтому… – Не договорив, Кло вопросительно посмотрела на меня.

– Конечно, сходи… – Я кивнула. – Я сама тебя отвезу, так что можешь не торопиться. Если решишь переодеться – вся твоя одежда по-прежнему в твоей комнате, в шкафу. Впрочем, можешь ехать на праздник и так, – быстро добавила я.

– Ну посмотрим… – сказала Кло и напоказ тяжело вздохнула, а я почувствовала, как многие недели, заполненные ожиданием и тоской, куда-то исчезли, словно их и не было. Сейчас мне казалось, будто Кло никуда не уезжала, – и именно таким я представляла себе ее возвращение, когда позволяла себе мечтать.

Моя мать тем временем скрылась в кухне, и Кло двинулась за ней, но на пороге снова обернулась.

– Между прочим, я получила все твои сообщения. И прослушала их все до одного. – Уголки ее губ слегка приподнялись. – Спасибо.

– Не за что. – Я старалась казаться спокойной, хотя больше всего мне хотелось запрыгать на одной ножке, пройтись колесом или выкинуть еще что-нибудь в этом роде. Я, впрочем, ограничилась ответной улыбкой и, как только дверь кухни закрылась (последним в нее вбежал Снежок), повернулась к Триппу.

У меня был к нему только один вопрос.

– Как?!.

Он шагнул вперед и положил ладони мне на талию.

– Я давно понял: Марк снова и снова отказывал тебе вовсе не потому, что не мог или не хотел сказать тебе «да», а потому, что не хотел говорить «да» тебе. Помнишь, несколько недель назад я сказал, что еду охотиться на голубей?.. Вместо того я совершил небольшую поездку на Западное побережье и записался на прием к одному очень популярному пластическому хирургу…

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе встречу этих двух столь непохожих мужчин.

– Хотелось бы мне сказать, что мы долго спорили, но в конце концов я его убедил, так что твой Марк даже прослезился, – продолжал Трипп. – Но увы… По-моему, он воспринял мое предложение чуть ли не с облегчением, уж больно ему не терпелось избавиться от дочки. Я сказал – мы хотим, чтобы Кло приезжала к нам каждое лето, на Рождество и на День благодарения, а уж Марк сам прибавил к этому дни рождения: ее и твой. Наверное, мог бы и мой прибавить, да только он все равно в июле…

– А Кло… Она об этом что-нибудь знает?

– Нет. Ей известно только, что ты наконец-то обо всем договорилась с ее отцом и что Марк досрочно дарит ей ко дню рождения авиабилет до Джексона, штат Миссисипи, чтобы она могла повидаться с тобой уже в эти выходные.

– Значит, Кло приехала только на уик-энд?

– Не волнуйся, на Рождество она приедет на целый месяц. Кстати, я потребовал, чтобы Марк зафиксировал свое согласие письменно. Просто на всякий случай.

– И он… согласился?

– А куда ему было деваться?

– Трипп… ты молодчина! – Я привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. – Хотела бы я знать, чем я заслужила все это? И чем я заслужила тебя?..

Он медленно покачал головой, делая вид, что думает.

– Понятия не имею. Но надеюсь, что остаток жизни ты потратишь, пытаясь доказать, что действительно меня достойна.

– Согласна. Не знаю только, будет ли этот остаток достаточно большим, но… но все равно – согласна!

Тут Трипп меня поцеловал, и мы, взявшись за руки, медленно пошли к старой желтой усадьбе с чудно́й готической башенкой наверху. На втором этаже нас дожидалась древняя кровать на столбиках, которую моя мать недавно освободила, заявив, что теперь она по праву моя и что мне давно пора начинать рожать детишек. Правда, об этом я Триппу пока не говорила, но собиралась сказать довольно скоро.

Три вороны подлетели к посаженному мною кипарисовому деревцу, которое выглядело довольно непривычно в окружении сосен, которые были выше его. Но это только пока, думала я. Потом я вспомнила, что́ Матильда рассказывала мне про ворон: как пары, принадлежащие к разным поколениям, объединяются в большие семьи, чтобы вместе кормить и воспитывать птенцов, и как такой клан принимает обратно повзрослевших птенцов, которые по несколько лет скитаются неизвестно где. Мне очень хотелось верить, что очень скоро какая-нибудь пара ворон из тех, что гнездились когда-то в ветвях старого кипариса, приведет своих детей и детей своих детей к растущему дереву, и они вместе станут смотреть из листвы, как я веду своих детей и своих внуков посидеть в тени молодого кипариса и послушать песню болот.

Я уже решила, что покрашу желтую усадьбу не только снаружи, но и изнутри, но старый водяной след на стене трогать не буду. Пусть он и дальше напоминает о тех, кто давно умер, но по-прежнему соединяет нас с этим домом, с этой землей. Это важно, потому что каждый человек похож на лодку, плывущую по реке лет. Мы все ужасно одиноки на этой реке, потому что глядим только вперед, не замечая тех, кто плывет позади нас. Лишь изредка течение времени сводит нас вместе, и тогда мы ненадолго соприкасаемся бортами, чтобы тут же разойтись и следовать своим курсом дальше. С самого рождения мы начинаем сражаться с порогами и перекатами, мелями и омутами и в пылу этой борьбы частенько забываем о цели своего путешествия. О том, куда мы плывем и зачем, мы вспоминаем, только когда отпускаем весла и, отдавшись на волю течения, позволяем реке вынести нас туда, откуда начинался наш путь. Так случилось со мной, так случилось с моей матерью, с Бутси, с Аделаидой и многими другими женщинами из рода Уокер, и хотя наши жизни нельзя назвать легкими, счастливыми они точно были.

Я поняла это только недавно, но никаких сомнений у меня больше нет.

Потому что вернулась домой.

Примечания

1

Черная американская воро́на, она же американский во́рон (Corvus brachyrhynchos) – птица семейства врановых с черным оперением, обитающая в Северной Америке. От своего сородича, во́рона обыкновенного, отличается меньшим размером и поведением. На североамериканском континенте птицу называют crow («ворона»), а не raven («ворон»), так как она по размеру схожа с евроазиатской серой вороной. Американские вороны являются моногамными птицами, причем пары объединяются в большие семьи и помогают друг другу выращивать птенцов. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Марди-Гра (вторник на масленичной неделе) – праздник в Новом Орлеане и других городах Луизианы, с красочным карнавалом, балами и парадами с участием ряженых и джаз-оркестров, которые проходят по центральным улицам города. Во время карнавала с движущихся платформ разбрасывают алюминиевые и пластиковые монеты или жетоны с различными изображениями, которые являются сувенирами и объектами коллекционирования.

3

Ликвидамбр, амбровое дерево – пирамидальное дерево, достигающее высоты 30 м, со стройным стволом. Плод представляет собой колючий шар на длинном тонком стебле. Древесина средней твердости, используется в мебельной промышленности и для изготовления бочек.

4

«Врубись, настройся, заторчи!» – эти слова, приписываемые Тимоти Лири, относятся к психоделическим переживаниям. Были очень популярны в молодежной среде в 1960-х гг.

5

Иризирующее стекло – декоративное стекло, изделия из которого в отраженном свете отливают радужными цветами.

6

«Магнитный» фотоальбом – фотоальбом со страницами из плотной бумаги или тонкого картона, на которые нанесено клейкое покрытие. Сверху страница закрыта прозрачной пленкой, которая зафиксирована на внешнем ребре страницы. Фотографии в таком альбоме держатся за счет того, что пленка прилипает (как бы примагничивается) к странице. При этом снимки не повреждаются, так как их тыльная сторона не приклеивается к странице.

7

«Экспедия» – онлайн-компания, которая обслуживает путешественников и обеспечивает продажу и бронирование авиабилетов, номеров в отелях, аренду автомобилей и многое другое.

8

Кикбол – детская игра с мячом, вариант бейсбола. Играется надувным мячом, подачи отбиваются ударом ноги, а не битой.

9

В 1962 г. в штате Миссисипи произошли массовые волнения, связанные с попытками чернокожего юноши Джеймса Мередита зарегистрироваться в университете штата в качестве студента. Несмотря на то что на сторону Джеймса встали президент и Верховный суд США, власти штата категорически отказались выполнять их решения. 30 сентября 1962 года Джеймс Мередит в сопровождении военной охраны направился в университет с намерением войти в него. Данная попытка спровоцировала массовое возмущение белых граждан и массовое избиение чернокожих.

10

Обряд взросления, переходный обряд – религиозный или традиционный обряд или ритуал, связанный с изменением социального или возрастного статуса субъекта; например, обрезание, посвящение в рыцари, бракосочетание и проч.

11

Бока-Ратон – город на юго-востоке Флориды.

12

«Тещино место» – в некоторых автомобилях 1920-1930-х гг. (преимущественно с кузовами купе и родстер) дополнительное открытое сиденье в задней части автомобиля, которое могло складываться, причем спинка сиденья служила и крышкой всего отсека. «Тещино место» было малокомфортабельным и опасным, поэтому на современных автомобилях его не делают.

13

«Рейсы свободы» – в 1960-е гг. в США – организованные по инициативе Конгресса расового равенства автобусные поездки из северных штатов в южные в знак протеста против расовой сегрегации негров на общественном транспорте.

14

Нэнси Дрю – литературный и киноперсонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира. Была создана Эдвардом Стратемаэром в 1926 г. Книги о Нэнси Дрю, написанные различными авторами, издаются до сих пор.

15

Паскагула – город на юго-востоке штата Миссисипи на берегу бухты Паскагула-Бей.

16

«Девочки Гилмор» – американский комедийно-драматический телесериал. Премьера состоялась в 2000 году.

17

Опцион – разновидность срочной сделки, определенное соглашением право купить или продать ценные бумаги (товар) по установленному курсу и в определенное время.

18

Купе – автомобиль с закрытым двухдверным кузовом, несколько более короткий, чем седан.

19

«Зомби-апокалипсис» – фантастический катастрофический сценарий фильмов ужасов, литературы и компьютерных игр; эпидемия, превращающая людей в агрессивных живых мертвецов и ведущая к коллапсу цивилизации.

20

Мадди Уотерс – (настоящее имя Маккинли Морганфилд) – американский чернокожий блюзмен, который считается основоположником чикагской школы блюза.

21

Ченнинг Татум – американский актер, продюсер и модель, родился в Алабаме.

22

Морган Фримен – американский актер кино и озвучивания, режиссер. Лауреат премии «Оскар».

23

Джеймс Хенсон – американский кукольник, актер, режиссер, сценарист, продюсер. Создатель телепрограммы «Маппет-шоу».

24

Юдора Элис Уэлти – американская писательница и фотограф.

25

Опра Уинфри – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

26

Синеплекс – многоэкранный кинотеатр (по названию торговой марки киносети).

27

День независимости – основной государственный праздник США, отмечаемый 4 июля в честь принятия Декларации независимости. Один из самых популярных и любимых в стране праздников; в этот день устраиваются фейерверки, пикники, проводятся концерты под открытым небом и проч.

28

«Аравийский шейх» – песня появилась в 1921 г. на пике популярности фильма «Шейх» с Рудольфо Валентино в главной роли. Ее авторы Г. Смит, Ф. Уилер и Т. Снайдер. Впоследствии исполнялась также ансамблем «Битлз».

29

Блэкботэм – негритянский народный танец, ставший популярным у белого населения США в 20-х гг. XX в.

30

Университет Дьюка – частный университет в г. Дареме, Северная Каролина. Основан в 1924 г. Медицинский центр Университета Дьюка – один из лучших в США.

31

Доктор Сьюз (Теодор Сьюз Гейзель) – американский детский писатель, иллюстратор и мультипликатор. На сегодняшний день Доктор Сьюз – самый продаваемый на английском языке писатель для маленьких детей, по его книгам учатся читать.

32

Дейзи Дьюк – героиня одноименного американского телесериала, которая ходила в очень коротких джинсовых шортах. Впоследствии такие шорты стали называть «дейзи дьюкс» в ее честь.

33

«Божественное предопределение», или «предначертание судьбы» – политическая доктрина, выдвинутая в 1845 в статье Дж. Л. О'Салливана об аннексии Техаса. Состояла в том, что североамериканцы являются избранным народом, которому судьба предназначила превратить американский континент в «зону свободы». С началом войны с Мексикой использовалась для обоснования включения Калифорнии и Нью-Мексико в состав США. Затем о ней вспомнили в конце века в период Испано-американской войны и наконец распространили на Тихоокеанский регион и даже на весь мир.

34

Гранж-рок – направление в хард-роке 90-х гг., синтезировавшее элементы металлического рока и эстетику панк-рока.

35

Гамбургеры Лабелла – популярные в Миссисипской дельте гамбургеры, изготовлявшиеся в годы Великой депрессии семьей итальянских иммигрантов. Лабелла первыми догадались торговать гамбургерами, подавая их непосредственно в окна пассажирам ежедневного поезда. Фирменным блюдом считался так называемый «гамбургер-утопленник», названный так благодаря большому количеству вкусного мясного соуса.

36

Закон Волстеда – принят в октябре 1919 г. с целью принудительного проведения в жизнь положений поправки о «сухом законе». Вводил меры контроля за запретом на производство, продажу и перевозку алкогольных напитков. Назван по имени инициатора – конгрессмена Э. Волстеда.

37

Эгнес Эйрс – американская киноактриса, популярная в эпоху немого кино.

38

Часы «Одинокий орел» в 1926 г. фабрикант наручных часов Бюлов подарил авиатору Линдбергу, впервые совершившему беспосадочный перелет через Атлантику.

39

Дамба на р. Миссисипи близ местечка Карнарвон была взорвана по настоянию новоорлеанских бизнесменов, чтобы ослабить давление воды на дамбы в непосредственной близости от Нового Орлеана. Город был спасен, но вода затопила другие территории. Впоследствии выяснилось, что взрывать дамбу было не обязательно, так как к тому времени Миссисипи уже прорвала несколько дамб выше по течению, и уровень воды в реке несколько снизился.

40

В американском фильме «Избавление» музыкальная композиция «Дуэль двух банджо» сопровождает сцену, которая задает тон дальнейшим событиям: опасному путешествию в глухую горную местность, где происходит столкновение современной цивилизации с примитивным и грубым миром обитающих там бродяг.

41

Медицинский колледж – последипломное подразделение университета, где готовят как свободно практикующих врачей, так и специалистов для работы в больницах.

42

«Утиная династия» – американское реалити-шоу, в котором показана жизнь семьи Робертсон – основателей и владельцев широко известной компании «Утиный командир» («Дак коммандер»), которая занимается производством снаряжения для охоты на уток. Робертсоны носят длинные бороды и отличаются христиански ориентированными взглядами.

43

«Сэм и Генри» – популярная в 1926-1928 гг. американская радиопостановка. По жанру может быть отнесена к комедии положений.

44

Меласса (патока, оттек) – продукт, получаемый путем гидролиза крахмала. В США по традиции мелассу широко применяют вместо сахара для приготовления сиропов, а также имбирного печенья, имбирных пряников и проч.

45

«Голодные игры» – трилогия американской писательницы Сьюзен Коллинз. Действие происходит в постапокалиптическом мире, где после глобальной катастрофы на территории бывшей Северной Америки образовалось тоталитарное государство. В этом государстве широко распространились жестокие реалити-шоу на выживание с участием подростков.

46

Хепберн, Одри (1929-1993) – британская актриса, фотомодель и гуманитарный деятель. Получила «Оскар» в 1954 г. за лучшую женскую роль в фильме «Римские каникулы» (1953), а также номинировалась еще четыре раза, в 1955, 1960, 1962 и 1968 гг.

47

Кэти Ли Гиффорд и Хода Котб являются соведущими четвертого часа вещания популярного в США шоу «Сегодня». Четвертый по счету часовой сегмент программы представляет собой своеобразное «шоу внутри шоу» и имеет собственное начало, музыкальные позывные, ведущих и собственный сайт.

48

Профессиональный колледж (колледж низшей ступени) – в США – государственный или частный колледж, осуществляющий подготовку младших специалистов по сокращенному двухгодичному (иногда трехгодичному) курсу).

Content

Карен Уайт
Одна среди туманов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Примечания