Сергей Кузнечихин

БЛЮСТИТЕЛЬ

(рассказы, повесть)

Издательский дом «Выбор Сенчина»

© Сергей Кузнечихин, 2017

ISBN 978-5-4485-3844-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В разгар бабьего лета

Бабы курили. Вернее, курила одна Лилька Шабалова, бригадир Граня разводила теплинку из газет, оставшихся после еды, а остальные просто отдыхали. Второй день, как они закончили ремонт путей на длинном болотистом участке. Теперь узкоколейка шла по суходолу. Сразу за линией весело цвел сентябрьский лес, скрашивая тяжелую однообразную работу и придавая коротким перекурам особую мягкость и полную расслабленность.

Лилька нежилась на солнце и любовалась природой. Охапка пыльного, просушенного сена грела спину, румяные, как яблоки, листья осин — глаза и душу, даже бабы из бригады излучали ленивое густое тепло. Далекое голубое небо казалось ей теплым утренним озером, и легкие редкие облака, словно остатки тумана, плавали над водой. Она закрыла глаза, но небо и осинки не пропадали… Месяц назад Лилька возвратилась из бегов и все не могла отогреться после Севера.

— Нет, бабы, куда ни мотайся, а лучше родного дома не найдешь. Лес-то какой, вы только посмотрите, ишь как накрасился. Недаром это время бабьим летом зовут. Вон осинки расфуфырились, каждым листочком трепещут. И мы точно так же, стоит только почувствовать, что завтра облетать начнем, как пускаемся красоту транжирить. Наизнанку выворачиваемся, если снаружи ничего не осталось. Все до грамма последнего. А чего жалеть? Для кого? Для себя, что ли? Сама для себя — что красивая, что облезлая — все своя.

Кто-то из лежащих чихнул, и Лилька резко замолчала, устыдясь своих слов. Граня сидела к ней боком и, покачивая головой, смотрела, как язычки пламени превращают скомканные газеты в черные цветы. Райка Вахрушина, рябая грудастая деваха из вербованных, лежала пластом. Ее рыхлое бескровное лицо лоснилось от испарины.

«И никакого ей дела нет до всей красоты», — подумала Лилька и окликнула:

— Ты, Райк, меня слушай. Живи, пока молодая. Живи и не бойся, а то осмелишься, да поздно будет. Нечего валяться с линялой мордой, вон сиськи так и прут, аж чересседельник трещит. Хватай мужичка, что по нраву, и души в объятьях. Да на сопляков не кидайся, с них толку на грош, и опять же, им мордашку смазливую подавай. А мужик, он понимает, что в темноте мы все красавицы.

Райка молча встала и пошла в сторону; неуверенно ступая, перебралась по бревну на другой берег валовой канавы и легла в кустах малинника.

— Допекла девку, — проворчала Граня, не отрывая взгляда от огня.

— Э-э, Граня, этим разве допечешь. Когда меня допекло, так я не за канаву, я на Север деру дала.

— Вчера после обеда как ушла в лес, так и не вернулась, боюсь, уж не скинула ли.

— Чтобы скинуть, надо заиметь сначала.

— Да вроде как тяжелая ходила.

— Райка, что ли? Да где ей! Просто брюхо распустила — жрать меньше надо, вот и вся тяжесть.

— Может, и так, только, вижу, мается.

— Это разве маета. Помотает на кулак соплей красных, как мы с тобой, тогда и узнает, по чем страдать и чему радоваться.

— А ты меня с собой не равняй. Я сына вырастила, а ты до тридцати пяти яловая ходишь.

— Я и не равняю. А что яловая, так, видно, поздно спохватилась. Тут рада бы в рай, да грехи не пускают.

— Сама виновата.

Лилька не ответила, только глубже затянулась сигаретой и выпустила по-мужски аккуратное кольцо дыма. Да и что было отвечать: сказать Гране, что сын у нее барахло и без зазрения совести гуляет на деньги, которые старуха зарабатывает не лопатой, так ломом, а когда не хватает материнских рублей, норовит поживиться у женщины старше его на пятнадцать лет. Но зачем? Ей, Лильке, от этого легче не станет, а Граня и без ее щипков натерпелась в жизни. И она спросила о другом:

— Правда, что осина, на которой Лева Питерский задушился, засохла?

— Правда, — ответила Граня. — Сама в воскресенье по грибы ходила и видела.

— Может, кто-нибудь корни подрубил?

— А у кого такая надобность?

— Ну мало ли, ведь не может дерево чувствовать?

— Я почем знаю, может или не может, только высохла, и все. Мужик больно хороший был. Сказывают, Тоська на могиле всю ночь выла, а чего выть, когда сама и угробила.

— Вот это любовь! Все бросил ради нее, а когда совсем невмоготу стало, и жизни не пожалел. Как в кино. Наверное, последний мужик от любви повесился. Теперь такие не родятся. — Лилька даже вздохнула.

— Ну ладно, бабоньки, подъем! — скомандовала Граня и принялась затаптывать теплинку.

Из-за поворота показался мастер Витя, которого Лилька успела обозвать Балериной. И кличка сразу прилипла. Когда Витя ходил, его длинные руки неподвижно висели вдоль тела, кисти он держал немного оттянутыми в стороны. Бригаде думалось, что балерины передвигаются именно так. Слишком уж несуразно выглядел он со своей застенчивостью на фоне путейских рабочих, этакой залетной, случайной птицей.

— Вон как свои чипилины передвигает! — сказала Граня, восторгаясь Витиной походкой. — Райку там шумните, он еще вчера обещал наказать ее за то, что после обеда усвистала.

— Ра-айк! Рай, Балерун идет.

Малинник не шевелился. Витя подошел совсем близко. Кричать еще раз было поздно.

— Здравствуй, начальничек! — выскочила вперед Лилька и сделала реверанс.

Слышал мастер или нет, как звали Райку, но хватился сразу. Он попытался нахмуриться, но лицо вместо сурового сделалось смешным. Лилька прыснула.

— Уж не влюбился ли в нее?

Балерина покраснел.

— А-а-а! На воре и шапка горит, — с трудом сдерживая смех, она перешла на серьезный тон: — Правильно, Витя! Девка молодая, здоровая. Это ничего, что рябая — с лица воду не пить. А то, что без института, так оно еще и лучше. Мужик ты слабохарактерный, грамотная тебя быстро оседлает, а эта сама на руках носить будет.

— Прекратите, Шабалова! — всех в бригаде он называл по фамилии и только Граню, чтобы подчеркнуть ее положение, звал Аграфеной Ильиничной.

— Ну заладил: «Шабалова, Шабалова» — как на собрании. Я привыкла, чтобы мужчины меня по имени звали. Ты только послушай, какое оно красивое: ЛИ-ЛИ-Я, цветочек. А то — Шабалова. Нет у тебя подхода к женщинам. Но если хорошо будешь себя вести, за Райку сосватаю. Сам ты все равно не сможешь. Райка не согласится — меня бери. А чего? Неужели откажешься?

— Прекратите! Аграфена Ильинична, где Вахрушина?

— Ага, все-таки Райка нужна. Ну конечно, она помоложе, — Лилька говорила намеренно громко, так, чтобы за канавой было слышно.

— Придет твоя ненаглядная. По делам ушла. По нашим, женским. Райка!

Наконец кусты раздвинулись, и Вахрушина показалась на берегу. Бочком, мелко переступая и останавливаясь, чтобы удержать равновесие, она миновала бревна.

— Что ты как вареная телепаешься, не видишь, жених пришел… — Лилька хотела еще что-то сказать, но так и застыла, показывая рукой на суходол.

По полю к узкоколейке бежали двое мужчин. Один из них прижимал к груди грибную корзинку.

— Что это они? — неуверенно протянула Граня.

Вахрушина остановилась, так и не дойдя до бригады. А мужчины были уже близко. Механика Лукина Граня распознала по маленькому росту и кривым ногам. Второго, с корзинкой, она никак не угадывала. Лукин размахивал руками и что-то кричал на бегу. Слов было не разобрать, но бабы почувствовали неладное.

Райка так и продолжала стоять поодаль от всех. Почти у самой линии незнакомый запнулся, он падал, заплетаясь ногами и сильно кренясь вперед. И рухнул бы с размаху на корзину, но Лукин успел схватить его за рубаху. Полетели пуговицы, затрещала материя. Большое падающее тело дернуло Лукина, и он, не устояв, плашмя ударился о землю. Но товарищ его не упал, сделав по инерции несколько шагов, он остановился и осторожно опустил корзинку… Рубаха с вырванными пуговицами открывала широкую грудь в мокрых, скрученных в кольца волосах. Губы на красном потном лице казались белыми.

— Лахудры! Всех передавлю! — захрипел щупленький, перепачканный в земле Лукин.

Бабы не понимали, чем они виноваты перед этим маленьким, страшным человеком, но жались друг к другу, сбиваясь в кучу, и испуганно ждали.

— Все ваше отродье переведу!

Лильку подтолкнули в спину, и, еще не зная зачем, она ватно шагнула вперед, но, оказавшись одна, почувствовала не страх, а, наоборот, — свободу, словно до этого ее кто-то крепко держал за руки и теперь отпустил. Она смело прошла мимо Лукина и заглянула в корзинку.

Там был ребенок.

Он лежал бочком на грибах. Его розовую головку опутывали редкие волосики, а на спине, словно родимое пятно, темнела прилипшая шляпка подберезовика.

Или механик перестал кричать, или она на время оглохла, но образовалась такая тишина…

Лилька медленно повернулась и пошла на бригаду.

Сделала несколько шагов. Остановилась и долго смотрела на баб, переводя взгляд с одной на другую, стараясь отыскать что-то нужное, очень нужное для себя. Она по очереди вглядывалась в них, растерянных и недоуменных, задерживаясь на ком-нибудь, возвращаясь назад, как бы сравнивая, но так ничего и не нашла. Отвела взгляд в сторону. Скользнула по красному лицу мужчины. Уперлась в одинокую нечеткую фигуру Райки. И услышала свой страшный крик.

Она подбиралась крадучись, стараясь ступать на шпалы, чтобы не шуршать галькой. Вахрушина стала медленно пятиться. Лилька насторожилась, готовая в любой момент к рывку. А когда Райка запнулась и упала, она вспомнила трусливый детский прием, где падают и кричат: «Лежачего не бьют». И вдруг она услышала за спиной топот ног — это бежала вся бригада…

Витя Балерина смотрел на кучу женских тел и не знал, что ему делать. От страха он что есть силы сжал веки, а потом и совсем отвернулся.

Первым опомнился напарник Лукина.

— Так и убить могут, — тихо сказал он и шагнул к свалке.

Большая часть ударов не доставала до Вахрушиной. Их принимали те, что были ближе к ней. Лилька чувствовала, как тянет кожу возле глаза. Ей было все равно, с чьим локтем она столкнулась, но распухший глаз не давал злости погаснуть. Ей хотелось мстить за этот синяк, за прежние, за которые отомстить не удалось, за исковерканную жизнь — во всем сейчас была виновата Райка. И с каким-то наслаждением месили острые кулачки мягкое, как тесто, тело.

Мужчины хватали взбесившихся баб и оттаскивали к канаве. И стоило отпустить вроде притихшую воительницу и отойти от нее, как та снова лезла в свалку.

— Прекратите это безобразие! Шабалова, как вам не стыдно? Это хулиганство! Самосуд! Вы ответите! — пытался уговаривать Витя. — Ну прекратите же!

Наконец он нашел слушателя. Из свалки выдавили Граню.

— Аграфена Ильинична, вам-то как не стыдно? Вы должны повлиять на них, как бригадир, как ветеран труда.

Тяжелым дыханием Граня сдувала волосы с разгоряченного лба.

— Уйди, сосунок, не суйся в чужие дела.

Но в кучу не полезла. Увидев пустые попытки мужиков растащить драку, Граня сплюнула густую слюну и охрипшим голосом крикнула:

— Стойте! — А потом, словно по инерции, шепотом: — Стойте, бабы.

И скорее всего, не крик, а шепот перехватил занесенные для ударов руки.

Расходились молча и не оглядываясь.

На рельсах остались Лилька Шабалова и Райка.

Лилька тянула ее за волосы, пытаясь заглянуть в лицо.

— Дай в глаза твои плюну, чтобы сгнили они, бесстыжие, — шипела она.

Мужчина поднял Лильку и повел, придерживая за плечи. Она не сопротивлялась.

Вахрушина лежала неподвижно. Ее растрепанные волосы шевелились от ветра, из-под задранного платья торчали грязные, в кровоподтеках толстые ноги и неряшливо выглядывали розовые трусы.

— Убили! — раздался удивленно-испуганный голос.

— Воды, — приказал побледневший Лукин.

Кто-то побежал на канаву. Лукин опустился возле Райки, брезгливо одернул подол и попытался повернуть ее лицом вверх. Подошла Граня.

— Вставай, будя дурочку валять.

Райка пошевелилась, затем приподнялась над землей и подобрала колени. Некоторое время она оставалась на четвереньках, опасаясь подняться. Потом, видно, поняла, что бить ее больше не будут, и попробовала встать, но локти ослабли, и она ткнулась головой вниз.

Лукин и Граня с трудом подняли ее и отвели на клетку шпал в сторону от бригады.

— Витя, мы побудем здесь, — продолжал командовать механик. — Мало ли что стрясется, а ты беги на разъезд и вызывай дрезину с врачом и милиционером, ребенок еще живой, может, удастся помочь, так что — побыстрее.

И снова раздался Лилькин вопль:

— Стерва! Кошка толстомясая! На кого руку подняла, на ребеночка!

Она попробовала вырваться, но мужчина крепко держал ее. Тогда, изогнувшись, Лилька укусила его за палец. Мужчина ойкнул и отпустил. Оттолкнув пытавшегося помешать ей Балерину, она вцепилась в Райкину грудь. На пыльной кофте появилось темное мокрое пятно.

— Змея, вон молочище так и прет…

Лукин схватил ее за руку и ударил по щеке. Лилька тупо посмотрела на него, потом закрыла лицо и, покачиваясь, пошла, около канавы она медленно осела.

Совсем рядом безумствовали краски сентябрьского леса, и ей показалось, что среди нарядных деревьев мелькнула высохшая осина, на которой повесился из-за любви очень хороший человек.

1976

Единственный поцелуй

Оля, а точнее уже Ольга Степановна, приехала на место работы за неделю до своего первого учебного года, надо было появиться раньше, но мама отстояла ее право на заслуженный и, главное, необходимый отдых. Мама — человек. Мама понимала, что не институт, не экзамены взвинтили ее нервы, — совсем другое, о чем отцу догадываться некогда. Что взять с мужчины. Все они — слепцы, эгоисты, дутые индюки. Но теперь, слава богу, всё позади. Никого ей не нужно. Пусть кто лезет из кожи, чтобы сделать карьеру — ей безразлично. Она будет преподавать в обыкновенном рабочем поселке. Только перед этим ей нужно было отдохнуть, успокоиться, забыть о последней кошмарной зиме. И море помогло. «Солнце выжгло боль, а волны зализали раны», — шепнула мама. Отец же посмотрел на нее и даже не смог острить: «Ну и ну! Хороша!» На большее его не хватило. Оля и сама себе уже нравилась. Особенно волосы. Казалось, они не выгорели, а впитали солнце и теперь светятся. Разве она похожа на ту, которую не любят?

Конечно нет. Уже на вокзале парень, совсем еще юненький, уговаривал ее сесть на мотоцикл. И директор школы был подозрительно заботлив, может, конечно, она вообразила бог знает что, но перед какой-нибудь дурнушкой он бы не стал рассыпаться — это уж точно. А на другой день ее провожал из кино остроумный и красивый молодой человек.

Она сразу подумала, что и он попал в поселок по распределению, правда, ошибалась. Оказалось, он здесь вырос, по направлению предприятия окончил институт, отработал два года и уезжать не планирует, разве что лет через десять. Они шли по центральной улице на виду у фланирующей молодежи, и ей нравилось, что кавалер не суетится, не останавливается возле каждого встречного похвастаться красивой девушкой, но и не столбенеет от напряжения. Современный, уверенный в себе парень. У дверей дома приезжих, куда ее поселили на первое время, они постояли минут десять, не больше. Он сказал, что первого сентября у его приятеля день рождения, именно первого, а значит, их праздник совпадает с ее. И она пообещала прийти.

Он не поинтересовался ее именем и своего не назвал и ушел, пожалуй, слишком быстро. Но и в этом Оля отыскала добрые приметы — значит, не торопится, значит, серьезные виды. Она подошла к зеркалу и долго расчесывала волосы. Ей было хорошо. Хотелось, чтоб запел соловей, прямо в скверике, ведь здесь же почти деревня. Но было тихо. Она открыла окно. Узенькое облачко делило пополам большую белую луну, и можно было предположить, что нижний полукруг отражается в воде высокогорного озера. Оля даже представила, как она поднимается к этому озеру. Разумеется, не одна.

До первого сентября они встретились еще раз. Молодого человека звали Василием, и не просто Василием, а Василием Васильевичем, и в довершение — Васильевым, так же как и отца — директора предприятия. А сам он работает пока начальником участка, причем самого отдаленного и трудного, поэтому пропадает там с утра до ночи. Василий много рассказывал о своем участке, и, странно, Оле было совсем не скучно слушать про его слесарей и трактористов.

Не задержалось и первое сентября. Платье, приготовленное с вечера, оказалось не тем, что нужно. К чему женщине со светящимися волосами глупая официальность. И снова перетряхивание чемоданов, полный рот воды, скрип утюга и ежеминутные взгляды на будильник. А потом утренняя, неожиданно людная улица. И все с цветами. Она еще ни разу не видела одновременно так много букетов в руках прохожих. Всеобщий праздник среди недели. Целый рабочий день среди цветов и детей в нарядной новенькой форме. Торжественная линейка во дворе. Детский духовой оркестр, где ударник росточком не выше барабана. Речь директора и трогательные слова поселковой пенсионерки. Оля чуть не прослезилась и в первый раз подумала с любовью о будущей работе. Цветы, смех, возбужденные детские голоса и собственное смутное и непонятное волнение — казалось, что это не на один день. Когда вышла с урока, совершенно не помнила, о чем говорила, как рассказывала, но, наверное, интересно, потому что в классе держалась тишина. Дома она взглянула на стул, заваленный одеждой, присела на кровать и, раскачиваясь на панцирной сетке, запела:

В первый погожий сентябрьский денек

Робко входил я под светлые своды,

Первый учитель и первый урок —

Так начинаются школьные годы…

И радостно было удивляться, что не забыла слова песни до самой последней строчки, и вспоминать утреннее обилие цветов, и думать, что праздник на сегодня еще не кончился. И не терпелось до вечера, хотелось, чтобы Василий пришел сейчас же, сию минуту. Но когда он постучался, Оля спала. Испуганно соскочив с кровати, она закричала:

— Подождите! Не входите!

Подбежала к зеркалу и принялась массировать лицо, измятое дневным сном. Все боялась, что он увидит ее такой растрепой. Но Василий терпеливо топтался в коридоре. Оля немного успокоилась и почему-то твердо уверовала, что он будет стоять за дверью сколько ей заблагорассудится. Она привела себя в порядок, убрала от посторонних глаз разбросанные вещи и только тогда разрешила войти, приготовив заранее улыбку — в награду за терпение.

— Я, в принципе, готова. Только я без подарка. Как ты считаешь, здесь можно что-нибудь для него купить?

— Думаешь, я бываю в здешних магазинах? А о подарке не беспокойтесь, он уже вручен. Ждут только нас.

— Слушай, а народу много будет?

— Нет. Муж и жена, Женя и Валера, притом Валера — это жена, мои одноклассники, работают врачами.

— Вот и буду я лишним человеком на вечере воспоминаний.

— Какие воспоминания, когда мы встречаемся по два раза в день, а то и чаще. Они здесь рядышком живут.

— Здесь у вас все рядышком, — и, чтобы не обидеть, Оля добавила: — И мне это нравится.

В коридоре он взял Олю под руку. Из своей комнаты выглянула хозяйка тетя Лиза. Оля попыталась отстраниться, но крепкая рука не отпускала. Василий поздоровался и спросил о каком-то Славке, очевидно, сыне. Она принялась рассказывать, а Оля стояла под руку с парнем и, чтобы скрыть смущение, старательно улыбалась. Ладонь у Василия была теплая, но не потная. А тетя Лиза поочередно заглядывала им в лица, все рассказывала и рассказывала о своем Славике, и Оля удивлялась выдержке Василия.

Их, конечно, ждали, но стол был еще не накрыт. Легко и как-то сразу Оля подключилась к приготовлению ужина. Помог, конечно, веселый, даже несколько мужской характер Валерии (угадали же родители с именем), но и сама Оля в этот вечер была способна на чудеса, все ей удавалось.

Они рассаживались, когда появился еще один гость, ввалился с хохотом и выкриками, долго тискал в объятиях сначала именинника, потом его жену, потом Василия и даже Олю облапил, но тут же наигранно отстранился и потребовал, чтобы его немедленно представили, потому как незнакомых девушек он стесняется. Смеялась и без того смешливая Валерия, смеялся ее муж, да и Василий смотрел весело. Что же оставалось Оле…

Гостя звали Володькой. Еще один одноклассник. И прибыл он чуть ли не с вокзала, домой только поздороваться заскочил. Приехал на неделю-полторы заготовить клюквы. Специально для Оли он вспомнил, как лихо они играли в футбол, все трое в нападении.

Компания Оле нравилась. Парни как на подбор и разные: Василий мужественный, Женя интеллигентный и бесшабашный Володька. Напрасными оказались и опасения, что праздник закончится вечером воспоминаний. Оле даже показалось, что эти веселые и добрые люди собрались не на день рождения друга, а ради нее. Ради нее готовили щедрый стол, ради нее избегали нудных разговоров, ради нее играла музыка, и все три кавалера оказались изумительными танцорами, особенно Володька со своими бесконечными и все равно неожиданными импровизациями. Конечно, и Валерию не забывали, но спешили пригласить все-таки Олю. Она видела, как парни хитрят и стараются опередить друг друга, и удивлялась, почему не обижается Василий.

Когда начало темнеть, всем захотелось на улицу. И тут Володька вспомнил:

— Представляешь, кого я встретил в подъезде? Сему Ворона.

— Своевременная встреча, — кисло заметил Василий.

— Я вам покажу, вы у меня докаркаете!

— Не беспокойся, женушка, мальчики шутят, всё не могут смириться с фактом, что ты из нас троих выбрала меня.

— Нет, правда, захожу в подъезд, смотрю, стоит кто-то, приглядываюсь — Сема.

— Володька, сейчас заработаешь. Ты же знаешь, что я суеверная.

— Я не виноват, если он встретился.

— А в чем дело? — спросила Оля.

Она не могла понять — или это накатанный в старой компании розыгрыш, или бесцеремонный Володька взаправду чем-то напугал хозяйку, и, если это так, она была готова быстренько все уладить. Оля чувствовала, что у нее получится. Валерия молчала.

— Женя, в чем дело? — повысила она голос. — Кто такой Воронов?

— Голубев он, Оленька, — засмеялся Женя. — Вороном его в народе прозвали. Кстати, уникальная личность.

— Нашел уникума, — недобро усмехнулась жена.

— Да брось ты, Валерка. Эй, обормот, скажи ей, что ты пошутил, а то она боится остаться вдовой.

— Честное слово, встретил.

Теперь уже засмеялся Василий.

— Вовочка — человек принципиальный, если сказал, то будет стоять на своем до конца. Ладно вам, пойдемте гулять, — он взял Валерию за руку и повел к двери.

— Так, значит, о Вороне, — продолжал Женя, пропуская вперед жену и приятелей. — Сема был нашим одноклассником, правда, у меня есть брат на четыре года старше и он тоже учился с Семой в первом классе.

— Как это? Четыре года в первом классе?

— Четыре с половиной. После нас он просидел еще полгода и бросил, посчитал, что образования ему достаточно. Но главное в другом, и это тебе, как математику, должно быть интересно. Представляешь, человек, не осиливший первого класса, обладает уникальной памятью. У нас в поселке около четырех тысяч человек, и Сема держит в голове все даты, связанные со смертями. Хоронят, и он тут как тут, потом заявляется на девятый день, потом на сороковой, потом на годовщину. При этом никогда не ошибается и ни о ком не забывает. Словно журнал у себя ведет.

— Так он, наверное, того, — Оля покрутила пальцем у виска.

— Разумеется, патология, но ведь какую память нужно иметь.

— Страшно все это.

На самом деле ей было нисколечко не страшно. Она даже не совсем поняла, о чем рассказывал Женя.

Валерия с парнями ушла далеко вперед. А ведь только что слышался их смех. Оле тоже хотелось туда. «Догоняй!» — крикнула она и, не раздумывая, сбросила туфли. Дощатые тротуары приятно холодили ноги. Женя сразу отстал. Да если бы и захотел, все равно не догнал бы. Она не бежала, она плыла по воздуху, едва касаясь упругих досок, до того легким было тело. Даже дыхание не участилось.

— Споемте, ребята!

— Подожди, где твои туфли? — испугался Василий.

— Ерунда, Женя принесет, — она приобняла Валерию, давая понять, что опасаться нечего. — Ну, Вася, запевай: «Лыжи у печки стоят». Неужели не знаете? Володька, и ты не знаешь?

— А завтра в учительской будут говорить, как Ольга Степановна горланила песни на весь поселок, — попробовал урезонить Василий.

— Да ну вас, — обиделась Оля.

Подошел Женя. Держась за локоть Василия, Оля принялась обуваться. Она слышала, как под ее пальцами вздрагивают мускулы, и воспринимала это за самое красноречивое проявление нежности.

— А вот и Сема собственной персоной. Сейчас мы и узнаем, что он делал в твоем подъезде.

— Не трогай, Володька, пусть себе идет, — сказал Василий.

— Но Женька не верит. Эй, Семен, подожди.

По другую сторону дороги остановился высокий парень.

— Пойдем, Володя, мне хочется на него посмотреть.

Оля первая выбежала на дорогу. Ее сразу же догнал Володька. За ними нехотя спустился с тротуара Василий. Сутулый парень в коротких и широких брюках, из которых торчали голые щиколотки, жался к забору и шмыгал носом.

— Он плачет, — шепнула Оля.

— Не связывайтесь с ним.

— Может, ему нужно помочь? Спроси, Володя.

— Семен, кто тебя обидел?

— Никто его не обижал. Пойдемте отсюда.

Сема заплакал громче. Оля подошла ближе. Лицо у него было бледное, над проваленными щеками выпирали скулы, а из-под реденьких светлых кудряшек торчали толстые, как оладьи, уши.

— Ну, что же ты, миленький, плачешь?

Он ничего не ответил, только зажмурился и задергал кадыком. И тогда Оля обняла его за шею и крепко поцеловала.

— Успокойся, никто тебе ничего не сделает.

Уже с дороги, держа под руки парней, она оглянулась. Сема стоял на самом краю тротуара и, приоткрыв рот, смотрел на нее.

— Перестал плакать, вот и молодец. Все будет хорошо.

Ее голос звучал ободряюще. Если она сказала, значит, действительно, все должно быть хорошо. Такою она себе нравилась. Оказывалось, можно и день отработать с радостью, и с первой же встречи стать душой компании, и остановить слезы незнакомого бедняги. Василий хмурился, но Оля не обращала внимания.

— Так и не спросили, что он делал в подъезде, — спохватился Володька.

— Да перестань ты. Надоело. Заладил, как попугай, — не сдержался Василий.

— Хватит вам, петушки, пойдемте-ка лучше к нам, сядем за столик и продолжим нашу операцию.

И Оля радостно поддержала новую подругу. Ей уже наскучила улица. Хотелось, чтобы ярко горел свет. Снова хотелось танцевать. А Василий отнекивался, пенял на завтрашний день, якобы тяжелый, предлагал идти без него. Его уговаривали. Оля старалась пуще всех. Идти без него ей казалось легкомысленным, хотя в шутку она и грозила отправиться с Володькой, который сможет донести ее на руках до самого дома. Но стоило им остаться вдвоем, и Оля сразу забыла о танцах. Вдвоем было тоже хорошо. А если Василий молчал всю дорогу — так сколько можно говорить. Можно просто держать его под руку, смотреть на небо, усыпанное звездами, и не бояться, что споткнешься.

Утром Оля увидела огромный бордовый георгин. Он лежал на подушке рядом с ее лицом. До него можно было дотронуться губами. На одеяле лежал второй, тоже огромный, но белый. Она вскочила — цветы были и на полу, и на подоконнике, а одна сиреневая астра прислонилась к стеклу между рамами. Она кинулась их подбирать. В комнате не оказалось не то чтобы вазы, но даже пустой банки. Радуясь своей сообразительности, Оля вывалила в две тарелки привезенное из дома варенье. «Васенька, Василек», — напевала она. Все это никак не вязалось с его солидным и степенным видом и потому было еще дороже. Тупой нож с трудом перепилил длинные стебли. Тяжелые шапки георгинов норовили опрокинуть банку. Да и сколько их удалось поставить — третью, четвертую часть? Но не бросать же другие на столе? Хорошо еще в первый день она догадалась купить таз.

Каждую переменку Оля спешила в учительскую к телефону. Василий мог позвонить. Она бы и сама попробовала дозвониться до его участка, если бы знала, как это делается. Участок наверняка имел название, а она знала о нем только то, что он самый отдаленный и трудный. Василий не звонил. Телефон вообще молчал весь день, словно отключенный. Олю так и подмывало поднять трубку, но в учительской постоянно кто-то находился. Оставалось ждать конца уроков. Ждать, когда Василий вернется с работы.

На дорогу из школы Оля потратила не больше десяти минут, даже в столовую не зашла, боялась пропустить звонок. Едва завидев тетю Лизу, не вытерпела:

— Не звонили мне?

— Здоровкаться сначала надо.

Тон ее голоса и поджатые губы обескуражили Олю. Она не чувствовала за собой вины. Оля не стала допытываться о причинах плохого настроения у старой женщины и отправилась к себе.

— Не знаю, как тебя по батюшке, но предупреждаю: если не образумишь своих кавалеров, я буду жаловаться.

— Каких кавалеров и при чем здесь множественное число?

— А при том, что все клумбы в палисаднике ухайдакали.

— Я-то здесь при чем? — засмеялась Оля.

— Смейся, смейся…

Оля не стала оправдываться и на ворчание не оборачивалась. Закрыв за собой дверь, она выглянула в окно. По садику и впрямь словно Мамай прошел. И следы вели к ней. Впору было рассердиться на Василия, но ничего, кроме признательности, она не испытывала. Пусть он сделал глупость, пусть ворчит хозяйка, зато для Оли открылся совсем другой человек. Конечно, ей нравился и прежний Василий, но этот новый был роднее. Она уткнулась лицом в цветы и засмеялась. До слез было тоже не далеко, но и слезы оказались бы в радость.

Только выходить из комнаты и встречаться с хозяйкой Оля не осмеливалась. Она прождала до вечера, но Василий так и не позвонил. Мог задержаться на работе. Мог сломаться мотовоз. Мог произойти несчастный случай, могла тетя Лиза не позвать ее к телефону. Нужно было просмотреть планы занятий, а она все гадала: что могло случиться? За полчаса до последнего сеанса она оделась и пошла в клуб. Но никого не встретила. Лишь возвращаясь, увидела дурачка, любителя поминок.

Ночью ее разбудил скрип форточки и возня под окном. Оля вскочила с кровати и наступила на что-то холодное и влажное. Вскрикнув, она побежала к выключателю. В комнате снова валялись цветы. Один она раздавила ногой. Оля прислушалась. Было тихо. Она выключила свет и выглянула в окно. Никого не увидела. Накинув халат, она вышла на улицу и позвала. Василий не откликнулся.

На тополях тихо шелестели еще не пожелтевшие листья. Ежась от ночной свежести, она присела на скамейку. Зачем ему прятаться — она не понимала…

На уроке у восьмиклассников появился еще один букет. Рука, дотянувшаяся до подоконника, сразу исчезла, но мальчишки с крайнего ряда все увидели и закричали: «Это Сема Ворон. Это Сема Ворон принес…»

Ну, конечно, разве стал бы Василий топтать клумбы под ее окнами, он бы догадался, где нарвать цветов для девушки. В классе перешептывались. До конца урока оставалось полчаса, а впору было распустить всех и выплакаться. Пока Оля не догадалась отправить старосту в коридор, чтобы поставил там цветы, шум в классе не утихал.

Выйдя из школы, она сразу увидела Сему Ворона. Он шел по другую сторону улицы и подглядывал за ней. Не раздумывая, Оля пересекла дорогу. Она боялась, что он убежит, но парень, как и в первую встречу, прижался к забору и ждал.

Оля понимала, что нужно говорить как можно ласковее, пытаться взять его добротой, но слова срывались резко и отрывисто:

— Ты зачем это делаешь?

— Я люблю тебя.

Оля не сразу нашла, что ответить.

— А зачем цветы?

— Они красивые и ты красивая.

— Господи! — Оля не заметила, как перешла на крик. — Зачем же клумбы топтать?

— Я люблю тебя.

— Заладил. Ты можешь понять, что я люблю другого. Другого, понятно?

— Я люблю тебя, — еще раз повторил он.

— Перестань!..

Уже приготовились, уже вертелись на языке оскорбления и угрозы, но Оля испугалась своего же голоса. Получалось, что среди бела дня, на центральной улице она закатывает истерику слабоумному парню — так кто же из них душевнобольной?

— Не надо, слышишь меня, не надо больше приносить цветов, — прошептала она и скорее, скорее подальше от него.

Утром Оля боялась открыть глаза. Перед сном она несколько раз проверила, закрыта ли форточка и заперта ли дверь. И все равно боялась увидеть цветы. Прежние она выкинула на помойку, а варенье из тарелок перелила обратно в банку. В комнате цветов не было. Они лежали на лавочке возле входа.

На первом же уроке Оля услышала сдавленное хихиканье. Оно гасло на одном ряду и тут же вспыхивало на другом. На следующем уроке все повторилось. Хихикали даже сопливые пятиклашки, стоило ей повернуться к доске. Оля резко оглядывалась, и становилось тихо. И тогда она всерьез подумала: уж не слуховые ли галлюцинации привязались к ней. На перемене она явственно услышала, как тоненький голосишко за ее спиной мурлыкал: «Ты не вейся, черный ворон…». Оля не сомневалась, что песня адресована ей. Певец мог бы и не прятаться. Она все равно ничего бы не сказала.

Василий пропал. Не звонил, не заходил. День, второй, третий. Собственно, его и не связывали никакие обязательства перед ней. Но ведь на улице-то он мог встретиться. Хотя бы поздороваться, на большее Оля уже не претендовала. Так нет же, словно прятался.

Неизвестность, недосказанность мучили ее. А звонить самой, просить у матери позвать его к телефону — а вдруг мать станет допытываться: кто она, что ей нужно от сына, давно ли знакомы — мало ли что могло ее заинтересовать.

И Оля пошла к вокзалу, куда узкоколеечная «мотаня» привозила рабочих с отдаленных участков.

В составе было четыре зеленых вагончика. Пока ее взгляд метался от одной двери к другой, узкий перрончик заполнился народом. Она почувствовала, что за спиной кто-то стоит и смотрит на нее. Стоит совсем рядом, может быть, в метре, самое большее в двух. Толпа на перроне заметно поредела, но Василия не было видно. А именно сейчас он смог бы помочь. Неужели ему трудно отпугнуть этого дурачка. Не устраивать же ей новую сцену? Перрон уже просматривался насквозь. На ее плечо легла рука. Оля резко повернулась и увидела Володьку.

— Привет, что ты здесь делаешь?

— Ох! — руки у нее опустились, она не могла выговорить ни слова.

— Что с тобой? — забеспокоился Володька.

— Ну ты меня и напугал.

— Неужели я такой страшный?

Володька явно кокетничал. Вид у него был бравый. Штормовка, плотно сидящая на широких плечах, и высокие болотные сапоги четко очерчивали клинообразную фигуру.

— Хочешь клюковки?

— Нет, спасибо. Я Василия жду.

— Так он сегодня никуда не ездил. У них в конторе какое-то важное совещание.

— Мне очень нужно с ним поговорить. Ты не можешь его вызвать?

— Понятно. Смогу, если надо. Только не знаю, зачем все это.

— Мало ли зачем.

А Сема, наверное, давно таился поблизости. Стоило народу рассосаться, и замаячила его сутулая фигура. «Пусть видит, может, испугается и отстанет», — решила Оля и взяла Володьку под руку. Володька в этой роли выглядел куда внушительнее Василия. Но Сема не отстал. А потом и Володька заметил его.

— Эй, Семен, а ну иди сюда!

Сема остановился, но не подходил.

— Иди, клюковки дам, — и уже обращаясь к Оле, пояснил: — Чудак не понимает, что хлеб за брюхом не ходит.

— Пойдем быстрее, — попросила Оля.

Она поняла, что Володька ни о чем не знает, а значит, и Василий мог не знать. И тут же поймала себя на мысли, что боится, как бы не узнали, будто и впрямь перед кем-то виновата.

Володька повесил рюкзак на забор, развязал узел и достал пригоршню клюквы. Сема поверил, что над ним не смеются. Оля спряталась за Володькину спину и отвернулась.

— Ешь, Семен, больше витаминов и будешь таким же здоровым, как я, — вразумлял Володька до смешного серьезным голосом. — Бери, не стесняйся. Да что ты в руках мусолишь, сыпь в карман. Вот и молодец, а теперь еще горсть. С этой горстью Сема и подошел к Оле. Она смотрела на горку упругих белобоких ягод, которые так не вязались с обкусанными грязными ногтями, и пятилась от Семы.

— Возьми, не бойся, — говорил Сема и тянул к ней руки.

— Ай да Семен! Ай да молодец. Вот это я понимаю, джентльмен!

— Возьми, они вкусные, — Сема зашмыгал носом.

Так ничего и не сказав, Оля повернулась и пошла, почти побежала.

Володька догнал ее только на перекрестке.

— Зачем ты его подозвал?

— Ягод что ли жалко? Зря ты его обидела.

— Обидела! Да он со второго числа мне проходу не дает. Я уже не знаю, куда прятаться от него. Вся школа смеется.

— А Васька что?

— Вот я и хочу его увидеть, может, подскажет, как быть.

— И только-то?! А я думал — у вас более тесные отношения.

В другой бы раз Оля оскорбилась, а здесь пропустила мимо ушей, не хватало еще с Володькой поссориться…

Заверения, будто мать Василия очень простая женщина, ее не убедили. Заходить в дом она отказалась. Единственное — попросила не засиживаться.

Володька убежал, а Оля осталась у калитки. Мимо прошла женщина и внимательно посмотрела на нее. Может быть, родительница? Оля с тоской ждала, когда она оглянется. Не оглянулась. Но легче не стало. Чтобы не привлекать внимания, она прошла немного вперед. Встретились две девочки. Засмущались и, непонятно зачем, поздоровались. Она еще не запомнила в лицо своих учеников, но девочки по возрасту могли ими оказаться. Оля стала успокаивать себя, пробовала подсмеиваться и делить улицы поселка на те, по которым имеет право гулять, и на запретные… А потом увидела, как в окне самого «запретного» дома отодвинулась занавеска, и разом забыла о своей иронии. Она чуть не убежала, не дождавшись. И убежала бы, но на крыльце появился Володька. Один, без Василия.

— Полчаса назад уехал за грибами.

— Как уехал? Что же делать?

Конечно, не у Володьки она спрашивала. И не у себя. Да и у Василия, окажись он дома, не спросила бы. Еще неизвестно, кто подглядывал в окно — его мама, «очень простая женщина», или он сам. Досадно было, что вынесла столько заведомо напрасных унижений и страха.

— Скажи мне, что конкретно ты собиралась попросить у Васьки?

— Ничего я не собиралась просить. Отстань от меня.

— Зря ты, Васька в таких делах — плохой помощник, он же пай-мальчик. Хочешь, я поговорю с Вороном по-мужски, и у тебя восстановится спокойная жизнь.

— Я уже пробовала говорить.

— Ты — одно дело, я — другое.

— Глупости.

Она прибавила шагу. Ей стало скучно. Спорить, доказывать что-либо уже не было сил.

— Оленька, оглянись, он идет за нами.

— Я знаю.

— Может, все-таки поговорить?

Она уже собиралась прогнать Володьку. Подыскивала слова подоходчивее. Остановилась, давая понять, что провожание закончено. Взгляд ее скользнул по палисаднику. Все цветы в нем были поломаны. Оля и не подумала, что это мог сделать кто-то другой. Она схватила Володьку за борт штормовки и, заглядывая в лицо, зачастила:

— Поговори, Володь! Поговори, чтобы он и думать обо мне забыл. Надоело, если бы ты знал, как мне это надоело!

— Все ясно. Будет исполнено и доложено. А насчет клюковки как, может, заскочим к тебе и отсыпем витаминчиков?

— Не хочу я никаких витаминов и вообще…

— Понятно. Тебе охота побыть одной.

— Вот видишь, какой ты догадливый.

Оля измученно улыбнулась ему вслед. Вот уж от кого не ждала сообразительности. Забираться в комнату не хотелось. Она свернула к узкоколейке и долго бродила вдоль путей.

В дом приезжих Оля возвратилась в сумерках. Едва она успела переодеться, как в дверях выросла тетя Лиза. Оля не столько испугалась неожиданного появления, сколько удивилась тому, что не услышала шагов. Тетя Лиза, отогнув угол тюфяка, села и принялась рассказывать о семье Голубевых. Оля не сразу поняла, при чем здесь какие-то Голубевы, и только при упоминании о Вороне вспомнила фамилию Семы. Не спрашивая, хотят ее слушать или нет, тетя Лиза выкладывала, что отец у Семы пьяница, а все шестеро детей непутевые: старшие — моряки, хоть и офицеры, да пьяницы, и тот, что перед Семкой, — шпана шпаной, а вовсе не геолог, а если и геолог, так тоже гордиться нечем, видала она геологов… И сестры недалеко ушли — одна в девках до двадцати семи лет ходит, а вторая, хоть и выскочила, да все равно мужик на сторону бегает…

Говорила она не спеша и после каждой порции грязи заверяла, что это каждый может подтвердить, даже сама Васильева Анна Николаевна.

Еще до прихода тети Лизы Оля собралась умываться и всю бесконечную историю выслушала, стоя в трех шагах от двери с полотенцем в руках. У нее затекли ноги, но она не садилась, надеясь, что ее все-таки поймут и оставят в покое. Но тетя Лиза все токовала и токовала.

Избавил Олю от нее неожиданный приход Володьки. На удивление хозяйка ни словом не заикнулась о столь позднем визите, сразу же поднялась, но на пороге все-таки не выдержала и, словно только вспомнила, рассказала, что у бухгалтера поломали все цветы и он собирается жаловаться участковому.

— Задание выполнено! — отрапортовал Володька. — А посему предлагается отпраздновать.

Оля увидела отдутый карман пиджака и покачала головой:

— Не надо, Володя, я спать хочу.

— В наши годы вредно спать много.

— Честное слово, не до этого мне сейчас, да и рискованно пить вино с красивым мужчиной, — отважилась она пококетничать на прощанье.

Володька подошел к ней, отобрал полотенце и аккуратно повесил на спинку кровати, потом подвел Олю к столу и усадил. Оля не противилась, но стоило ему отпустить, она поднялась и снова забрала полотенце. Володька попробовал еще раз отнять его. Оля не отдавала. Постепенно володькины ладони перебрались на ее плечи. Все это Оля воспринимала, как баловство, пока не обратила внимания на неожиданную тишину. Очень уж сосредоточенно молчал разговорчивый Володька. Удивление сразу же сменилось испугом.

— Уходи! Сейчас же уходи!

— Ты что, серьезно?

— Уходи, или я закричу.

— Глупо, Оленька. Неужели я хуже его?

— Кого?

— Дурачка, которого ты каждое утро выпроваживаешь через окно.

— Что ты сказал?

— А ты надеялась, что все останется в тайне? Плохо ты знаешь наш поселок. Да тетя Лиза на другой же день растрезвонила.

— Тетя Лиза?

— Не я же.

— Пойдем к ней.

— Ты что, с ума сошла?

Оля выбежала в коридор. Дверь хозяйкиной комнаты была заперта.

— Откройте! — крикнула Оля и еще раз толкнулась плечом.

— Сплю я, голубушка, расхворалась что-то.

— Откройте, мне надо что-то спросить.

— Ну, говори, — едва донеслось из комнаты.

Только теперь Оля обратила внимание, что дверь окрашена в бледно-розовый цвет и сильно захватана возле ручки, хоть отпечатки пальцев снимай. Она стояла тихо. Из комнаты не прослушивалось ни звука. Очевидно, хозяйка затаилась и тоже слушала. А может, и другие постояльцы навострили уши, приникли к своим розовым дверям и ждали, когда она во весь голос начнет повторять дикую сплетню.

Когда Оля возвратилась к себе, Володьки уже не было, успел убежать. В который раз она взяла полотенце, но из комнаты так и не вышла. Сначала постояла у порога, потом прилегла и закрыла глаза. На второй разговор с хозяйкой сил не осталось. Проще было внушить себе, что сплетню выдумал Володька, впрочем, и от этого легче не становилось. Какая разница — кто?! Но про Сему Володька наверняка узнал до их встречи и догадался же подозвать, клюковкой угостить, зря, мол, обидела…

Рано утром в комнату постучали, и мужской голос велел подойти к телефону.

— Это я, Василий, — прохрипело словно по междугороднему. Оля молчала. Заснула она только под утро, поверх одеяла, в халате и теперь стояла разбитая и безразличная ко всему.

— Ты меня слышишь?

— Да.

— Мне мама сказала, что ты приходила. Но я засиделся у Женьки, и вчера звонить было поздно.

— Много грибов набрали?

— Каких грибов?

— За которыми ты ездил.

— Я же сказал, что сидел у Женьки, а не за грибами ездил.

— Значит, меня обманули. Кстати, понравилась я твоей мамочке?

— При чем здесь она? Зачем ты приходила?

— А что, нельзя было?

— Почему же, только зачем?

— Так просто, захотелось увидеть. А Володька мне сказал, что сплетни в вашем поселке распространяются быстро.

— Женька мне рассказывал. Но ты же сама во всем виновата. Я предупреждал.

— Пусть виновата, если тебе так хочется. Спасибо, что разбудил, а то бы я проспала, вчера с Володькой засиделись. Так ты хотел мне сообщить, что виновата во всем я?

— Нет, но ты же понимаешь…

— Или чтобы я больше не приходила?

— При чем здесь это?

Ему явно мешали договорить. Оля вспомнила сдвинутую занавеску: должно быть «простая женщина» из последних сил пеклась о своем чаде.

— Мама рядом стоит?

— Да, а что?

— Ладно, мне на работу пора собираться, я тебе после позвоню.

Обещание позвонить сорвалось случайно. Только обещание ли? Скорее, угроза. Но Оля обрадовалась, что так получилось — пусть теперь он ждет, пусть гадает, какой сажи еще налетит на его доброе имя. Звонить, конечно, она не собиралась.

Спешка несколько отвлекла Олю от страха, который не покидал ее последние дни. И, странное дело, пока свободно бегала по коридору, тетя Лиза не показывалась из своей комнаты.

На полпути к школе, как раз возле разоренного палисадника, Оля вспомнила, что не обратила внимания на скамейку у входа. Не посмотрела — лежат ли на ней цветы. Захотелось сбегать и проверить. Времени оставалось только-только успеть на работу. «Что за блажь», — недовольно буркнула она. Но желание удостовериться прицепилось, как зуд.

Между первым и третьим уроками у нее получилось «окно», и Оля уговорила-таки себя сбегать домой, якобы позавтракать.

У поворота к больнице стояла Валерия в белом халате и разговаривала с беременной женщиной. Оля отвернулась и, убыстряя шаги, хотела проскочить мимо. Праздничная компания, в которой она «царила» в тот злосчастный вечер, теперь уже пугала Олю. Но Валерия сама окликнула ее и сама подошла.

— Почему не здороваешься, не узнала?

Оля не ответила.

— Ничего, я не обидчивая. Чем сегодня занимаешься?

Оля неопределенно пожала плечами.

— А то приходи к нам, у Женьки вечером дежурство, я одна буду. Придешь?

— Не знаю, к урокам надо готовиться.

— Ага, потом еще картошку копать, корову доить.

— Какую корову?

— Вот и я думаю — какую? А тут — посидим, пластинки погоняем, выпьем по рюмочке для аппетита. Покумекаем, как жить дальше. Это надо же, паразит, что возомнил. И Васька — хорош гусь. Он позвонил тебе вчера?

— Сегодня утром. Так это ты ему велела?

— Не совсем так, но около того. Ты не отчаивайся, будет совсем плохо, Женька что-нибудь придумает, он у меня мужик толковый. А сегодня заходи.

— Если смогу. Ты извини, у меня правда времени нет.

И все-таки не выдержала. Разревелась посреди улицы. Первый раз за эти дни. Подальше от глаз, она свернула в сквер возле перрончика узкоколейки, безлюдный в дневные часы, а там безбоязненно лила накопленные слезы: вчерашние, позавчерашние… Да и о завтрашних не забыла. Она очень старалась. Но когда слезы кончились, услышала, что за спиной тоже кто-то хнычет, словно помогая ей, кто, кроме Семы Ворона, мог догадаться до такой помощи.

— Уходи, сейчас же уходи, — сказала Оля, не оглядываясь.

— Он и тебя набил?

Она понимала, что нужно встать и уйти, ни просьбы, ни угрозы на него не подействуют. Нужно перестать разговаривать с ним, перестать его замечать. И все-таки оглянулась. И вскрикнула. На бледном лице Семы ярко выпячивались распухшие тяжеленные губы. Они показались ей черными. Но не страх и не брезгливость, а желание обнять, утешить этого тщедушного малого с изуродованным ртом нахлынуло на нее. Оля даже шагнула к нему, на мгновение забыв о том единственном поцелуе. Шагнула, но одумалась.

— Нет! Уходи! Я же тебе сказала.

— И меня набил, и тебя набил. Тебе тоже больно?

— И меня набил, и тебя набил, — повторила Оля. — Это я его попросила. Видишь, какая я злая. Все мы злые. Иди, Сема.

Он стоял и плакал.

До начала урока оставалось десять минут. А в классе нужно было крепиться, чтобы ученики не догадались, каково ей: слушать хихиканье за спиной и притворяться, что ничего не понимает и уж, по крайней мере, не принимает на свой счет. Хорошо еще бестолковый Пушков никак не мог уяснить, почему диагонали прямоугольника равны между собой. Три раза она провела доказательство вместе с ним и хоть немного отвлеклась от самоуничижительных дум. Но прогремел звонок, и началось: «Ударить слабоумного еще омерзительнее, чем ребенка. Сколько говорилось и писалось, что сильных людей отличает доброта, и „добренький“, обаятельный рубаха-парень останавливает в темном переулке дурачка и терпеливо убеждает его, разговаривает на мужском языке, а убедив, торопится доложить той, которая вдохновила его, тоже добренькой и очаровательной…»

В учительской Оле сказали, что директор просил ее зайти. За десять-пятнадцать шагов она успела напридумывать возможных напастей, вспомнила каждую встречу с директором, каждое слово, сказанное им, и его улыбчивое лицо, мягкие движения, вкрадчивый голос приобрели совсем определенную окраску.

Она вошла в кабинет и встала, закусив губу, стараясь и взглядом и позой подчеркнуть свою независимость.

— Садись.

Обращение на «ты» только подтвердило ее подозрения.

— Ничего, я постою.

— Да садись же, — директор попытался усадить ее.

Оля резко отдернула руку и приготовилась влепить пощечину, если он еще раз прикоснется.

Но директор расхохотался.

— Ладно, стой, если хочешь. Ты знаешь, зачем я тебя позвал?

— Знаю!

Он снова закатился, задергался в безудержном хохоте и еле выговорил срывающимся голосом:

— Ну молодец! Героиня!

Лицо у нее горело. В кабинете было раскрыто окно, а воздуху все равно не хватало.

— Значит, знаешь. А я все собираюсь у тебя спросить, как там поживает Василий Афанасьевич Кучин?

— С кафедры истории? — удивилась Оля.

Она не понимала, при чем здесь Кучин.

— Да, да, да, — закивал директор и, предваряя вопросы, объяснил: — Когда-то я у него учился. Забавнейший старикан. Ты знаешь, что он до пятнадцати лет не умел читать, а в двадцать шесть уже преподавал в институте?

— Знаю, а вы в каком году окончили?

— Семнадцатый год работаю. И не заметил. Так не ушел он на пенсию?

— Нет.

— И по-прежнему вас девками называет?

— Девками, — повторила Оля и попросила: — Можно я сяду?

— Нет, теперь нельзя, — засмеялся директор и пододвинул к ней стул. — Понимаешь, есть у нас еще люди, которые считают своим долгом информировать начальство обо всем, что происходит в коллективе. Я лично тебя не виню и в сплетни не верю. Ситуация фантастическая. Если честно признаться, я толком не знаю, зачем тебя вызвал и что должен тебе говорить. Может, если, конечно, не трудно, ты расскажешь, откуда все пошло. Только, ради бога, не насилуй себя.

— Так нечего и рассказывать. Увидела, как плачет парень. Самой было очень хорошо, решила и его утешить, поцеловала и пошла со знакомыми дальше. А он вообразил невесть что, цветами начал забрасывать. Вот и все.

— Когда я учился, в моде было стихотворение: «Добро должно быть с кулаками», с кулаками, конечно, можно не соглашаться. Но как помочь тебе выпутаться из этого тупика?

— Не знаю.

— Знаю, что не знаешь. Я тоже. Фантастическая ситуация, впрочем, это я уже говорил. Ты, случайно, не куришь?

— А это имеет значение? — Оля резко встала.

— Да сядь ты, не пугайся. Просто сам бросил, а тут захотелось. Перебьюсь. Значит, опять тетя Лиза. В свое время и я конфликтовал с ней. Мой брат, например, утверждает, что мнительность — профессиональная болезнь гостиничных работников, но поскольку у меня нет его опыта проживания в гостиницах, я смотрю на тетю Лизу под другим углом. У нее все время кто-то виноват: сначала в том, что одна воспитывала сына, кстати, он учился с твоими знакомыми, потом, что сын отстал от ровесников, последнее время он работал грузчиком в одном городском гастрономе, потом его и девушки не любят… В последнем наверняка виновата ты. А завидовать и злобствовать можно бесконечно — эти чувства насыщения не знают, извини за выражение, хуже солитера. Но детей тебе с ней не крестить и нервы на нее тратить не стоит. Тем более что я договорился насчет комнаты для тебя, у нас же не город. Вот Сема Ворон — здесь я ума не приложу. Видишь, какие Дон Жуаны в нашем поселке живут. Может, попробовать медицину подключить?

— Что вы! — испугалась Оля.

— Эх, святая наивность, ты при ком другом не вздумай его защищать, а то сплетни еще кудрявее станут. Ладно, иди отдыхай. Главное, не считай, что ты одинока и все против тебя. Не будешь?

— Постараюсь.

— Вот и хорошо.

А цветы ее дожидались. Рассыпанные по скамейке, они привяли за день. Никто их не забрал, и Оля — не взяла, едва взглянула и торопливо прошла мимо. Потом, уже в постели, она вспомнила, как они лежали, потерявшие упругость, распластанные по доскам, вжавшиеся в них — цветы словно стеснялись своей ненужности. Точно так же, как она сама сжималась под любопытными взглядами, когда стояла под окнами Василия… Оля все хотела встать и убрать их, но так и не поднялась. Что должна сходить к Валерии — она тоже помнила…

Поздно вечером к ней постучались. Она забыла запереть дверь. Не дожидаясь разрешения, в комнату вошла тетя Лиза. Оля лениво взглянула в ее сторону и осталась лежать.

— Вот те на! К ней свататься пришли, а она спит.

— Почто смеешься, Лиза?

За спиной хозяйки Оля увидела высокую худую женщину.

— А что я такого сказала? У тебя — жених, у меня — невеста. У тебя — Голубь, у меня — Голубка.

— Что он тебе, дорогу, что ли, перешел? Не слушай ее, девушка.

Тетя Лиза включила свет и присела к столу. Оля поднялась с кровати. Женщина осталась возле двери. Деформированное от стирок шерстяное платье сидело на ней как на девочке-переростке. Оля уже догадалась, что это мать Семы, и не знала, как себя вести.

Она смотрела на заглаженные складки на рукавах и отчетливо представляла, как женщина доставала это парадное платье и долго утюжила перед тем, как отправиться на встречу.

— Чего ж ты, Дуськ, пришла и молчишь?

— Садитесь, пожалуйста, — с опозданием предложила Оля. — А вы, тетя Лиза, шли бы к себе.

— Ишь раскомандовалась, когда надо будет, тогда и пойду.

— Выйдите, пожалуйста!

Оля еле сдерживалась, чтобы не закричать. Хозяйка зло рассмеялась, но встала.

— Ладно уж, потолкуйте по-родственному. Только не долго, в одиннадцать часов прошу любить и жаловать. А может, Дуськ, невесту-то в дом уведешь?

— Выйдите немедленно!

Оля рванулась к ней, но с ноги слетел тапок, и она остановилась.

— Что вы, бабы, не надо, — испугалась мать Семы.

Не в силах унять дыхание, Оля не могла выговорить ни слова.

Пытаясь сохранить достоинство, тетя Лиза поджала губы и плавно вышла. Потом уже из коридора Оля услышала: «Учительница для кобелей, мы еще посмотрим…»

Полубосая, она проковыляла к двери, повернула два раза ключ и какое-то время оставалась стоять спиной к комнате.

Потом услышала тихие всхлипывания:

— Что же делать-то, а?

Не знаю, — еле выговорила Оля.

Она присела напротив. Шелковый платок на голове женщины сбился набок, и она не поправляла его. Сидела, зажав ладони между костлявых колен, и вздрагивала.

— Уж ты бы, девушка, сделала что-нибудь, а?

Оля молчала. Она сама собиралась просить. Сама надеялась, что мать может уговорить Сему. А тут оказалось, к ней же и за помощью пришли.

— Вчера заявился, а на лице живого места нет. Зачем ты его так? Вовку-то, его здоровые мужики впятером не одолеют. А мой что, он разве виноват, что таким народился.

Слова вроде бы и упрекали, но звучали как просьба. Видно, голос уже привык оправдываться. И от этого Оле становилось еще хуже. Ну в чем виновата перед ней эта несчастная женщина?

— Он ведь смирный так-то. Разве где на поминках выпьет. А теперь, ровно кот какой, каждую ночь пропадает. Лиза говорит, что бухгалтерша заявить собирается, и сама, чего доброго, заявит, такая ненавистница. Ты бы хоть пожалела.

— Как я его пожалею?

— Не знаю. Только нельзя ему такому беспокойному ходить. В воскресенье у Ильиных сороковины, напоят мужики да подучат чему-нибудь. Страшно мне.

Платок совсем съехал на плечо. «Шелковый. Тоже, наверное, парадный, — подумала Оля. — Разве удержится на таких реденьких волосах». Она опустила голову и посмотрела на свои парчовые шлепанцы, выписанные по почте из Еревана. Ей стало стыдно, и она поджала ноги.

— Если бы я знала, что надо делать.

— Да уж как-нибудь. Боюсь я за него. Совсем слушаться перестал. Лиза говорит, что Васильев очень сердится, может и милиционера прислать. А ведь там без меня он совсем пропадет. Помогла бы нам.

— Не могу же я за него замуж выйти.

— Да что ты говоришь, куда ему жениться. Только как бы чего не вышло.

Пока Оля переживала, стыдясь своих глупых слов, мать или услышала шорох на улице, или почувствовала, что сын где-то рядом.

— Здесь был только что, — прошептала она. — Ох, наказание мое. Пойду от греха.

Оля выпустила ее и подошла к окну.

Мать остановилась на дороге и позвала:

— Семушка, сына, пойдем домой.

Сема не выходил. Где-то рядом прятался, или матери просто показалось, что он был рядом.

С удивлением, но без радости Оля вспомнила, что наступает воскресенье. От чего она будет отдыхать? Мать Семы просидела у нее больше часа, а Оля так и не нашла, что ей сказать. Она и теперь не знала. Обещал подумать директор. Обещала Валерия, к которой Оля так и не сходила. Но что они обещали? Подумать. Как бы они и впрямь не упрятали Сему. И все из добрых побуждений…

— Гости ушли? — спросила тетя Лиза через дверь.

— Не ушли и не уйдут никогда! — крикнула Оля.

Тетя Лиза молчала, но Оле еще долго казалось, что она стоит под дверью и слушает. Оля включила транзистор, чтобы как-то развлечься, принялась наводить порядок в чемоданах, а потом заметила, что не просто разбирает вещи, а укладывает их в дорогу. Вскоре и комната стала нежилой и сиротской. Оля вырвала из тетради листок и написала директору записку. Положила сначала на кровать, затем на стол, а подумав, достала конверт и надписала адрес. Тетя Лиза давно закрылась в своей конуре. Обитатели дома приезжих угомонились. Поезд в город отправлялся в половине третьего. На скамейке лежал свежий букет красных георгинов. Утренних завядших цветов не было. Скорее всего, Сема же и убрал их. Оля уже вышла за калитку, но возвратилась. Рук не хватало, и букет пришлось прижать локтем. Со стороны это выглядело, наверное, некрасиво. Но улицы были безлюдны.

1982

Начало оседлой жизни

Девушка словно убегала от кого-то. Она быстро села к Сивкову за стол и притихла. Вагон покачивался, плескались занавески на ветру, позванивала посуда. Девушка коротко взглянула на Сивкова и опустила голову. Он указал пальцем на свое заросшее лицо и спросил:

— Испугались?

— Значит, есть чего пугаться.

— Это потому, что вы не хотите есть. Голодный человек всегда смел.

— Интересно! — она уже не прятала глаз и разглядывала Сивкова.

— Быть голодным — нисколечко. Сытым — намного интереснее.

— И трусливым, выходит, по-вашему?

— Ого, теперь вижу, что вы голодны, даже меня не боитесь.

— Уже нет, хотя вы и страшный.

Подошла официантка.

— Прекрасно! Просто замечательно! Вы любите Иоганна Себастьяна Баха?

Девушка недоуменно приподняла плечи.

— Ну, если вы не знаете, кто такой Иоганн Себастьян Бах, тогда мы будем пить пиво.

— Ешьте больше! — посоветовал Сивков.

— Думаете, подобрею? — усмехнулась девушка.

— Обязательно, и плюс к тому раздобреете.

— Это мне ни к чему.

— Дело вкуса.

— Плохого вкуса.

— Может быть, но все равно ешьте больше, — он разлил пиво по стаканам. — Меня зовут Лева. Пейте пиво и не беспокойтесь, что я расскажу матушке о вашем пьянстве. Я умею хранить чужие тайны. Можете даже поведать о несчастной любви к женатому учителю пения.

— Не нужно.

— Что не нужно? Пиво?

— Не нужно глупых комплиментов. У меня сыну шесть лет, и выгляжу я не моложе своих двадцати шести. Ну а зовут меня Светлана, если вам так хочется познакомиться с кем-нибудь в поезде.

В город они приехали за полночь.

— Куда? — спросила она.

— Попытаюсь в гостиницу, — ответил он.

Она не уходила. Смотрела на него. Пробовала смеяться. Потом тряхнула волосами и, с деланной бесшабашностью, сказала:

— В гостиницу все равно не пробьешься. Поехали ко мне! — и махнула подъезжающему такси.

Разбудили Сивкова рано. Он долго не мог раскрыть глаза, потом удивленно рассматривал обстановку, не совсем понимая, где находится, а когда вспомнил, — захохотал на всю квартиру. Солнечные лучи горизонтально входили в окна, просвечивая насквозь пышные белые волосы, было удивительно, почему они не шевелятся от световых потоков. Уже одетая, подкрашенная и как-то официально красивая, она стояла возле кровати и молчала. Чем громче он хохотал — тем сильнее она сердилась. Увидев, что она собирается уйти, он поймал ее за руку и потащил к себе. «Пусти, дурень, мне же на работу». Тому, что слово «дурень» прозвучало скорее резко, нежели шутливо, он не придал значения. Он хохотал. Он радовался. Легко спрыгнув с кровати, он принялся делать зарядку, демонстрируя сильное прогонистое тело, которому до эталона не хватало разве что ровного пляжного загара. Закончив разминку, он пошел умываться и делал это долго, с громким блаженным урчанием. Потом потребовал «жрать» и, проглотив приготовленную на двоих глазунью, старательно вытер сковородку куском хлеба.

— Ты зачем приехал? — спросила она, вставая из-за стола.

— К тебе.

— Я серьезно.

Он наморщил лоб, словно припоминая, зачем же он действительно приехал.

— Ах вот ты о чем. Прибор посмотреть. Начальник вычитал, что в вашем городе изготовили новый прибор, ну и послал меня на разведку.

— А у вас там все бороды носят?

— Нет, только те, у кого они красивые. Кстати, в городах небритых больше, чем в геологии, геодезии и на флоте вместе взятых.

— И долго ты будешь проверять прибор?

— Долго.

— Это сколько — неделю, месяц?

— Месяц, — соврал он и засмеялся.

Прибор оказался громоздким и капризным. В «домашних условиях» он еще годился, но таскать такую бандуру в поле было бы скучновато. С ним было все ясно. Оставалось выполнить заказы, перечень которых занимал три страницы в записной книжке, и купить билет восвояси.

В гостинице, где ему забронировали номер, о котором он вчера умолчал, Сивкова слегка пожурили за опоздание, но место все-таки нашли. Приходить вечером Светлана не велела и советовала отоспаться. Укладываясь, он с тоской вспомнил ее совет, однако уснул, не успев помечтать о новом свидании. Зато на другой день подъехал на полчаса раньше условленного.

Света открыла сразу, словно ждала его возле двери. Он с удовольствием отметил и то, что она одета не по-домашнему: выходное платье, лакированные туфли, тщательная прическа. Но безразличное выражение лица заставило его задержаться на пороге. Не отпуская дверной ручки, он внимательно посмотрел на хозяйку и дождался, когда она заметит и поймет его взгляд.

— Я только что пришла с работы. Устала. Сивков нагнулся, чтобы разуться.

— Не надо. Во что я тебя переобую, Викторовых тапок тебе на полноги не хватит.

— Ничего, я в носках. Они, кстати, без дырок.

Света провела его в комнату и усадила в кресло к журнальному столику, а когда он достал вино, — молча принесла фужеры и яблоки.

— Здорово!

— Мы же здоровались.

— Здорово еще раз.

— Ну, если тебе так хочется, здравствуй.

И снова замолчали. Он указал ей на рюмку и поднял свою. Он выпил. Она — подержала и поставила. Он налил себе еще раз и выпил, уже не приглашая ее. На улице темнело. Он подошел к окну и долго стоял спиной к ней. Она продолжала молчать. Он снял со стены гитару.

— Играешь?

— Нет, это Виктора.

— Хочешь песенку?

Она дернула плечиком, словно от холода. Жест, наверное, должен был означать, что ей все равно. Сивков немного помедлил, затем щипнул струну, прислушался к звуку, щипнул вторую и стал наигрывать простенькую мелодию, а потом вполголоса запел:

Разыграю в орлянку бездомную жизнь,

Вот смотрите, бросаю монету —

Рублик, белый цыган, ну-ка, правду скажи,

До какой остановки доеду?

Выпадает орел, ну, конечно, я знал.

До свиданья, друзья, надо ехать.

Мне рукою махнет суетливый вокзал,

И колеса закатятся смехом.

Полнедели пути, полнедели вина,

Проводницы раскрытые губы…

— Клячкин?

— Нет, какой-то парень из дружественной организации — то ли геолог, то ли наладчик, а что, нравится?

— Что-то есть.

— Иди ко мне? — он хлопнул рукой по своему колену.

Она подошла. Села. Обняла его за шею, даже не обняла, а просто положила руку на плечо. Сивков ткнулся губами в ее щеку. Она отстранилась, потом встала и включила проигрыватель, а возвратилась уже в свое кресло. Пластинка играла долго, а когда она кончилась, Света встала и передвинула головку снова на край диска. Тогда он тоже встал и выключил проигрыватель.

— Светленькая, что с тобой?

— Не могу. Не могу, как ты, — приехал, побаловался, уехал. Боюсь привыкнуть. Зачем это мне? Через пять дней ты уедешь, а мне что прикажешь делать? Отвыкать? Привыкать к другому?

— Подожди…

— Что ждать? Когда раздобришься и позовешь отдыхать на юг? Мне этого мало! Понимаешь, ма-ло! — потом совершенно другим тоном: — Нет, ты не думай, я от тебя ничего не требую, да и как я могу требовать. Кто я — брошенная женщина. Пусть я сама выгнала его. Выгнала, потому что не любила. Но все равно, в твоих глазах я — брошенная женщина, и притом очень доступная. Ты можешь думать обо мне как угодно, это твое дело, но нам лучше расстаться.

— Подожди.

— Только не упрашивай и ничего не обещай. Я не люблю таких мужчин. Они напоминают мне мужа, а я не хочу о нем вспоминать, я вычеркнула его из памяти.

Она долго не могла достать сигарету, потом долго мучила зажигалку и наконец поднесла ее к фильтру. Сивков резко задул пламя и, перегнувшись через стол, отобрал сигарету.

— Светленькая, не надо нервничать. Ты просто устала. Она всхлипнула. Сивков осторожно погладил ее волосы, потом поднял на руки и долго носил по комнате, укачивая, как ребенка.

Он уезжал через три дня, рано утром. Света его не провожала. На платформе рябили многочисленные лужицы. С крыш вагонов капало. В тамбуре наследили, и проводница ворчала.

Этот дождь он привез с собой. Лил целую неделю. Работы в поле пришлось прервать, а людей отпустить в отгулы.

На потолке комнаты приезжих образовалось большое серое пятно с желтыми краями. Он уже несколько раз просыпался, но, увидев пятно, снова закрывал глаза. Около пяти он пересилил себя и встал. Сосед Гошка ушел на рыбалку в его сапогах, гошкины были дырявые и на два размера меньше. В комнате стоял сырой и тяжелый дух. Он посмотрел на тарелку, заваленную окурками, но не тронул ее и вышел на улицу. От чистого, промытого воздуха закружилась голова. Тучи разогнало, и небо слепило непривычной синевой. На тротуары уже натащили грязи. То прижимаясь к забору, то прыгая с доски на доску, он добрался до столовой. После двадцатичасовой игры в преферанс и нескольких бутылок «Гратиешти», которое он разбавлял крепким чаем, аппетита не было. Торопливо, без хлеба, вычерпав из рассольника жижицу и поковыряв котлету, он подошел к буфетчице и велел ей передать рабочим, чтобы завтра выходили. Тоська попробовала сделать непонимающее лицо, но Сивков погрозил ей пальцем и отвернулся. В клубе шел старый фильм. На двери бильярдной висел большой зеленый замок. Возвращаясь домой, сколько ни прыгал, сколько ни старался выбирать места почище, — все равно устряпал брюки по колено. После улицы воздух в комнате казался еще тяжелей. Он хотел разуться, но увидел на полу ошметья засохшей грязи и пошел прямо в ботинках. Снова попалась на глаза тарелка-пепельница. Он уже собрался идти к хозяйке за веником, но вернулся Гошка. Лицо у него было виноватое. Он мялся возле двери и рассеянно улыбался.

— Понимаешь, старик…

— Ладно, только свои заклеить пора.

— Да, конечно, обязательно, завтра заклею, понимаешь, такое дело…

Сивков увидел его бегающие, блестящие глазки и все понял.

— Иди к черту! Надоело, никуда я не пойду!

— Левчик, это не по-мужски. Когда тебе нужно было, я же не рассуждал. Понимаешь, мокро везде.

Сивков стал молча переобуваться, а уже с порога брезгливо посмотрел на стол и растерзанные кровати.

— Приберись хоть перед тем, как бабу приводить.

— Сама приберется. Ты не беспокойся, в двенадцать ноль-ноль все здесь будет, как в детском садике.

Девица сидела на самом краешке скамейки и смотрела на дверь дома приезжих. Сивков видел ее впервые, но торопливо прошел мимо, даже любопытства не появилось.

По дороге в клуб, за одной из оград, он увидел белую гору березовых чурбаков и женщину с колуном возле нее.

— Работника не нужно?

— Хитрый Митрий.

— Серьезно, очень хочется дров поколоть.

— Всем вам хочется.

Кончилось лето.

Сивков приехал не предупреждая. Подергал запертую дверь и начал писать записку.

— Ой, Лева! Левушка!

Света бросила сумочку и повисла у него на шее. Сначала они целовались на лестничной площадке, потом — в комнате.

— Подожди, — шептала она, вырываясь и смеясь. — Я же Игорешку от мамы взяла, ты пока раздевайся, а я пойду соседку попрошу, чтобы она его у себя оставила, она поймет, я этим не злоупотребляю, только если в театр с приятельницей соберусь.

— Зачем соседей привлекать к семейной жизни, пусть Игорешка идет сюда, я ему игрушку привез, конструктор.

— Нет, я не хочу, чтобы он видел, он уже большой.

— Тем лучше, значит, быстрее поймет, я же навсегда приехал.

— Уже рассчитался, могу и трудовую показать — сплошные благодарности! — и он полез во внутренний карман за документами. — Решил начать оседлую жизнь и по этому случаю прошу тебя взвалить на свои красивые плечи функции моей жены.

— Так вот сразу… Даже не знаю.

— А чего раздумывать. Веди Игоря, и будем знакомиться.

— Нет, давай лучше завтра. Подожди, к соседке сбегаю, я быстро. — Не похожая на себя, излишне торопливо — то ли по-детски, то ли по-старушечьи — она выскочила в коридор. Сивков прошел в комнату, опустился в кресло и закрыл глаза. Поскрипывала непритворенная дверь. С лестничных маршей доносились чьи-то шаркающие и редкие шаги. Света долго не шла, и ему показалось, что он может заснуть в кресле. Вернулась она с мороженой курицей в руках.

— В обмен на Игоря?

— Да вот попросила, и сама не знаю — зачем. Наверное, хочу похвастаться кулинарными талантами.

Пока она готовилась к демонстрации этих талантов, Сивков незаметно вывернул пробку. Света растерялась.

— Что же делать? — спросила она, прижимаясь к Сивкову.

— То, что делают все влюбленные.

— Холодильник разморозится.

— Ах да, холодильник…

Извлеченный из чемодана «конструктор» лежал под одеялом на детской кроватке. Утром Света отвела Игорешку в садик прямо от соседки. Сивков видел их только из окна. И теперь, дотерпев до половины шестого, то и дело поглядывал на улицу. А когда увидел красивую стройную блондинку в красном плаще и мальчика в красной курточке — залюбовался. Мальчик все время забегал вперед и нетерпеливо поджидал медлительную маму, а дождавшись, цеплялся за руку и тянул за собой. Мама наклонялась и что-то объясняла ему. У Сивкова вспотели ладони. Он пошел на кухню и вымыл руки с мылом, а потом долго держал их под холодной водой и ждал звонка. Прямо с порога мальчик сказал: «Здравствуйте», — и замолчал. Сивков протянул ему руку. Мальчик подал крохотную ладошку.

— А я знаю, что тебя зовут Игорь.

Мальчик сказал «спасибо» и стал снимать курточку. Мама ему не помогала. Сивков поманил его, и ребенок пошел за ним. Мама тоже собралась было полюбопытствовать, но он сделал ей знак рукой.

Его подарку Игорь не обрадовался, и только тогда Сивков обратил внимание на семейство кукол в углу.

— У Максимкиного брата такой есть, он из него подъемный кран делает.

— Мы тоже сделаем подъемный кран и самолет, если надо, сумеем. А винтовку ты видел когда-нибудь?

Мальчик недоверчиво посмотрел на него. Сивков сделал обиженное лицо и велел подождать. Вернулся он с длинным брезентовым свертком. Игорешка оставался равнодушным, пока не увидел разобранную пневматическую винтовку, а когда Сивков собрал ее и сделал первый, холостой, выстрел, — мальчишка уже не мог оторвать глаз от неигрушечного ружья. Счастливый, он качал его на руках, словно куклу. Сивков приложил палец к губам, прикрыл поплотнее дверь и, разжевав кусок газеты, сделал пульку. Долго не могли выбрать мишень. Переговаривались шепотом. Остановились на коробке из-под кубиков. Пока Сивков прицеливался, мальчик зажимал уши и втягивал голову в плечи, а когда коробка подпрыгнула, он радостно вскрикнул и побежал осматривать ее. В комнату постучались. Игорешка заговорщически показал на винтовку. Сивков быстро сунул ее под одеяло, и они оба уселись на кровать.

— Ну, как вы? — спросила мать, когда ребенок уснул.

— Нормально, хороший мужик, толк выйдет.

— А я вот чего нашла около твоего чемодана, — она протянула черный конверт. — Я даже не подозревала, что ты такой фотогеничный. Подари мне ту, на которой ты в тельняшке?

— Зачем тебе фотография, когда я рядышком в натуре. Хочешь, тельняшку одену.

— Надену.

— Что надену?

— Тельняшку надевают, а человека одевают. Да, совсем забыла: у нас в субботу гости будут, приятельница напросилась. Они очень славные, интеллектуалы, особенно муж.

— А я хотел тебя на природу вывезти.

— Миленький, это же не последняя наша суббота.

— А вот еще про браконьера, — просила Света и загадочно улыбалась гостям, приглашая послушать нечто небывалое.

И Сивков повторял для гостей истории, день или два назад рассказанные Свете. Внимание слушателей не ослабевало. Несколько раз, под различными предлогами, Света заставляла его вставать из-за стола, чтобы гости лишний раз увидели, какой он большой и сильный. И приятельница, посмотрев на его огромный кулак, всплеснула ручонками от восторга и от ужаса одновременно.

А когда Света посчитала, что экзотики уже достаточно, и перешла к своим городским проблемам, то про Сивкова словно забыли. С удивлением он узнал, что муж приятельницы работает в библиотеке. И скрыть удивления не смог. Муж сконфузился и объяснил, что у них работают не только библиотекари. Разговор за столом сразу скис. Сивков зачастил с тостами, а Света после каждого из них незаметно толкала его ногой. Потом она сняла со стены гитару и сказала, что Лев немного поет. Приятельница с мужем начали усаживаться поудобнее.

…Полнедели вина, а потом тишина,

И тоска не уходит на убыль.

От себя убежал и вернулся к себе,

Этот замкнутый круг нескончаем.

И опять во мне зреет трусливый побег,

И опять будет выбор случаен.

Может быть, повезет, а скорее, что — нет.

И кривится хмельная усмешка.

Словно волчьи глаза светофоровый свет.

Рубль лежит на полу кверху решкой.

— Клячкин? — спросила приятельница.

— Это Левин друг написал.

— Не друг, а парень из дружественной организации.

— Сколько бардов развелось в России, — ухмыльнулся муж.

— Не иронизируй, — вступилась приятельница. — Ну, грубовато немного, дилетантски, конечно, но в духе настоящих мужчин. Тебе этого не понять.

Когда гости ушли, Света сразу принялась мыть посуду. Тарелки громко стучали друг о друга.

— Ты что, расстроилась?

— Пить нужно меньше.

— Да что мы выпили — слону дробина.

— Вот именно — слону. Ты понимаешь, что это интеллигентные люди, а ты со своим блатным жаргоном. Библиотекаря нашел!

— Зачем ссориться? Я ничего не имею против твоих друзей, а тебя люблю. Хочешь, бороду сброю?

— Сбрею. Бороду бреют, а не броют. Но тебе не идет без бороды.

— Ты же не видела.

— Нет уж, оставайся таким, какой есть.

Осенний лес «шел» Светлане. Осиновые листья были одного цвета с ее костюмом, а березовые — с волосами. Сивков специально приотстал, чтобы полюбоваться со стороны. А Игорешке листья казались бабочками. Он гонялся за ними, радостно визжал, спотыкался, падал и не плакал. На берегу реки Сивков принялся обучать их стрельбе. Игорешка не попадал в цель, но хлопок выстрела и легкая отдача в плечо приводили его в восторг. Мама отнимала у него «игрушку» и целилась сама, а когда, после первых промахов, сбила подряд кусок бересты и спичечный коробок, — радовалась громче ребенка. Обедали у костра. Пекли картошку. Ели ее, пачкая обугленной кожурой губы и щеки, и смеялись друг над другом. Потом собирали букеты из веточек и травы. Самый красивый получился у женщины. В нем угадывались и тонкий вкус, и чувство меры и цвета, и даже какая-то композиция. Оба мужчины признали ее победительницей. Она благодарно улыбалась и, не стесняясь сына, крепко целовала Сивкова и шептала, что он ей открыл глаза на природу, и просила подарить осенний лес. В электричке и мать, и сын прильнули к Сивкову и не просыпались до самой станции. Он слушал их ровное дыхание и боялся пошевелить затекшей рукой.

Таксист лихо затормозил возле подъезда ЗАГСа.

— Не уезжайте, мы через минуточку, — предупредила Светлана. Сивков вопросительно посмотрел на нее. Таксист — на Сивкова.

— Зачем разводить бюрократию, заполним бланки — и домой.

Сивков отдал деньги и захлопнул дверцу. Света хотела что-то сказать, но такси тронулось.

— Зря, теперь новое ловить придется.

— Поймаем.

Они оказались единственными посетителями. За столом сидела пожилая женщина с красивым и очень добрым лицом. Здороваясь, она привстала и улыбнулась. Когда Сивков протянул документы, она предложила им сесть и ничего больше не спрашивала. Сивков заметил, что на ногах у женщины самодельные домашние тапочки на войлочной подошве и с меховыми отворотами. Там же, под столом, стояли туфли.

— Светленькая, тебе понравилась эта женщина? — спросил он уже на улице. — Я как будто дома побывал, у матери.

— Разжиревшая старуха, которой хочется выглядеть моложе.

— Ты видела, что у нее на ногах?

— Импортное?

— Импортное. Сама ты импортная.

— Что с тобой?

— Да так, ничего. Все нормально. Через месяц мы будем законными супругами. Ты родишь мне сына, и мы назовем его Мишкой. Михаил Львович — звучит?

— Тебя послушать — это верх удовольствия. Попробовал бы один из вас. Ты, наверное, хочешь, чтобы я разжирела, как свинья.

— Тебе можно.

— Полные и многодетные сейчас не в моде.

Сивков посмотрел на нее. Лицо у Светы было серьезным.

— Ну знаешь! — он поперхнулся. — С каких это пор дети стали продуктом моды. Бог с ней, пусть она властвует над вашими тряпками, одевайте свои «мини» или «макси», чего хочете, но душу ведь нельзя укоротить или удлинить в зависимости от моды.

— Надевайте и хотите!

— Что хотите?

— Надо говорить грамотно. И вообще, что ты разбушевался? Жизнь покажет.

Возле дома они увидели Игоря, он что-то объяснял своему другу Максимке.

— Он большой-большой, — Игорь встал на лавочку и вытянул руку. — Даже больше еще. А борода у него, как у Деда Мороза, только черная, потому что сейчас осень, а когда на праздник елку принесут, она у него белой будет. Он за мной вчера в садик приходил. Марина Михайловна не хотела меня отпускать, а когда я сказал, что это мой новый папа, — сразу отпустила. А в лесу он мне из ружья выстрелить давал.

— Врешь!

— Не веришь? Тебе просто завидно, что у тебя нет нового папы. Дядя Лева меня весной на рыбалку на настоящую возьмет.

Сивков крепко обнял Свету. Игорь увидел их и радостно побежал навстречу, не оглядываясь на дружка.

Гостей на свой маленький праздник решили не звать.

После ужина Света уложила сына, и они сели играть в подкидного. Сивков попытался заглянуть в ее карты и вдруг увидел, что Игорешка стоит в дверях и целится в них. Он не успел подумать, что винтовка не заряжена, что ребенку просто не хватит сил взвести курок. Опрокинув стул, он прыгнул навстречу Игорешке и, когда винтовка валялась на полу, в запале шлепнул мальчишку по попе. Пока Игорешка соображал — плакать ему или радоваться, что так здорово напугал взрослых, Сивков самодовольно отметил, как лихо и непринужденно у него получилось: не раздумывая, шлепнул нашкодившего пацана, словно своего собственного. И так радостно ему стало, до того родным сделался Игорешка…

Он даже не подозревал, что голос у Светы может быть таким визгливым:

— Как ты посмел?

Захныкал Игорь.

— Думаешь, если у ребенка нет отца, то с ним можно не церемониться?

Игорешка уже не хныкал, а орал на всю квартиру. Света подхватила его на руки и хлопнула дверью маленькой комнаты.

Сивков присел к столу и застыл, уставясь в одну точку.

Когда он оглянулся, свет в спальне уже не горел. Он встал, подобрал винтовку и повесил на гвоздь, который Светлана вбила для нее рядом с гитарой. Карты по-прежнему лежали четырьмя кучками: шесть штук его, шесть ее, отбой и наполовину разобранная колода с трефовым тузом внизу. Он собрал карты и лег на диван, но уснуть долго не мог.

Его разбудило позднее осеннее солнце. Сивков испуганно вскочил и чуть не запнулся — на полу стоял чемодан, с которым он приехал. Белье и рубашки лежали стопкой на столе. Светлана уже ушла на работу. Сивков поднял чемодан и сказал:

— Ваш тонкий намек понял.

Пока он укладывал вещи, винтовка несколько раз попадалась на глаза, но он все тянул с ее упаковкой. Она так и осталась висеть.

Ближайший поезд отправлялся вечером. С полчаса он мерил шагами перрон, потом вышел на троллейбусную остановку, доехал до кинотеатра, посмотрел подряд два фильма, посмотрел бы и три, если бы следующий кинотеатр был не так далеко.

Около вокзала его ждала Света.

— Лева, я вчера погорячилась.

— А сегодня?

— Что сегодня? Ну дура, что ты хочешь от глупой женщины.

Сивков увидел свободную скамейку и пошел к ней. Они сели. Рука Светы неуверенно коснулась его колена. Он накрыл ее своей ладонью и крепко сжал.

— А я смотрю: тебя нет. Только винтовку снять забыл.

— Игорю оставил.

— Левушка, ну нельзя же так из-за пустяков. В конце концов, я имею право, это мой ребенок, я его родила, я его воспитала, я даже родному отцу не позволяла…

Сивков поднялся. По вокзальным часам до отхода поезда оставалось десять минут. И он побежал в кассу.

1977

Влюбленный в Лидию

Над окошком висела табличка «ПРОВЕРЯЙ ДЕНЬГИ, НЕ ОТХОДЯ ОТ КАССЫ», но едва Хангаев расписался в ведомости, как его оттеснили. Он не боялся, что обманут, но если написано, значит так и положено, значит надо проверять. Народу в коридорчике набралось много. Хангаев на кого-то натыкался, его толкали, на него шикали, но он сосредоточенно пересчитывал зарплату, тем более что получал на своем складе намного меньше рабочих, денег всегда не хватало, и видеть их в куче было, кроме всего, приятно. Из кассы он сразу пошел к дядьке Намжилу в отдел кадров, где тот работал начальником уже много лет.

В кабинете у дядьки сидели посторонние, и Хангаеву пришлось ждать минут пятнадцать, а может, и дольше. Несколько раз он собирался уйти и отложить разговор на другой день. Собственно, и говорить-то было не о чем. Всего и дел — отдать долг. И он бы ушел, если бы верил, что деньги смогут продержаться до другого дня.

— Как дела, Ганс Моисеевич? — спросил дядька, отпустив посетителей.

— Получку сегодня давали. Должок принес.

— Возьму, когда принес. Только надолго ли?

Хангаев понял намек, но промолчал. Ссориться с дядькой Намжилом он не хотел. У него бы и язык не повернулся.

— Ехал бы ты, однако, домой, парень. Делом бы занялся. Сестра бы тебе невесту в улусе нашла. Я, когда летом в отпуске отдыхал, таких невест подсмотрел, красавицы выросли — пальчики оближешь. Эх, где мои семнадцать лет и правая рука! Не оставь, однако, все это на фронте, — неужели бы я здесь брюки просиживал. Да ни за какие деньги! Разве здесь место настоящего мужчины?

Хангаев приподнялся со стула и положил перед дядькой долг, но тот сердито дернул культей и продолжал:

— Живи как знаешь. Самому скоро тридцать лет. Но если оставаться на заводе, тогда надо и специальность хорошую получать, так я, однако, думаю, Ганс Моисеевич.

— Мне и на складе неплохо. Все время на людях. По имени-отчеству называют. А денег всех не заработаешь. Вот если бы ты милиционером меня устроил. У них работа чистая, в галстуках ходят, и зарплату, я слышал, им прибавили.

— Я тебе не про зарплату говорю, а про специальность.

— Я пошел, дядя Намжил, некогда мне. Спасибо, что выручил.

Дядькины разговоры он слышал уже много раз. Знал, чем они начинаются и чем кончаются. Говорились, может, и правильные слова, но ему они не подходили. Что он не видел в своем улусе? Каких настоящих мужчин или — еще смешнее — красивых невест можно там встретить? Да и откуда старому однорукому дядьке знать, что такое красота! Конечно, на войне могли попасться ему польки или венгерки, но сколько времени прошло с тех пор. Старикан, однако, и не помнит их. И красота теперь другая стала. Вот если бы дядька на Лидию разок посмотрел — был бы настоящий разговор… Только и здесь Хангаев не шибко надеялся, что дядька Намжил сможет оценить новую красоту как положено. Поэтому он и не пытался ничего объяснять, не переводил слова попусту.

В общежитии дежурила Вера Ивановна. Ей Хангаев был должен два шестьдесят. Вахтерша взяла трешку, дала ему сорок копеек сдачи, а когда Хангаев пошел к телефону, спросила:

— Что, Ганс Моисеевич, опять будешь гостей собирать?

— Не знаю. Наверное, нет, — быстро ответил Хангаев.

Ему стало неудобно звонить Лидии при Вере Ивановне, набрав наугад несколько цифр, он подержал трубку возле уха и ушел.

«А может, и вправду не звонить, — подумал он на улице. — Сколько можно позволять издеваться над собой? Пойду лучше в кино».

Хангаев брел по тротуару и доказывал себе, что встречи с Лидией ни к чему хорошему не приведут, объяснял (опять же самому себе), какая она нехорошая, и полностью соглашался со своими доводами.

Только и в кино его не тянуло. Скучно было сидеть в душном зале и смотреть на жизнь, которую никогда не видел вблизи. Другое дело, если бы к ним приехала Эдита Пьеха или ансамбль танца Сибири, ансамбль даже лучше — там столько красивых девушек!

К Дому культуры он все-таки завернул. Ни Лидии, ни ее подруг там не было. Хангаев прошелся перед колоннами парадного и остановился возле Доски почета. Он внимательно рассмотрел все фотографии и не нашел ни одной красивой женщины. Единственная блондинка, воспитательница детского сада Новожилова Н. И., была курносой, а курносых Хангаев не уважал. Рядом с Доской почета стояла такая же — для лучших рационализаторов. Среди рационализаторов женщин не оказалось вообще. А как было бы здорово, если бы здесь висел портрет Лидии: и лучше — цветной. И тут же Хангаеву пришла мысль: а что, если навыдумывать штук десять рацпредложений и подать половину под своей фамилией, а половину под ее — тогда их сфотографируют и поместят рядышком, на зависть всему заводу. Он вспомнил свой склад, проходы, заставленные ящиками, и пожалел, что работает не в цехе.

Потом, даже не узнав названия фильма, он прошел к кассе и встал в очередь. Конечно, можно было бы взять два билета и «лишний» предложить самой красивой девушке, он слышал, что в больших городах так делают многие парни. Но в их городишке билетов хватало на всех, особенно летом. Могло, конечно, случиться и такое, что за ним займет очередь стройная блондинка, и тогда само собой выйдет, что им достанутся соседние места. Но на место блондинки встал механик транспортного цеха. Хангаев увидел непробритую складку второго подбородка, лицо цвета непромытой моркови и оставаться в очереди ему стало невмоготу.

* * *

В магазине продавалось вино с названием «Лидия». Он несколько раз перечитал надпись на этикетке, и все время получалось «Лидия». Глаза радовались от случайной встречи с любимым именем. Он проверил на слух, и вышло еще лучше, еще нежнее. И здесь же, прямо возле входа, оказался исправный телефон. И в общежитии быстренько позвали Лидию.

«Приду, если пообещаешь хорошо себя вести», — ответила она.

Хангаев, не задумываясь, пообещал. Но когда повесил трубку, настроение сразу испортилось. Вспомнились последняя встреча, и предпоследняя, и еще несколько похожих одна на другую. Муторно ему стало, до стона муторно, от стыда и злости на себя.

Из магазина он заспешил в общежитие. Надо было приготовиться к приходу гостей.

Сосед валялся на койке и уходить не собирался, хотя и обещал ночевать у своей «вдовы». Пришлось выставлять бутылку. Пить на двоих вино с таким названием Хангаеву было особенно неприятно. Он молча смотрел на стол и ждал, когда у соседа проснется совесть, а тот повеселел и нес без остановки всякую чепуху. О чем он рассказывает, Хангаев не понимал, но с каждым словом нервничал все сильнее. Сосед небрежно разливал вино, а Хангаев ругал себя за то, что не догадался взять на этот случай чего-нибудь попроще: «Вермута», например, или «Варны». И еще он сердился на дядьку Намжила, который до сих пор не помог ему получить квартиру, потому что, будь у него свой угол, — все бы шло по-другому. Бутылка опустела, а сосед не вставал из-за стола, но поторопить Хангаев не осмеливался, боясь, как бы тот не раздумал уходить. Забыв, что уже полгода у него нет часов, он широко повел рукой, освобождая запястье от манжеты. Его не очень интересовало время, главное, он пытался дать понять, что надо торопиться: не хотелось, чтобы Лидия застала их вместе. Кто мог знать, какая блажь взбредет в ее шальную голову.

Когда Хангаев наконец-то остался один, спокойнее на душе не стало. Он суетился, хватался за ненужные вещи, ставил их обратно, забывал и, сделав с десяток кругов по комнате, снова тянулся к ним. За считанные минуты бедная пепельница успела постоять и на столе, и на подоконнике, и на тумбочке, и в шкафу. Доставая из чемодана фужеры, он чуть не разбил один. Это так испугало Хангаева, что он взял себя в руки. Быстренько навел порядок на столе. Достал из сетки десяток помятых ромашек, которые сорвал по дороге из магазина, и поставил их в пол-литровую банку. Не хватало только музыки, но свой магнитофон Хангаев давно продал, а купить новый никак не мог. Приходилось ждать до зимы, до охотничьего сезона, когда можно съездить домой и попросить у отца денег.

И вдруг он услышал голос Лидии. Ее и еще чьи-то голоса.

Все повторялось: опять Лидия притащила подругу, опять начнет издеваться над ним при людях и опять он же останется виноват, Хангаеву сразу расхотелось выходить к гостям, говорить какие-то слова…

С Лидией, как всегда, пришла Рита, а с Ритой, как всегда, новый парень.

— Ну показывай, где у тебя вино, названное моим именем? Прекрасно. Умничка, Ганс Моисеевич, а теперь поцелуй вот сюда, — она указала пальцем на щеку и нагнулась.

Хангаев, не глядя на ее спутников, медленно подошел и поцеловал, куда велела.

— Когда ты научишься целоваться? И учти, на старости я с тобой все равно разведусь, потому что нагибаться с радикулитом — удовольствие ниже среднего.

— А он подставочку сделает, — осклабился парень.

— Умничка, Боб, ты спас нашу будущую семью! Шутка Хангаеву не понравилась, но он промолчал.

— Хватит вам. Поцелуй и меня, Ганечка, ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Ритка, учти: я не ревную, но предупреждаю, — и Лидия притворно погрозила пальчиком.

Но каким красивым был этот длинный пальчик, ровненький, без единой морщинки, с блестящим ноготком!

Хангаев смотрел на него и не знал, с чем сравнить свое изумление. Где и когда он видел подобное? Разве что в детстве, в лесу, когда неожиданно возникал в мокрой от росы траве стройный молодой подосиновичек с молочно-белой ножкой и малюсенькой шляпкой темно-красного цвета, еще не успевшей распрямиться. А голос! Какой голос! Не голос, а лесной ручеек, бегущий по чисто промытым разноцветным камушкам: зеленым, белым, малиновым. А волосы! И для волос ее Хангаев придумывал множество сравнений, то они казались ему мехом лисицы, то пенящейся на перекате водой, то степным ковылем.

— Ну, Ганечка, когда же ты меня поцелуешь? — надоедала Рита.

Вот у нее совсем не такой голос, глухой, словно холодной воды напилась, и волосы короткие, черные, жесткие, как у девчонок из его улуса. Одно непонятно, как она ухитряется часто менять парней.

А Борис уже совсем освоился в комнате, распорядился закуской, открыл вино и достал два стакана.

— Я, как человек новый в этом доме, буду пить из фужера, из второго, конечно, ты, Лидок, как будущая хозяйка.

Рита увидела, как смотрит Хангаев на парня, и крикнула:

— Боб, не борзей, это Ганечкин фужер.

— Молчу. Но предварительно, девочки, наведите маленький марафет: помойте тару, вытрите стол и потом по коням, как говорили предки нашего доброго хозяина.

— Ты моих предков не трожь!

— Прошу пардону. Все понял — предков необходимо уважать.

Когда сели за стол, Хангаев заметил, что исчезла банка с цветами, и сразу подумал на парня — только тот мог выкинуть их. Он почувствовал, как начинают мелко дрожать колени от злости и страха. Но злость перебарывала, и Хангаев почти поверил, что теперь даже Лидия не сможет помешать ему ударить губастого верзилу.

— Куда дел цветы?

— Какие цветы?

— Ромашки.

— Не видел я никаких ромашек.

— Ромашки? — спросила Лидия. — Ромашки спрятались, завяли лютики. Я выкинула их вместе с банкой. Там остатки кабачковой икры на стенках были. И хватит меня томить, хочу выпить моего вина…

Она говорила, а Хангаев молчал, и ему было стыдно, что он крикнул на гостя, стыдно за грязную банку и завядшие ромашки.

— А если машину назовут «Лидия»? «Ладой» же назвали — ты мне подаришь ее?

— Значит, обвинение с меня снимается? — поднялся Борис. — Все хорошо, все мирно. Грянули, девочки.

— Подарю, — шепнул Хангаев Лидии, — обязательно подарю.

Потом Борис начал вспоминать один за другим грузинские тосты, а когда Лидия предложила выпить за любовь, оказалось, что вино кончилось.

— Брось ты, какая в наш век может быть любовь. К тому же за нее поднимают третий тост, а у нас уже десятый, так я говорю, Боб, — Рита похлопала кавалера по щеке и многозначительно добавила: — А может, и больше.

— Второй, а не третий, если на то пошло, — капризничала захмелевшая Лидия.

— Нет, третий!

— Ерунда, для вас главное первый, а потом хоть тысячный.

— И дурак же мне достался.

— Не верь, Боб, ты умничка. Ганс Моисеевич, дай ему денег, пусть он сгоняет.

— Ганечка, не давай.

— А я хочу — за любовь! И танцевать хочу. Когда ты наконец купишь магнитофон?

— Хангаев достал деньги. Борис потребовал портфель и собрался уходить.

— А я пойду музыку раздобуду. Я хочу танцевать.

— Лидка, сиди!

— А ты кто такая? И ты молчи! Все молчите. Я хочу музыки и любви.

* * *

Когда они ушли, Рита присела рядом с Хангаевым.

— Зачем она тебе, Ганечка? Ты же для нее пустое место.

Хангаев наклонил голову, зажмурил глаза. Но слезы все равно выступили и покатились по щекам. Он вытирал их, а они текли и текли. Попробовал встать, чтобы сходить умыться, но Рита не отпускала, а у Хангаева уже не было сил вырваться.

— Хочешь, я останусь у тебя?

— Уйди, пока не схлопотала.

— Глупый, я же тебе добра желаю. Она нe договорила. В коридоре зазвенел голос Лидии. Хангаев ждал, что Рита сейчас же отодвинется или встанет, или хотя бы уберет руку с его плеча, ждал, но она продолжала сидеть рядом, почти касаясь его грудью. Она улыбалась и заглядывала Хангаеву в глаза. Тогда он вскочил сам. И вовремя: Лидия стояла в дверях, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами. Отсутствие Бориса ее расстроило. Она передала магнитофон через стол, едва не уронив его, расслабленно села на кровать и закрыла глаза. Хангаев долго крутил пленку, пока не подобрал нужную мелодию. Но Лидия танцевать не захотела. Сказала, что танго повредит ее здоровью. Хангаева пригласила Рита. Пришлось идти с ней. И сразу же Лидия живо поднялась и стала танцевать одна, сама с собой.

Когда Борис вернулся, снова начались грузинские тосты: «…не за те рога, из которых мы пьем вино, и не за те, что украшают наши жилища, а за те, что украшают головы наших врагов», — говорил Борис, коверкая слова. Теперь после каждого тоста выходили размяться. Лидия продолжала капризничать: то ей надо было танцевать с Борисом, то с Ритой.

Через час за магнитофоном пришел хозяин. Его начали упрашивать, Рита принялась угощать, а Лидия положила руки ему на плечи и велела переставить пленку. Они танцевали, а Хангаев смотрел на них и подливал в свой фужер. Кончилось танго, и началось другое. Если после танца с Борисом Лидия всегда возвращалась к Хангаеву, то теперь она даже не оглядывалась на него, словно пришла не к нему. Они бы танцевали бесконечно, если бы Рита не вызвала парня в коридор. Магнитофон остался в комнате.

— Боб, а ты не боишься, что он Риту заклеит, — поддразнила Лидия.

— Это ее дело.

— Нет, твое. Все вы мужики…

— Сами не лучше, правда, Ганс Моисеевич?

Хангаев не ответил.

— Я ведь не такая, Ганс Моисеевич? Ну скажи?

— Да, — прошептал он.

— Что да? Такая или нет?

— Нет, — сказал он еще тише.

— Слышал, Боб! А если ты тряпка, то попроси меня. Я ее живо приведу.

— А сама останешься, — хохотнул Боб.

— Скотина, — крикнула Лидия и выскочила в коридор.

В комнате стало тихо. Подруги долго не возвращались. Боб предложил выпить. Хангаеву показалось, что парень переживает из-за Риты, и он попробовал его успокоить:

— А ну их всех, — отмахнулся Боб.

— Ритка хорошая, она добрая.

Боб засмеялся.

Потом в коридоре застучали каблучки.

— Наши идут, — обрадовался Хангаев.

— Я же тебе говорил, что никуда они не денутся.

— Это я тебе говорил.

* * *

— Слушай, Ганс, это правда, что у якутов есть такой закон, по которому хозяин укладывает гостя спать со своей женой? — спросил Борис, когда все уселись за стол.

— Я бурят, а не якут.

— А закон?

— Нет у нас такого закона. И у них нет.

— Рассказывай! Я же читал.

— Нет такого закона.

Тогда Борис перегнулся через стол и зашептал, почти касаясь губами его уха. Но шепот был достаточно громкий:

— Шух бабами. И по росту как раз подходят.

Хангаев долго соображал, о чем ему говорят, потом отпрянул от Бориса и, не удержав равновесия, упал, но быстро поднялся.

За столом хохотала Лидия. Хангаев размахнулся и хотел ударить Бориса, но тот легко перехватил далеко отведенную руку.

— Да я же тебя щелчком прибью, — Борис действительно медленно и со смаком щелкнул его в лоб.

— Зарежу.

Нож лежал на столе, совсем рядом, но его никто не попытался спрятать, а Хангаев стоял, словно окостенелый, и только хрипел:

— Зарежу!

— Он что, юмора не понимает?

И Лидия, и Рита разом поднялись и начали успокаивать хозяина. Потом оказалось, что кончилось вино, и Бориса послали в магазин.

Снова пришел хозяин магнитофона, пообещал новые записи, и Лидия сразу же увела его в коридор. Ушла и пропала. Хангаев послал за ней Риту.

Потом отправился сам. Долго блуждал по общежитию, никого не нашел, а когда вернулся в свою комнату, все уже сидели за столом.

— Штрафную Гансу Моисеевичу! — закричала Лидия.

Борис протянул ему полный стакан.

* * *

Дверь в комнату была приоткрыта, динамик передавал утреннюю гимнастику. Когда разошлись гости, Хангаев не помнил. Но выпили всё. Он позавтракал остатками вчерашней закуски и принялся убирать со стола. Сначала спрятал в чемодан фужеры. Бутылки он брал по одной, нес через всю комнату и ставил в угол. Закончив уборку, стал одеваться. Денег в пиджаке не осталось, одни медяки и то не больше сорока копеек. Он спустился вниз, Вера Ивановна готовилась к сдаче смены.

— Дайте, пожалуйста, рубль, — почти шепотом попросил Хангаев, глядя в сторону.

— А что вчера говорил?

— Последний раз, Вера Ивановна.

— Два года уж про последний раз слышу.

Опустив голову, Хангаев направился к выходу. Оставалась надежда перехватить у кого-нибудь на складе, и уж в самом крайнем случае у дядьки Намжила.

— Ладно уж! — окликнула дежурная и протянула трешку, ту самую, что он отдал ей вечером.

— Честное слово — последний раз.

— Последняя у попа жена.

Он хотел спросить, при чем здесь поп, но не решился.

1979

Рыбачка Тоня

1

Когда Елизавета Семеновна перешла работать в научно-исследовательский институт, она коротко остригла волосы и надела очки с простыми стеклами. Антонина увидела преображенную свекровку и признала перемены удачными, разумеется, ее пятьдесят три не превратились в сорок, но в облике появилась некоторая интеллигентность, позволяющая принять машинистку за научного сотрудника.

Прежняя работа была рядом с домом, до новой приходилось добираться с двумя пересадками, зато вместе с Олегом. Мать надеялась хоть чем-то помочь сыну. В доме стало принято разговаривать об институтских делах. В будние дни беседовали за ужином, а в выходные прихватывали и завтрак, и обед. Начинали обычно с ничего не значащих сплетенок, а заканчивали обязательно диссертацией Олега, его многострадальным девятилетним трудом. Антонина говорила мало и слушала вполуха, но большего от нее и не требовали.

Они с Олегом начинали работать вместе. Но как только ровесник диссертации, маленький Олежка, пошел в садик, она бросила науку, устроилась в проектную организацию и теперь получала почти вдвое больше мужа. На взгляд Елизаветы Семеновны, ничего интересного в подобной службе не было. Да и сама Антонина считала свое дело обыкновенным, не хуже и не лучше других. За пять лет она доросла до руководителя группы. И порой ей так хотелось напомнить об этом дома.

В одну из вечерних бесед, а может и обеденных, Антонина уже не помнила, когда и зачем ее дернуло сказать о командировке на Дальний Восток, в которую некого было послать. Наверное, надо было заполнить паузу в разговоре или отвлечь Елизавету Семеновну от бесконечных планов и мечтаний — вот и сказала. А может, просто подумала вслух, — в общем, сказала и тут же забыла. А свекровка запомнила. И через несколько дней, расписывая какой-то девичник, упомянула о красной рыбе и при этом посмотрела на невестку. Антонина не поняла ее взгляда. А Елизавета Семеновна продолжала восхищаться деликатесом и между «Ниночкиными внуками» и «Сонечкиным здоровьем» замелькали словечки: кета, горбуша, чавыча, семужный посол.

Антонину давно забавлял в свекровке процесс осваивания новых слов. Месяц назад она носилась с «экспрессией», которую произносила через «э», как «музэй» и «акадэмик». «Экспрессия» звучала и перед телевизором, и на кухне, и в разговорах с малограмотной соседкой, землячкой Елизаветы Семеновны, которая до сих пор по-вологодски окала и не стеснялась деревенской родовы…

Антонина посчитала, что настал черед словечек «горбуша» и «семужный посол». Забавляться над свекровкиными охами и ахами и обращать внимание на многозначительные взгляды было некогда. Заканчивался август, и пришлось просить отгулы на поездку к матери за маленьким Олежкой… Сбежать из деревни через день не хватило совести, и она прокатала все отгулы. И дома, и на работе — от чего уехала, к тому и вернулась. В одном месте завязший и не успевающий к срокам проект, в другом — гора стирки и слой пыли по всей квартире, да еще Олежку надо в школу собирать, а он на сельском молочке вытянулся так, что в прошлогодней форме — куда там в школу, даже во двор выйти совестно. А когда плохо-бедно выпуталась из очередной запарки, — услышала, как свекровка упорно продолжает вспоминать семужный посол. Антонина только усмехнулась про себя. Но через день или два все прояснилось. Елизавета Семеновна улучила минуту, когда оба Олега смотрели телевизор, а невестка мыла посуду после ужина, прошла на кухню, закурила и, сделав пару глубоких затяжек, поинтересовалась:

— Ну как насчет командировки, нашелся доброволец?

— Какой доброволец? — рассеянно переспросила она. И вдруг все поняла: и про кету, и про горбушу, и про семужный посол.

Свекровка, склонив голову, внимательно смотрела на нее и стряхивала сигарету мимо пепельницы. Антонина отложила последнюю тарелку и молча вытерла пепел с подоконника — обычно это сердило законную хозяйку дома, но сейчас она не подала виду.

— Ну, помнишь, ты как-то говорила про Восток?

Антонина хотела обмануть, сказать, что уже уехали, но не получилось.

— Между прочим, в октябре твоему мужу исполняется тридцать три года, как говорится, возраст Иисуса Христа.

В комнате выключили телевизор, и маленький Олежка прибежал на кухню, Антонина обрадовалась, засуетилась возле него, повела умываться, но свекровка взяла ее за руку и крикнула:

— Олег, уложи, пожалуйста, ребенка! — А когда мужчины ушли, сделала скорбное лицо и зашептала: — Антошенька, хранительница ты наша…

Антонине стало скучно. Теперь свекровка начнет окать по-вологодски, рассыпаясь в благодарностях, унижаться. И не поймешь, где притворяется, где по-настоящему. А самое противное, что все из-за ерунды какой-то.

— Ты только Олегу ничего не говори, ты же знаешь, какой он. Ты же понимаешь. Ну где ему чего пробить, он такой интеллигентный. А тут день рождения, удобный случай. Нужных гостей позовем. Главное, повод хороший, никаких подозрений. Всё естественно. Люди придут, а на столе дефицитная рыбка, а может, как-нибудь и красной икорочки добудешь. Я слышала, там продают, и не так дорого. Ну не мне же тебя учить. Ты же у нас вон какая…

«Какая? — хотелось спросить Антонине. — Не слишком щепетильная?»

Ей тут же представилось, как свекровка смутилась бы от вопроса и начала выкручиваться. Смешно и неприятно.

— Если наша Антошенька улыбается, значит она шутя все сделает.

— Разумеется, шутя.

Потом Антонина с трудом выслушала ворох благодарственных слов, то улыбаясь, то опуская голову, и бочком, бочком в свою комнату…

— Что это вы там рассекретничались? — полюбопытствовал Олег.

— Так, по-бабьи, — сказала она и попробовала засмеяться.

Он, конечно, не поверил, но расспрашивать не стал. Он никогда не вмешивался в ее отношения с матерью и не принимал ничьей стороны. И здесь не стал допытываться, только погладил, успокаивая.

2

Самолет улетал вечером, и до прихода Олега она успела съездить на работу, убрать квартиру и приготовить одежду на десять дней для обоих мужиков. Всё в спешке, всё бегом, всё в ожидании, что Олег придет пораньше, и они хоть часик побудут вдвоем. Она уже и в ванне поплескалась, и чемодан собрала, а когда муж пришел, времени оставалось только на дорогу до аэровокзала. Не снимая плаща, Олег начал оправдываться, что раньше не мог, — неудобно было. Антонина видела, как он мучается и прячет глаза, представила, как он страдал на работе, собираясь целый день подойти к начальнику и отпроситься, изводил себя и наконец, когда откладывать было уже некуда, поскребся в кабинет и, запинаясь, выпросил несчастный час, а потом долго благодарил, обещая отработать. Она с грустью посмотрела на мужа, присевшего на табуретку возле входа, и прижала к себе его опущенную голову.

— Ты ведь скоро приедешь?

— Ну конечно. Может, и за неделю обернусь. Олег посмотрел на часы.

— Ладно, присели на дорожку и пошли.

Заканчивался рабочий день, все ехали, все спешили. Олег попробовал поймать такси, тянул руку, оттопыривая два пальца, выскакивая на проезжую часть, но машины не останавливались.

— Попробуй ты, они женщин охотнее берут.

— Да ну их. У меня деньги крупные. Вон автобус остановился, побежали.

Они заскочили почти на ходу в сравнительно свободный автобус. Антонина увидела два свободных места и села, муж устроился рядом с краю. На следующей остановке в дверях образовалась пробка. Олег заелозил на сиденье.

— Давай я пересяду к окну, пока не согнала какая-нибудь старушенция.

Меняться местами мешал чемодан, Олег стал вытаскивать его и ушиб Антонине ногу, сразу начал извиняться, оправдываться и двигаться к окну отказался. Потом ему пришлось уступить место беременной женщине, и его оттеснили к передней двери. Антонина посмотрела на соседку, на ее совсем детское лицо. «Сама еще ребенок, а собирается стать матерью. С таким животищем толкается в автобусах одна, а может и вообще одна, — ведь совсем ребенок».

— Скоро? — спросила она, показывая на живот.

— Угу, — кивнула соседка и покраснела.

«Ну конечно, одна, бедняжка, и, видно, нездешняя». Перед тем как выйти, Антонина шепнула ей:

— К матери езжай, не бойся.

Беременная подняла на нее глаза, припухшие и часто моргающие. Испуганные глаза. И Антонина поняла, что не ошиблась…

На регистрации Олег нервничал. Его бесило все: обилие чужих чемоданов, провинциальные барахольщики, словно специально собравшиеся на их рейс. С издевкой он показывал на женщину с двумя раздутыми баулами и уверял Антонину, что это типичная спекулянтка. А «спекулянтка», зажав под мышкой коробку с настольным хоккеем, таким же, что и у маленького Олежки, гнулась, поочередно передвигая свои чемоданы.

На улице Антонина сказала:

— Оставайся здесь, чего тебе в порту делать, — и, увидев, что Олег собирается возразить, рассудила: — Там все равно сразу в самолет. Зачем зря мотаться?

— Ну смотри, а то у меня времени достаточно.

Автобус не подавали. Двое парней в одинаковых куртках подошли к Олегу и попросили закурить.

— Не курю.

— И правильно делаешь, землячок. А куда летишь?

— Провожаю.

Парни посмотрели на Антонину и, отойдя в сторону, засмеялись. Может, их развеселило что-то другое, но Олег побледнел. Она видела, как муж шевелит губами, готовясь осадить шутников, и знала, что не соберется…

Началась посадка.

— Не переживай, все будет хорошо.

— Ты уж постарайся, а то мама расстроится. Каприз пожилой одинокой женщины.

— Постараюсь, — сказала Антонина и неизвестно почему вспомнила беременную девчонку, именно девчонку, иначе не назовешь, сколько ей, бедняге, еще колотиться… Она вытерла слезу.

— Не надо, — сказал Олег и заулыбался.

— Постараюсь, — повторила она.

Очередь подталкивала ее к дверям. Олег мешал пассажирам. На него зашикали.

— За Олежкой смотри, — сказала Антонина уже из дверей.

Олег подошел к окну.

— Я телеграмму дам.

Олег непонимающе замотал головой. Окно было закрыто, а кричать на весь автобус Антонина стеснялась.

3

В отделе, на который работала ее группа, Антонине объяснили, что за рыбой удобнее съездить в будний день, потому как в воскресенье не всякий мужик сумеет пробиться на «омик». Она спросила, что такое «омик». И услышала, что «омик» — это «омик». При этом на нее уставились как на ненормальную. После долгих объяснений она поняла, что это — речное суденышко. Сердобольные женщины растолковали ей все: и как найти надежных попутчиков, и как добраться, и как отличить прошлогоднюю рыбину от нынешней, а самца от самки, и сколько платить за хвост, посоветовали прихватить бутылки три водки, потому как бывает, что за нее отдают и по две рыбины. Женщины знали все, правда, ни одна из них за рыбой не ездила. Этим у них занимались мужья.

Антонина старалась, искала попутчиков. Подходила, спрашивала, не собираются ли за рыбой. Путина заканчивалась, и большинство уже сделали запасы. Некоторые собирались, но ничего определенного не обещали и, как Антонина поняла, сами искали, к кому бы присоединиться, или надеялись на доброго дядю, способного достать рыбку без особых хлопот. Она продолжала упорно искать попутчиков, когда к ней подошел шофер начальника, веселый здоровячок с золотым зубом, и сказал, что в любой момент может отвезти ее в такую нанайскую деревню, где люди ходят по колено в икре. Фикса его сияла, а левый глаз подмигивал. И еще он добавил, что ради красивой женщины готов на любую жертву. Взгляд у него был откровенный и оценивающий. Антонина вспомнила, как подходила то к одному, то к другому и спрашивала, не возьмут ли ее за рыбой, и улыбалась, старалась понравиться. Наверное, чего только не думали о ней, а она, дура, и не догадывалась! Шофер продолжал светить фиксой и щурить глаз…

И Антонина решила ехать одна: чем она хуже этих мужиков. Договорилась на складе насчет фуфайки — не хотела пачкать плащ. Подобрав по себе аккуратненький ватник, Антонина подошла к зеркалу, повела плечами, подняла руки, потом уперла их в бока и засмотрелась. Оглянулась на кладовщицу. И зеркало, и лицо старой женщины говорили, что фуфайка Антонине идет. Она подмигнула своему отражению и, перекинув плащ через руку, пошла в гостиницу. Навстречу попадались мужчины. Антонина сердилась, что они не обращают внимания на нее. И тут вспомнила, как на преддипломную практику к ним приезжала Аллочка, Алла Михайловна, их куратор, красивая, независимая женщина, с кандидатской степенью… и (как она сама говорила) — толпой поклонников. Все мужчины оглядывались на нее. И вот Аллочка приехала и устроила экскурсию на сланцевую шахту. Их спустили в сухой и светлый подземный коридор, похожий на ремонтируемую станцию метро. Все было интересно и незнакомо… но не в этом дело. Аллочке пришлось вылезать из элегантной шубы и облачаться в спецовку, прятать под каску часовую работу парикмахера. И женщина «потерялась»! Все заметили, что она «стерлась». Парни удивленно переглядывались, а девчонки злорадствовали. Олег считал Аллочку эталоном красоты, но и он растерялся от неожиданной метаморфозы. Вечером в общежитии он пытался защищать ее, горячился, кричал, но все смеялись над ним, а он и сам не верил своим доводам…

В гостинице Антонина снова подошла к зеркалу и догадалась, на кого она похожа, — вылитая Тоська из деревни Воробьево. Надев фуфайку, она превратилась из усталой горожанки в румяную деревенскую девку. Ноги сами притопывали:

А мы не вашего села,

Не вашей категории.

Разрешите поплясать

На вашей территории.

Пропела она и глянула в окно — не слышал ли кто-нибудь, а то ведь и за чокнутую примут.

4

Ее предупреждали, объясняли, что за билетами надо ехать рано утром, что будет давка. Тоня, конечно, верила, но ведь и она появилась на свет не вчера, и чего доброго, а очередей насмотрелась и натолкалась в них досыта.

Но здесь очереди не было.

Кому не хватало места в зале, топтались в коридоре, поднимаясь на цыпочки и задирая головы с наивной надеждой высмотреть знакомого. Парень в синей куртке подпрыгивал и кричал: «Леха! Леха!» Но Леха не отзывался.

С третьей попытки Тоня отыскала более-менее податливую зону и, работая одновременно плечом и локтем, протиснулась вглубь, человек на семь, пока не уперлась в узкую сутулую спину, которая двигалась навстречу. Спине помогало чье-то брезентовое плечо. Тоня удачно вклинилась между ними и, выскользнув, оставила их позади, но зажатая телами сумка потащила ее к выходу. Она попробовала удержаться, но испугалась, что оборвут ремни, потом еще чье-то плечо подтолкнуло ее… сумка перестала вырываться из рук. Дышать стало легче. И Тоня снова очутилась в коридоре, рядом с парнем, зовущим Леху.

Хозяин брезентового плеча вытер лицо о жесткий рукав и разжал кулак с мятыми билетами. Тоня догадалась, что пробовала пробиться против движения, и теперь надо заходить с другого угла, и тогда толпа будет не выталкивать ее, а втягивать. Чтобы сумка опять не помешала, она отнесла ее в камеру хранения, а подумав, оставила и фуфайку, потом зашла с другого входа и увидела, что очередь все-таки существует, правда, очень широкая. Те, кому удалось проникнуть к стене, пусть медленно, но продвигались. Она с трудом отыскала последнего и, отмаявшись полчаса, переместилась метров на пять, в основном за счет того, что многие не выдерживали и уходили. Но она решила держаться до последнего. Устрашающий вид пестро одетой толпы подогревал азарт.

И какого только тряпья не вытащили из темных чуланов, собираясь в эту поездку: китель моды конца сороковых на юном парнишке, старичок в порванной и засаленной молодежной куртке, галифе, джинсы, кожаные куртки, плюшевые жакетки… И самое главное, что люди преобразились не только внешне. Обрядившись в полумаскарадное тряпье, они и вели себя, как ряженые. Тоня была уверена, что любой из них, возвратясь домой и надев свой обычный костюм, постыдится орать матом на весь зал или хватать незнакомого человека за ворот плаща, вытаскивать его из очереди и считать это нормальным. Ну, если не любой, то — большинство.

Возле Тони остановилась старушка. Она шмыгала носом и вытирала глаза пестрой тряпкой.

— Вытолкали. Целый день простояла, — жаловалась непонятно кому. — Взбесились люди.

— Куда же ты, бабуля? Неужели у тебя некому за рыбой съездить? — посочувствовала Тоня.

— Домой не могу попасть. Нужна мне ваша рыба. Как же я теперь? Вот угораздило, — причитала бабка.

Чей-то огромный рюкзак двинул ее в спину, и она ткнулась головой в грудь Тони, но даже не оглянулась на обидчика, приняла как должное. Тоня смотрела на запавшие губы с вертикальными морщинами, и становилось чуть ли не до слез жалко старушку. И почему-то еще сильнее — жалко себя.

— Где уж мне с имя молодыми совладать. Еще раз бы жиманули и отписки вон.

— Пойдем.

Старушка, будто ребенок, протянула ей руку и, не спрашивая — куда, пошла за ней.

— Где ты стояла?

— Там, у окошка.

— Господи, что, тебя будут ждать? Ты же не за окошком занимала?

— У окошка меня как жиманули…

— Ну ладно, куда тебе плыть?

— До Черного ручья.

С остановками и скандалами, в которых кричала так, что самой было жутко, она все-таки пробилась к началу очереди и спросила как можно громче:

— Кто видел, где стояла бабуля? — Ей не ответили. Тогда она выбрала мужика поздоровее и обратилась прямо к нему: — Ты видел, что она стояла?

— Да вроде была, — проворчал мужик. — На всех вас смотреть, без билета останешься.

— А если вроде была, тогда возьми два билета до Черного ручья.

Мысль о том, что надо просить два билета пришла без подготовки, словно свалилась на язык. Тоня услышала свои слова и, не успев похвалить себя за сообразительность, изловчилась протянуть над головами мятую пятерку. Мужик оказался тугодумом — сначала взял деньги, а потом заупрямился, тряс над очередью рукой и канючил, чтобы она забрала обратно. И тогда вмешалась бабуля:

— Ты же, окаянный, сзади стоял, табачищем на меня дышал, чуть не задохнулась.

Выдумала она или действительно вспомнила, Тоня выяснять не стала. Народу между ними и мужиком набивалось все больше, и отделаться от денег он уже не мог. Оставалось ждать — возьмет ли. Хорошо, что рослый подвернулся, маленький бы потерялся из виду, а этого караулить намного проще. И наконец-то отлип от кассы, но течение понесло его к дверям, через которые Тоня пыталась пробраться в зал в первую попытку.

— Сторожи здесь, а я побегу на перехват.

— Рупь писят за билетик взяла бы.

— Потом, может, он и не купил нам.

— Нет уж, мне так спокойнее, бери и вертайся побыстрее. А я здесь ловить буду.

Мелочь была завернута в рубль. От многочасового томленья в кулаке он стал мокрым, и край двадцатика выглядывал из прорванного сгиба.

Возле выхода его не было. И в коридоре — не было. Оставалось ждать. Из зала выбирались, а точнее выдавливались, полуживыми. Измочаленные люди приходили в себя, словно после карусели, когда встают на землю, а она продолжает кружиться, и трудно вспомнить, откуда пришел и куда надо идти. Потом глаза их отыскивали дверь, и они спешили на свежий воздух, чтобы отравиться сигаретой, стряхнуть накопленную в очереди злость и почувствовать радость маленькой, но все-таки удачи перед главной добычей. Однако вид у добытчиков был далеко не геройский. Но ее, здоровенный, где-то застрял. Проскользнуть незамеченным он не мог. Тоня вышла к курящим. Стараясь не выпускать двери из поля зрения, прошлась между мужиками, увидела высокого человека в телефонной будке, подбежала к нему, но вовремя остановилась, по асфальту ползла черная змейка мочи. Да и обозналась. Начинало смеркаться. Без фуфайки было уже прохладно. А мужик словно растворился. «Почему все они такие мелочные. Ладно бы сама пролетела, так еще и бабку втянула, — ругала себя, — чего доброго не поверит и решит, что зажилила ее билет. Но маячить у этого входа бессмысленно, надо возвращаться».

Старушку Тоня увидела сразу. Она блуждала по набережной и тоже заглядывала в лица. Тоже искала. Тоня уныло подошла и молча встала рядом, не зная, как оправдываться.

— Ой, ну где ты пропала, бегает, а мне переживай! Вот, билет и сдачу он велел передать.

Она чуть не заплакала.

А минут через пятнадцать к ним подошел вежливый юноша и предложил билеты, без всякой очереди, по пятерке за штуку.

5

Перегруженный «омик» отвалил от пристани раньше времени.

Поначалу Тоне казалось, что половина пассажиров останется без мест. Она продиралась между рядами деревянных диванов, стараясь переступать, но все равно запиналась о чужие вещи, спрашивала, не найдется ли местечка, и недоверчиво выслушивала торопливые отказы, и при этом, чтобы не отчаяться, взбадривала себя иронией, размышляла, до чего ненасытна человеческая натура: пока не достала билет, молила судьбу пропустить на несчастное суденышко, только бы плыть, даже стоя на одной ноге, но не успела вступить на палубу, стала искать местечко, самое плохонькое, лишь бы присесть, и ведь найдет и станет мечтать, как бы прилечь и вытянуть ноги, которые невыносимо крутит после суматошного дня, которым позарез необходимо принять горизонтальное положение, чтобы наконец-то отлила загустевшая кровь, но стоит дивану освободиться, он сразу покажется жестким, а голову не устроит подложенная под нее рука…

Увидев парня в брезентухе и рядом с ним полоску дивана, прикрытую шляпой, Тоня хотела сесть, но парень стал горячиться и кричать, что это место — для его «корифана».

— Перетопчется корифан, — обрубила Тоня и втиснулась на краешек, но сразу почувствовала, что ее теснят. Еще немного, и она окажется на затоптанном полу среди вещей. Вспыхнув от обиды, она что есть силы ткнула локтем прижавшуюся к ней брезентуху — парень отодвинулся.

В дверь заглянул мужик в тельняшке и крикнул на весь зал, что курить в салоне запрещается. «Дались им эти салоны, — разозлилась Тоня, — здесь салон, в обшарпанном автобусе тоже салон, как у мадам Шерер или у свекровки — „экспрессия с семужным посолом“». А на палубе, наверное, красотища: лунная дорожка на воде, звезды отражаются, а берега, скорее всего, черные, таинственные. Сильнее, чем к звездам, ей хотелось на свежий воздух, от тяжелых запахов, но она боялась остаться без места. Словно чувствовала, что парень в брезентухе постарается найти своего «корифана».

Так и вышло. Вскоре он окликнул обрюзгшего мужчину в летнем пальто стального цвета. В таких пальто когда-то приезжало к ним в деревню областное начальство. Но это пальто все было в почерневших масляных пятнах и без одного кармана.

— Я для вас, Владимир Иванович, занимал, а вот эта села.

Владимир Иванович тяжело поднял голову и хмуро посмотрел сначала на Тоню, а потом на того, кто окликнул.

Он был пьян.

— Что-то я тебя не припомню, ты чей?

— Смусовский я, Селезнев из СМУ-3.

— СМУ-3 знаю, как же. А чего она тогда села, — он еще раз посмотрел на Тоню и, шлепая толстой нижней губой, спросил: — Ты чего расселась?

— А ты чего раскомандовался?

— Ты как со мной говоришь? Ты знаешь, что я могу с тобой сделать? А ну встань!

Мужчины, сидящие напротив, переглянулись, и один из них сказал:

— Топал бы ты отсюда, и так дышать нечем.

Владимир Иванович повернулся к ним всем корпусом, посмотрел, пожевал нижнюю губу и, не вспомнив про Селезнева из СМУ-3, пошел дальше, придерживаясь за спинки диванов.

— Это же Парамонов, — прошептал Селезнев, — какими делами ворочал. Большой человек был!

— Так что же он вместе с нами, маленькими, за рыбкой поехал? Большим ее привозят, — усмехнулась Тоня.

— Да вот подсидели завистники, анонимками доконали. А ведь две дачи имел, под городом и на море. И первую в городе «Победу». А ты ему место не уступила.

— Тоже мне, большой человек, с женщиной связался.

— А что женщина? Я вот как-то на курорт ехал. В купе — всё чин по чину. Бабка входит. Я, конечно, свою нижнюю полочку уступаю. Я же сознательный. Молодой, и на верхней перекантуюсь, а старикам везде у нас почет. Она сразу матрасик раскинула и легла. Ладно, думаю, утомился человек: лето, очереди, пятое, десятое. Вышел в коридор и сижу на откидном, возле окошечка, природой любуюсь. Время почивать пришло. Полез наверх, ногой, что ли, ее зацепил, проснулась, разохалась, на совесть капает, будто я специально. Сама не спит и другим не дает. Проспал до обеда — она лежит. Сходил в ресторан — лежит. Стою возле дверей. Намекаю, что поесть пора, тут как раз щи разносили. Так она похлебала, не убирая матрасика, и опять на боковую. А ведь я не железнодорожник и за купе такие же деньги платил. Вот тебе и женщина!

Тоня закрыла глаза. И, кажется, задремала или задумалась, но слух ее оставался чутким. Как только из-под лавок стали доставать вещи, она вскинула голову. Люди пробирались к выходу. Она схватилась за сумку, но увидела, что соседи продолжают играть в карты, и успокоилась.

«Омик» причалил. Новых пассажиров на этой пристани не было.

Теперь за место можно было не беспокоиться, и Тоня вышла на палубу. Ни звезд, ни лунной дорожки она не увидела. Вдоль берега тянулась вереница горбатых от рюкзаков силуэтов. Люди шли к кострам.

— Пять таборов разбили.

Рядом остановился мужчина и закурил.

— А что, разве и здесь ловят? — спросила Тоня.

— Кто умеет — ловит везде. Только отсюда с рыбой уезжать плохо.

— А на Черном ручье?

— И на Черном ловят, но туда опасно ехать.

— Почему?

— «Омик» приходит в час дня, а в четыре уже возвращается, за три часа не все успевают купить. В Брусничном надо сходить, там надежнее. А вы что, рыбой решили запастись или для интереса?

— Какой там интерес. Для дома, для семьи.

— А что же муж? Я бы свою одну не отправил.

— Некогда ему, — Тоня испугалась, что мужчина станет расспрашивать ее дальше, как можно громче зевнула и пошла.

6

Ночью попали в туман и простояли больше двух часов.

В Брусничное пришли с опозданием. Оказалось, что большинство рассуждало так же, как ночной собеседник, — выходить надо здесь. Дальше «омик» уходил почти порожняком.

Еще не причалили, а «бывалые рыбаки» уже высматривали лодки, разбросанные по желто-серой воде, подсчитывали: одна, три… восемь, хмурились и говорили, что маловато. Кто-то азартно вскрикнул: «Есть, попалась, мелкая, икряночка поди», а в ответ уныло отрезвляющее: «Мало, не то, что в прошлый год, а с позапрошлым и сравнивать стыдно». Потом ускоряли шаги, раскачивая зыбкий трап, и, спрыгнув на песок, почти бежали вдоль берега мелкими группками в два-три человека. Выбрав место, останавливались. Однако Тоня не понимала, почему они останавливались именно в тех, а не в других местах. Из всех подслушанных реплик она уяснила, что желающих купить рыбу может оказаться больше, чем самой рыбы, а из-за ночного тумана времени у них в обрез.

Люди уходили от причала в обе стороны. Кому верить больше, Тоня не знала, и свернула туда, где больше народу. Вскоре она увидела мужчину, который посоветовал сойти в Брусничном. Он сидел на обгорелой колодине и жевал бутерброд, запивая из крышки термоса. Рядом стояла женщина. Тоня посмеялась над собой за ночные подозрения. Аппетитно завтракающий мужчина и его спутница, наблюдающая за рекой, выглядели такими уверенными и естественными на этом суматошном берегу, что Тоне захотелось прибиться под их крылышко. Надеясь, что ей предложат присоединиться, она поздоровалась с мужчиной и попросила подсказать, где надежнее всего ожидать рыбаков. Он промолчал, а женщина ответила сухо: «Да где угодно, берег большой». И Тоня пошла дальше.

Люди смотрели на воду, на лодки, и ей казалось, что они видят то, что для нее невидимо. Она совсем растерялась. Волоча рюкзак по песку, мимо прошел насупленный обладатель первой «Победы» в городе. Он не узнал Тоню, и ей стало еще тоскливее. Хоть дурной человек, но все-таки немного знакомый. Она же помнит, что его зовут Владимир Иванович, и подчиненного его в брезентовой куртке, Селезнева из СМУ-3, тоже помнит.

Когда подошла первая лодка, к ней бежали со всех сторон. Но какой-то мужичок, раскинув руки с растопыренными пальцами, кричал: «Это моя. Моя, кому говорят. Я первый забил». Из-за сомкнутых спин не было видно ни лодки, ни рыбака, ни рыбы. Вторая лодка отвлекла толпу на себя, Тоня не побежала. Подошла к счастливчику. Тот держал на весу потяжелевший рюкзак и улыбался.

— Сколько взял?

— Четыре штуки.

— Показал бы хоть.

— А чего ее смотреть, рыба как рыба.

За ним уже занимали очередь. Оказалось, что он договорился с рыбаком и на другой улов.

«Мне бы пару штучек, — подумала Тоня, — и то хорошо бы».

К следующей лодке она снова не успела и решила действовать хитрее: выждать, когда рыбак выберет сеть, высчитать место, куда он причалит, и заранее подойти. Догадка приободрила ее. С беспечным видом поглядывала она по сторонам, а сама краем глаза держала на прицеле своего добытчика. Когда он повернул к берегу, Тоня подхватила сумку и, стараясь не привлекать внимания, ждала. Рядом закружили другие «охотники».

— Это моя, я забила!

С ней не спорили.

Тоня уже раскрыла сумку, но какой-то мужик уверенно вошел в воду, помог вытащить лодку на берег, и она увидела, что рыбак пересчитывает пятерки, а тихий нахал складывает кету в мешок.

На берегу появился костер. Кому повезло, подтаскивали к нему рюкзаки и располагались обедать. К Тоне подошли и спросили, не продаст ли она водку. Она отказала не потому, что надеялась на проклятые бутылки, а из принципа — подходили те, что успели набить рюкзаки и собрались весело провести остаток времени. К ней обращались: «Красавица, помоги». И хоть бы один предложил: «Не помочь ли, красавица?»

А время уходило. Через час-полтора возвращался «омик», но суетящихся на берегу, казалось, не убывало.

Наконец ей повезло. С горы от деревни спускался человек с рыбиной на плече. Тоня первая заметила его и побежала навстречу. Песок осыпался, и ей казалось, что она топчется на месте. Она не смотрела под ноги, а только вперед, где покачивалась морская фуражка и рябил полосатый тельник под расстегнутым пиджаком. Споткнувшись, она едва не упала. Потом увидела, что бежит одна, и все равно не остановилась, только подумала, что без конкурентов будет легче сговориться.

— Продаешь?

— Червонец.

Голос у него был хриплый. Мужик пошатывался на широко расставленных ногах, дышал перегаром и прятал глаза. Цена была явно завышена, и Тоня просто ради интереса решила поторговаться, заранее согласная с первоначальной, готовая отдать и червонец, если этот в тельняшке будет стоять на своем.

— Не дороговато?

— У меня же соленая, готовая к употреблению.

— Давай за семь.

— Уговорила, только быстрее, некогда мне.

Когда она доставала мешок, в сумке звякнули бутылки.

— Водка! Что же ты молчала!

— А что, надо?

Он сам достал бутылку из сумки, с сожалением посмотрел на оставшиеся, но требовать больше не хватило наглости.

Рыбак еще поднимался вверх, а Тоня не вытерпела, развернула мешок и вытащила рыбину. В ней было больше пяти килограммов. Она отщипнула кусочек темно-коричневого с белым налетом мяса и попробовала. Голимая соль и на вкус ничего особенного, единственное достоинство, что много. А когда вспомнила, какой жирной рыбой угощали ее перед отъездом женщины из отдела, появилось подозрение, что ей подсунули не то.

Настроение испортилось. Пропало желание гоняться за лодками. Сумка оттягивала руку, и Тоня никуда не успевала. Все обгоняли ее. Им было легче: кто бегал договаривался, кто относил купленную рыбу, кто караулил вещи, а она — одна.

Везде одна. Дома разве не так: если нужны деньги, не кто-нибудь, а она ищет и делает сверхурочную работу, заниматься с маленьким Олежкой, кроме нее, тоже некому, а мыть полы, стирать рубашки и бегать по магазинам, — это уже, само собой разумеется, везде одна. А как же иначе, охмурила интеллигентного мальчика, прописалась в самом красивом городе — вот и радуйся.

Совсем неожиданно раздались гудки. Люди потянулись к трапу. Тоня не знала еще, поедет она или нет, но тоже пошла. Возвращаться с единственной рыбиной, бог знает какой породы, было обидно, но надеяться на лучшее не оставалось сил.

«Омик» уже причалил, когда под трап, перекинутый с берега на дебаркадер, влетела моторка. Парень в оранжевом жилете приглушил мотор и крикнул:

— Десять штук, и все с икрой. Восемь рублей за хвост.

— Пять! Почему не пять? Все берут по пять.

— Следующих продам по пять. А эту по восемь.

— «Омик» — то уходит. Может, водкой возьмешь?

— Потому и рыба дорогая, — хохотал парень. — Зато уже вечером будете дома. А водку сами пейте. Если у кого шампанское найдется, тогда уступлю.

«Да бог с ними, с этими рублями», — решила Тоня и крикнула:

— Я пять штук беру.

Но стоило появиться первому покупателю, и к трапу кинулось сразу несколько человек. А самым первым оказался Селезнев из СМУ-3. Он выхватил из рюкзака большой полиэтиленовый куль и бросил в лодку.

— Нехорошо вперед женщины, она первая крикнула. Не по-джентльменски, — подсмеивался рыбак.

— Ну конечно же, я первая, первая я крикнула.

Мешок с рыбиной не вылезал из сумки.

— Ворона тоже крикнула, — передразнил Селезнев, ложась на трап и протягивая деньги, — сыр выпал, с ним была плутовка такова.

Тоня догадалась расстегнуть до отказа молнию на сумке, вытащила свой мешок, но парень уже спрятал деньги под жилет и отсчитывал рыбу. Поддразнивая толпу, он каждую поднимал над головой. Красная кисть его мокрой руки ярко выделялась на темно-серой чешуе. Сильные пальцы впивались в бока, и казалось, что в этих местах полопалась кетовая кожа и красное сочное мясо выпирает из ран. Пассажиры переступали через Селезнева, вытянувшегося поперек трапа. Они торопились занять лучшие места. Рыбак отсчитывал, и голова покупателя кивала каждому взмаху руки. Тоня глядела, как серебристые слитки пропадают в раскрытом зеве чужого мешка. Губы ее дрожали от обиды.

— Ну как же так, почему все такие, — шептала она.

Может быть, рыбак услышал ее, а может, и просто так, от веселого нрава, или оттого, что для него не стоит труда смотаться на своей лодочке на середину Амура и выловить еще десяточек таких же слитков, чтобы утешить обиженного человека, но он поднял к Тоне лицо и крикнул:

— Не горюй, красавица, следующая будет твоей.

— Так пароход уплывает.

— А куда спешить?

Селезнев принял мешок и стал подниматься. Он уже почти выпрямился, но вдруг тело его дернулось назад, и он чуть не свалился. Внизу, под трапом, забухали глухие удары. Лицо Селезнева посерело, губы растянулись и стали почти синими, а глаза превратились в узенькие щелки. Он стоял, вытянув руки вперед, словно предлагал окружавшим его людям пустой мешок с разорванным днищем.

Все молчали, и только рыбак хохотал. Кудри падали ему на лоб, на черном от щетины лице сверкали крупные зубы — цыган да и только. Или разбойник.

Потом раздался всплеск, и Тоня увидела, что Селезнева нет на трапе.

Он стоял по грудь в воде и шарил перед собой руками. Шесть кетин упало в лодку, остальные плюхнулись за борт. Одну за другой Селезнев вытащил три рыбины. Но последнюю найти не мог. Он уже второй раз обходил вокруг лодки. На «омике» заканчивалась посадка. Оставшиеся на ночь собрались на берегу и на трапе. Кто-то бросил рыбаку рюкзак Селезнева, и тот, посмеиваясь, укладывал в него вторично пойманную рыбу.

— Я сетью не могу, а он руками достает. Хитрее выдры мужик. Ныряй за последней, а то не успеешь.

Селезнев окунулся с головой. На воде закачалась шляпа. Рыбак подцепил ее веслом. Селезнев вынырнул и встал, держась за борт лодки. Вода струйками стекала с него.

— Значит, живая, — посочувствовали с трапа. — Хорошо одна, а то плакали бы денежки.

Рыбак вытащил из-за пазухи червонец, бросил в шляпу и натянул ее на голову Селезнева.

— Заслужил. Приезжай в следующий раз, я тебя напарником возьму, если тренироваться будешь.

Он помог поднять рюкзак, и Селезнев побрел к берегу. Зрители поторапливали его. «Омик» дал гудок.

— А ты жди, я не обманываю! — крикнул рыбак, отыскав глазами Тоню.

7

«Омик» ушел.

Тоня сидела на трапе, свесив ноги, и ждала обещанную рыбу. Торопиться было некуда. Она уже не жалела, что пришлось остаться. Утренняя «Ракета» быстренько и с комфортом доставит ее в город, где она спокойно сядет в автобус, и к обеду будет на руднике в гостинице. А вот успеет ли к последнему автобусу тихоходный «омик»? Теперь ей уже казалось, что обязательно не успеет. И пришлось бы ей ночевать на лавочке возле автовокзала. А здесь и воздух свежий, и не так страшно, и не так скучно: костры, люди, река.

— Водка есть? — услышала она снизу.

— А что?

— Рыбы дам, что.

— Мне сейчас поймают.

— Две штуки за бутылку.

— Нет, я уже договорилась.

— Не все ли равно — у кого брать, из одной реки черпаем.

Лодка круто развернулась и пошла вдоль берега. А когда она причалила и ее окружили покупатели, уверенность у Тони пропала. Ведь предложи он пораньше, у нее вместо одной пересоленной оказалось бы две свежих, да и сейчас, вместо обещанных и не пойманных, в сумке лежали бы почти дармовые кетины. Только ей не хотелось думать, что тот цыганистый обманул ее, не похож он был на трепача, и до чего же красив, а вернее, страшен.

Народу на берегу оставалось все меньше. Зато костров было уже три. Возле одного даже пели. Тоня всматривалась в раскиданные по воде лодки. Они казались одинаковыми — узкие черные прямоугольнички и бугорки над ними, или посередине, или с краю.

Совсем неожиданно она услышала за спиной громкий рокот мотора и, не оглядываясь, почувствовала, что это он.

— Скучаешь?

— Жду. Один уже подъезжал, две рыбины за бутылку отдавал.

— Я же обещал самую отборную. А у Андрюхи слово железное, здесь это все знают. Тебя как зовут?

— Антонина, — потом поправилась: — Тоня.

— «Рыбачка Тоня как-то в мае, причалив к берегу баркас», так что ли?

— Там Соня.

— А здесь Тоня. Слушай, а ты посолить ее сможешь?

— Это разве сложно?

— Тогда ясно. Придется выделить несколько штук малосола, чтобы попробовала и сравнила.

— Ну, если не жалко.

— Значит, жди, я еще пару раз смотаюсь.

Мотор запел, и оранжевый жилет замелькал над водой. Она даже ответить не успела.

Пришел он, когда начало темнеть. Сходство с разбойником в сумерках усилилось. Лямка рюкзака стянула на сторону его красную рубаху, и Тоня увидела смуглую костлявую грудь, выпиравшую ключицу и жилистое горло с резко выступающим кадыком. Лицо его совсем почернело, и улыбка пугала хищной белизной зубов.

— Крупная шла. Всю городским продал. Им, дуракам, кажется, чем больше — тем лучше. Пойдем, я покажу, какой должна быть настоящая рыба, — он взял ее сумку, — что у тебя там?

— Рыбина, за бутылку сторговала.

— Чего? Я же говорил тебе, — не спрашивая разрешения, он вытащил мешок и, увидев, захохотал. — За пузырь?! Ей в обед — сто лет. Такую и свинья не будет кушать.

Держа за хвост, он крутанул рыбину в воздухе и запустил в сторону костра.

Тоня беспомощно улыбалась, чувствовала, что улыбка получается жалкой и глупой. Она боялась смотреть на этого парня, который, конечно, моложе ее, но держит себя: не просто как старший, а вообще обращается с ней, как со школьницей.

— Кто тебе ее сбондил?

— Какой-то, в морской фуражке. Червонец просил.

— Арканя, кто же еще. Ну, отколется шаромыге.

Тропинка круто поднималась вверх. Андрей остановился, и пока Тоня догоняла, он все издевался над ее приобретением, которое она таскала целый день и собиралась везти в такую даль.

Когда подъем кончился, Тоня оглянулась и увидела костры, высокие, ярко-красные, бросающие длинные отсветы на рябую воду. Сразу вспомнились родная деревня и речка по имени Корежечна. Вспомнила, как после первых уроков географии она загорелась отыскать свою речку на карте, разложенной на полу, старенькой, протертой на изгибах до марли и с разодранными верхними углами, так что дырки от гвоздей отступали от краев на две ее ладошки. Вспомнила, как ползала по карте битый час и не нашла ни Корежечны, ни районного центра, как расстроилась тогда двенадцатилетняя дурочка, как обиделась на свою деревню, на мать и отца, с которыми она жила в этой деревне, не нанесенной на карту. А деревня стояла на высоком берегу, и внизу текла красивая речка с песчаным дном. Летом, а особенно с появлением новой картошки, они уходили вечерами на заветное место и разводили костер. Потом подбрасывали вверх горящие головни и смотрели, как искры осыпаются в блестящую воду. А сейчас впереди Тони покачивалась черная спина человека, который, наверное, всю жизнь прожил в такой же неизвестной деревне, и она, не робеющая перед огромным, знаменитым на весь мир городом, чувствует себя школьницей, семеня за этим человеком.

В доме, перед которым он открыл калитку, не было света. Тоня остановилась. Она совсем выпустила из виду, что рыбак может жить один. Неуверенным и даже слегка развязным голосом она спросила:

— А вдруг жена приревнует?

— Не приревнует, не бойся.

Он провел ее в комнату, усадил на диван, включил магнитофон и, сказав, чтобы не скучала, вышел.

В сенцах хлопала дверь, стучали металлические крышки, плескалась вода. Тоня откинулась на спинку дивана и приходила в себя после вчерашней и сегодняшней встрясок. На столе валялся журнал «Сельская молодежь». Она взяла его, перелистала, часть страниц была вырвана. Наткнувшись на рассказ Сомерсета Моэма, которого любила со студенчества, она попробовала читать, но свет в комнате был очень тусклый. Тоня подняла голову. На лампочке лежал слой пыли. Она снова подумала о жене рыбака.

— Не скучаешь? — крикнул Андрей. — Ты сними фуфайку, а то взопреешь.

Тоня заглянула на кухню, но никого не увидела. Сумка по-прежнему стояла у порога. Это немного обеспокоило ее. Тоня надеялась, что, пока она сидит, ей готовят рыбу. Становилось непонятно, чем хозяин так долго занимается в сенях. Она прислушалась — никаких звуков, кроме тихой музыки из магнитофона. Сначала она не обратила внимания, а теперь ее поразила удивительная чистота звучания, да и мелодии не те, что записывают по оказии с радиоприемников, — играл известный европейский ансамбль.

— Есть хочешь?

— Хочу, — не думая ответила Тоня.

Выбритый, в отглаженных серых брюках и красной рубахе, но не в той, что был на реке, а тонкой, переливающейся, Андрей стоял на пороге и весело смотрел на нее. Такая неожиданная перемена не только удивила, но и смутила Тоню, и она спросила первое, что пришло в голову:

— Откуда у тебя такие чистые записи?

— Да корешок по весне освободился, приезжал отдохнуть и привез.

— Наверное, из центра приезжал.

— Чудная ты, у нас до своего лагеря рукой подать.

— А при чем здесь лагерь?

— Я же говорю, весной освободился.

— Господи, а я бестолковая — «из центра». За что же его?

— За дело.

— И ты с ним дружишь?

— А что, выгнать надо было?

Он усмехнулся. И так плохо стало Тоне от его усмешки. «Ну что привязалась к человеку. Не хватало еще посоветовать встретить друга на пристани, дать билет на обратную дорогу и сказать: пока, мол, не искупишь вину, не приезжай». Тоня попробовала взглянуть на себя глазами Андрея, получилось примерно то же, что у нее со свекровкой, великой мастерицей на подобные восклицания. Прожив семнадцать лет в деревне, она к пятидесяти начала вдруг стесняться слова «навоз» и утверждать, будто ни разу не слышала, что это самое употребляют в качестве удобрения.

Такое сравнение вконец расстроило Тоню. Она пробовала оправдаться, пеняя на усталость, на непривычность обстановки, но легче не делалось.

Андрей снял с нее фуфайку и повесил на вешалку. Она покорно вытаскивала руки из узких рукавов. Но вдруг застеснялась, одернула свитер и засновала взглядом в поисках зеркала. На кухне его не было, а ей приспичило увидеть свое отражение. Горело обветренное лицо. Перед глазами металась вылезшая из прически прядь. И вообще она сегодня не умывалась. Андрей заметил ее беспокойство, но понял его по-своему.

Вон фонарик на подоконнике, с крыльца свернешь направо и там в огороде увидишь.

— Да мне руки помыть.

Он засмеялся, и Тоня вместе с ним тоже засмеялась.

— Это в сенях.

Рядом с умывальником лежало автомобильное зеркало. Все оказалось в порядке: и прическа, и лицо не такое красное, как она думала. Вышел Андрей, снял с лавки ведро с водой и здесь же, на лавке, распластал здоровенную рыбину. Тоня смотрела, как самодельный кривой нож легко входит в мясо.

— А что это? — спросила она, показывая на полную миску.

— Печенка.

— Такая большая, вот не ожидала. Она прошла за Андреем на кухню.

— Не испугаешься есть мои кушанья?

— Если ты первый попробуешь.

Тоня смотрела, как ловко он работает ножом, разрезая рыбу. Она обратила внимание, что жарить он собирается не ту, из которой доставал печень, а другую — вполовину меньше. Одновременно он переворачивал, солил и пробовал со сковороды мелкие кусочки, поддевая их ножом. Все получалось легко, просто и, главное, аккуратно, в отличие от ее Олега. Если тот начинал готовить, поднимал страшный шум вокруг себя, а претензий появлялось столько, что легче сделать самой, чем все слушать.

— Давай помогу, а то подумаешь, что я совсем никуда не гожусь.

— Давай, — он переложил печень в тарелку. — Жарь рыбу. А я тебе сумку соберу. Может, и мешок дать, а то в нее много не войдет, штук шесть от силы.

— Что ты, зачем, мне же в такую даль везти, хоть бы сумку дотащить.

— Ну смотри. Соленых-то много класть?

— Если можно, то все.

— Ты же говорила, что солить несложно.

— Каюсь, батюшка, виновата.

Он взял сумку и вышел в сени. И скоро оттуда донеслись громкие удары. Тоне показалось, будто он что-то рубит топором. Она хотела выйти посмотреть, но надо было следить за рыбой. Кета почти сразу меняла цвет и становилась нежно-розовой. Она едва успевала переворачивать куски. Андрей на этот раз вернулся быстро. Молния на сумке не сходилась, а бока круто выпирали.

— Сколько ты натолкал в нее? — спросила она с тревогой, прикидывая, хватит ли денег.

— Пять штук влезло, когда хвосты отрубил. И баночку с икрой — за то, что выкинул твою золотую рыбку.

Напомнив про выкинутую рыбину, он здорово помог Тоне, освободив от неприятных вопросов или нежелательных недомолвок. И хорошо, что в сумку уместилось пять штук, а не шесть или четыре — как раз четвертная, одной бумажкой и без сдачи, без лишних денежных процедур, от которых одна неловкость.

Она протянула деньги.

— Да брось ты.

— Почему брось? Это же твоя работа.

— Спрячь.

— Тоня положила двадцать пять рублей на стол и придавила пепельницей, сделанной из раковины.

— Ужинать он решил в комнате. Пока Тоня переносила из кухни тарелки, на столе появилась бутылка коньяка.

«Пировать, так пировать», — подумала Тоня. Ей даже захотелось немного выпить.

Андрей закусывал сырой рыбой. Отрезал тонкие ломтики и бросал в рот.

— Вкусно?

— Не ел бы, если бы не нравилось.

— А без соли почему?

— Соль, она убивает настоящий аромат.

— Дай попробовать.

Он протянул кусочек. Губы Тони нечаянно коснулись его холодных пальцев.

— Ничего не поняла.

— Дать еще?

— Нет, хватит.

— Здесь привычка нужна. Без привычки может и вырвать.

Андрей немного опьянел, но ей это нравилось. Еще бы, после такого адского труда: в воде, на ветру — другой бы давно свалился и захрапел, а он даже побриться не поленился.

— Тось, а ты родом — деревенская.

Ей понравилось, что он назвал ее Тосей. Ей надоело быть Антониной.

— А как ты узнал?

— Для городской сильно румяная да боевая.

И то, что боевой посчитал, — обрадовало.

— А сейчас где живешь?

— В Ленинграде.

— Вона как. Молодец!

— Ничего особенного. Закончила институт и осталась. Про то, что вышла замуж и живет со свекровью, говорить не хотелось.

А хозяина, казалось, озадачило место ее прописки.

— А я Амур люблю, — сказал он после долгого молчания. — Не могу без него. После армии жил на Енисее. Хорошая река, но не то, мягкости в ней нет. А рыбу там самоловами ловят. Страшная штука. Выбираешь, бывает, а там мертвяк, синий весь, разбухший, двинешь каблуком, чтобы отцепился, и дальше выбираешь. А ты знаешь, что у нас в Амуре самое большое количество видов рыб? Не знаешь, то-то.

Когда он говорил про мертвеца, Тоня сразу поняла, что Андрей немного форсит — рыбак есть рыбак, вытащил ботинок, а сказал, что утопленник. И еще Тоне показалось, будто в нем что-то изменилось, когда он услышал про Ленинград, словно он обиделся на нее за это. Ей захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

— А ты очень вкусно готовишь.

— Привык за четыре года. Жена сбежала от меня ровно четыре года назад, как раз в путину.

«Вот, значит, почему столько пыли на лампочке».

— Навыдумывала разных красивых отговорок. И все, что она навыдумывала, оказалось мурой, через полгода выскочила замуж, просто захотелось в город.

— Ничего, еще повезет, — Тоня погладила его руку, — еще повезет.

Он встал и выключил свет.

Если бы она знала, что Андрей живет один, она бы не пошла к нему. В этом она была уверена. Только в этом.

8

Тоня проснулась рано. Андрей уже хлопотал у стола. Она стала одеваться и вдруг увидела, что он внимательно смотрит на нее, провожая взглядом каждое движение.

— Отвернись, а.

— Может, останешься еще на день?

— Не надо об этом.

— Не надо, значит, не буду. Давай кушать.

Они сели завтракать. Тоня смотрела, с каким удовольствием ест Андрей, и у нее самой появился аппетит. Хорошо было сидеть рядом с этим уверенным, знающим себе цену мужчиной. А если бы так вот каждое утро: без суеты, без капризов, без нытья? Такого быть не могло, но хотелось в это верить.

— Хорошо у вас здесь, спокойно.

Андрей не стал разубеждать. Он встал из-за стола и вернулся с большой эмалированной кастрюлей, поставил ее перед Тоней и вложил ей в руку массивную деревянную ложку.

— Ешь.

Кастрюля была полна до краев сочной, словно светящейся оранжевой икрой. Андрей взял Тоню за руку и зачерпнул полную ложку.

— А теперь продолжай сама.

— Икру ложкой? Не оригинально.

Довольный своей шуткой, Андрей засмеялся. Смеялась и Тоня. Уезжать не хотелось. И это заставило ее поторопиться.

— Все, Андрей, давай прощаться.

— Прощаться, так прощаться. А может?

— Нет. — И Тоня взялась за сумку.

Он указал взглядом на пепельницу, под которой лежала четвертная.

— Теперь-то уж возьми, не лишняя. Дорога впереди длинная.

— Пусть лучше останется, мне так спокойнее.

— Ну смотри. Тогда я положу ее в шкатулку с документами и буду хранить до новой встречи.

Она знала, что новой встречи не будет.

— Тось, у меня к тебе маленькое дельце, — Андрей подошел к ней совсем близко и взял за плечи. — У вас в Ленинграде хорошо со снабжением. Ты не могла бы прислать мне бандерольку-другую с этими вашими нижними тряпочками, такими, как на тебе.

Он потянулся к ее груди, но Тоня отвела его руку.

— Нет, ты не думай, что для себя. У меня никого нет. Но у нужных людей имеются жены — у инспекторов, у председателя. Да мало ли от кого зависишь. А я икорочки подошлю.

Тоня не знала, как защищаться от его слов, от их наивненькой жестокости. Оскорбить? Ударить? Лицо Андрея сделалось удивленным. Он растерянно смотрел на Тоню и силился понять, чем обидел ее.

— Зачем ты так? Ну почему вы все такие?

— Какие? — И лицо, и опущенные руки Андрея выражали полное недоумение, чуть ли не испуг, он не понимал, чем обидел ее.

— А такие…

Губы у нее свело. Навалилась тяжеленная тоска. Сил на бесполезные объяснения не осталось. Она махнула рукой и пошла. Не оглядывалась, не останавливалась, пока сумка не разогнула пальцы.

Костры на берегу уже погасли, и только возле одного, который ближе к причалу, темнела неподвижная фигура. Тоня обошла костер стороной и остановилась у дальнего костровища. Стоя на коленях, она разгребла золу и отыскала горячую головню с седыми углями на обгорелом конце. Напрягаясь до боли в ушах, она дула на нее, пока не появились синеватые язычки. Не выпуская головни из рук, она собрала обрывки газет и развела теплинку. Сначала она подкладывала в огонь недогоревшие сучья, а когда пламя окрепло, пошла собирать дрова. Поблизости всё подчистили. Пока она кружила, к костру подошел мальчик. Она бросила охапку в огонь и пошла за новой. Пламя уже поднялось в человеческий рост. Мальчик убежал к реке. До «Ракеты» оставалось полчаса, а она все бродила по берегу и собирала дрова для костра, возле которого никто не грелся.

«Ракету» увидела издалека. Расстояние скрадывало и размер, и скорость. Если бы свекровка оказалась рядом, то обязательно воскликнула бы, что судно похоже на дельфина, хотя живых дельфинов никогда не видела. «Явилась, не запылилась, — усмехнулась Тоня. — Неужели почувствовала? И почему обязательно дельфин, свиньи тоже умеют плавать. — А следом подумала: — Как бы ручки у сумки не оборвались».

1980

В личном зачете

Я выиграл много соревнований. Не буду говорить, что потерял счет победам. Могу и вспомнить, и подсчитать. Только зачем? Крупных призов я все равно не добывал, медалями не увешан. Высшее достижение — второе место на первенстве области, на молодежном первенстве, надо уточнить.

Но в тот раз я мог быть и первым. Мог да не смог. За одни соревнования потерял два первых места: и в своем весе, легком, и в полусреднем. Конечно, сразу в двух категориях выступать нельзя. За двумя зайцами получается. Это я уж так, с досады. Мне бы и одного хватило, если бы дали выбирать. Да не каждому дозволяют выбирать.

В полусредний я перешел по тактическим соображениям Колокольникова, нашего тренера. В интересах команды. И не только. В тех же интересах мог нагнать вес и Руслан Березовский. Но его оставили в легком. Тренер разведал там слабину и хотел дать попробовать Березовскому вкус победы, для азарта, в расчете на будущее. Вроде и ушлый был мужик, и в деле своем разбирался, а не видел, что из Руслана не получится классного штангиста. Ставил на него. Так не на меня же? Я его не устраивал. Явился из деревни парнишка, подошел к штанге и выжал на второй разряд, без всякой техники, одними руками. Да откуда бы ей, технике взяться, если первый раз увидел настоящую штангу. Дома-то на самодельной упражнялся, из колес и шестеренок набранной. Что такое классическое троеборье: жим, рывок и толчок — узнал у заезжего матроса-отпускника. Колокольников посмотрел на эту флотскую выучку и зажал ладонями уши. Потом он часто так делал, зажимал уши и говорил: «Глаза бы мои на тебя не смотрели». А я был уверен, что у меня получается по-настоящему, не понимал, с чего он за голову хватается, не знал еще, что переучивать намного труднее, чем начинать с нуля. Тренер покривился, но в секции меня оставил, все-таки жал на второй разряд, для команды технологического института и это неплохо. Не в спортсмены же готовили.

А Руслан заявился хиляком с единственной целью поднакачаться. И здесь уж тренеру было раздолье.

Каждому новичку Колокольников объяснял, что тренер по штанге — это скульптор, с той лишь разницей, что один работает с мертвым камнем, а другой — с живым мясом, один обрубает лишнее, другой наращивает недостающее. А уж Руслану было что наращивать. И он старался, спешил почувствовать себя полноценным парнем. Из кожи лез. За это упорство Колокольников его и полюбил. Сам был такой. Сухонький, юркий, одетый с иголочки, он и в сорок лет косился на молоденьких девочек. Когда в конце тренировки в зале собирались гимнастки, у нас иногда совпадали дни, голос у Колокольникова повышался, он то и дело хватался за гриф и показывал, как надо выполнять рывок, с маленьким весом выходило очень чисто. У него для любой публики был в запасе подходящий номер: перед легкоатлетами он показывал, как надо прыгать с места через спинку стула, перед гимнастами мог сделать стоечку на одном брусе, а интеллигентным девочкам — почитать наизусть стихи поэта Асадова. Я даже запомнил один куплет:

Мне не надо высокой фразы.

Не клянись «ни концом, ни венцом»,

В том, что, став моей, ты ни разу

Не подумаешь ни о ком.

Я — куплет. А Руслан шпарил без запинки, и Есенина знал, и еще кого-то. Конечно, не ради тренера учил. Повышал свой культурный уровень. Он постоянно что-нибудь повышал. Упорный. И по штанге к середине второго курса меня почти догнал. Тут-то и подоспело молодежное первенство.

Руслан выиграл. Зубами, можно сказать, вырвал победу. Только в последнем подходе перегнал. До соревнований он к такому весу и под пистолетом бы не притронулся, а там, когда заулыбалось чемпионство, раздухарился, толкнул. Пусть грязно, и с помоста чуть не убежал со штангой, но судьи сжалились, засчитали. Радости было — твист в раздевалке отплясывал. И Колокольников цвел как майская роза.

А мне первое место не светило. В полусреднем на арапа не проскочишь. Это у мухачей и тяжей не хватает народу, второразрядники в чемпионы пролезают, а у нас плотность населения, как в Китае. Да еще и Вася Коваленко выступал. В ту пору тягаться с ним было бесполезно. Он уже и на «Россию» успел съездить, серебро взял. Не нам чета.

Но жим я мог у него выиграть. Если бы не Колокольников. Я вышел, даванул, как мог, — а он на меня — деревня, чему я тебя учил, тренера позоришь! А что мне делать, если я по-другому не могу. Да если разобраться и заглянуть вперед, именно эта хваленая техника и превратила жим непонятно во что. Я и вес-то приличный взял. Чисто. Коленочки не дрогнули. Судьи довольны. А тренер в крик. Разве не обидно? Психанул. Хотел совсем удрать. Одевался уже. Ребята удержали. И то верно. Зачем же команду подводить, не по-мужски как-то. Вернулся. В рывке заявленный вес взял, а остальные подходы вхолостую. Сначала недотянул, потом перетянул, через себя перекинул. Еще бы, с таким-то настроем. От меня большего и не ждали — лишь бы без нулей. Остался толчок. И здесь мне подфартило. Коваленко на рывке заработал баранку. Случается такое и с рекордсменами. Перенадеялся парень на себя, вот и залетел. Одному горе — остальным радость. Верхняя ступенька приспустилась. Колокольников подбегает, давай, мол, теперь ты самый сильный, пользуйся случаем, не воронь. А мне и впрямь первое место заблазнило. Даже не добранное в жиме с рывком можно было наверстать в толчке. Руслан бы смог. А я к тому моменту был уже не борец и остался вторым. Выиграл парень из «Трудовых резервов» с результатом, который на тренировках я показывал с улыбочкой.

С Колокольниковым после соревнований мы распрощались. Меня подобрал тренер из сельхозинститута. Перемена климата пошла на пользу. Я резко прибавил и уже примерял к пиджаку мастерский значок.

Все бы хорошо, но первенство «Урожая» совпало с сессией. Хлопотать было некому, и от экзаменов меня не освободили. Злые языки намекали на Колокольникова, дескать, его заботами. Но вряд ли. Если бы он держался за меня, тогда можно понять. А так — все намного проще. Какой навар от моих выступлений факультетскому начальству? Если я выступаю за других, то почему они должны давать мне послабления?

Получилось, что я и первенство пропустил, и хвостов нахватал, а когда стал от них избавляться — потерял форму. На две упряжки меня не хватило. Надо было выбирать: или спорт, или инженерское образование. К штанге тянуло сильнее.

Руслан одним из первых пытался меня образумить. Тяжелую атлетику он к тому времени бросил. После чемпионства у него наступил спад. Впрочем, ничего удивительного. Такое часто случается. Старательный парнишка начинает быстро расти, набирает определенный уровень и останавливается. Тренер ищет причины, ломает голову. А ломать-то незачем. Раньше надо было смотреть, а не обнадеживать и себя, и других. Развивать можно те задатки, которые имеются, а если их нет, так хоть затренируйся, второй разряд — самая красная цена. Руслан это понял раньше Колокольникова и перекинулся к легкоатлетам. В городе не было прыгунов с шестом, и он решил занять пустующее место. Кто рано встает, тому бог дает. Через год он и там выскочил в чемпионы. Не знаю высоты его планки, но за год высоко не прыгнешь. Недаром же он там не задержался. Пенку снял и до свидания, королева спорта. Уступил дорогу молодым. Попробовал бы не уступить. Мне-то зачем лапшу на уши вешать? И образование здесь ни при чем. Считает себя умнее? Так на здоровье. Хочет, чтобы с него пример брали? Пусть ищет желающих в другом месте, если постарается — найдет.

Институт я бросил. Меня устроили вторым тренером в «Урожай», и наступили прекрасные времена: молодой, здоровый, никаких лишних забот, и почет тебе, и уважение… Сколько хороших ребят сгубила такая жизнь. Но я слабины не позволял, режимчик держал железно. Помнил, ради чего бросил институт. Всегда помнил. А вот всегда-то и не следовало. На первых же соревнованиях сгорел. На помост шел, подпрыгивая, пружина, а не тело. Едва гриф на себя потянул, а штанга уже на груди, дрожит от страха перед моей силищей, сама вверх просится. Р-р-раз — и над головой. Смотрю на судей и ничего понять не могу. И вдруг, как обухом, — хлопка не дождался. Вес не засчитан. И все. Поплыл. На втором подходе с места сошел — опять нарушение. Третий — вообще вспоминать тошно. И вес-то ерундовый был, на двадцать килограммов ниже освоенного. Торопился, спешил показать, каким я стал. А как же — Руслан в зале сидел. Вот и похвастался.

Неделю погоревал и успокоился, не с чего было паниковать. Времени и соревнований впереди оставалось еще много. А я мастерскую норму на тренировках шутя показывал. Конечно, за счет своей коронки — жима. И новый тренер, спасибо ему, не корил. Сорвалось сегодня — значит, завтра получится. Но я и без тренерских утешений верил, что при первом же случае отыграюсь.

А случаю вздумалось пошутить надо мной, и не совсем удачно. Я сломал палец на правой ноге. Ладно бы на тренировке, а то на пляже, ввязался играть в футбол с пацанятами и оказался в офсайде. Обернулась мне эта шуточка шестимесячным отдыхом. Ходишь здоровый, как буйвол, а пальчик бо-бо. Сросся неправильно. Снова сломали, теперь уже доктора, и склеивали второй раз. Неприятная процедура, пусть и под наркозом. Но впереди готовился подарочек поковарнее.

Классическое троеборье заменили на двоеборье. Ликвидировали жим. Вычеркнули — и все.

Одним росчерком пера меня из первых рядов задвинули в самую глубокую середину, и тем же росчерком каких-то середнячков посадили на верхние ступеньки. Ходи и задирай голову. Когда обходят за счет работы или природной силушки — это понятно и обижаться глупо. А вот так, с дядиной подачи… Они оправдываются, утешают, раньше, мол, вас везли к победе три лошади: одна тянет, вторая отстает, третья в сторону норовит — сплошная морока, с двумя-то намного проще управляться, о вас же заботились, нагрузки снизили. Все правильно. Все правильно, только об одном забыли, что чужие тройки избавили от хромых пристяжных, а из моей увели коренника. И еще говорили, что спортсмен должен быть универсальным. Довод железный. Кто бы спорил. Он еще и сильным должен быть…

Руслан позвонил, посочувствовал, спросил, не собираюсь ли завязывать.

Я не собирался. Смешно вспомнить — жим отменили, а я продолжал его тренировать. Не от случая к случаю, а регулярно и небезуспешно. Килограммы прибавлялись. Мои достижения не вносились ни в какие протоколы, но они же росли. Я подобрался к областному рекорду. К рекорду, который, благодаря новым правилам, сделался вечным, который никто не сможет побить. А я взял и побил, установил свой, пусть нелегальный, зато на семь с половиной килограммов выше. Руслан узнал и глаза вытаращил — какой резон, кому интересен штурм замороженного рекорда? Как ему объяснить? Умникам ничего не втолкуешь, потому что они заранее правы, а главного не понимают. Это боксер должен побеждать другого боксера, а у штангиста соперник — штанга, значит, и победа для него — не высокое место в соревнованиях, а лишний килограмм над головой.

Рекорд я побил, а для спортивного начальства по-прежнему оставался всего лишь кандидатом в мастера. Начались намеки, что пора бы получить официальный документ, а то и с тренерской работы могут попросить — мало того, что нет образования, так и звания пока нет. Я соглашался, обещал, а выступал все хуже и хуже. Выигрывал только там, где был на голову выше других, а стоило попасть на приличные соревнования, оказаться среди равных, и начинались срывы.

Связи с Русланом я не поддерживал. Случайные встречи в городе были редкими. Он выбился в профсоюзное начальство, жаловался на постоянную занятость, но дорогу в спортзалы не забывал. Любил потолкаться в раздевалках, повспоминать о молодых годках. И обязательно почитать мне мораль. Вся его наука сводилась к одному: что я дурак и поломал свою жизнь. Ведь и он красиво начинал, стал чемпионом по штанге и по шесту, однако у него голова не закружилась. Он трезво смотрел на себя, знал, что олимпийские игры ему не выиграть, а коли так, то и надрываться незачем. Спорт — для здоровья, а не здоровье для спорта. И верх глупости тратить на него всю жизнь. Мужчина должен заниматься серьезным делом. Когда взрослый человек говорит, что в юности, между гулянками, стал чемпионом, это в духе настоящего мужчины, это его украшает. А если тридцатилетний мужик тратит всю энергию, чтобы стать чемпионом области или побить никому ненужный рекорд, это уже вырождение.

Интересно было бы, если и я в таком же духе заговорил бы о его заботах? Может, они мне тоже кажутся верхом глупости? Жаль — спорщик из меня слабенький. Но и оправдываться перед ним я не думал. Какой смысл, если меня и впрямь ничего не интересует, кроме спорта. Ну выучился бы на технолога? Все равно путным спецом из-под палки не станешь. А в спорте мне нравится, и с ребятами в охотку занимаюсь, на часы не смотрю. Лишь бы не мешали. А для этого надо было поскорее заработать документик, зажать волю в кулак и не на тренировке показать, на что способен.

Только рассуждать всегда проще, чем делать, а мечтать и того легче.

Задолбали советами. Хорошо еще тренер с понятием был. Договорился, чтобы мне разрешили выступать в личном зачете на первенстве «Трудовых резервов», и судей пригласил соответствующей квалификации, с авторитетом и правами. Для него проще было устроить это в «Буревестнике», но он понимал, что при Колокольникове я могу занервничать. Создал все условия. Я выступал один, без команды, и в случае срыва никого не подводил. И соперников у меня не было, я не обязан был занимать призовые места и зарабатывать медали. Спор в чистом виде: я и железо — один на один, как на тренировке.

Все продумал и в зале появился перед концом взвешивания, чтобы не распалять себя лишними переживаниями. За весом я следил строго и процедуру проскочил без неожиданностей, но, когда обувался, порвал на штангетках шнурок и сразу вспомнил о Руслане. В свое время он вручил мне связку черных шнурков — на, мол, если не можешь следить за ногами. А что я мог с ними сделать, чем я их только не лечил, все равно потели, ничего не помогало. Он же знал об этом, а подначивал.

Но в зале его не было. Настроение поднялось. И все подходы оказались удачными. В третьем я даже рискнул, заказал лишних пять килограммов, свой предельный вес, я его на тренировках-то редко брал, а тут — легко, четко. Пусть и не видел себя со стороны, но чувствовал, что получилось красиво. Отработав рывок с таким запасом, я и в толчке мог позволить не задирать заявочный вес, набрать норму без риска. Но стыдно было мелочиться. Хотелось и толкнуть на пределе, чтобы не карабкаться на четвереньках, а войти, не сгибаясь, как в свой дом.

Времени до очередных подходов оставалось много, и, заботясь, как бы не растерять запал, я спрятался в раздевалку, подальше от лязга, от пыли и, особенно, от чужих неудач, которые самого выбивают из колеи.

Хороший задел в рывке отогнал все страхи и ненужное волнение. Я шагал твердо и смотрел прямо перед собой. И вдруг слышу, окликнули. Явился — не запылился. Он знал, что зрение у меня неважное, поэтому привстал и помахал мне рукой. Рядом сидела девушка. Он всегда любил таскать за собой свиту: и когда выступал сам, и когда приходил поболеть. Беленьких сменяли черненькие, потом рыженькие, но все они были обязательно миниатюрными и стройными, как статуэтки. В этом Руслан был постоянен. По другую сторону сидел Колокольников. Наверное, заранее сговаривались. Я долго растирал руки магнезией. Дольше, чем следовало. Тянул время. А когда наклонялся к штанге, уже знал, что вес не возьму. И не взял.

Из участников я оставался один. Все уже закончили соревнование. Судья мог поторопить меня со вторым подходом, но щадил. В зале было тихо. Я понимал, что на Руслана смотреть нельзя и нельзя думать о проигрыше, чем он для меня обернется. Понимал, а все равно смотрел. Руслан сидел прямо перед помостом и что-то живо говорил своей подружке, наверное, объяснял ей, в чем я ошибся, почему не смог взять штангу на грудь. А может, рассказывал о моем глупом упрямстве. Девушка засмеялась. А почему бы ей не посмеяться, если смешно. И тогда я решил — хватит, если сейчас не смогу, то ноги моей в спортзале больше не будет, уеду в какую-нибудь деревню или, в крайнем случае, устроюсь грузчиком на товарную базу, чтобы силушка даром не пропадала.

Я поднял штангу до колен и бросил. Штанга покатилась. Я догнал ее, остановил. Так уж, по привычке — судьи не любят, когда снаряд катится на них, могут и с соревнований снять. Но без толку, мне-то какая разница. Надо было уходить с помоста и начинать новую жизнь. Я молча обогнул судейский стол и направился в раздевалку. Нужен ли в деревне бывший спортсмен, я не знал, в городе с работой все-таки попроще, но как спрятаться от старых знакомых, от разговоров, от воспоминаний?.. И так жалко себя стало. До слез. Честное слово. Но оставалась и неиспользованная попытка. О ней-то я тоже помнил всю дорогу от помоста до раздевалки. А назад я уже бежал. Только бы судьи не закапризничали. Только бы разрешили. А уж справлюсь я или нет — не важно. Я даже десять килограммов добавить могу, чтобы их заинтересовать. Только бы разрешили. Но судьи уже поднялись из-за стола. И тогда я сам, без ассистентов, снял замки, добавил два пятикилограммовых блина и, не обращая ни на кого внимания, выполнил толчок — чисто, красиво, технично.

Вес, конечно, могли не засчитать. Имели полное право.

1985

Смотрины

Все было в моих руках.

Я сам устроил отъезд Насти с другой бригадой. Она улетала в Туву под раннее солнышко за первым загаром, а я — в промозглое Заполярье, спасать план. Все выглядело как естественное мужское желание взвалить на себя самую грязную и тяжелую работу. Пришлось, конечно, долго объясняться: намекать на интриги верхнего начальства, придумывать собственные принципы и сулить, что в конце лета мы снова поедем вместе. В общем, плел с азартом. Не знаю, как сам не запутался в своих силках.

Но поверил, что убедил Настю.

А она все поняла и сделала выводы.

И вот я сижу и жду, когда подъедет такси с Настей и ее женихом. Сижу, листаю отчет и симулирую занятость. А народец в отделе оживлен. Всех разбирает любопытство. Понятное дело, интересно же — что за сокровище сумела отыскать двадцатишестилетняя Настя за две командировки. Кто-то говорит, что стоило девушке выйти из-под моей опеки — и у нее сразу устроилась личная жизнь. Говорит в шутку. Я в том же тоне соглашаюсь. Внешне я спокоен. Наших отношений здесь не знают. Если бы Настя жила в общежитии, разговоры бы обязательно появились. Впрочем, тогда ничего и не вышло. Но она жила у сестры, в другом районе города. В командировки мы ездили только вдвоем, я не люблю лишних помощников. А Настя именно из тех женщин, которые при всей разговорчивости и смешливости умудряются не сказать о себе ничего лишнего. За нее можно было не беспокоиться. У меня же репутация закоренелого и удачливого холостяка, и никому не приходит в голову меня жалеть, видеть во мне соблазненного и покинутого. Потому я спокоен. Потому и легко отвечаю на шутки.

Два года назад она сказала, что любит меня. А с этим, приезда которого все так ждут, она знакома меньше двух месяцев. Мне, конечно, тоже хочется его увидеть.

Окна словно медом намазаны: то один подойдет, то другой. Они уверены, что Настя прикатит на такси. Я про себя посмеиваюсь. Какая им разница — на такси, на троллейбусе, пешком? Вопрос — зачем? Кому нужны эти смотрины? Неужели Насте? А любопытные выглядывают. Я и сам кошусь на дверь. Назло всем мне хочется, чтобы молодые появились не с той стороны, откуда их ждут. Я бы даже загадал. Только на что? Не на свадьбу же — получится или расстроится?

Но вот взвывает автомобильный гудок, длинный и надтреснутый. Наши бегут к окну. Я толкусь в задних рядах. Мне ничего не видно. Кто-то из мужичков кричит пошленькое «Горько!». Значит, они уже вышли из машины. «Горько!» — скандируется хором. Почти как на стадионе — «Шайбу!». Но вдруг разом стихает. Значит, уговорили, заставили. Я проталкиваюсь к окну. Они уже идут к парадному. Так себе женишок, ничего примечательного.

Но кому нужны эти смотрины? Ясно, не ему.

Один из наших доморощенных философов утверждал, что в жизни мужчины два великих события — рождение и смерть, а в жизни женщины всего одно — свадьба. Глупости. Дело даже не в том, что свадьба может повториться и раз, и два, и три, — я говорю о мужчинах. Откуда мне помнить, как я родился? Где я буду вспоминать свою смерть? А вот как женился — помню. Хотел бы забыть, да не получается.

Сейчас мне тридцать четыре, тогда было двадцать девять. Можно сказать, уже перегуливал.

Встретишь иного старого холостяка: петушится мужичок, ерепенится, свободой кичится, а присмотришься — и жалко становится. Молчал бы уж, не так бы никчемность в глаза бросалась.

Я о своей свободе помалкивал. Но берег ее бдительно охранял. При нашей работе иначе нельзя. Наладчики утверждают, что десять месяцев в году они мотаются по командировкам. Десять, пожалуй, многовато, но шесть — восемь набегает. Люди с нормальными семьями у нас не задерживаются. Почти все ведущие инженеры — алиментщики. К тому времени я ходил уже в ведущих, но алиментов сумел избежать. Осторожный был. Все мне казалось, что покушаются не столько на меня, сколько на мои заработки да на кооперативную квартиру, почти построенную, в которой, если нормально работать, жить практически не приходится.

В общем, знал где, когда и с кем. Чувствам воли не давал. Да не слишком-то они и рвались на волю, мои чувства. До поры, конечно.

* * *

Та командировка была обычной. Послали меня в районный городишко соседней области. Полудеревня. Крохотный заводишко да элеватор — вот и вся промышленность. Я занимался автоматикой на заводе, но пришел механик с элеватора и попросил помочь. С нищими заказчиками лучше не связываться — себе дороже, но когда готовишься к новоселью, забываешь все зароки и хватаешься за любой приработок.

На элеваторе трудились студенты-медики. И с ними была она. Сама недавняя студентка. Едва отличишь. Как ей доверили эту ватагу молодых козочек, вырвавшихся на свободу из-под контроля мамаш?

Я увидел ее в лаборатории. И она меня заметила.

Мы не решились заговорить, но встретились наши взгляды, и были они подозрительно беглыми.

В тот же вечер я выбрался в кино. Надеялся встретить ее. Но не встретил. Студенты жили в красном уголке конторы элеватора. Из клуба я пошел туда. Рассчитывал, что молодежь веселится, танцует, может быть. Но непривычные к тяжелой работе будущие доктора укладывались засветло. На скамейке у входа сидела единственная парочка. Я прошел рядом с ними, довольно-таки бесцеремонно разглядывая девушку. И ведь ничего не мог поделать с собой. А дальше еще смешнее. Обогнул контору с другой стороны и увидел под окнами стайку ребят, соперников, так сказать, совсем юных, может, даже школьников. Стыдобища.

Утром я заявился на элеватор и, не переодеваясь в спецовку, блуждал в поисках ее. Посидел в лаборатории, сходил на весовую — студенты узнавались легко, но ее не было. А спросить я постеснялся.

И только через два дня мы чуть ли не столкнулись у входа в магазин. Она ела халву из промасленного кулька. Я настолько растерялся, что поздоровался с ней. Она ответила кивком. Потом, правда, смутилась и быстро прошла мимо. Но я догнал ее.

Ее звали Анна. Аннушка. Анюта. Мне нравилось ее имя. И голос ее нравился. Нравилось ее лицо, особенно глаза. Но главное: имя, голос, глаза и даже легкая сутулость — не мешали друг другу, а очень естественно объединялись, чтобы уберечь ее открытую душу от злых людей. Трудно было представить, чтобы кто-то смог повысить на нее голос.

Если не в первый, то во второй день мне казалось, что я знаю о ней почти все. И дело совсем не в том, что она легко рассказывала о себе, а в том, что я легко верил. Такого со мной еще не случалось.

Она была моложе меня лишь на полтора года. Росла без отца. После восьмого класса поступила в медицинское училище. Отработала положенные три года в деревне. Институт закончила почти в двадцать семь лет. Она не жаловалась, но не стоило труда догадаться, что жилось на одну стипендию несладко. Приходилось подрабатывать, сначала в раздевалке, потом повезло, и пригласили на кафедру. Там ее и уговорили пойти в ординатуру.

Деревня, где Анюта работала медсестрой, стояла всего в сорока пяти километрах от районного городка. Там у нее оставались друзья, и она позвала меня к ним в гости. Позвала на первые выходные, почти незнакомого мужчину, с замашками далеко не ангельскими.

Неполные полсотни километров обернулись нам двумя часами тряски по пыльной дороге в набитом до отказа автобусе. Билеты были без мест, но Анюту я все-таки усадил, зато самого меня сразу же оттеснили от нее. Стиснутый деревенскими бабками, постоянно натыкаясь голенью на острое ребро какого-то ящика, я глотал пыль и гадал, чем же закончится эта поездка — групповыми прогулками по берегу реки с вечерними посиделками перед телевизором или… А что делать? Видно, я так устроен — без этого «или» я не могу думать о женщине. Даже об Анюте. Я вроде не слишком сексуально озабоченный человек, но когда живешь в гостиничном номере с тремя соседями, а она вообще в красном уголке, то по дороге в гости мысль об этом приходит раньше других. И уже не отогнать ее. Хотя и понимаешь, что, во-первых, вы мало знакомы, во-вторых, чужие глаза, в-третьих, «она не из тех», следом идут в-четвертых, в-пятых… — но тем не менее.

А ребро ящика все терлось и терлось о мою ногу, и в автобусе свободнее не становилось.

Ее друзья Зоя и Григорий были бездетны. Муж работал бульдозеристом в колхозе, а жена — медсестрой. Он громоздкий, черный, рассудительный, она — миниатюрненькая рыжая щебетунья. Наш приезд наделал столько переполоху, что битый час в доме не смолкали: «Ой, да надо же… Ай да молодчина…» — и не прекращалась беготня в подвал, в стайку, на огород. Григорий даже баню топить порывался. Еле уговорили перенести это удовольствие на другой день. Разумеется, все внимание было на Анюте. Меня почти не замечали, но как-то по-свойски, не обидно, словно боялись напугать разглядываниями и расспросами. Наверное, их предупредила Анюта. Сама она чуть ли не сразу после объятий облачилась в фартук и сновала по дому, как по своему. В ответ на их деликатность я старался не выпячиваться, вышел на улицу, осмотрел усадьбу, потом забрал из ящика на калитке газеты и спокойненько почитывал у окна.

Стол был уже загроможден тарелками со снедью, а они всё суетились, таскали взад-вперед какие-то банки, миски, мешочки.

Ужин затянулся за полночь. Тяжелый на раскачку Григорий разговорился, и уже трудно было его остановить. Особенно когда узнал, что я инженер не кабинетный и собственными руками собираю и схемы, и приборы. Он увидел во мне своего брата механизатора, и хлынули накопленные молчуном обиды на глупых и безруких начальников. Зоя сердилась на мужа, но Анюта ее успокаивала. Ей нравилось, что Григорий проникся ко мне доверием.

Я и после замечал ее детское желание похвастаться моими достоинствами. И находила ведь. Отыскивала, где я и сам не ожидал. На другой день, когда я по дороге из магазина выпросил у девчонок, копающихся на пришкольном участке, десяток гвоздик и, чтобы букет казался повнушительнее, добавил к цветам сосновую и березовую веточки, она усмотрела в этом необыкновенно утонченный вкус и целый вечер требовала от Зои с Григорием подтверждения своего открытия.

Но до следующего дня надо было еще дожить.

В третьем часу, устав уговаривать мужа замолчать, Зоя начала убирать со стола. По субботам они работали. Пора было укладываться. Анюта отозвала меня в сенцы и спросила: «Ничего, если я постелила нам на сеновале?» И сразу же начала успокаивать, что там совсем не холодно. Ей было неудобно, она стыдилась предлагать ночлег в сарае. А оглушившие меня слова «постелила нам» слетели совсем естественно.

Мне было двадцать девять лет. Шесть из них я промотался по гостиницам и считал, что научился разбираться в женщинах. Опыта, слава богу, хватало. Порою все выходило очень просто. Может быть, в ком-то подобные встречи и вызывают брезгливость — может быть, но не во мне. Я был только благодарен, что меня избавляют от унизительных уговоров, нет ничего противнее пустых обещаний и клятв, когда на самом деле все очень грубо и просто. Хотя цену этой простоте я знал. И все-таки главное, что она не заставала меня врасплох.

Но с Анютой все вышло неожиданно. И тогда я подумал, что она любит. Иначе откуда взяться такой смелости?

И я сдался. Оттаял, что ли. Уже в первое наше утро у меня появилось подозрение — а не навсегда ли это?

Подозрение не пропадало до конца командировки, которую я продлил, взвалив на себя грязную и необязательную работу. Лишь бы не уезжать.

Вечерами Анюта приходила ко мне на завод. Я заранее брал у механика ключ от его кабинета. В нем стоял засаленный диван, зато окна выходили на глухую стену, а дверь надежно запиралась. Лучшего места для встреч в счастливом, но негостеприимном городишке мы не смогли найти. Случалось, что в самый неподходящий момент начинал названивать телефон. Как ни странно, но меня это пугало сильнее, чем Анюту. Я злился. А она тихо смеялась.

Так продолжалось восемнадцать дней. Каждое утро я с нетерпением ждал вечера, чтобы увидеть Анюту. Опять же — совсем незнакомое состояние. Обычно, добившись своего, я начинал уставать от женщины. Спасали постоянные разъезды. Они постепенно гасили любые надежды, связанные со мной. Тем более что обещаниями я не баловал. И меня вынужденно бросали, освобождая от бурных истеричных разрывов. Такие позиционные войны иногда тянулись годами. Я умел терпеть. Но если замечал, что моя свобода под угрозой окруженья, — тогда уж рубил наотмашь. И потом обходил за семь верст.

Но Анюта ни разу не попыталась забрать в стирку мои рубашки и ни разу не похвасталась умением шить, вязать или мариновать помидоры. Надвигался срок отъезда, но она и словом не обмолвилась о том, что с нами будет дальше. Она молчала, и тогда заговорил я. Я сказал, что буду счастлив, если она пойдет за меня замуж. Долго подбирал слова, может быть, все восемнадцать дней, но ничего более умного не придумал. Она заплакала, и первый раз я услышал от нее «люблю». И тут же она повторила это слово еще раз двадцать. Одно голое слово. И никаких вопросов, никаких планов и загадываний. Я не выдержал и расхвастался почти построенной квартирой. Не забыл порассуждать и о работе: не мог же я раскатываться от семьи по командировкам, предстояли поиски нового места, но с моей практикой только свистни — и посыплются предложения одно другого заманчивее. В общем, распахивал ворота в тайники.

Мы разговаривали поздно вечером, а утром встретились уже на вокзале, и она целовала меня возле вагона, не оглядываясь на любопытных студенточек.

Она уехала, а я целый день не мог есть. Пища вызывала какое-то брезгливое отвращение. И это не беспокоило меня, а радовало, придавало уверенности, что я не ошибся, что я действительно не могу жить без своей внезапной избранницы. Я уже не мог представить себе лучшей жены, чем моя Анюта. А вот лечиться я бы к ней не пошел. Доктор, мне кажется, должен быть немного диктатором. А она была не способна ни напугать, ни внушить. По духу своему она оставалась сестрой, сестрой милосердия, призванной делать перевязки или сидеть с больными, отвлекая их от тяжких дум, — но не больше. Слово «сестра» словно прирастало к ней, а «врач» или «доктор» — казались уже чужими, и уж совсем не вязался с ней «ординатор» — честное слово, как оскорбление. Работы на заводе мне оставалось на неделю. Потом я должен был вернуться в свое управление, взять отгулы и приехать к Анюте. Так я обещал. Так я и сделал.

Она собиралась встретить меня. Но в порту ее не было. В общем-то, ничего страшного не случилось. Мало ли что могло помешать. Я все понимал, но почему-то подумалось, что я могу и не увидеть прежней Анюты. Бывает же — человек, выехав из города, расслабляется, отмякает душой, но стоит ему возвратиться в свою среду — и он сразу же подтягивается, врастает в прежнюю защитную оболочку. Но опасения не успели разрастись, потому что на первом же автобусе приехала Анюта и была она все той же, разве что непривычно возбужденной, но это легко объяснялось. И еще она попросила купить большой букет гладиолусов. Прежде она никогда не просила у меня что-нибудь купить. Но и это было понятно. Правда, из-за этих цветов мы чуть не опоздали на автобус. Точнее, опоздали, он уже тронулся, но водитель заметил нас, бегущих с букетом, и притормозил. И только когда мы уселись и отдышались, Анюта объяснила, зачем понадобились гладиолусы. Оказалось, ее отпустили с работы с обязательным условием — привести меня на смотрины. Я уныло вздохнул — веди, мол, раз надо, пусть смотрят, авось не полиняю. Шутка получилась не такой веселой, как хотелось бы. Расстроенная Анюта начала меня успокаивать и объяснять, какой хороший народ у них на кафедре. Но я-то видел, как ей самой хочется похвастаться женихом.

Когда мы вошли в ординаторскую, четверо или пятеро мужчин примерно моего возраста хором грянули: «Горько!». Послушная их приказу Анюта не глядя сунула в чьи-то руки букет и обвила мою шею. Конечно, никакого приказа она не слышала, ничьей воле не подчинялась, кроме своей, но я воспринял порыв как торопливую покорность им. Что-то вдруг нашло.

С этого и началось.

Ее коллеги, так они себя величали, в основном мужчины, рассматривали меня, а я присматривался и прислушивался к ним. Хотя внешне все выглядело пристойно: собрали стол, говорили тосты, дружно хвалили невесту.

Может, потому, что сам в юности мечтал отпустить усы, но они росли жиденькими и бесцветными, я выделил из коллег двоих, усатых. Один был крупный, с костистым лицом и тяжелыми волосатыми руками, второй — сухонький, с тихим вкрадчивым голосом. Маленький все распинался: какой замечательный человек их Аннушка. Меня так и подмывало крикнуть, что она уже моя, а не их. Но боялся показаться смешным. Потому что уже сомневался. Может, они действительно имеют больше прав называть ее своей. А здоровый кривлялся, кричал, что я граблю их клинику, и лез к нам обниматься. Я смотрел, как его длинные толстые пальцы сжимают плечо Анюты, и улыбался. Старался казаться польщенным. Так, с глупенькой улыбкой, я и просидел все смотрины.

Из клиники мы пошли в общежитие. Анюта жила с соседкой, но обещала, что ее в комнате не будет. Однако соседка нас дождалась, и я увидел дамочку в больших круглых очках, совершенно плоскую и неестественно изогнутую. Бесцеремонно разглядывая меня, она долго извинялась за свое присутствие, но ей, видите ли, стыдно курить в чужой комнате. Придумать что-нибудь пооригинальнее она не посчитала нужным. Решила, что для нас и этого достаточно. Берегла серое вещество для большой науки. А здоровье не берегла. Одна сигарета меняла другую. И пока тянулся перекур, она упомянула не меньше десятка мужских имен, но после каждого словно спохватывалась и рассыпалась в завереньях, что к ним в комнату ходили только ее поклонники. Все ее разговоры шли вперемешку с пошленькими шуточками, и на прощание она пожелала нам «беспокойной ночи».

Койки в общежитии были узкие, и Анюта решила постелить на полу. Я как раз выходил из комнаты, а когда вернулся, увидел, что постель почти готова, только полосатый тюфяк почему-то не накрыт простыней. Сначала я ждал, когда появится простыня, потом решил, что Анюта забыла ее постелить. Пока Анюта задергивала шторы и раздевалась, во мне копилась и густела неожиданно подступившая брезгливость. Все мои думы упирались в эту несчастную простыню. Анюта уже выключила свет и легла, а я все еще соображал, почему не нашлось простыни. Потом, когда уже лег, я понял, что она была, просто, привыкнув к белому казенному белью гостиниц и общежитий, я и не подозревал, что простыни могут быть и полосатыми… Но эта странная брезгливость. Почему она молчала в кабинете с засаленным диваном, а тут вдруг раскапризничалась?

Утомленная дневными переживаниями, Анюта быстро уснула. А я не мог. Лежал с закрытыми глазами и заставлял себя не прислушиваться к ее сопению. А в деревенском сарае я не слышал, чтобы она сопела. Может, я заснул первым, может, вместе, может, не спали совсем — я не мог вспомнить. Еще бы — раскрутилась такая карусель, что все плыло перед глазами. Но стоило карусели притормозить, и сразу появилась резкость. Четко вспомнились пальцы усача, привычно, по-домашнему сжимающие плечо моей невесты. Заворковал голосок того, второго, все-таки сквозило в нем что-то виноватое. Не будить же Анюту и не спрашивать: кто из них был до меня? А может, и после? Может, даже вчера? Не этот ли сухонький научный руководитель? У них, врачей, это запросто делается, без лишних условностей. На меня, что ли, внимание обращать. Мне всегда казалось, что врачи смотрят на нас, остальных людей, свысока. А ведь у меня тоже не купленный диплом, ко мне тоже постоянно бегут за помощью, да и зарабатываю я наверняка больше. Но от меня не зависит чужая жизнь. От меня не страшно получить отказ. А от врача — страшно. Потому и боимся их. Мы же приходим к ним больными. Больными — к здоровым. Мы приучили их видеть в нас нытиков и слабаков. А это почти сословная разница. Вот и получается, что за человека второго сорта выдают перезрелую девицу. И пусть он радуется. А они найдут себе помоложе.

Как благодарно улыбался я на смотринах. Окажись я не в клинике, а, к примеру, в исследовательском институте, подобная дурь мне бы и в голову не пришла. На этих липовых кандидатов в ученые я сам посматриваю с высокого берега. А перед врачами занервничал. Холопская гордость взыграла.

Анюта застонала во сне. Конечно, денек вышел нелегким и для нее. Но она все же спала, а я маялся, воевал с непрошеными думами. Да еще духота. В общежитии включили отопление, и жарко было даже на полу.

Я встал открыть окно. Рама открывалась туго, стекло дребезжало, но Анюта не проснулась.

А дальше все вышло очень быстро. Я посмотрел вниз, вспомнил, что ночую на первом этаже, и без каких-либо колебаний, размышлений, угрызений совести, вернее — опередив их, я вернулся к постели, осторожно оделся и вылез из комнаты. Анюта спала.

Мой самолет улетал утром. Я успел к нему, и мне повезло с билетом, но рейс задержали, сперва на час, потом, как водится, еще на два и так далее. Народ шебутился, толкался возле справочного, а я забился в уголок, прикрыл лицо газетой, поднятой с пола, и затих, замер и ждал, когда позовут на посадку. Что будет с Анютой, как объяснит она той же длинноязыкой соседке исчезновение жениха, — такие вопросы меня еще не тревожили. Мне все мнилось, что с минуты на минуту заявится ее усатый коллега с огромными лапищами, ухватит меня за шкирку, вытащит на самое видное место и набьет морду. Набьет не потому, что он сильнее меня, а потому, что он здоровый человек, а я — больной. Я чувствовал себя очень больным, абсолютно разбитым.

Прилетел я уже вечером. Вздремнув в самолете, я немного ожил, но еще не настолько, чтобы стоять в очереди на рейсовый автобус, а потом телепаться в нем шестьдесят километров. Я сел в такси и велел ехать к центральному ресторану.

Официантку звали Мариной. Она работала давно и помнила, что я заглядывал к ним и раньше. День был будничный, и к десяти часам ресторан почти опустел. В порту мне было не до еды, но в своем городе, когда отступили глупые страхи, аппетит разыгрался. Принимая третий лангет, я пригласил Марину присесть и проболтал с ней до закрытия. Мы вышли вместе. «А у тебя есть куда поехать?» — спросила она. Я сказал, что живу в общежитии, но комната на одного. Соседа я надеялся выпроводить к друзьям. «Нет, голубчик, по общагам ты уж своих инженерш таскай, — засмеялась она и, махнув такси, крикнула: — Официантку подвезете?»

Через год я въехал в свою квартиру. И сразу после новоселья закрутился роман с Настей. Раньше я жестко держался «волчьего закона» и к своим не прикасался. Не мог представить, как можно вместе работать после точки в конце романа, или, хуже того, скандальных сцен в эпилоге? Разумеется, если бы появилось нечто серьезное, не напугал бы никакой «волчий закон». Но и к Насте ничего серьезного я не испытывал. Однако не испугался…

* * *

А теперь вот смотрю на нее, счастливую и нарядную, и не жалею ни о прошлом, ни о настоящем. Пусть радуется и, как любят говорить старики, — дай бог ей хорошего жениха.

А хороший ли он?

Вон он сидит, наклонив голову, заросшую какими-то неуправляемыми кудрями, и смотрит исподлобья. Разглядывает нас. А что ему остается делать? Разглядывать и гадать, кого три месяца назад ласкали беззаботные руки хохотуньи Насти, кому она клялась в любви. Или он не догадывается, что для женщин это естественно? Особенно в пору цейтнота, когда уже нет времени ждать и надо действовать по законам лотереи спринт — забывать про скупость и тянуть билет за билетом, пока не выпадет выигрыш, а крупный или мелкий — это вопрос везения. Может, и впрямь не догадывается? Но не мне же вразумлять этого мастеришку из леспромхоза. Я не враг Насте. Я веду себя безукоризненно. Я не лезу к невесте с объятьями, а к жениху с советами. Я держусь в тени. Я человек-невидимка. Разумеется, для наивных глаз. Настя на меня не смотрит. Но жених добрался и до меня. Наши взгляды встретились. Он непрошибаем, и я отворачиваюсь. Какая у него самодовольная физиономия! Он смотрит как победитель. Мне уже не хочется оставаться невидимкой. Шепнуть бы ему и посмотреть, куда денется его самоуверенность. Неужели он крепче меня? В который раз гремит «Горько!». Он встает и уверенно целует невесту. Нет, он не лучше меня, он — глупее. Если ему подсказать, из него попрет такое, что всем тошно станет. Но он, не дожидаясь подсказки, благодарит нас за поздравления и уводит Настю.

Я выхожу на улицу и плетусь следом. Мне слышен их смех, от которого желание догнать и шепнуть становится еще нестерпимее. Но вот он оглядывается, а я трусливо заскакиваю в телефонную будку и жду, когда они скроются из вида. Потом снимаю трубку и набираю номер справочного Аэрофлота, чтобы спросить, есть ли билеты в город Анюты. Справочное занято. Я знаю, что никуда не полечу, — у меня не хватит смелости показаться ей на глаза. И все равно пытаюсь дозвониться. Но из трубки идут бесконечные короткие гудки.

1983

Очевидец

Помнил ли он? Больше, чем помнил. Этот день неотвязно следовал за ним, чуть зазевался, а он уже перед глазами — здравствуйте, вы не забыли меня? Ладно еще, если один на один, так он и при людях норовит в самый неподходящий момент. Так врезался, что ни стереть, ни смыть, ни закрасить, ни вытравить.

Их рейс задержали на три часа, и самолет взлетел уже ночью. Сразу после набора высоты в салоне выключили свет. За иллюминатором было темно: ни звезд, ни облаков — сплошная непроглядная чернота. Он закрыл глаза и опустил спинку кресла, но под ребра уперлись колени сидящего за ним акселерата. Какой уж там сон. Пришлось доставать карты и раскладывать пасьянс, более надежного способа скоротать время он не знал. Включая лампочку индивидуального освещения, он по ошибке нажал кнопку вызова стюардессы. Извиняться за ложный вызов с картами в руках он посчитал неприличным и спрятал колоду в карман. Но стюардесса не спешила, и досаду на собственную рассеянность сменило желание нажать кнопку повторно и выговорить этой размалеванной девице, как следует обслуживать пассажиров. А когда в его спину очередной раз толкнулись чужие колени — подумал, что и этому длинноногому не мешало бы объяснить, что воспитанные люди должны думать о том, чтобы не докучать попутчикам излишками своего тела. Кнопку он, конечно, не тронул и выговаривать никому не стал. Только удивился своей раздражительности. Еще подумал, с чего бы такое или — к чему. Отгоняя дурные мысли, он вернулся к пасьянсу. И тут появилась стюардесса. Она подошла неслышно, и ее появление даже немного напугало его, ну, если не напугало, то привело в растерянность.

— Вы меня звали? — спросила она шепотом, чтобы не беспокоить спящих.

— Извините, пожалуйста, я нечаянно нажал на вашу кнопку, когда включал свет.

Она посмотрела на карты, разложенные на столике.

— Ну как? Сходится пасьянс?

Спросила и улыбнулась. И сочувственный голос, и простоватая улыбка словно застали его врасплох. Не ждал он такого интереса к себе. И ему захотелось вдруг понравиться девушке без всяких, разумеется, продолжений, просто оставить хорошее впечатление.

— Пока не сходится, но будем надеяться.

— А можно загадать на него желание?

— Конечно, можно.

Ей очень шла форма, подчеркивала и поразительно узкую талию, и высокую, еще не расплывшуюся грудь. Насчет размалеванности он тоже перегнул, совсем наоборот: очень приятное и свежее лицо, немного деревенское даже. Впрочем, это могло ему показаться из-за плохого освещения, недаром же оно размылось в памяти, а фигура и осанка запомнились четко.

— Загадывайте, — сказал он. — Пасьянс довольно-таки сложный, зато, если сойдется, желание обязательно сбудется. А я постараюсь, мне хочется, чтобы сошлось.

Ему и желание хотелось узнать, но спросить не решился. Жалко было, что место рядом с ним занято, иначе бы она непременно присела. Он же видел, как ей интересно. Но рядом с ним размеренно сопела пожилая и на самом деле размалеванная дама. В самолете вообще не оставалось свободных мест. Он сам видел, как люди просились на этот рейс, а им отказывали.

— А когда можно узнать, сошлось или нет? До посадки успеете?

— Буду стараться, а не уложусь — сяду в зале ожидания и не уйду, пока не получится, — пошутил он.

— Смотрите, не обманите, я на вас надеюсь.

Стоять долго в проходе было неудобно да, наверное, и неприлично. Стюардесса ушла к себе, а вернулась уже перед началом снижения.

— Ну как? Сбудется мое желание?

Пасьянс не сошелся, но он все-таки обнадежил ее.

— Обязательно.

— Вот спасибочки. Не забудьте пристегнуться, идем на посадку.

Очень милая девушка, но ремнем он не пользовался никогда, из суеверия: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет», — говорил он обычно в таких случаях.

Самолет сделал круг над аэродромом, но не сел и пошел на второй заход. В хвостовой отсек торопливо прошел человек в летной форме, скорее всего, бортмеханик. Потом появилась стюардесса с привычной программой.

— Граждане пассажиры, не забудьте пристегнуть ремни, температура в городе…

Договорить она не успела. Самолет дернулся от резкого удара. Стюардесса вскинула руки. Колени длинноногого врезались в его ребра. Он подскочил над креслом. И тут же погас свет. Но ненадолго. Ему показалось — всего на секунду. И снова вспыхнул. Только это уже был настоящий, живой огонь.

Горели обломки самолета.

Он стоял по пояс в снегу и ничего не слышал, ничего не понимал. Снег от огня окрасился в бледно-розовый цвет. На нем чернели человеческие тела. Все казалось неподвижным. Все, кроме пламени над обломками. И тишина, подозрительная, совсем ненужная, пугающая тишина. Он крикнул, но голоса своего не услышал. Он крикнул еще раз, и еще, и еще. Плясал огонь, розовел снег, метрах в пяти от него стоял лысый мужчина и размахивал руками. И вдруг обрушился рев, мощный до боли в ушах, словно где-то повернули регулятор звука на полную мощность: вой сирены, стреляющий треск пламени, стоны и чей-то дребезжащий голос, может быть, и его собственный.

Потом появилась машина, забегали люди с носилками, а за ними — и он: кому-то помогал, подставлял плечи под чью-то руку, вел к машине и снова брел на чей-то крик или стон.

Глубокий снег спас его и еще многих, но передвигаться по нему было невыносимо тяжело, особенно на обратном пути, когда приходилось тащить на себе человека. Это в кино красивый мужчина берет на руки больную женщину и несет без отдыха долгие километры, а здесь волоком, пятишься, вцепившись в воротник. Хорошо, если повезет, и выберешься на уже проторенную тропу, а — нет, тогда ползком, проклиная каждый метр.

Совсем рядом с одной из таких троп он увидел распластанное тело. Ему послышалось, что его зовут. Но он ошибся. Человек лежал неподвижно и уже успел закоченеть. Но не смерть его испугала, а вывернутые карманы: кто-то грабил мертвецов. Он начал присматриваться, надеялся застать мародера за его подлым занятием. Вот уж на ком следовало бы отыграться. Однако помощь была нужнее мести. И он снова тащил кого-то к машине, временами сам теряя сознание.

Потом ему рассказали, что их самолет разломился пополам, поэтому и уцелела часть пассажиров из среднего салона. Поиски раненых продолжались до утра. Но никто не смог объяснить ему, сколько времени продержался он сам. Час? Два? Очнулся он в больнице, через день. Последнее, что помнил из кошмарной ночи, — тело стюардессы. Верхнюю часть ее прекрасного тела. Разрубленного по талии.

Домой он возвратился спустя месяц. Посмотрел в зеркало и не узнал себя.

В больнице он с трудом вспомнил, что зовут его Александр Матвеевич, а фамилия у него Коншин. Зато слишком помнил другое. Больше, чем помнил. И уживаться с такими воспоминаниями, держать их в себе было страшно…

И вот он сидит в гостинице затерянного на отшибе от города рабочего поселка, а какой-то холеный красавчик рассказывает об этом рейсе, на котором якобы должен был лететь, но заболела супруга и так далее и тому подобное. Рассказывает ему, Коншину. Что за несуразицу он несет? Какое имеет право? И тогда Коншин обрывает его.

Он — о ч е в и д е ц.

Нет, он не выставляет себя героем. И если упоминает, что помогал собирать раненых, то не с целью самовосхваления, а потому, что сам не понимает, за счет чего держался. Правда, врачи объяснили, что в шоковом состоянии подобное случается. Врачам виднее. Остается им верить, а что делать, иначе можно сойти с ума. Он почти не останавливается на том, как ползал по сугробам. Зачем? Холеный чистюля с породистым лицом наверняка думает, что и он бы так поступил. Коншин, конечно, сомневается. Но, опять же, не в этом дело. В памяти встает мертвый человек с вывернутыми карманами. А чему удивляться: северный рейс, и каждый второй бумажник туго набит серьезными купюрами. Денежки — они не пахнут. Вот для чего нужна смелость. Холеный собеседник смущен. Живых грабить страшно, а мертвых еще страшнее. Глаза мертвых страшнее суда и тюрьмы. Слушателю не по себе от таких слов, он не может понять, куда клонит Коншин. Не у всякого хватает смелости совершить подлость, а вот способных на подлость ради своей шкуры — предостаточно. Значительно больше ожидаемого. А это страшнее, чем мародерство. Он, Коншин, видел, как люди дрались из-за места в уезжающей машине. И не те, кому помощь нужна была в первую очередь. Те драться не в состоянии. А среди тех, кто дрался, было не только отребье, но и вполне уважающие себя люди. Вы думаете, если у Коншина — бельмо, значит, он ничего не видел. Все видел. Оно не смогло помешать. А может, его и не было — этого ужасного бельма. Коншин сам его обнаружил только после выхода из больницы. Так что, уважаемый счастливчик, случайно не попавший на аварийный рейс, не отводите взгляда, рассматривайте, не бойтесь обидеть Коншина. Вы, конечно, сочувствуете ему, жалеете. А кто дал вам право его жалеть? Жалеют бедненьких, слабеньких, обиженных. А Коншин не бедненький. Он богаче вас. Он сумел побывать в аду и вернуться оттуда. Сумеете ли вы? Холеный тяжело переваривает услышанное: впечатлительная натура. Он потрясен и растерян. И еще он напуган возбуждением, охватившим самого рассказчика. Он достает из портфеля коньяк, припасенный на случай делового визита. Он хочет помочь человеку, который оказался на том рейсе, может быть, вместо него. В возможности такого совпадения Коншин не сомневается. Он в него не верит, только и всего. Чудес не бывает. Ну а коньяк не помешает, вместо снотворного, но рассказывал он не ради выпивки. Да и откуда ему знать, что припрятано в чужом портфеле.

Рассказывал он для того, чтобы этот холеный мужик не завирался. Или — знал свое место. Так ближе к истине. Но, главное, что ему не под силу держать в себе увиденное той ночью. Оно требует выхода. И он рассказывает…

Какой-то плешивый экспедитор ничуть не удивился появлению мародеров. И обнаженная грудь на обрубленном теле юной стюардессы нисколько не впечатлила его. Интерес вызвало совсем другое: возместил Аэрофлот убытки или нет? Ведь у пассажиров в аварии пропал багаж, могла пострадать и одежда. А если возместил, то каким образом? Можно признаться, что добра в чемодане было шиш да маленько, а можно и на солидную сумму замахнуться. Как проверить? Вопросы рассердили Коншина. Кого не оскорбит человеческая черствость? Но с другой стороны — кто про что, а вшивый про баню — стоит ли тратить нервы на всякое ничтожество? Коншин летел в командировку на пять дней, и в его портфелишке, кроме бумаг и смены белья, ничего не было. Да разве в этом дело? Разве о барахле он думал? Но экспедитор гнул свое и рассуждал о компенсации. Коншину даже показалось, что ему не поверили.

Кончилось тем, что они поссорились.

После встречи с мнительным экспедитором Коншин зачастил на барахолку и сумел купить форменный полушубок. Отдал месячную зарплату, а в его рассказе появилась новая деталь: когда его выбросило из кресла, пальто лопнуло на спине, и, что характерно, не по шву, а поперек. Разумеется, он узнал об этом лишь при выходе из больницы, когда после долгих извинений ему вручили новенький полушубок. За потерянный портфель тоже обещали выплатить, но излишне бдительные бухгалтерши потребовали кучу справок. Их бездушная подозрительность оскорбила Коншина, и он хлопнул дверью, сказав на прощание, что пусть они подавятся этими вонючими деньгами.

Находились и другие подробности, более яркие. Он почти не вспоминал о вывернутых карманах, зато появился щупленький мужичонка в мутоновой шубе с рукавами, свисающими почти до земли.

Но маловеры попадались редко. Да и не с каждым встречным делился Коншин своей историей, приглядывался, выбирал момент. Лучше всего располагали к беседе провинциальные гостиницы и привокзальные буфеты. И конечно, обязательное отсутствие знакомых. И вообще, прежние знакомые стали его тяготить. Специально он ни с кем не ссорился, но раздражительность свою не старался сдерживать. Их разговоры казались ему скучными и пустыми. Если он оказывался в гостях, то чаще отмалчивался, сидел с мрачным лицом, листал газеты и разве что изредка зачитывал заметки о происшествиях. Никому не понятная новая манера Коншина быстро надоела, и его стали избегать. Разладилось у него и с сослуживцами. К тому же он стал попивать, пусть в меру, не теряя памяти и контроля над собой, но регулярно. Работу выполнял рассеянно, путал документацию, ошибался в расчетах. Натянулись отношения с начальством. После очередного объяснения он подал заявление и ушел работать заготовителем, без обид, без сожаления. Через месяц он уже и не вспоминал, что когда-то звался инженером-проектировщиком.

В новом коллективе Коншин старался держаться ровнее, не выделялся и с достоинством, но не грубо, отводил любые попытки сближения. Потому и удивился, когда у дверей конторы к нему шагнул молодой парень.

— Здравствуй. Не узнаешь? — спросил парень.

Обращение на «ты» насторожило Коншина.

— Нет, не припоминаю.

— Странно. Год назад мы встречались в салаирской гостинице.

Коншин действительно не помнил его, хотя в Салаире он был, и время совпадало, но парень ему не нравился.

— Ошибаетесь. Я не знаю никакой салаирской гостиницы.

— Рад бы ошибиться. Только должочек за мной.

— Какой долг? — Коншин силился вспомнить и не мог, но усмешка парня его тревожила. — Вы спутали меня с кем-то.

— Ты же рассказывал, как в аварию попал?

— Какую аварию? — Коншин притворился удивленным.

На парня это не подействовало.

— Контору сменил. Следы заметаешь? А я в прошлом месяце в том же Салаире встретил человека с твоей прежней работы. Савельева знаешь?

Савельева Коншин знал и понял, что его продали, но отчитываться перед этим сопляком не собирался — много чести. Он развернулся, но парень загородил дорогу и цепко схватил его за руку.

— Постой! Я и так в третий раз прихожу. Так вот, Савельев сказал мне, что ни в какую аварию ты не попадал. Это был совсем другой человек. И было там совсем по-другому. А ты, гнида, если не видел, так не плети на людей напраслину. Тоже мне — мужик в женской шубе. Уж не с бельмом ли он был?

На них оглядывались. Коншин вырвал руку и шагнул было мимо парня, на тротуар, но тот успел ударить его в лицо. Коншин упал.

— Вставай!

Коншин услышал приближающийся топот и решил, что парень побежит: народ же видел, кто затеял драку.

— А ну вставай! Легко захотел отделаться! — Убегать он явно не собирался.

И тогда побежал Коншин.

За ним никто не гнался. Но все-таки он заскочил в первый же троллейбус, не обращая внимания на маршрут, лишь бы ехать, лишь бы подальше от опасного места. Очень хотелось пить, и не чего-нибудь, а пива. Пива, и как можно больше.

А уже через неделю в тамбуре плацкартного вагона он объяснял простодушному деревенскому старичку, почему, несмотря на спешку, едет на поезде. Но в его истории появился новый герой — молодой парень, вырывающий сережки из ушей мертвой женщины. Коншин хорошо запомнил его лицо и надеется его встретить, вероятность, конечно, мала, но должна же быть справедливость.

Старичок торопливо соглашается. Взгляд его полон сочувствия. Он немного напуган, этот уставший от поездки в шумный город человек, но ему не терпится услышать, что было дальше.

И Коншин продолжает свой рассказ.

1985

Блюститель

— Да бросьте вы, ребята, река с пологими берегами — это все равно что плоскогрудая женщина. Берега должны быть высокими. Вы оглядитесь, где вы еще такое увидите?

Флотский чуть ли не обижался. Ему казалось, что окружающая их природа воспринимается без должного умиления. В каждой руке он держал по букету из кружек с пенящимся пивом. Кружки, нанизанные на каждый палец, были подняты над головой, и янтарный напиток светился от солнечных лучей. Его спутники, два скромненьких паренька в одинаковых обувках и вигоневых свитерах, покорно шли за ним. Компания выбралась из столовой и подыскивала, где бы пристроиться на свежем воздухе. Но поиски затягивались. Вечер выдался теплый, и париться в столовой никому не хотелось, публика окружила и столы, и лавки небольшого базарчика, притулившегося к пристанской забегаловке.

— Но вы, ребята, молодцы, что приехали. Уважаю романтиков. Кого ловить в какой-то Калининской области?

Наконец им уступили перевернутый ящик. Флотский составил на него кружки, и радуясь, что руки освободились, широко раскинул их.

— Вы посмотрите, какая натура. Не так смотрите. Это понять надо. Жаль, что не имеете флотского образования, а то бы взял к себе на судно — тогда бы увидели. А люди у нас какие! Каждый из себя самородок. Хотя… постойте. Мне кажется, сейчас кое-что будет. Видите мужика?

Пареньки дружно повернули головы. Флотский показывал на высокого сутулого дядьку в защитной офицерской рубашке и черной кепке.

— Иннокентич!

Сутулый с кем-то разговаривал и не слышал его.

— Тетеря глухая! — обругал мужика флотский, на всякий случай не очень громко, а спутникам пояснил: — Он немного на ухо туговат, но вам, ребята, повезло — с таким экспонатом познакомлю. Глаза на лоб полезут. Только не удивляйтесь, когда я с ним разговаривать буду, и помалкивайте, а то спугнете.

— Грозишься удивить, а удивляться не разрешаешь?

— Я не о том. Удивляйтесь, сколько влезет, но молча.

— А кто он?

— Потрясающая личность, несмотря, что работает обыкновенным сторожем и подкармливается дарами природы.

— Браконьер?

— Сейчас увидите, у вас таких наверняка не встретишь, — и он снова закричал: — Колян, толкни там Иннокентича, дело к нему имеется!

Тот, кого звали Коляном, взял сутулого за плечи и повернул лицом к ним. Флотский обеими руками подгреб к себе воздух.

— Сейчас нарисуется.

Иннокентич нес хозяйственную кирзовую сумку, не доходя трех шагов до флотского, он перебросил ее в левую руку, щелкнул каблуками и взял под козырек:

— Прибыл по вашему приказанию!

— Вольно, — разрешил флотский и протянул ему кружку.

— Будь здоров, капитан.

— Флотский, конечно, не был капитаном, самое большее — мотористом, однако поправлять не стал, осторожно дотронулся пальцем до черной сумки Иннокентича и спросил:

— Ну, как улов? Есть что-нибудь интересненькое?

— Спешка нужна при ловле блох, а здесь дело щекотливое, сначала след взять надо, а уж потом… и то не сразу.

— Флотский понимающе качнул головой, подмигнул Иннокентичу и указал взглядом на ребят.

— Они думают, что ты соболя промышляешь или красную рыбу, на худой конец.

— Приезжие?

— С Волги, из Калининской области, — с готовностью ответил один их пареньков.

— Знакомая география. Было у меня два закройщика из Торжка.

— Гости думают, что ты браконьер, романтики, сам понимаешь.

Иннокентич внимательно и строго осмотрел ребят, задержал взгляд на зауженных брюках, потом оглянулся на флотского, словно спрашивая: надежны ли его новые друзья, можно ли с ними откровенничать. Флотский вместо ответа протянул новую кружку.

— Охотник заботится о питании, а мы о воспитании, — с расстановкой изрек Иннокентич и только после этого старательно приложился к пиву.

— Поняли что-нибудь?

— Да, вроде бы, — прозвучало не слишком уверенно.

— Ничего вы еще не поняли. Иннокентич у нас блюдет.

— Что блюдет?

— Моральную чистоту поддерживает. Прошлой осенью кошка бухгалтера сплавной конторы принесла котят. Кошка была белая. Через забор жил такой же белый котик. Хозяином его был начальник кирпичного завода. Высватывалась вроде бы приличная кошачья пара, кошки одного круга, одного положения в обществе. Только закавыка вышла: жених и невеста беленькие, а котятки родились пегие, серо-буро-малиновые с проседью. Так я говорю, Иннокентич?

— Так точно, закавыка. Увидел котенка и почуял, что пахнет распутством. И, стало быть, дело нуждается в следствии. Но с этим фактом голову ломать не пришлось. Здесь и признаний вышибать не надо, масть сама себя выдала. И поганцы эти еще непуганые были. Недели не прошло, а виновный был пойман. Пегий котяра из детского сада, натуральная безродная тварь, иждивенец.

— Видите, какая чистая работа? — подхватил флотский, довольный пафосом Иннокентича. — И как вы думаете, какой был приговор? Ну, смелее.

— Пареньки во все глаза смотрели на блюстителя и молчали.

— Ни за что не догадаетесь… Шестьдесят восьмая широта. Иннокентич законы знает туго, а если законов не хватает, он их сам придумывает, сам ведет расследование, сам выносит приговор и сам приводит в исполнение. Правильно я говорю, Иннокентич?

— Никак нет. Сдаю под расписку.

— Ах да, чуть не забыл. Поймал он, значит, детсадовского котяру, принес к нам на судно: так, мол, и так, в результате чего такой-то приговаривается к высылке на шестьдесят восьмую широту. И расписочку с нас.

— Без расписочки нельзя. Документация должна содержаться в порядке.

— А почему на шестьдесят восьмую?

Иннокентич не ответил. В лице у него тяжелая окаменевшая строгость. Взгляд словно у гипнотизера. И смутил мальчишку, задвинул за широкое плечо дружка, только и у дружка на носу испарина выступила.

— Ладно, Иннокентич, не томи, они ребята надежные.

— Мера наказания должна соответствовать тяжести преступления, — отчеканил Иннокентич и снова замолчал.

— Теперь понятно? — спросил флотский и, не дожидаясь ответа, принялся разъяснять: — У Иннокентича разработана специальная шкала. Допустим, безродный кот соблазняет кошку рабочего сплавной конторы — за это ему полагается ссылка на остров Тальниковый, наказание почти условное, двадцать километров вниз по реке, пешком можно возвратиться. Правильно я говорю?

— Не совсем. За рабочих кочегарки и уборщиц мера ограничивается высылкой на правый берег.

— Все, вспомнил: а рабочие, удостоенные Доски почета, приравниваются к мастерам, и коты, совратившие их кошек, высылаются на шестьдесят четвертую широту. Дальше следуют начальники цехов и учителя, за них — ссылка на шестьдесят шестую. Главные специалисты, я уже говорил, на шестьдесят восьмую. Вроде не ошибаюсь?

— Так точно. Шестьдесят восьмая широта, зона лесотундры.

— А работники правоохранительных органов приравниваются к главным специалистам.

— Рядовые работники, — немного раздраженно поправил Иннокентич.

— Следующий пункт ссылки — семидесятая широта, зона тундры. Она полагается за совращение кошек заместителей директора и главного врача. Ну а те мерзавцы, которые посягнут на честь самого директора и начальника милиции… Что им полагается?

— Высшая мера социальной защиты.

Поставив такую жирную точку, Иннокентич внимательно посмотрел на притихших ребят, и долгий взгляд его, наставленный в упор, был неподвижен. Надо же напомнить безусой зелени, мнящей из себя несгибаемых героев, что их пока еще не гнули. И доказал, заставил содрогнуться, а потом уже, с прежним юродством, попросил:

— Еще бокальчик, не откажете?

— Какой разговор, — заторопился флотский. — И вы, ребята, наваливайтесь, пока не выдохлось. Это прикончим — нового возьмем.

— Но ждать свежего пива Иннокентич не захотел, поставил опорожненную кружку на ящик и вскинул руку к козырьку.

— Благодарю за угощение, но вынужден отбыть по секретным делам. До встречи.

— Ну вот, а сначала говорил, что никаких дел. Скромничаешь, а досье на кого-то потихоньку собирается.

— Бродит один котяра, но пока никаких улик.

— Так, может, еще по кружечке?

— Не могу, капитан, дела. Разрешите отбыть?

— Тогда не смею задерживать.

— Иннокентич развернулся на каблуках и строевым шагом направился к пристани. Но далеко не ушел. Одна из сидевших на берегу компаний заманила его к себе.

— Ну как, встречали у себя подобных оригиналов?

— А он случайно не того?

— Кто его поймет — философ. Очень любит, когда угощают, но пьяным его не видели. Мужики столько раз пробовали накачать, не получается. Всегда вовремя уходит.

— Он вроде бывший военный, может, контузия?

— У военных с Колымского фронта контузий не бывает. Один старый боцман рассказывал, будто в те годы, когда народец на Север толпами гнали, ввалился к нему на пароход мальчонка и щенка на веревке притащил. Притащил, значит, и утверждает, что это кулацкое отродье укусило его на классовой почве, поэтому подлежит ссылке. Высказал свой приговор и протягивает расписку. Боцман знал, что папа у мальчонки большой активист, ну и подмахнул от греха подальше, а пса выпустил на первой же пристани. Выпил по такому случаю, мужикам рассказал, чтобы повеселить, а через какое-то время загремел на десять лет.

— Неужели правда?

— Кто его знает. Боцман тот старый забулдыга, с три короба наврет и недорого возьмет. Да и было это на другой реке. Хотя Иннокентич тоже не здешний. Уши на Севере застудил, комиссовали, а тут сестра вдовая, к ней и прибился. Сестра, правда, без придури, обыкновенная тетка. А этот — философ, видите, как все по полочкам разложил. Я же предупреждал, что у нас десяти шагов не сделаешь, чтобы о самородок не споткнуться. Вода у нас в реке особенная, а все зависит от качества воды, не только пиво.

— Взгляд у него какой-то странный, раза два такая злоба промелькнула, повторения не пожелаешь.

— Это брюки ваши ему не понравились. Я уж испугался, что уйдет. Он такой, чуть что подозрительное — сразу в кусты. Между прочим, могу с уверенностью сказать, что брюки зауживали сами. Когда в ателье делают, распарывают весь шов, и они ровные получаются, а у вас, как галифе. Сколько сантиметров?

— Пятнадцать.

— Я свои портнихе отнес, просил сделать тринадцать — любимое число у меня. А может, все-таки к нам на флот пойдете?

— Нет, мы к геологам мечтали.

— Жаль, хорошие ребята. Подождите, хоть рыбки возьму у Коляна.

— Искал флотский долго, но нашел, принес двух полуметровых ленков.

— Водится такая живность в Калининской области? То-то! Сейчас в газетку заверну. Вот как раз вчерашняя за четырнадцатое июля шестьдесят второго года. В нее и завернем. Но вы учтите, если у геологов сорвется, ищите сразу меня. Пропасть не дадим.

1985

Среднее утро

Какое время суток приходит на смену раннему утру?

Наверное — среднее утро.

Итак: среднее утро, конец марта, девяносто седьмой год, двадцатый век, миллионный сибирский город, почти центр, двор одиннадцатиподъездной девятиэтажки. Бетонная громадина угрюмо и надежно укрывает двор от солнца, но весна все-таки чувствуется, снег подтаял, и собачьи испражнения, накопленные в сугробах за долгую зиму, по мере усадки снега уплотнились чуть ли не в сплошное покрытие. Но пока еще утро, морозец и ветерок щадят людское обоняние. Это ближе к вечеру прогретый воздух наполнится густым ароматом. Впрочем, рассказчик настроен благодушно, утомленный бесконечной лихорадкой окружающего жизненного пространства, удрученный наступающей старостью, он превратился в мирного созерцателя. Его не раздражает даже пес, вносящий свою лепту в зимние накопления собратьев. Он равнодушно смотрит на домашнее животное, а память начитанного человека услужливо подсовывает цитаты. «На выставке пес этот даже медали из бронзы не сможет добиться. И рядом с какой-нибудь таксой или болонкой, прилизанной сукой диванной, он будет скулить и чесаться от скуки начнет… Он пес промысловый…» — правильные строчки доброго сибирского поэта Озолина, может быть, слишком правильные. И память, не заставляя себя ждать, подсовывает другое: «Немало чудищ создала природа, немало гадов породил хаос, но нет на свете мерзостней урода, нет гада хуже, чем домашний пес. Нахальный, шумный, грязнолюбострастный, презренный раб, подлиза, мелкий вор…» Это уже злее, неожиданнее, без романтического пафоса, да и мудрено ли, — совсем другая, более породистая поэтическая эпоха — Александр Тиняков, выступающий под псевдонимом «Одинокий», не самое балованное дитя «Серебряного века», одним из первых он прошел путь поэта в чекисты и умер подзаборным нищим, — первому всегда тяжелее, но многие из его последователей оказались удачливее. Однако строчки излишне лобоваты, и, опять же, сплошной негатив. Откуда такая ненависть к обыкновенному псу? Стоит ли так распаляться? Не стоит, если не чувствуешь в нем конкурента. А может, глядя на пса, он увидел свое будущее? А может, не стоит искать усложненность там, где ее нет? Рассказчик пытается вызволить из памяти нечто сюрреалистическое, мало ли подобного добра насочиняли поэты о своих «верных друзьях», но вредная память капризничает, более того, — издевается: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Отношения с памятью у него очень сложные, но он знает, что, как бы капризна она ни была, с ней нельзя поступать, как с историей России, ничего не вычеркнешь и ничего не впишешь заново. А пес на газоне продолжает тужиться, выгибает спину, чуть ли не кряхтит. Поза его сильно напоминает человеческую. Самый подходящий момент воскликнуть: «Дай, Джим, на счастье лапу мне…» В трех шагах от животного стоит хозяин, лицо его переполнено гордостью за своего воспитанника, за умение так не по-собачьи справлять большую нужду. Наблюдать за хозяином гораздо интереснее. Наблюдение за наблюдающим… Был похожий анекдот про публичный дом.

И этот старательный пес, и другие, резвящиеся во дворе, все без намордников. Унылое настроение созерцателя ищет хоть какого-то развлечения, и он придумывает проект закона: «Граждан города, выгуливающих собак без намордников, обязать к ношению вышеуказанного предмета на собственном лице в течение месяца». Нет, месяц, пожалуй, многовато. Хватит и двух недель, но без всяких штучек с липовыми больничными листами, никаких отсидок дома или на даче, героев должны видеть все. Вывела, к примеру, дикторша телевидения своего сенбернара без намордника, и, милости просим, облачайтесь в ременную упряжку и, улыбаясь сквозь нее, вещайте людям о любви, рассуждайте о судьбе Родины. Но почему именно дикторша? Чем плох намордник на эстрадной диве? на публичном политике? Да на любом прохожем, который чем-либо не понравился, — представил его в наморднике и, вроде как, удовлетворен. И рассказчик тут же представил в наморднике одного из своих знакомых, не врага, скорее приятеля, и получил удовольствие от воображаемой картинки. Но еще большее удовольствие получил, поймав себя на злорадстве. Опять наблюдение за наблюдающим…

Чуть дальше по тротуару он видит двух мужчин примерно его возраста, один из них одет в современный спортивный костюм, другой — в пальто, купленное лет десять-пятнадцать назад. Толстый и тонкий постперестроечной России. Гримаса конца двадцатого века — пятидесятилетние мужчины после крушения иллюзий. Одни из этих руин создали собственные офисы и шикарные особняки, другие оставили под обломками все сбережения. И самое забавное, что в выигрыше остались творцы иллюзий, а не те, кто их расшатывал. Больше иллюзии — богаче руины. Однако судя по бодрому смеху человека в поношенном пальто, он не слишком удручен или уже смирился с новой бедностью. Смех мужчины в спортивном костюме приглушен усталостью. Одежда, купленная, может быть, специально для прогулок с собакой, не прибавляет ему спортивности. Новое богатство горбит. Скорее всего, они старые знакомые, может быть, однокурсники или бывшие коллеги. Созерцателю, разумеется, ближе тот, что в поношенном пальто. Но не симпатия ведет его по жизни, а любопытство. И в этой паре его больше всего интересует наличие невидимой баррикады, насколько она высока и прочна. Он прислушивается к обрывкам разговора, но натыкается не на взаимные колкости, а на воспоминания. Людям не хочется портить отношения. Один прячется от сегодняшнего дня за остатки гордости, другой — за остатки такта.

— Хочешь анекдот про нового чукчу? Ты, кстати, в Анадыре бывал?

— И не раз. Мы называли его Ана-дырка.

Но очередной анекдот услышать не удается. Из глубин двора возникает разъяренная женщина.

— Угомоните своего поганого пса!

Гнев ее обращен к мужчине в спортивном костюме. В доме, где почти нет знакомых, обладатели собак, хотя бы в лицо, но друг друга все-таки знают. Рассказчик сам иногда, называя свой адрес, пользуется наиболее доходчивой приметой: «Я живу в одном подъезде с догиней Дианой».

— Угомоните, я вам сказала! — кричит женщина.

— В чем дело?

— А то вы не видите. Я же слышала, как вы над нами хохотали!

— Над вами!? Мы анекдоты рассказываем.

— Вон что он делает! Любуйтесь!

И тут же, словно по команде, полоснуло пронзительное верещание. Это огромная овчарка настигла крохотную чау-чау и пробовала взгромоздиться на нее.

— Рекс, ко мне! — крикнул хозяин.

Кобель поднял голову, отвлекаясь на окрик, и чау-чау, воспользовавшись этим, выскользнула из-под него, отбежав метров на десять, остановилась.

— Ко мне, Рекс!

Но собака не послушалась.

— Любовь — сильнее чувства долга, — усмехнулся мужчина в поношенном пальто.

— А вы не суйтесь! Издеваться вздумал…

Созерцатель тут же отметил, что в человеке своего клана, при всей озлобленности, женщина видела равного, а от его собеседника презрительно отмахнулась, он для нее не существовал, человек, сброшенный ею с парохода современности, и тот понял и проглотил, разве что злорадно ухмыльнулся, злорадно и безвольно.

— Если у собаки течка, значит не надо ее выпускать. Рекс не виноват, это однозначно.

— Да он все время до нее домогается.

— Не замечал.

— Всё вы замечаете. Каков хозяин — такова и собака.

— Абсолютно верно, — радостно согласился мужчина.

— Ты на что намекаешь! Он на всех сучек кидается. Я завтра с пистолетом выйду, и пусть этот поганый кобель попробует приблизиться.

— С автоматом надежнее.

— А вот когда пристрелю, тогда посмотрим, кто смеяться будет. Разрешение на оружие у меня имеется, я в прокуратуре работаю!

— Кто еще здесь пистолетом пугает? — вмешалась дама, вышедшая из подъезда. — За моего Рексулю я тебя вместе с твоей сучонкой придавлю…

А дальше слова потеряли значение. Женские голоса превратились в лай. Две обозленные дворняги, облаченные в дорогие меха, остервенело лаяли друг на друга.

Если бы рассказчик был романтиком или моралистом, он не преминул бы усилить эту сцену собачьей идиллией: представьте себе — на фоне мирных игрищ двух породистых собачек набирает громкость бесконечный лай двух безродных баб. Но рассказчик никогда не был моралистом и давно перестал быть романтиком, он и от своего реализма устал, но так уж, по инерции, он замечает, что овчарка, готовая к прыжку, напряженно следит за развитием ссоры, а чау-чау, кокетливо повизгивая, убегает от карликового пуделя. Впрочем, может быть, что маленькая собачка была вовсе и не чау-чау, рассказчик не очень разбирается в породах декоративных собак.

Среднее утро заканчивалось. На смену ему приходило, по всей вероятности, позднее утро, а может быть, — обыкновенный недодень.

1997

Дунькина радость

Толкаются, лезут, всем надо, все спешат, плевать им на других, лишь бы самим втиснуться, а мать еще не выбралась, ей, толстой, и в пустом автобусе тесно, а этот набит пропотелым людским фаршем. Дуська изнервничалась, бегая от задней двери к передней, и, когда мать кое-как, задом, выпятилась и чуть не растянулась на асфальте, Дуська сразу же напустилась на нее:

— Говорила тебе, дуре, не садись, стояли бы у входа и никаких проблем…

Мать все еще не могла отдышаться, охала, поставив сумку на скамейку, долго одергивала кофту, потом стала искать платок, чтобы вытереть пот.

— Ну скорее! Время-то идет.

— Да погоди ты, надоела.

— Ага, погоди, тебе что, а я опять серию не посмотрю, — и она пошла одна, ворча под нос, — прихорашиваться надумала, тоже мне путана…

Так и не отыскав платка, мать, отдуваясь, заковыляла следом, но догнать не смогла, и Дуська, оглянувшись, остановилась и даже двинулась навстречу.

— Ну что ты еле плетешься?

— Закрой поддувало.

— Ага, закрой, сейчас развернусь и назад поеду.

— Закрой, кому сказала, домой вернемся — я ремень возьму.

— А я завтра совсем не поеду. Уроки делать когда?

— Знаю твои уроки.

— Чего ты знаешь? Ты бы сама попробовала и туда, и сюда. И в школу, и с тобой, и по магазинам… Отдохнуть некогда. Ну что ты опять остановилась, только ворчать может…

Мать болела диабетом. Ходила она медленно, а полы мыла еще медленнее. Сначала ей помогал Генка, единственный брат Дуськи, но осенью его забрали в армию. Сестра Анжела сидела дома с ребенком, другие сестры жили отдельно, семья-то большая, да много ли толку, отдуваться за всех приходится Дуське. Пусть и работа не тяжелая, но дорога муторная. Вот если бы не каждый день, она бы с удовольствием, если бы сестры иногда подменяли, ладно старшие, а Наташка просто обязана, ее короед неделями обитает у них, мало ли что без мужа, без него, наоборот, времени больше должно оставаться. И Анжелка могла бы иногда промяться, не целыми же днями она кормит своего живоглота…

Мать снова завязла, заблудилась в трех прохожих. Дуська остановилась было подождать, но терпенья хватило разве что на минуту. Да и ради чего ждать, ради старухиного брюзжанья? Нет уж, лучше быстрее начать, пока еще можно успеть к серии. И она побежала.

К концу рабочего дня два-три кабинета обычно уже пустовали, и в них можно было приступать к работе. Обычно, да не всегда. Как назло, все задержались, хуже того — даже с участков съехались, в коридоре, как на вокзале. Сначала Дуська испугалась, решив, что в конторе совещание, но, увидев людей возле двери профкома, поняла, что идет отоварка, и побежала занять очередь, хотя суетиться было уже поздно: перед ней стояли женщины-программистки, самые бедные в конторе, они и одевались-то хуже других, не сравнишь с мадамами из отдела распределения или девицами из профкома, даже с бухгалтершами не сравнишь, они и на отоварках всегда были последними, за ними только уборщицы и сторожа. В этот раз давали сгущенку — под зарплату и недорого, чуть ли не в два раза дешевле, чем на базаре.

— А по сколько банок?

— По десять, но твоя мамаша выцыганит.

— Она из рук вырвет, — подпустил кто-то из глубины очереди.

— Нам положено, мы — многодетная семья.

С ней вроде бы согласились. Никто не стал оспаривать ее право, но она посчитала нужным добавить:

— А вы бы попробовали родить шесть человек. Думаете, просто?

— Заставишь их, как же, они умные.

Это подоспела мамаша и встряла, как всегда, некстати, в такой помощи Дуська не нуждалась, она и сама смогла бы осадить этих бабенок, показать, на что способна. Теперь ей стало неинтересно.

— Работы все равно пока нет. Пойду мороженое куплю.

Она знала, что мать сделает вид, будто не расслышала, ей и не требовалось ее согласия или разрешения, и даже отказ ее не удручил бы, потому что следующая фраза была уже заготовлена:

— Деньги у меня есть, — громко сказала она, чтобы в очереди услышали, и побежала на улицу.

Денег у нее не было. Те, что выклянчила у матери утром, утром же и потратила, но упрямо вышагивала в сторону киоска, чтобы все было по-настоящему.

Мыть начали уже после шести. Больше часа потеряли, теперь хоть забегайся, хоть заползайся, — к началу серии все равно не успеешь. Оставалось просить сторожа включить телевизор в приемной директора. Она поднялась на второй этаж посмотреть, чья смена. Дежурил Евгений Иванович, самый занудный из сторожей. Дуська никак не могла понять, боится она его или жалеет. И с дядей Володей, и с тетей Зиной всегда можно было поболтать, а этот, вроде и не молчун, случалось, и сам заводил разговор, но спрашивал о какой-то ерунде, словно с недоразвитой разговаривал. Не сказать, что его вопросы пугали, но было как-то неуютно и хотелось поскорее уйти. Но это еще не все, была и другая причина ее настороженности. Давно, когда мать собиралась в декрет, сторожем работал какой-то студент, он-то и подсказал назвать девочку Дусей, наобещал, что старые русские имена в скором времени обязательно войдут в моду. И мать, дурочка, поверила. Сестрам, как людям, — Марина, Альбина, Наталья, Анжела, а ей… Словно имен приличных не осталось.

— Евгений Иванович, можно будет «телек» включить?

— Включай.

— Чуть попозже.

— Как хочешь.

Вроде и разрешает, а губы кривые. Вредина. Не зря же Дуське кажется, что именно он и был тем студентом, который подбил глупую женщину обозвать неприличным именем ни в чем не повинного ребенка.

А мать внизу старательно гремит ведром. Сердится, что она до сих пор не взялась за дело. А чего сердиться?

Дуська не отстанет, она и свои кабинеты вымоет, и серию посмотрит, а потом еще и ей поможет, она шустрая, одна нога здесь, другая — там.

Начала с самого затоптанного, с профкома. Быстренько опрокинула стулья на столы, но, увидев газету с гороскопом, не удержалась, прочитала. Овна предупреждали, что последние дни недели принесут значительные расходы, возможен обман. Первое Дуську не испугало, потому что расходовать ей было нечего, а возможность обмана — насторожила. И не напрасно. Едва заглянула в шкаф и увидела три коробки из-под импортных сапог — обманули, не дожидаясь последних дней недели, обманули уже сегодня, когда заверяли, что отоваривают копеечной сгущенкой. Кому-то цветочки, а кому-то ягодки. А в холодильнике обнаружилась открытая банка с печенью трески, тоже не в магазине купленная. Рот сразу же наполнился слюной. Чтобы не дразнить себя, она захлопнула дверцу и с удовольствием сплюнула на пол. Елозила шваброй и ворчала: «И дефицитные консервы им, и сапоги им…» Потом представила, как придет домой и откроет банку дешевой сгущенки, и стало немного легче.

До начала серии она успела вымыть и комнату программистов — там коробок из-под сапог не было. А мать все еще ковырялась у юристов.

— Мамк, сегодня и сапогами отоваривали.

— Да знаю, только денег все равно нету.

— Под зарплату бы взяла.

— На кой тебе сапоги, в старых проходишь.

— На барахолку бы снесли.

— Чего уж теперь, если прозевали.

— А ты не зевай. Раньше бы пришли…

— Заколебала, — устало огрызнулась мать и как бы в оправдание своей нерасторопности тут же спросила: — А ты куда навострилась, опять к ящику?

— Ага, сама-то еще утром посмотрела! Не бойся, со мной проблем не будет, все успею.

Прыгая через ступеньки, она взбежала на второй этаж. В приемной было тихо. Телевизор не работал.

— Евгений Иванович, включайте быстрее, началось.

— А я не знаю, где он включается.

— Вы что, никогда его не смотрите?

— Я хожу сюда, чтобы от него отдохнуть.

Дуська сообразила, к чему он клонит, но не смутилась, наоборот, с удовольствием нажала кнопку и прибавила громкость.

Серия была в общем-то не очень интересная, ничего не происходило, нужно было смотреть внимательнее, но не получалось, мешало противное молчание зануды Евгения Ивановича. Дуська не выдержала и спросила:

— А вы сапоги сегодня не брали?

— Какие сапоги?

— На отоварке. В профкоме три пустые коробки нашла. Нам сгущенку, а себе — сапоги.

— Может, им сгущенка не нужна.

— Ага, наверняка по ящику хапанули. У моей знакомой девочки мать тоже уборщицей работает в каком-то институте, и там вообще не бывает отоварок. Представляете? Зачем такая работа, убирай после них за голую зарплату, нищие конторы пусть дур ищут, а я не пойду.

— Ты что, уборщицей хочешь стать?

— А разве плохо? Сюда бы я с толстым удовольствием. Лишь бы мамка не подвела. Ей через год на пенсию, а мне еще шестнадцати не будет. Ноет, ноет, а чего ныть, я же помогаю. Ничего тяжелого здесь нет. Нельзя такое место терять, упустишь, а потом локти кусай.

— Уроки-то успеваешь делать?

— Не каждый день. И вообще не х… голову ерундой забивать.

— Слушай, а ты почему материшься?

— Когда?

— Только что.

— Не заметила. Да, понимаете, жизнь такая нервная, сплошные проблемы, мамка постоянно охает, и с сапогами кинули, и серия какая-то скучная, думала, что он сегодня использует ее, а они все еще объясняются да целуются.

— Проблемы, действительно, серьезные.

Дуська видела, что ее подначивают, но отвечать не стала, — был бы путный мужик, другое дело, а этот все равно ничего не поймет, ученый в стоптанных башмаках, но все-таки решила спросить.

— А вы, Евгений Иванович, когда студентом были, здесь, случайно, не работали?

— Я в другом городе учился. А что такое?

— Да работал тут студент, когда мамка беременная ходила, и подбил ее Дуськой меня назвать.

— Мне кажется, очень хорошее имя.

— Ага, хорошее… Дуся-Бздуся.

— Тогда скажи всем, чтобы тебя называли Дуня или Дуняша, звучит очень нежно, а если хочешь солиднее, называй себя Евдокией.

— Все равно как-то по-деревенски.

— Тогда — Долли.

— А разве можно?

— Конечно можно, барыни раньше так себя называли. А Лермонтов Евдокию Ростопчину звал Додо.

— Нет, мне больше нравится Долли. Спасибо, что научили.

После такого открытия работалось намного веселее. Впрочем, кабинет заместителя директора она всегда мыла с удовольствием. Вот кто был настоящим мужчиной, на «Тойоте» ездил. С Евгением Ивановичем не сравнишь. Разговаривает просто, дурацких вопросов не задает. Но хитрющий. Сколько раз бросал он под стол или под кресло монетку, чтобы проверить уборщицу. Любил чистоту и сам аккуратист — ни единой бумажки на столе после себя не оставлял. Она перевернула стулья, но никаких подловок не нашла. И все равно терла старательно, не жалея порошка. Вымыла пол, расставила все по местам и уже собралась было переходить в следующий кабинет, но вспомнила, что не протерла подоконник, отодвинула штору и увидела в углу возле рамы пару дохлых мух. Вот, значит, на чем ее хотели поймать. Да не на ту напали. Не так-то просто ее провести, она и сама, если захочет, кое над кем подшутить может. Осторожненько, чтобы не раздавить, взяла мух и побежала в профком, а там подбросила их в банку с печенью.

— Ты чего носишься, как лошадь! — крикнула мать.

— Знаю, чего… У меня только в отделе снабженья не помыто, я еще и тебе помогать приду.

Оставалось действительно совсем немного. Через полчаса можно будет собираться домой, она еще и с подругами во дворе погулять успеет, рассказать им про сгущенку, импортные сапоги, про мух, которые в банке с печенью трески поджидают расфуфыренных девиц из профкома, и, главное, похвастаться новым именем. Долли — это не какая-нибудь там Алла или Наталья.

1997

Бирюзовый костюм дочери

На опознание пришлось ехать самой. Позвонила мужу в его пожарку. Долго ждала, пока искали, слушая громкий смех, почти гогот. Хотела бросить трубку, но терпела. И напрасно. Ответили, что Николай на выезде. Выговорили торопливо и, как ей показалось, раздраженно, словно отмахнулись от надоедливой. Доверять известие о гибели дочери чужим, подозрительно веселым людям было неприятно, даже страшновато, боялась нарваться на фальшивые соболезнования; и Татьяна не стала просить, чтобы передали мужу о звонке, к тому же была почти уверена, что он никуда не уехал, играет в домино или дрыхнет в какой-нибудь укромной каптерке.

От остановки шла быстро, чуть ли не бежала, а у входа в морг остановилась. Все еще надеялась, тянула время. Из дверей вышла девушка очень похожая на Верочку. Она радостно шагнула навстречу, но остановилась. Нет. Не она. Верочка выше ростом, не сутулится, и волосы у нее пышнее.

Она и на столе была красивая. Изуродованное тело закрывала простыня, а на лице ни царапинки. Словно спящая. Казалось, дотронешься, и она проснется. Татьяна осторожно дотронулась. Щека была холодной. Отдернула руку и сама чуть не упала. Голова кружилась, а слез не было.

В милиции объяснили, что случилось это около часа ночи возле кафе, в котором она работала официанткой. Рядом с ней был молодой человек кавказской национальности. Машина с места происшествия скрылась. Когда их обнаружили, оба были мертвы. Свидетелей пока не нашли, но будут искать и свидетелей, и виновника. Потом ей отдали сумку дочери и попросили расписаться. В сумочке лежал паспорт, тысячная бумажка с мелочью, телефон и ключи от съемной квартиры.

Точнее сказать, не квартиры, а комнаты. Предприимчивый хозяин разделил тонкими перегородками стандартную хрущевку на четыре конуры, облагороженные душем и туалетом. Верочке даже крохотный балкончик достался. Она перебралась туда сразу, как устроилась в кафе. Смена заканчивалась поздно, и ехать через весь город в Черемушки на такси не намного дешевле, чем платить за отдельное жилье. Да и устала спать на раскладушке. Татьяна не возражала. Девчонке девятнадцать лет, начала стесняться. Теснота кого угодно сделает раздражительным. А Верочка с детства была нервная. Да как не быть, если пьяный папаша постоянно лезет с глупыми нравоучениями, от которых некуда спрятаться в однокомнатной квартире с совмещенным санузлом. И у телевизора вечная война: девчонке хочется концерт посмотреть, а ему непременно надо переключить на другую программу, и не обязательно на футбол или хоккей, может любую политическую болтовню слушать, да что угодно — лишь бы по-своему, лишь бы поперек, но якобы с воспитательными целями. Переключит, а через пять минут перебирается курить на кухню. Не выдержала, сбежала.

Возле двери заробела, будто от чужой квартиры ключи нашла. Так ведь и правда, чужая. Была здесь единственный раз, когда Верочка въезжала, помогала вещи с остановки донести — все приданое в две сумки уместилось. Вроде и осматривала «хоромы», да ничего не увидела, не запомнила. Два года прошло. Тогда была пустая комната, а теперь вошла в обжитое гнездышко и удивилась уюту. Дома Верочка особой аккуратностью не отличалась. Не только отец придирался, но и сама Татьяна, случалось, покрикивала. А здесь чистенько, ничего не разбросано. Фасонные занавески с красивыми цветами и покрывало сама уже покупала. Женщина проснулась. А все равно еще ребенок — на диване выгоревший плюшевый медведь, любимая игрушка, сначала дома оставила, потом специально за ним приезжала. Медведя узнала, а мужская рубашка и брюки на спинке стула — это уже не совсем знакомое. Значит, парень жил у нее. Может, потому и порядок, что надеялась понравиться. Татьяна подняла рубашку за плечи — узкая, но длинная, и брюки со стула до пола достают. Парень был высокий, но поджарый. Кавказской национальности — они такие. Она понюхала рубашку. Пахло молодым потом и приятной туалетной водой. Рубашки мужа пахнут резким табаком и чем-то кислым. И все-таки, если бы дочь попросила совета, она бы, наверное, попыталась отговорить — пугали ее эти чужие мужики, не доверяла им. Попользоваться они мастера, а жениться предпочитают на своих. Может, и у этого своя законная дома ждала, детишек нянчила. В милиции сказали, что свидетелей не нашли. И не найдут ни свидетелей, ни водителя. Надежда только на родственников парня. Эти не прощают и просто так не отступятся. Рубашка выскользнула из пальцев, и Татьяна, наступив на нее, неуверенно шагнула к дивану. Беззвучно плакала, мотая головой, сдерживая слезы, но они все равно ползли между плотно сжатых век. Она схватила медведя и что есть силы прижала к себе. Верочке подарили его на десять лет. За это время темно-коричневый плюш порыжел и вытерся. Совсем некстати возник дурацкий вопрос — как долго живут настоящие медведи. Стала копаться в памяти, но ничего не нашла, да и не могла найти, потому что никогда не знала. Но это незнание отвлекло ее и притушило слезы.

Поднявшись с дивана, она подошла к холодильнику, посмотреть, нет ли там минералки или какого-нибудь соку, но вместо воды увидела две полных и одну початую бутылку вина. На блюдце лежали подсохшие пластики сыра с загнутыми краями. Татьяна взяла початую бутылку и налила полный стакан. Его она выпила, сидя на диване и поглаживая медведя свободной рукой. Потом выставила недопитую бутылку и сыр на стол.

Старалась думать о Верочке, но в голову почему-то лез муж. Теперь ей казалось, что во всем виноват только он, которого давно перестала называть по имени. Оно и раньше зуделось, но здесь, в комнате погибшей дочери, все застарелые претензии складывались в стройную черную полосу. Одна обида цеплялась за другую и вытаскивала третью. Когда поженились, он работал на алюминиевом заводе и очень хорошо получал, даже за вычетом алиментов. Деньгами, уходящими в другую семью, она не попрекала. Ему самому показалось, что бывшей жене достается слишком жирный кусок. Ушел в пожарные на маленькую зарплату и большие свободные дни. Обещал, что между дежурствами нашабашит больше, чем на заводе. Запала хватило года на полтора. Потом где-то не заплатили, где-то обсчитали, где-то наобещали… Ожидания становились все дольше и дольше. Приходил с дежурства, заваливался на диван и пялился в телевизор. А если бы остался на заводе, алименты давно бы выплатил и очередь на расширение квартиры давно бы подошла. Получили бы, и подрастающей девчонке не пришлось бы любоваться папашей в вечных трусах и с обвисшим волосатым животом. Даже воздух испортить не стеснялся, а потом с критикой лез, жизни учить.

— Ос-то-чер-те-е-е-ло!

Вырвалось, и снова потекли слезы.

Встала, чтобы умыться, но остановилась возле шкафа, машинально открыла дверцы и опешила:

— Ничего себе! Откуда, Верочка?

Уходила из дома не то что бы в единственных джинсах и свитере, были кое-какие дешевенькие тряпки, но в шкафу висело черное платье и бирюзовый костюм. Татьяна воровато оглянулась на дверь, осторожно сняла платье, приложила к себе и подошла к зеркалу.

— Красивое!

Остановиться уже не могла. Разве остановишься на полпути? Быстренько разделась и влезла в платье. Как будто специально для нее куплено. Может быть, чуточку тесновато, но терпимо. Единственная досада, что глубокий вырез на груди заползает на пожелтевший от стирок бюстгальтер, а появляться на людях без него все-таки страшновато, да и неприлично, наверное. Следом шевельнулась мыслишка, что в этом платье можно пойти на похороны. И тут же вогнала в краску.

— Нехорошая идея, — пристыдила себя Татьяна и быстренько высвободилась из платья. — И все-таки тесновато.

Зато бирюзовый костюм в самый раз: нигде не тянет, нигде не топорщится и глаза под цвет.

Она уже забыла, когда последний раз примеряла обновку. Стыдно было радоваться, но радость нахально лезла и в глаза, и в губы. Даже щербатина в левом углу рта не сдерживала широту улыбки. На дне шкафа лежала картонная коробка с туфлями к вечернему платью. Не то чтобы ходить, она и примерять такой высоченный каблук не пробовала. И все-таки рискнула. Три шага до зеркала вогнали в пот. Ноги вихлялись, икры каменели, верхнюю часть тела раскачивало. Примерила белые босоножки. В них было удобнее. И снова вернулась к зеркалу. Стояла, любовалась, моментами не совсем понимая, кого видит в нем — себя или дочь. Но зеркало — всего лишь зеркало, если долго в него смотреть, оно становится безжалостным и начинает показывать лишнее и не очень приятное. Некстати вспомнилось, что по обычаю положено занавешивать зеркало чем-то черным. А она вместо этого бессовестно любуется собой. Или все-таки Верочкой? Конечно Верочкой. Красавицей дочерью, которой должны любоваться все. А для этого надо выйти на улицу, к людям, они не станут всматриваться, и хорошо, что не станут, ей достаточно приветливых глаз, чтобы кто-то оглядывался на нее, молодую и красивую, как Верочка.

На улице почувствовала, что сильно устала. Ноги гудели. Подошвы шаркали об асфальт. Место, где можно посидеть, напросилось само собой — надо зайти в кафе, только не в то, где работала дочь. Там ее сразу узнают, не могут не узнать, начнутся вопросы. Она бы и поговорила с теми, кто видел дочку в последние дни, может, даже еще вчера, но для этого надо возвращаться в свое платье, а сил не было. Чужая одежда словно защищала, прятала от подступающей навязчивой боли, переселяла во вчерашний день, в котором Верочка была жива. Вот она заглядывается на свое отражение в витрине, ждет, когда в светофоре загорится зеленый свет, берется за дверную ручку своего кафе… Нет! Туда нельзя. Там будет тяжело. Татьяна отдергивает руку и спешит отойти подальше.

Через два квартала видит зазывную вывеску. Спускается в полуподвальный зал. В ее молодости кафе были другими — много света и мало свободных мест. А здесь полумрак и пустые стулья с массивными спинками. Плотная компания за длинным столом, три молодых парочки и одинокий мужчина. Татьяну тянуло подсесть к нему, но удержалась, однако села так, чтобы он видел ее. Мужчина пил кофе. Когда подошел красивый гибкий официант, она слегка замешкалась, но заказала триста граммов вина. Кофе как-то не устраивало, ну выпьешь чашку за десять минут, а дальше что? Не уходить же? Ей нравилось, что мужчина одет в белый костюм. Нравилось, как рука с длинными пальцами поднимает чашку и подносит к узким губам. Расслабленно откинувшись на высокую черную спинку стула, он смотрел прямо перед собой, но Татьяну не замечал. А должен был почувствовать, что на него смотрит красивая женщина. Не удосужился. Наверное, кого-то ждал.

Полутемный зал обволакивала тихая зазывающая музыка, но никто не танцевал. Не обращают внимания, не приглашают. И словом не с кем перекинуться. Даже вино допивать не хотелось, но оставлять было жалко. И вдруг услышала:

— Скучаем?

Она испуганно оглянулась. Кудрявый белозубый парень. Склоненная голова и безвольно опущенные руки словно извинялись за вторжение. Татьяна молча кивнула и парень, не дожидаясь приглашения, обрадованно сел напротив нее.

— Хотите, угадаю, почему вы сегодня здесь?

— Попробуйте.

— Вчера у вас был день рождения. Гости напились и забыли, зачем пришли, не обратили внимания на вашу прическу и на костюм, который вам очень идет. Вы обиделись и решили продолжить праздник.

— Обычная прическа. Она у меня всегда такая.

— Значит, повезло. А с днем рождения угадал?

— Почти. Давайте выпьем за него — и она разлила остатки из своего графина.

Официант не заставил себя ждать. Истомился бедняга от безделья. Склонился над клиентом, излучая радушие.

— Мне бутылочку такого же вина и яблочек, пожалуйста. — Белозубый подмигнул Татьяне, а когда официант отошел, пояснил: — Хорошее вино, у вас отличный вкус.

— Спасибо. Только я наугад заказывала и совсем не разбираюсь в винах, — но комплимент оценила, и еще ей понравилось, что он не взял для себя водки. — А вы почему в одиночестве?

— Командировочный. Завтра уезжаю, решил прогуляться напоследок. Город у вас красивый. — И он широко улыбнулся.

Простецкая была у парня улыбка. Располагающая. Без тени намека, что за ней прячется что-нибудь хитренькое. Ответить такой же улыбкой она не могла, приходилось помнить о выдранном зубе. Зато у нее красивые волосы и костюм под цвет глаз. Она видела, что нравится и уже не сомневалась, что все сойдется, сбудется желание, шевельнувшееся в ней перед зеркалом. Теперь она признавалась себе, что именно оно заманило ее в кафе, и не стеснялась его, не прятала от себя, да и от парня, сидящего напротив.

Мужчина в белом костюме наконец-то допил свой кофе и встал. Наверное, не дождался ту, которая обещала скрасить гордое одиночество. Так ему и надо. Лицо надменное, а ножки коротенькие. Если бы он пригласил танцевать, она бы отказала. Посмотрела на бутылку вина. Осталось чуть больше половины. Скорее бы оно кончалось.

— Вы меня проводите, а то мало ли шпаны по улице шляется?

— Обязательно.

Пока шли к дому, ткань костюма как-то по-особенному ласкала кожу. Имя парня напрочь вылетело из головы, силилась вспомнить, но не могла, и это почему-то веселило ее. Возле подъезда залихватски похвасталась, что в холодильнике стоит бутылка вина. Была уверена в его догадливости, но так уж, на всякий случай, чтобы заглушить любые сомнения, и в комнате, не отходя от двери, обхватила его за шею, прижалась к нему изо всех сил. Потом, уже в постели, лежала с закрытыми глазами, стараясь успокоить тяжелое дыхание, и удивлялась своей бесстыдности. С мужем такого никогда не случалось. Не то чтобы сдерживала себя, просто не подозревала, что может быть настолько жадной. И утром не чувствовала ни раскаяния, ни стыда. Чтобы не одеваться при госте в свое платье, она потрясла его за плечо и шепнула:

— Вставай, мне надо на работу собираться.

— А опоздать нельзя?

— Нет.

Увидела, что взгляд его скользнул по стулу с мужской рубашкой и брюками, но придумывать объяснения не стала. И он не спросил.

Уже держась за ручку двери, подмигнул ей и выдохнул:

— Это была фантастическая ночь. Спасибо, Таня.

— Тебе спасибо, что имя запомнил, — хотела признаться, что впервые изменила мужу, но сдержалась, слишком долго пришлось бы рассказывать. Пусть думает все, что захочет, даже самое плохое.

Легко убедив себя, что заезжать домой нет времени, она отправилась в свою прачечную. Начальница скорбно пробормотала:

— Ну что сказать, Танюша, не знаю, что сказать. Ничего уже не исправишь. Крепись.

— Все еще поверить не могу.

— Понимаю, мы тут с девчонками сбросились. Я и профсоюзнику позвонила. Напомнила, что двадцать лет у нас отработала. Обещал.

— Двадцать лет, — повторила Татьяна, — Верочке годик был…

И слезы потекли. Наобум опустившись на стул, уронила голову на руки и заплакала, не сдерживая себя.

— Ты посиди, а я побежала, дела.

— Нет, нет, мне тоже надо…

Потом подходили подруги, виноватыми голосами выражали соболезнования, и от этого становилось еще тяжелее.

Дома, увидев на кухне мужа с соседом и бутылку на столе, совсем расклеилась, накричала. Схватила бутылку и вытрясла остатки в раковину. Было на донышке, но раньше такого не позволяла себе.

Сосед виновато оправдывался:

— Веру помянуть… хорошая девушка была… уважительная… — и бочком, бочком к выходу.

А муж молчал, даже не спросил, где она пропадала. Сама сказала, что ночевала в комнате дочери. Он не удивился. Смотрел понуро исподлобья, сгорбившись, раздавленный виной. Видела, понимала, но желания хоть как-то уменьшить это чувство у нее не возникало. Велела одеваться и ехать в пожарку, просить у начальства денег на похороны и автобус для провожающих. Про автобус ей в прачечной подсказали. Он не отказывался и сразу начал собираться. Знала, что на работе обязательно добавит, но отправляла с глаз долой, без лишних слов, с неприкрытой брезгливостью. И едва выпроводив, не раздеваясь, упала лицом в подушку и сразу заснула.

Разбудили ее девушки из кафе, пришли уточнить время похорон и сказать, что их директор предлагает провести поминальный ужин у них, разумеется, без всякой арендной платы. Проводив девушек, она подогрела полную тарелку щей, сваренных еще до страшного известия, но не наелась. Ни яиц, ни колбасы в холодильнике не нашлось, принялась чистить картошку, порезала, но жарить не стала. Прилегла и снова уснула.

Следующий день ушел на беготню и разъезды: милиция, морг, кладбище, справки, квитанции — хлопотное и нервное занятие, но оно словно отгораживало от воспоминаний о Верочке. Порою даже казалось, что делается это для постороннего человека.

Автобус, обещанный мужу на работе, к залу ритуальных услуг не приехал. Пожарники решили, что гроб будут выносить из квартиры, и только там выяснили у соседей, куда им рулить. Явились, но каких нервов стоило это Татьяне. И не шофер, конечно же, был виноват, а муж, который не смог внятно объяснить. И на кладбище, и в кафе она старалась подальше отойти от него. Даже смотреть в его сторону не могла, чувствуя, как закипает ненависть, не допуская в мыслях никаких его оправданий. В кафе он даже попытался покаяться перед всеми, дескать, мало внимания уделял, не баловал. Но Татьяну коробило каждое слово. А девчонкам из кафе верила. Да и как не поверить, что ее дочь всегда была готова прийти на помощь, не боялась никакой работы и скандальных посетителей умела поставить на место без лишнего шума. Слушала и не могла сдержать благодарные слезы. Но больше всего была благодарна за то, что девчонки, никого не обижая, аккуратненько скруглили поминки.

Когда гости стали расходиться, муж подошел и сказал:

— Мы на автобусе поедем, мои ребята нас до дома довезут. — И прозвучало это с некоторой гордостью. В его словах она услышала: «видишь, как меня уважают».

— Нет уж, езжайте, допивайте, а я пойду ночевать в ее комнату.

А уже по дороге прикидывала, где бы найти приработок, чтобы платить за эту комнату постоянно, в конце концов, можно мыть по вечерам полы в подъездах.

2016

Капризы памяти

Окна в квартире дочери выходили на обе стороны дома, но в ее комнате и на кухне к обеду становилось душно от настырного солнца. Она пробовала открывать форточку, свежести не прибавлялось, а несмолкаемый гул улицы мешал слушать радио. Она не все понимала, о чем там говорят, да и не старалась вникнуть, но присутствие голоса разбавляло одиночество.

— Пойду-ка я на воздух, — сказала она радиоприемнику, словно предупредила или даже попросила разрешения.

По пути к двери заглянула в уборную — удостовериться, что лампочка не горит.

Про свет вспомнила, а тряпочку прихватить забыла. Каждый раз, когда подходила к затоптанной лавке, загадывала принести, и каждый раз забывала. Пришлось вытирать ребром ладони.

Дом был огромный, и солнце заползало во двор только к вечеру. Она зябко дернула плечами, оглянулась на свои окна. Нет, возвращаться в духоту не хотелось.

Возле самого дальнего угла стояла женщина с коляской. И больше никого на весь длинный двор. Тишина, если не обращать внимания на воробьев. А что к ним цепляться, пусть себе чирикают. Но одна сидела недолго. На крыльце подъезда появилась Татьяна Семеновна, тощая бабенка с волосами, покрашенными в нечеловеческий черный цвет. Пенсионерка, не очень старая, но злая и рассудительная. На большом заводе в лаборатории работала.

— Увидела в окно, что баба Вера вышла, дай, думаю, компанию составлю. Последними новостями поделюсь.

— Присаживайся, рада завсегда. Товарки твоей, с палочкой, из третьего подъезда что-то нету. Не умерла ли?

— Господь с тобой, баба Вера, с чего ты решила?

— Так не выходит. И вчера не было.

— Жива, на дачу увезли.

— А зовут ее как? Опять забыла.

— Зовут Зовуткой, величают Уткой. Так вроде раньше в деревнях говорили?

— Правильно, — хихикнула она, вспомнив детскую присказку. — А ты откуда это знаешь, ты же городская.

— Так и в городе русский народ живет. А зовут нашу подругу Алевтиной. С утра видела, как они в «запорожец» грузились. Сынок все покрикивал на мать, торопил. Нервный мужичонка. Твой-то зятек не обижает?

— Нет, он спокойный.

— Все правильно, те, которые на «запорожцах» ездят, они всегда нервные. Статус у них такой. А твой — на джипе, ему нервничать не с чего.

Она не поняла, но на всякий случай кивнула. Больно путано разговаривают эти городские. И зять такой же. Робела перед ним, хотя ни одного грубого слова не слышала. Чувствовала, что дочь боится мужа, и она этим страхом заразилась. На всякий случай старалась как можно реже попадаться ему на глаза. Когда вместе собирались за столом, он вел себя очень культурно. Разве что постоянно подтрунивал над старухой. Так он и ребятишек не щадил, но больше всех доставалось Нинке. А та, дура, обижается. Виду не показывает, но материнское сердце не обманешь. Нинка совсем злая стала. Злая и хитрая.

— Баба Вера?

— Чего? — она вздрогнула, догадалась, что Татьяна Семеновна спросила о чем-то, а она пропустила, задумалась. — Глуховата стала, прости.

— Я говорю, чего в деревне-то не жилось, там и воздух чище, и по хозяйству что-то делать можно. Все веселее.

— Без работы скучно. В деревне лоскутные половики делала, и дочке все полы накрыла, и соседей обеспечила. Иногда такой веселенький получится, что любо-дорого посмотреть. Тряпки там вольные. А здесь чуть поистерлась одежка — и сразу на помойку. Квартира аж четыре комнаты, кухня — пятая, а им простору не хватает. Пошто выкидывать, места не пролежат, может, и сгодится когда. А я бы половички сделала. На них ступать одно удовольствие, нога радуется. А какая радость от этого… Забыла, как называется.

— Линолеум?

— Другой, этот я знаю.

— Паркет?

— Хитро как-то называется. Нинка говорила, да разве упомнишь.

— Ладно, не переживай, какая разница.

— Светло-коричневого цвета, полоски длинные, во всю комнату.

— Да бог с ним. Осталась бы в деревне, и голову ломать не надо. Шила бы половики в свое удовольствие. Чего не сиделось?

— Так тесно у них. Митька-то мужик добрый, но спина болит, место на печке для себя держит. Домишко маленький. Да еще и Светка, внучка, с двумя детьми из города от мужа ушла. Зимой на полу ночую, а летом в сенцах. Так ведь и днем иногда прилечь тянет, старая уже. Нацелюсь на койку в сенцах, а там уже ребятня примостилась. Прогонять неудобно.

— А они не понимают, что бабке отдохнуть надо?

— Так ребятня же.

— Вот ведь воспитали себе на голову.

— Помаялась, помаялась и к старшей переехала. Она в соседнем районе. Речка у них рыбная и огород большой, а домишко тоже маленький. И живут бедновато. Мужик достался косорукий, ничего не зарабатывает, всей оравой на мою пенсию заглядывают. Я уже старая, а на похороны отложить не с чего. Вот и уехала.

— Ну этот-то зять, судя по машине, умеет зарабатывать.

— Так опять на мою пенсию живем.

— И шубу дочка на твою пенсию справила.

— Нет, шубу она раньше взяла.

— Да твоей пенсии на квартплату и на бензин не хватит.

— На похабные журналы хватает, а мне на пряники выкроить не могут. Я их с молоком люблю. Каждый день Нинке заказываю, а она сначала забывала, а теперь придумала, что вредные они.

— Не она придумала, врачи пишут. Правильно предупреждают. Я тоже воздерживаюсь от сладкого.

— Где же правильно, если я люблю. Вот напомнила, и аппетит заурчал. Пойду-ка перехвачу что-нибудь. Да и прохладно, оболоклась легковато.

В холодильнике, прямо с краю, стояла большая кастрюля. Она подняла крышку и удивилась, увидев пирожки, — когда это Нинка успела напечь, неужто вечером, пока она спала? Румяные и сдобные, они сами просились в рот. Первый съела, не закрывая холодильник. Пирожок был с луком и яйцом. Пока закипал чайник, не удержалась и еще два раза слазала в холодильник. Надо было бы и пирожки подогреть, но управляться с микроволновкой она не научилась, боялась нажать на неправильную кнопку. Да и холодные были вкусными. Уже к третьей чашке чая попался пирожок с капустой, а их она любила всю жизнь, вот и Нинку приучила стряпать, даже в городе не забыла. С очередным не повезло — оказался с яйцом. Она отложила его и надломила новый. И опять не повезло. Потом подумала, что оставлять подпорченные пирожки в кастрюле не по-хозяйски. Застыдилась. Доедала уже через силу. От неприятной тревоги в животе сначала расслабленно отмахнулась, а когда поднялась с табуретки, было уже поздно, что-то теплое побежало по ноге. До уборной не донесла. Кинулась замывать пол после конфуза. Спина гнулась плохо, пришлось волохать тряпку, стоя на коленях. Без передыху — не приведи бог, застанут. Наконец-то подтерла, но уморилась и прилегла послушать радио.

Разбудил ее голос дочери, она с кем-то разговаривала по телефону.

— Ну прямо анекдот. И смех и грех. Представляешь, вчера до двух ночи стряпала пирожки, поставила кастрюлю в холодильник, а мама нашла и всё съела. Украдкой, ну прямо как ребенок… Конечно, не жалко, так ведь с желудком может что-то случиться… Восемьдесят семь зимой будет…

Она поняла, что разговор о ней, и сразу вспомнила, как ела пирожки, только не могла она целую кастрюлю смолотить. Наговаривает Нинка. Следом вспомнила и про досадную слабость живота. Хорошо еще, что успела убрать за собой, и никто не узнает о конфузе. А Нинка все не могла отстать от телефона: то слушает, то поддакивает.

Аккуратно спустила ноги с дивана и поднялась без привычного оханья, но закашлялась некстати. И Нинка сразу же окликнула:

— Мам, ты проснулась?

— Да вроде, — виновато буркнула, слушая, как дочь передает по телефону:

— Все, подруга, мать проснулась, иду собираться, ждите.

— Пряников не купила? — спросила она капризным голосом, чтобы увильнуть от неприятного разговора.

Нинка словно и не услышала.

— Ну и как это называется? Ты совсем как ребенок. Целую кастрюлю пирожков съела. Такого и молодой желудок не выдержит.

Говорит вроде посмеиваясь, а голосок-то колючий, злой.

— Какую всю? Там еще много оставалось.

— Очень много. Три штуки. Я их приготовила, чтобы людей угостить на даче.

— Неужто три?

— Можешь посмотреть, кастрюля на столе. Пирожков не жалко, о здоровье твоем беспокоюсь. Думаешь, я не вижу, что весь пол в разводах. Рейтузы-то хоть сменила?

— Сменила, — кивнула она и опустила голову.

— А грязные куда спрятала?

— В тазике замочила и под ванну поставила. Сейчас простирну.

— Ладно, разберемся. А сейчас поедем с Куницыными дачу смотреть.

— С какими Куницыными?

— Это наши старинные друзья. У них там по соседству дача продается, вот мы и решили обзавестись, дело-то к старости идет. И тебя на свежий воздух будем вывозить.

Нинка улыбнулась, приобняла ее за плечо. Она покорно и радостно прижалась к теплому боку и притихла, не совсем понимая, кто из них дочь, а кто мать.

— И морковку посадим?

— Обязательно. Я давно Володьку соблазняла. Видимо, дозрел.

Дверной звонок защебетал затейливым птичьим голосом. Мудрено придумали. Три раза доводилось ей слышать звонки в городских квартирах, и все они были какие-то пугающие, а этот веселый.

— Легок на помине. Сейчас будет ругаться, что мы не собраны.

Едва переступив порог, зять и впрямь стал поторапливать. Но не ворчливо, а весело.

— Мне сегодня газетка с гороскопом попалась на глаза, и там черным по белому написано, что у овнов сегодня благоприятный день для приобретения недвижимости, так что я готов платить не глядя.

— Серьезно, что ли, — игриво удивилась Нинка.

— Абсолютно.

— И давно ли ты стал верить гороскопам?

— С сегодняшнего дня. Давай, тещенька, поторапливайся. Ты у нас главный оценщик. Без тебя нас непременно облапошат.

Зять дурачился, а ей почему-то стало тревожно, боялась, что за бодреньким голосом прячется какой-то подвох. И с какой стати она должна быть главным оценщиком?

— Быстрее, девушки, быстрее, а то Куницыны уже заждались. Я обещал быть у их подъезда через десять минут, а в городе пробки.

Дом, возле которого их ждали, был высоченным, но узким, с единственным парадным, и площадка перед подъездом не такая хмурая, как у них во дворе. Солнышка хватало, только лавочек не было. К машине подошли двое. Женщина примерно Нинкиных лет, а мужик вроде как помоложе, или ей показалось, потому что худощавый. Взгляд на нем почему-то задержался. А когда он улыбнулся, увидела «воротца» в середине верхних зубов и все поняла — это же Васька. Васька из ее деревни. Деревни, в которой родилась и росла до пятнадцати лет, из которой погнали на северную Кудыкину гору. Тощенький, долговязый Вася, который приносил ей первые жарки. Его «воротца» с другими не спутаешь. Но почему не узнал? Поздоровался и отвернулся. С зятем разговаривает. Забыл, как орешками угощал. Ее семью угнали, а их не тронули. Батька в активистах числился. А Васька проститься пришел, не забоялся. И не узнает. Даже не смотрит в ее сторону.

Мужики заняли передние сиденья. Нинка с подругой присоседились к ней. За приоткрытым окном нещадно шумела улица, и мужского разговора было не разобрать. Место ей досталось наискосок от водительского, рассмотреть лицо Васи не получалось, но зять почему-то называл его Андреем. Ехали очень медленно, останавливаясь через каждые пять минут, а то и чаще. Машины перед ними, машины за ними, и сбоку тоже машины. Постоят, постоят, потом проползут немножко и снова останавливаются. Она никогда не видела столько машин, собравшихся на дороге. Даже страшно стало.

— Как надоели эти ужасные пробки, нервов не хватает, — громко возмутилась Нинкина подруга.

— А тебе-то чего нервничать, — окоротил ее Вася, — сидишь в комфорте. Это Володя имеет право психовать, а он, как видишь, спокоен.

Голос у Васьки совсем другой стал, раньше звонкий был, задиристый, а теперь воркующий какой-то. Но она была уверена, что не обозналась. Оставалось доехать до места и там уже выбрать момент, когда жены рядом не будет, и спросить, почему имя сменил.

— Психуй, не психуй, все равно получишь кирпичом по мозгам. Но если бы дерганные тупые водилы поменьше психовали, и пробок было бы значительно меньше, — проворчал зять, и они в очередной раз остановились.

Ей показалось, что надолго, потому что задремала. А когда проснулась, машин не было ни перед ними, ни сбоку. Ехали по лесу.

— Ой, девки, а куда это нас мужики везут?

— Куда надо.

— Они с нами ничего не натворят?

— Ну, теща, ты молодец! — захлебываясь смехом, выдавил из себя шофер.

Она узнала голос и поняла, что спросонья сморозила что-то очень глупое. Хохот на первых сиденьях не унимался, зато соседки, щебетавшие всю дорогу, притихли, а Нинка вроде как и отодвинулась от нее.

— Скоро будем на месте, — все еще прыская, успокоил Васька.

Лес кончился. На обочине замелькали разномастные заборы с густо натыканными избами. Она еще не успела отойти от очередного конфуза и осмотреться, а машина свернула в переулок и остановилась.

— Граждане новоселы, прошу выйти и оценить.

— Пока еще кандидаты в новоселы, — поправила Нинка.

— Надеюсь, все срастется. Перечисляю плюсы: вода, электричество, рядом лесок с грибами, пригорок с дикой клубникой, озеро с карасями, и все перечисленные удовольствия в семнадцати верстах от городского дома.

— И это ты называешь удовольствием? — брезгливо хмыкнула Нинка, показывая на избушку.

— Зато практически даром.

— С лачугой я разберусь. Пригоню бригаду, и они за неделю поставят достойный дом, — вступился зять и повернулся к ней. — Ну что, тещенька, за тобой последнее слово, ты здесь главной будешь, дыши свежим воздухом и любуйся пейзажем. Смотри, какая красивая рябина. Пела в молодости: «Ой рябина кудрявая, слева кудри токаря, справа — кузнеца»?

— Душевная песня, — робко согласилась она.

— А я что говорю. Если прикажешь, вскопаю тебе три грядки: одну для лука, другую для огурцов, а третью для моркови, она, я слышал, зрение улучшает. Грядки — это лекарство от ностальгии по деревне. Но только три, чтобы не урабатываться.

Зять говорил, а она смотрела на крапиву и лопухи за щербатым забором, на низенькую завалюху и вспоминала такую же избенку в той деревне, куда их пригнали, вспоминала, как мужик, сопровождавший обоз, таким же бодрым голосом заверял отца, что им повезло, что других высаживают на голом месте, а ему по старой дружбе — в память об окопах на германской войне, где общих вшей кормили — придержал освободившийся домишко. И тоже про реку говорил, про лес, которые не дадут умереть с голоду.

— Не хочу! — закричала она.

— Не хочешь грядок, не надо. Обойдемся без закуски, — засмеялся зять.

И Васька засмеялся, да громко так, но как-то не по-настоящему, притворяясь, будто ему смешно. Да и не Васька это совсем. Васька смеялся по-другому. Трудно было удержаться, чтобы не засмеяться с ним. А с этим смеяться не хотелось. Да и откуда ему взяться здесь, он, поди, давно уже помер. Теперь она рассмотрела его, и наваждение отступило.

— Не хочу здесь жить, везите меня обратно, — и заплакала.

— Мам, ну что ты как ребенок, — прикрикнула Нинка.

— Не буду здесь.

Мужицкий гогот не унимался, и от него было еще страшнее. Почему они смеются?

Нинка с товаркой взяли ее под руки.

— Пойдемте, тут через участок наш дом, у нас уютненько, цветов много.

Они пошли, а мужики остались возле машины.

Цветов было действительно много. Высокие, яркие, разноцветные. На клумбах, обложенных крупными камнями, в горшках, подвешенных на стену. Ее усадили на лавочку возле высокой, в человеческий рост, копешки, густо усыпанной мелкими белыми цветами.

— А это что за прелесть? — спросила Нинка.

— Клематис, а вон там лаватера, пойдем, я тебе мои гладиолусы покажу, и петуньи там чудесные.

Она осталась на лавочке в окружении цветов. От яркости и пестроты было как-то не по себе. Зачем их столько, она не понимала. За ними же постоянный уход нужен. В деревенских палисадниках росли по два-три георгина, и всем хватало. А здесь и названия какие-то страшные, злые.

Подошли мужики.

— Ну что, тещенька, утопаешь в роскоши красоты?

— Шевельнуться страшно. Капризные они.

— Очень правильное замечание, — одобрил похожий на Ваську, — а наши городские дамы этого не желают знать и втридорога заказывают экзотичные семена.

— И места сколько занимают, могли бы что-то путнее посадить.

— Очень резонное замечание. Я своей давно говорю, но меня не слушают. Я здесь на правах подсобного рабочего, — и снова засмеялся.

А с какой стати — вроде ничего смешного не сказала. Она сердито отвернулась, и взгляд ее уперся в сиротский кочанишко капусты с листьями, изъеденными гусеницами. Рядом с ним был воткнут прут, на котором болталась белая скорлупа от куриного яйца, и снова цветы, не очень высокие, но с тугими ядовито-желтыми шапками.

— Ну как, мам, нравится? — спросила Нинка, вернувшись из похода по чужому угодью.

Видно было, что самой дочери здесь в радость, чтобы не портить настроение, она молча кивнула. Подмывало спросить про яйцо, но не решилась, чего доброго, снова засмеются.

— Ты посиди, полюбуйся еще красотищей, а мы пойдем ужин готовить.

— По участку прогуляйтесь, может, что интересное сорвете. Слива уже поспевает, она мягкая, — разулыбалась хозяйка.

Пробовать сливы после обеденных неприятностей с желудком она остереглась. Дверь веранды оставалась открытой, но голоса пропали где-то внутри дачи. Она встала и, стараясь не задевать нагнувшиеся цветы, добралась до калитки. Оглядываясь, словно ожидая погони, подкралась к дому, в который зять собрался выселить ее. В ограду заходить не решилась. Глянула на ржавую крышу с заплатой возле конька и, задыхаясь от бега, кинулась назад. На сколько ее хватило? Семь или десять шагов? А убежала будто бы на семьдесят лет. Большая машина с блестящими сытыми боками казалась ей защитницей. Дверца была приоткрыта. Она забралась на заднее сиденье и забилась в угол. Словно спряталась. И страх отступил. И озноб, который подкрался возле ограды, тоже пропал. Вжимаясь в мягкую кожу, старалась дышать как можно тише. К стеклу с наружной стороны прилепилась пестрая бабочка. Она постучала ногтем. Бабочка упорхнула, и на душе потеплело, будто спасла ее, несмышленую. И совсем некстати появилась Нинка.

— Вот она где спряталась, а я бегаю по участку и не знаю, что подумать. Пошли, стол уже накрыт.

Она упрямо замотала головой.

— Ну что ты как маленькая.

— Не пойду.

— Люди ждут. Что ты меня весь день позоришь? — Нинка перегнулась над сиденьем, хотела схватить ее, но она спрятала руки за спину.

— Не пойду!

Подоспели мужики.

— Ребята, помогите ее извлечь. Снова раскапризничалась.

— Не пойду, не пойду, — повторяла она, пытаясь найти за спиной, за что бы ухватиться, но тугая кожа не поддавалась пальцам. От страха и бессилия она заплакала. Точно так же она плакала девчонкой, когда их увозили из родной деревни. Она даже спрыгнула с телеги и хотела убежать, спрятаться, но сопровождающий успел подставить ногу, и она упала, а тот поднял ее, усадил рядом с отцом и велел держать.

— Володя, открой дверцу с ее стороны и помоги выйти, — прошипела Нинка.

— Ну, теща, отчудила.

— Отвезите назад в большой дом. Там радио есть и Татьяна Семеновна.

— Сколько можно капризничать, — взмолилась Нинка, готовая расплакаться.

— Отвезите.

— Да не может он везти, мы уже выпили, — сказал похожий на Ваську и снова захохотал.

— Когда успели?! — хором возмутились Нинка и подошедшая на шум подруга.

— Нашли возможность.

— Вы прямо как последние алкаши, ни на минуту нельзя оставить.

Она слушала, как девки ругаются с мужьями, и радовалась, что отстали от нее. Притихла, но слезы не унимались. Потом все четверо ушли в дом. Ей показалось, что не возвращались они очень долго. Первым появился зять с пакетом и сумкой. Поставил вещи рядом с ней и, весело подмигнув, сел за руль. Нинку провожали хозяева дачи, в руках у нее был большой букет. Сорванные цветы казались не такими злыми.

— Пробки уже рассосались, прорвемся, — успокаивал зять.

— А тебе не кажется, что Куницыным интересно не столько наше соседство, сколько твоя машина?

— Не без этого, конечно, но Андрюха парень надежный, с ним расслабиться можно, от партнеров отдохнуть.

— Знаю, как вы расслабляетесь.

Зять что-то ответил, Нинка ему возразила — да и пусть себе поспорят, радовалась она, лишь бы ее не трогали. Машина шла, плавно покачиваясь, и она снова не заметила, как задремала.

2016

Конец цитаты

Шел и удивлялся приступу оптимизма. Оказалось, что не так много и надо ему для счастья. Или хотя бы для радости. Подвернулась работенка, за которую сразу же заплатили, без волокиты и оскорбительных выхаживаний. И всего-то. Увы. У каждого времени свои радости. Вдобавок и книжку в букинисте купил. Казалось бы, еще месяц назад готов был отдать половину своей библиотеки за килограмм мяса и ведро картошки, а тут увидел и забылся, схватил по старой привычке, живучи они. Но не жалел. Да и не больно-то издержался, трамвайный билет дороже. Давно ли на книжной барахолке за нее пять номиналов требовали. А теперь — пожалуйста. Свободная продажа. И пиво на каждом углу, хотя крепко подорожало, в отличие от книг. И вдруг захотелось пивка. Гулять, так гулять. Мужик все-таки. Это ничего, что плывущие навстречу девушки смотрят мимо него. Для них он староват, все справедливо, какие могут быть претензии, если он вдвое старше, а может, и больше, чем вдвое. Сам-то он стариком себя не считает и возраста пока не чувствует. Бог с ними, с девушками. Пусть себе идут, пусть не смотрят. Да и «прикид» у него, как они теперь говорят, совковый. Не их герой. Так он и не напрашивается в герои. Просто случился хороший день, вот он и радуется, и легкая грустинка очень даже к месту на этом празднике.

Пока любовался чужими девушками, прозевал поворот к пивному ларьку, но возвращаться не стал — мало ли их понаставили. Через полтора квартала увидел прилепившийся к пятиэтажке вагончик.

Вошел и… Сколько лет, сколько зим! Однокашник! Три курса в одной комнате жили.

— Лет десять, поди, не виделись?

— Если не больше.

— Ты что, хозяин этого, — он замялся, не зная, как обозвать, и сказал якобы с юмором, — предприятия?

— Зять хозяин. Попросил подменить на пару дней. У него встреча с деловыми партнерами.

— Теперь это так называется?

— Он вроде не бабник. Сказал, что надо. Пытаюсь верить. Я вообще в его дела глубоко не вникаю. Ты-то как?

— Как и все.

— К сожалению.

— Я особо не жалею, смирился.

— Контора-то не развалилась?

— Держится кое-как. Щиплем по мелочам. Проблема с деньгами. Сначала ждешь, пока заказчик оплатит, потом — когда свое начальство выкроит.

— Из того, что заработал ты?

— И при этом благодетелей из себя корчат. Сами подталкивают договариваться напрямую. Недавно проектик подвернулся. За гроши сделал, но считаю, что повезло.

— У нас в институте еще хуже. Договоров нет. Зарплаты — тоже. Предлагают увольняться, но добровольно уходить никто не хочет, надеются на сокращение и выходное пособие. Хоть шерсти клок.

— Резонно.

— А начальство, чтобы пособие это не выплачивать заставляет сидеть от звонка до звонка. Надеется, что не выдержат и понесут заявления.

— Сволочи, измором берут.

— Именно так. Взрослых людей, серьезных специалистов, целый день балду гонять заставляют. У меня терпенья не хватило. Написал, хлопнул дверью. Теперь у зятя на подхвате. Представь себе, как бы ты гордился в наши дни, что у тебя знакомый в пивной точке.

— Ценнейший кадр. А я, кстати, пивка зашел выпить по случаю подачки фортуны, — он протянул деньги, и ему показалось, что однокашник несколько смутился, но деньги взял и торопливо открыл пиво, ему и себе. — Ну, давай! За нас!

— За нас! И хрен с ними!

Пиво было прохладное, с легкой горчинкой. Жадно влил в себя чуть ли не полбутылки. Громко выдохнул, изображая удовольствие. Напряженная получалась встреча. И он радостно вспомнил про книгу.

— Сейчас я тебя удивлю, заглянул в бук и вот что урвал, — опустил руку в сумку и выложил на прилавок томик Бабеля. — Помнишь?

— Отлично помню. Благодаря ему стал самым заметным парнем на курсе.

— Шестидесятилетняя Манька, родоначальница всех бандитов, вложив два пальца в рот, свистнула так, что ее соседи покачнулись.

— Маня, вы не на работе. Холоднокровнее, Маня.

Засмеялись и дружно приложились к пиву.

— Отлично помню. Поехал к деду в Кемеровскую область и без всякого блата купил в сельмаге.

— Это еще до книголюбского бума?

— Или в самом начале.

— Надо было брать несколько пачек.

— На какие шиши? И главное, не приучены были. Спекуляция не только властями преследовалась, приличные люди тоже брезговали.

— Тогда брезговали, теперь гордятся. А бум начался все-таки попозже. Я на лекции по научному коммунизму переписывал из твоей книги рассказ «Король». «Положите, прошу вас, завтра утром под ворота на Софийевскую, 17, — двадцать тысяч рублей».

— Пока переписывал, выучил наизусть?

— Не весь, но самые сочные места. Даже теперь помню. Вот, послушай: «Он опрокидывал корову с одного удара и погружал нож в коровье сердце. На земле, залитой кровью, расцвели факелы, как огненные розы, и загремели выстрелы».

— Красиво.

— Хотел еще один рассказ переписать, но не успел, книгу вроде как зачитали.

— Преподаватель по гидравлике.

— Дворкин, хорошо помню, я ему экзамен два раза пересдавал.

— А я с первого раза пятерку получил. Он еще в середине семестра узнал от кого-то про книгу и попросил на недельку. Взял и забыл. А напомнить я постеснялся.

— Подобное стеснение квалифицируется как взятка. Надо было на комсомольском собрании тебя проработать.

— А его на партийном.

Засмеялись и чокнулись бутылками. Однокашник открыл еще пару и поспешил предупредить:

— За счет заведения. Пожалуйста, выпивайте и закусывайте, пусть вас не волнует этих глупостей.

— И это помню. А вот еще…

Поднял палец, а сказать не успел. Дверь в ларек открылась, но сначала в нее влетел обрывок песни «Владимирский централ, ветер северный…», а уже за нею вошли с напускной вальяжностью два бритоголовых парня в спортивных костюмах.

— Ну что уставился, не узнаешь?

— Вроде нет.

— Не надо, папаша, не крути.

— Вы откуда?

— От верблюда! Слышал о таком?

Однокашник, видимо, о чем-то догадался. Богатое мимикой лицо его сделалось неподвижным и серым. Чужой и механический голос как будто выдавился из самой глубины.

— Я не хозяин.

— А где хозяин?

— Завтра будет… Или послезавтра.

— Что ты с ним базаришь, — занервничал второй спортсмен. Велено семнадцатого, значит, семнадцатого.

Нервозность показалась какой-то наигранной. Он повернулся на голос, даже не повернулся, а всего лишь повел плечом. Собирался посмотреть, а может, и одернуть перевозбужденного мальчика совсем не богатырского сложения. Но его опередили. Первый удар пришелся в основание шеи с правой стороны. Бутылка с пивом выпала из руки и покатилась по полу. Второй удар уже по левому боку, там, где почки. Он поскользнулся и не устоял на ногах. Пиво, разлитое по затоптанному полу, еще пенилось и почему-то пахло мочой. Может, потому что, когда падаешь мордой в пол, грязь на нем приобретает особый запах, запах унижения и страха. Третий удар был уже для острастки, по прилавку, но достался книге, и она, раскрывшись на лету, шлепнулась в пивную лужу.

— Слушай сюда! Передай своему хозяину, чтобы завтра ждал нас чисто выбритым и в парадной форме… Не слышу ответа?

— Передам, — выдавился все тот же механический голос однокашника.

— Однозначно, завтра! — А потом уже лениво поинтересовался у напарника: — А мужика-то зачем отоварил?

— Он бутылкой на меня замахнулся.

— Показалось, наверное…

Дверь после них осталась открытой. Все тот же заунывный голос продолжал петь:

…Но как-то под вечер в подъезде,

К нему подкатил я слегка.

Он нес тебе розы, а я ему свесил

От всей души, с левой, крюка.

Потом фыркнул двигатель, и песня уехала.

Он встал, поднял книгу. Страницы, намоченные пивом, уже разбухли. Первое желание было выбросить ее в урну. Словно избавиться от свидетеля. Но делать это при однокашнике он постеснялся. Завернул в пакет и опустил в сумку. Рука ныла.

— Он что, резиновой дубинкой меня?

— Обрезком кабеля. Очень больно?

— Пальцы слушаются, значит, не смертельно.

— Извини, что так получилось. Удружил зятек.

И замолчали. Не было желания ни обсуждать, ни объяснять. Поскорее разойтись и забыть. Оставалось вымучить прощальные слова, чтобы уход не показался бегством.

2000

НОЛЬ ПЯТЬ

Повесть

Михаил не оглядывался и смотрел только вперед, даже не вперед, потому что не увидел бы ничего, кроме замшелых камней и редкого корявого кустарника, он смотрел вверх, туда, где камни граничили с небом, на мнимую линию, которая в школе называлась горизонтом, — там шла дорога. Мокрая от подола до ворота рубаха липла к телу. Сосульки волос и едкий пот лезли в глаза. Горячий воздух застревал в пересохшем горле и не доходил до легких.

Сначала он еще бежал, но хватило его лишь до середины подъема, а последние метры приходилось одолевать уже почти на карачках. Он цеплялся за жесткие колючие прутья и подтягивал себя к ним, но прутья то и дело обламывались, едва не опрокидывая его назад, к разбитой машине. Сил уже не было. Хотелось выпрямиться и прогнуть затекшую спину, еще нестерпимее хотелось пить, но с тупой озлобленностью он гнал и гнал себя вверх, словно это могло что-то изменить или чем-нибудь помочь. И все-таки упал. Рядом с лицом торчала кочка, заросшая брусничником. Впору было обрадоваться — кислые ягоды хоть немного, но освежили бы. Но его хватило только на ленивое удивление: откуда взялась брусника на такой высоте? Как бы нехотя, он сорвал кисточку и еще не донес до рта, а внутри уже все сжалось от подступившей тошноты. Потом он увидел, как дрожат его пальцы. И чем дольше смотрел он на руку, тем сильнее она вибрировала.

Но карабкаться на такую крутизну не было никакой нужды. Он не удержал руль уже за поворотом, за «тещиным языком», почти на ровном месте. Глупейшая случайность. Остальное доделал страх. Когда, оглохший от тряски и скрежета, вывалился он из кабины и увидел огромный валун, упирающийся в бампер, тогда и чесанул напролом, только бы подальше от машины. Бежал и втягивал голову в плечи в ожидании взрыва за спиной.

А сверху его «Урал» казался целеньким.

Михаил скользнул глазами по только что взятому склону и вдруг представил, чем все могло кончиться, случись авария пятью, даже нет, пять много, — какой-то минутой раньше… Здесь, на самой крутизне. Выходит, что ему еще повезло. Могло быть гораздо хуже…

А может, и нет? Может, лучше бы, если машина, кувыркаясь, полетела с верхотуры. Тогда бы обязательно был взрыв, красивый и страшный, как в детективном кино. Взрыв, потом тишина, потом карканье ворон. Зато ни перед кем не пришлось бы отчитываться — это уж точно.

Ветер хлопал полами расстегнутой рубахи. Разгоряченное тело остывало, и чувствовалось, как подсыхающий пот стягивает кожу. Прохлада незаметно превращалась в холод. Михаил стащил рубаху и принялся выкручивать ее, но влага не уходила из ткани, а лишь едва проступала темным налетом на самых крутых извивах жгута. Скрученной рубахой он растерся докрасна, потом надел ее. И все равно знобило.

Надо было идти. Но в какую сторону? В артель? А может быть, в город?

Он успел проехать километров семь — час хорошего ходу, и он в артели. Всего час. А хотелось идти далеко-далеко, чтобы долго-долго никого не видеть. Но для этого надо топать в город. Тогда и впрямь никого не встретишь. Ни души на целые сто восемьдесят километров. Почти две сотни верст, опротивевшие за два сезона, по которым осталось мотаться месяц, самое большее полтора, а потом никакими калачами, никакими тысячами не заманишь его сюда. Хватит. Наездился. А может, и на самом деле в город? Забуриться в ресторан… а потом и трава не расти.

Чем меньше оставалось до артели, тем приятнее мечталось о городе.

Путь знакомый, но пешком Михаил тащился по нему впервые. Слева — скала, справа — крутой откос.

Со спокойной усмешкой он поймал себя на том, что трусливо жмется к скале, и даже не попытался отогнать страх. Каблуки задевали за каменистый грунт, и стук их был единственным звуком на дороге.

Шум мотора за спиной застал его врасплох. Он резко оглянулся. Машина шла где-то за поворотом. Он еще успевал спрятаться. Ему и в голову не пришло, что в этом нет нужды. Ничего позорнее для себя, чем возвращение в артель на чужой машине, он и представить не мог. Скала тянулась голая, без единого выступа или щели, в которую можно забиться. Он торопливо перебежал дорогу, спустился с откоса и присел за кустом. Но когда машина, шурша камешником, проползла мимо и перед глазами запрыгал удаляющийся задний борт — сразу же появилась досада, словно его силком выбросили одного на голую дорогу, и никому он теперь не нужен.

Водителя он узнал. Это был Паршин, трусоватый мужичонка, который боится оторвать взгляд от дороги, где уж ему заметить человека на обочине, да еще и прячущегося. Но Михаилу не хотелось этого понимать. Теперь все артельщики казались ему врагами, особенно лучший друг Васька. Ну и лихо же он пел: «Тридцать лет — это возраст вершины, а потом начинаем спускаться, каждый шаг осторожненько взвесив…» — душевно получалось. И угораздило же его родиться в этот день. Проклятые именины. Как было хорошо и спокойно без них. И ведь отговаривал же и отказывался. Куда там! И слушать не захотели. А наутро пожалуйте, Мишенька, бриться. Приехали. Ваське что, ему и сейчас не пыльно, темнит у себя в дизельной и напевает про возраст вершины, а спускаться другу пришлось, и не в песенке, а на трассе, и было некогда взвешивать каждый шаг. Окажись на его месте кто-нибудь другой, да тот же Паршин, наверняка бы всю кабину «желтой кровью» устряпал. Но Паршин не окажется. Он «тещин язык» пешком проходит, а машину, словно кобылу, за уздечку ведет. И Паршин не будет перед рейсом пить до утра за тридцатилетие кореша.

На шею Михаилу упала капля дождя, и он обрадовался ей, словно помощнице. Появилась смутная надежда на какое-то оправдание. Крупные капли шлепались в пыль и вышибали серые фонтанчики. Но с нарастанием шума дождя фонтанчиков становилось все меньше и меньше, а дорога набирала густой темно-коричневый цвет. Идти стало труднее, но холодный дождь заставлял ускорять шаги.

Не заходя в барак, он прошмыгнул к дизельной.

Васька сидел в боковой пристройке и обтачивал какую-то деталюшку на черный день. Хозяйственный мужик. Где остановится, там и корни пускает. И мастерскую себе оборудовал, и топчан для отдыха поставил — все продумано, все со вкусом. Сколько раз Михаил нахваливал эту обстоятельность друга, а теперь вдруг обозлился на нее.

— Привет хозяину!

— Вот те раз! Вернулся, что ли?

— Ага, с божьей помощью. — Михаил увидел, что глаза у Васьки ясные и даже слегка поблескивают. — А может, и с твоей, сам-то, я вижу, подлечиться успел?

— Сурен принес. Мы и за твое здоровье тост подняли. Разве не полегчало?

— Шутник. Мне, разумеется, не оставили?

— Чуть не успел. Сурен перед самым дождем ушел.

— А я, дурак, торопился, летел сломя голову.

— Да объясни ты, наконец, что случилось? Только разденься сначала, пусть тряпки просохнут.

— Гробанулся я, Васятка, на «тещином». Не знаю, как жив остался.

— На «тещином»?!

— Не на самом, уже на выезде. Сейчас вспоминаю — и ничего вспомнить не могу. Наверное, все-таки успел руль вывернуть и наискосок пошел, а потом в камни уперся. На дорогу выбирался напрямик — еле выполз, мокрый как мышь. А может, еще в кабине взмок, пока под откос летел, не помню. Очухался только наверху. Даже не посмотрел, что от «Урала» осталось.

— Главное, сам цел.

— Смотря для кого. Что я Кондрату скажу? Единственная надежда: свалить на дождь. Может, поверит? — сказал и тут же понял, что глупее и наивнее трудно придумать; понял и разозлился еще сильнее.

— А может, простит по старой дружбе, вспомнит, как вместе по болотам на «газике» ползали? — успокаивал Васька.

— Тоже мысль. Я знаю о нем то, что другим не следует знать. Я, Васятка, о нем очень много знаю.

— Пугать собираешься?!

Васькино удивление только подхлестнуло.

— А что — нельзя? Некрасиво, да? — Тормоза не выдержали, и понесло, поехало, куда сам не хотел и о чем не думал. — Ну тогда подскажи, что мне ему говорить? Как пил с тобой всю ночь? Спросит, где водку брали. Сказать, что полгорода в рюкзаке хранили. Так он и поверит.

— Ничего особенного. У меня день рождения и отказываться я не буду.

— Ах, какие мы хорошенькие! И праздник справили, и на работе ничего не случилось, и подлечиться успели. Все путем — сами не болеем и другим больно не делаем. — Михаил захохотал. — Все хорошие, а Козлов плохой. Гуляли вместе, а расплачиваться ему одному досталось. Вот он и будет платить тем, чем может.

— Чего порешь?

Попытки образумить были уже бесполезны. Михаила одинаково раздражали и сочувствие друга, и его праведное возмущение.

— Что порю, спрашиваешь? А то, что хочу! Так есть у тебя выпить или нет? — Он знал, что нет, и все равно спрашивал, а чтобы Васька своей

ленивой добротой не помешал ему распаляться дальше, ответил за него сам: — Ты же, Мишаня, вчера еще все выкушал. Вот ежели бы не жадничал, то и аварии бы не сделал, и на сегодня осталось бы…

— Ну и дурак же ты.

— Конечно дурак. Разве я теперь могу быть умным? Вот Сурен — совсем другое дело. Для Сурена и лекарство нашлось, потому что он может еще пригодиться. А с меня какой теперь прок. Возьмет Кондрат и выгонит завтра из артели. Зачем на меня добро переводить.

— Не заводись, Миша, а, то я терплю-терплю, да и… — Васька посмотрел на ветошь, которую держал в руках на протяжении всего разговора, и швырнул ее в ящик на полу.

Когда он замахивался, Михаилу показалось, что его сейчас ударят. Ветошь мягко и бесшумно ткнулась в стенку ящика. А как раз грохота, звона, стука жаждала душа Михаила, сжимаясь, а замирая, — ими должен был закончиться замах Васькиной руки. И не услышав их, он ощутил тупую и тяжелую боль. Он стоял и смотрел в лицо старого друга, все еще надеясь, что его ударят. Он даже встал поближе. А Васька развернулся и пошел к дизелям. Доругиваться при гудящих двигателях было несподручно.

— Иди спать! — прокричал Васька. — К вечеру что-нибудь придумаем.

Михаил как можно громче хлопнул дверью и потащился в барак.

Низкая тяжелая туча, приосев, закрывала кромку гор и, словно заклиненная, висела над распадком. Промежуток между камнями и тучей заполнял дождь, а по камням ползли желтые ручьи.

В луже около барака стоял Паршин и мыл сапоги, шаркая пучком травы по грязной кирзе. Не разгибая спины, он поднял голову и радостно поздоровался.

Михаил не ответил ему, но остановился.

— Смотри, как льет, — продолжал радоваться Паршин. — Еле успел проскочить, у самого дома на хвост попало. Ох, не завидую тому, кто сегодня утром снялся. Ох, не завидую.

Михаил мялся возле двери, оттягивая встречу со старателями. Паршин в счет не шел. Никто не мог понять, каким образом мужичонка проскользнул в артель, чем он умаслил Кондратьева, но все знали, что на следующий сезон его в ней не будет — слабоват он для такого дела. Вот и теперь — всего и везения, что от дождя увернулся, другой бы отмахнулся и забыл, а у него радость через край хлещет и разговоров на неделю. Болтовня журчала, как дождевая вода, и Михаил не обращал на нее внимания, пока она не прекратилась. Заметив, что из привычного шума выпал какой-то звук, он насторожился. Паршин продолжал стоять буквой «Г» и, задрав голову, смотрел на него, скорее всего, поджидая ответ на свой вопрос.

— Что ты сказал? — переспросил Михаил.

— Я говорю, ты выехать не успел или как? Почему на базе?

«И этот сует свой нос», — обозлился Михаил, а вслух добавил:

— А почему ты не тормознулся, когда мимо шпарил?

— Когда? — искренне изумился Паршин.

— Перед началом дождя. Струсил?

— А где ты был? — Он выбросил истертый пучок и, стараясь ступать на чистые места, подошел к Михаилу.

— На дороге стоял, с нашей стороны «тещиного языка».

— Не видел, честное слово, не видел.

— А-а-а, брось ты, все вы слепые, когда видеть не хотите.

— Точно не видел! Неужели ты думаешь, что я проехал бы мимо, если бы увидел?

Жалкий вид Паршина не вызывал желания скандалить, пугать и без того перепуганного.

— Ладно, нечего мокнуть, айда в барак.

Бубня ему в спину, Паршин дошел до середины коридора и отстал. Михаил, как назло, жил в самом конце барака. При каждом шаге хлипкие половицы грозили заскрипеть. Он ступал как можно мягче. Двери были закрыты, и за ними глухо шумели голоса, но из любой комнаты могли выглянуть на его шаги.

— Козлов!

Не хватило нескольких секунд. Голос доктора, дока из комнаты Паршина.

— Давай пулю распишем! — летело на весь барак.

— Чего орешь? — прошептал Михаил.

— Не понял! — еще громче крикнул доктор и затопал к нему. — Давай пульку распишем. Вся надежда на тебя. Толпа — кто в двадцать одно, кто в дурака, а интеллектуальному человеку приходится оставаться без развлечений.

— Баня горячая?

— Перекрестись, голубушка, о чем ты говоришь, какая сегодня баня, да и зачем тебе баня после дождевой ванны, и так чистенький, наверное…

Он закрыл дверь перед носом доктора, но не успел отойти, а настырный голос уже гремел в комнате.

— Пятидесяточку, Миша, я уже и бумагу расчертил. И Носов там ждет, а третьего, кроме тебя, некого позвать.

— Сказал, не буду! И тише ты, не ори, — людей разбудишь, им делом заниматься, а не портянки стирать.

О портянках и о том, что людям, которые спали, придется заниматься делом, он сказал специально, чтобы поставить доктора на свое место, а место его было рядом с Паршиным и определилось в начале сезона. Кичась ординатурой, доктор вздумал отказываться от стирки одежды артельщиков и обязанностей банщика. «Это в Питере ты был ординатором, а у нас будешь ординарцем», — сострил Васька. И Кондратьев его поддержал, уже без шуточек объяснил, что для артели хороший дизелист гораздо нужнее кандидата медицинских наук, а если это оскорбляет доктора, то его никто не держит, потому что за деньги, которые Кондратьев платит, можно выписать двух лекарей, и не то что из Питера, а даже из самой Одессы.

Не дожидаясь, пока уберется обиженный доктор, Михаил начал раздеваться и развешивать мокрую одежду на спинки коек. В комнате спало три человека. Васька дежурил в дизельной, а еще двое, наверное, играли в карты у соседей. Сменщик Михаила, Жорка Савчук, храпел в своем углу. Одеяло с него сползло. Заросшая черной шерстью грудь опускалась и поднималась в такт храпу. В комнате было прохладно, и Жорку следовало бы укрыть, но Михаил боялся, что сменщик проснется. Спать ему не хотелось, но надо же было куда-то девать себя.

Перед глазами крутились белые и зеленые огни, напоминающие вспышки сигнальных ракет. Он открыл глаза и снова что есть силы зажмурился — огни не пропадали. Храп Савчука по переливчатому многоголосью не уступал весеннему лягушачьему концерту. Михаил удивился, почему он раньше не обращал внимания на его трели, и сначала по ошибке приписал обычной усталости после смены, но потом вспомнил, что они почти всегда спали в разное время.

Огни сменила то ли ящерица, то ли гусеница, или, пожалуй, ящерица с головой гусеницы. Ядовито-зеленая и огромная, она сидела между камнями и, удивленно приподнимая хвост, смотрела на него. Михаил замотал головой и открыл глаза. Лицо было мокрым от пота. Он вытер его о наволочку, потом посмотрел на часы. Время едва плелось.

Еще в начале недели Кондратьев уехал на рудник, для каких-то важных переговоров, а вернуться обещал именно в этот злополучный для Михаила день, к вечеру. Он мог бы и задержаться, мало ли какие заботы могут всплыть на руднике, всего не спланируешь. Мог бы, но пошел дождь, значит, артель выбивалась из привычного режима, значит, хозяин должен быть на месте. Он всегда боялся оставить артель без работы, и не снижение выработки беспокоило его, а свободное время у старателей, считал, что состояние безделья самое опасное для артели. Тайга — не город, развлекать в ней некому. Чтобы пять человек смеялись — шестой должен быть смешным. И в поисках шестого вытряхивается наружу чересчур много из того, что людям не нужно знать ни о себе, ни о тех, с кем идут в общей упряжке. А это кончалось плохо. Были случаи намного сложнее, чем в басне Крылова про лебедя, рака и щуку. Мало того что воз не тянули, так и за ножишки хватались. В самом начале сезона Кондратьев повредил плечо, и Михаилу пришлось целый месяц водить его «газик». Тогда-то он и узнал председателя: и повадки его, и заботы. Два раза они вынуждены были пробиваться к артели по размытым полузапущенным дорогам. И если приходилось буксовать, Кондратьев не раздумывая выскакивал из кабины и, стоя в ботиночках по колено в грязи, упирался в машину здоровым плечом и торопил, чуть ли не умоляя. Он панически боялся тайфунов, боялся оказаться отрезанным от артели. Случись, конечно, такое, он бы и вертолет зафрахтовал, не посмотрел бы на кругленькую сумму, но Михаил его не подводил.

А ящерица все не уползала и с прежним удивлением пялилась на него, разве что цветом стала немного водянистей. Ее рыльце едва не задевало нос Михаила. Он повернул голову, но пресмыкающееся успело перебежать на другую сторону и уже поджидало его, опять в каких-то сантиметрах от лица.

Михаил так и не понял, спал он или нет, когда пришли от Кондратьева. Стоило дотронуться до одеяла, и он сразу вскочил. Посыльным был доктор.

— Шеф требует, — сказал он.

Надевая брюки, Михаил запутался в штанинах и, сделав несколько клоунских судорожных подскоков на одной ноге, снова плюхнулся на койку.

— Вставай, нечего рассиживаться. Шеф не в духе и велел поторопиться.

Михаил только усмехнулся в ответ. Взяв рубашку, он понял, что одежда еще не просохла. Все его «приданое» умещалось в рюкзаке и портфеле — рабочая и выходная тара. Чистое складывалось в портфель, но раздраженная рука почему-то схватилась за рюкзак. Он вытаскивал тряпки одну за другой, но попадались не те, которые нужны, он совал их обратно, и лишь когда белая рубашка с большим пятном попалась на глаза в третий раз — вывалил содержимое рюкзака на кровать и отобрал подходящее. Доктор нервно топтался рядом и все поторапливал.

— Иди, кто тебя держит, или боишься, что без тебя дорогу не найду?

— Мне приказано привести.

Никто ему, конечно, не приказывал, просто хотел поиздеваться, отомстить за прежние шуточки.

На улице Михаил пожалел, что надел на себя все сухое. Туча так и не сдвинулась с места, а в сумерках казалась еще темнее и ниже. Доктор пропустил его вперед и шел словно конвоир.

— Вот, Олег Михайлович, доставил голубчика, отрапортовал он и подтолкнул шофера к Кондратьеву.

— Поосторожнее, парень, — Михаил резко двинул локтем, надеясь достать живот конвоира.

— Садись, — указал Кондратьев на стул, — а ты, док, свободен, мы тут как-нибудь разберемся.

Михаил злорадно оглянулся. Доктор понял, что он лишний, но уходить не спешил, пытался сохранить достоинство, он вроде и улыбался, но было в улыбке что-то мстительное, намекающее на очередную, более выгодную для него встречу. Однако, несмотря на все старания, вид у доктора был пришибленный. И это обнадежило Михаила. Неожиданно для себя он успокоился и даже уверовал, что ему все простится. А когда Кондратьев, устав от их игры в гляделки, кивнул доктору на дверь, Михаил осмелел окончательно.

Кондратьев сидел в своем любимом кресле и курил.

О председательском кресле ходили легенды. Все рассказы об артели начинались с него. Даже музыканты из городского ресторана знали, что Кондратьев привез его в артель с первым бульдозером и только после кресла стал завозить основное оборудование.

— Ну, давай рассказывай, — предложил председатель, но слушать, похоже, не собирался. Интересовало его совсем другое. За окном кучка старателей спускала металлические листы для грохотов. Мужики налегали на ломы, и в открытую форточку влетало: «Раз, два — взяли, а ну еще разок, и — раз, два…»

Михаил ждал.

— Так в чем же дело? В окно нечего заглядывать, там для тебя ничего интересного нет. Рассказывай, — как ты дошел до жизни такой.

— А что рассказывать, ты же знаешь «тещин язык».

— Как не знать, знаю, — злой, ну и что дальше?

Еще на улице, когда доктор уверенно вел его на председательский суд, Михаил решил рассказать обо всем начистоту, и пусть Кондратьев думает сам — ему, сверху, виднее. Все расскажет, ничего не утаит, единственное, о чем попросит перед этим, — выставить доктора, при нем было стыдно. Но просить не пришлось. Кондратьев избавил от лишних унижений, подал надежду, совсем было уж раскисшему штрафнику. Но с надеждой вернулась воля, и уже не хотелось сдаваться без боя, захотелось попробовать выпутаться с меньшими потерями.

— В дождь попал.

— Ай-яй-яй! — Кондратьев даже привстал от такой наглости. — Какой несчастный. Так знай, что я только сейчас проскочил через «тещин». Мало я, следом за мной груженая машина прошла, и не наша, а рудниковская. На их водилу смотреть противно, хуже нашего Паршина. Я и к твоему «Уралу» спускался, видишь, как уделался, — и он показал на перепачканные брюки. — И место посмотрел, где ты с дороги вылетел.

— Со стороны оно всегда и виднее, и проще.

— Это я-то со стороны…

Кондратьев сначала было засмеялся, но вдруг лицо его перекосилось. Михаил не успел сообразить, в чем дело, а девяностокилограммовый мужик в два прыжка взлетел на подоконник и, застряв плечами в форточке, закричал:

— Ломы, ломы, через колено вас разэтак! Ломы где?

Грузчики остановились, они явно не понимали, за что на них кричат. Кондратьев бодал головой в сторону машины с чихающим мотором и, как попугай, повторял:

— Ломы, растяпы, через колено…

Артельщики в недоумении разводили руками.

— Ломы в кузове забыли!

Один из грузчиков кинулся к машине, но она уже тронулась. Он бежал за ней, а колеса швыряли в него грязью.

— И поделом, — злорадствовал Кондратьев.

Перед выездом на дорогу машина забуксовала, и грузчик изловчился уцепиться за борт. И только после того, как он перевалился в кузов, Кондратьев спрыгнул с подоконника.

— Сколько вас можно к порядку приучать? Так вот по ломику можно и всю артель разбазарить. Знаешь, сколько мне нервов пришлось потрепать, сколько наврать и наобещать, чтобы этот металл сюда доставить, не отвлекая вас от дела, не гробя свои машины и не тратя свой бензин? Привыкли к бардаку и ничего не хотите понимать! — Он сел в кресло и принялся соскребать ногтем пятнышки грязи с брюк.

— Я однажды видел лом со Знаком качества, — сказал Михаил, чтобы не молчать. Придумывать, как он не удержался на скользкой дороге, уже не хотелось, да и не было смысла.

— Значит, хороший лом, — Кондратьев сосредоточенно соскребал грязь: поскребет, поскребет, щелкнет ногтем, сбивая пыль, и снова начинает царапать.

Выпачкаться можно было и не спускаясь к его «Уралу», мало ли грязи в дождливую погоду, но Михаил воспринимал это уже как намек, очередной укор и снова начинал распаляться, хотя и уговаривал себя быть спокойнее.

— Ты знаешь, во что влетит тебе этот дождичек? — спрашивалось без нажима, как бы между прочим.

— Знаю.

— Допустим, что знаешь, хотя я и сомневаюсь. Ты пойми, что здесь не автобаза, не завод какой-нибудь, здесь каждый чувствует себя хозяином — не на словах, а на самом деле, добреньких за чужой счет здесь не найдешь и воспитательной демагогии не дождешься…

Очередное «знаю» звучало уже не виновато, а с наглинкой. Собственные уговоры уже не действовали. Уже несло. И предупреждения или, еще хуже, запугивания вызывали обратную реакцию, он не уходил в защиту, а нападал сам, дразня пугающего.

— Вот и хорошо. Хотим мы с тобой этого или нет, а собрание собирать придется, как раз и погода сегодня больше к разговорам располагает, чем к работе. Предупреди в бараке, что сбор в восемь, там и расскажешь про свой дождь.

— Можно идти? — спросил он с нескрываемым вызовом.

— Да, разумеется, — невозмутимо ответил Кондратьев, поднялся, отошел к окну и встал спиной к Михаилу.

Надо было уходить.

Для собрания подготовили самую большую комнату. Койки сдвинули наподобие скамеек, а в середину вытолкали стол, за который сел Кондратьев. Михаил нашел место в углу, чтобы взгляды не цепляли его.

Васька и Сурен пришли почти последними.

Когда Кондратьев встал, у Михаила почему-то защекотало в носу. Он сжал ноздри и все равно не удержался — чихнул, потом, не в силах остановиться, повторил, громко, на всю комнату. Это почему-то рассмешило всех. Словно по команде вылетело «Будь здоров». Кондратьев дал народу вдоволь посмеяться и сказал:

— Будем считать, что собрание Козлов открыл. Только не пойму, почему он забился в угол. Выходи, героя должен видеть каждый.

— Чего на меня смотреть.

— Ну ладно, что я с тобой, торговаться буду?

Кто-то тронул его за руку, он привстал, и тут же исчезло свободное место на его койке. Люди, поджимая ноги, освобождали проход.

— И еще, — командовал Кондратьев, — кто там ближе к окну, откройте его, а то надымили — дышать нечем, башка раскалывается. — Он подождал, когда закончат греметь рамой, и, шумно втянув хлынувший в комнату воздух, одобрительно кивнул: — Совсем другое дело. Значит, приступим. Надеюсь, все знают, что случилось у Козлова? Вот и решайте, а я послушаю.

Как заведено на всех собраниях, сначала никто не хотел говорить, а точнее — говорили многие, но каждый себе под нос или на ухо соседу. Снова пришлось вставать Кондратьеву.

— Сами знаете, машин у нас лишних нет. Но случиться такое может с каждым, тем более на «тещином языке», на мокрой дороге, в дождь, — он скосил глаза на Михаила, — так я говорю?

— Так.

— Конечно, — подскочил Сурен. — В такой дождь там пешком идти страшно, не то что на машине. Погорячился Мишка, хотел быстрее. Он же не на свидание ехал!

— Подожди, Сурен, — встал бригадир Носов, — свидание здесь ни при чем, и «тещин язык» ни при чем. Другой дороги у нас нет, и кто ее боится, может уходить в таксопарк или на троллейбус. Козлов хороший водитель — это все знают. Я о другом. У нас было две машины, осталась одна, плохонькая. Надежды на нее мало. А мы должны работать надежно. Все знают, из какого утиля собрано наше хозяйство. Если не будет надежных рук, мы вылетим в трубу.

— Я уже лечу! — закричал Савчук. — На чем я работать буду? Кто мне завтра трудодень поставит? Для чего я под ней на брюхе валялся!

— Не знаю, что можно делать под машиной на брюхе? Под машиной лежат на спине, — ехидно вставил Сурен.

Артель загоготала вместе с Кондратьевым, но распаленный Савчук не обращал внимания на смех.

— Мало ли что я скажу. Я сюда не разговаривать приехал, а работать. Говорить дома с бабой буду, когда сезон кончится и гроши получу. Машину по болтику перебрал, из дерьма конфетку сделал, а теперь что делать прикажете?

— Можно подумать! — Михаил оттолкнулся от стола и шагнул в сторону сменщика. — Герой, ну герой. Он под ней валялся! Он до ума доводил. А Козлов только гробить мастак. Какой ты, Жора, молодец.

— Оба делали, оба. Только гробить ее ты меня не позвал.

— Да, хорошая машина была. Как теперь ее вытаскивать? — поддакнул Паршин.

— 3аткнись, тоже мне ценитель нашелся. Хозяин.

Паршин покраснел и опустил голову.

— А ты ему рот не затыкай! — взвился Савчук. Герой выискался. Сегодня одну, завтра вторую. Ничего не ценит. Правильно Нос говорит. Вылетим в трубу с такими героями, а в конце сезона придется на обратную дорогу пятаки на вокзале сшибать. Короче, по системе: «Лето без бабы, а зиму — без денег». Ноль пять за это врезать, сразу геройство пропадет.

Услышав «ноль пять», старатели сразу затихли.

Савчук и сам растерялся, замолчал, заоглядывался, а потом и вовсе сел, спрятавшись за чужие спины.

Михаил проработал в артели два сезона, и не было такого случая, чтобы кого-нибудь рассчитали по ноль пять. В июне Кондратьев выгнал двух мужиков, и правильно сделал. Они мешали работать своим нытьем: «А вдруг пролетим, а почему у вас на олове не так, как у нас на золоте, а если бы так, то было бы лучше, а почему у председателя двойные трудодни…» И пили мужики часто, сначала одни, но кто выдержит, если рядом поддают, — раз вытерпишь, два, а на третий и у тебя слюнки потекут. И кто-то должен работать за страдающего с похмелья. Но даже их рассчитали полностью. Если старателю давали ноль пять, значит он получал только половину заработанных денег. Чем больше заработал — тем больше терял. Это была самая крайняя мера в их артели, и Михаил считал, что не заслужил ее. Все видели, как он пахал. Сезон уже кончался, и он ни разу не выехал «развеяться». В отличие от большинства мужиков, у которых поблизости были семьи или подруги. Пять месяцев — и половина из них насмарку за одно утро.

В тишине раздался голос Васьки, и Михаил обрадовался: несмотря на утреннюю стычку в дизельной, он верил, что Васька не даст друга в обиду:

— Я считаю, что Козлова нужно наказать…

Дальше он уже не слушал.

Глаза бегали по грязному полу возле ног, по столу председателя, словно отыскивая камень или еще что-нибудь, чем можно запустить в говорящего. И Михаил запустил бы, если бы нашел чем. Он видел, как шевелятся Васькины губы, и злорадно ждал, когда он побольше наплетет на него. Пропуская смысл чужих слов, он старательно подбирал свои. Вскакивал Савчук и что-то говорил, разводя руками. Кричал с места Сурен. Михаил не обращал на них внимания.

А Васька продолжал:

— Ты, Жора, слишком круто полез. Наказывать за лихачество надо, но чтобы гнать из артели, да еще по ноль пять, — мне кажется, это лишнее. — Он повернулся к председателю и, увидев, что Кондратьев утвердительно кивает, продолжал: — Я думаю, нужно дать ему возможность попробовать вытащить машину. Конечно, я в этом деле секу не слишком, но попытка — не пытка. Тем более он сам толком не знает, что с машиной. Может, и делов-то меньше, чем разговоров. А ты сразу — ноль пять.

— Да вы меня не поняли, — улыбался и разводил руками Савчук. — Я к примеру сказал, для острастки, а то гонору у него дюже много. А это, — он замялся, — ну, наказанья этого он, конечно, не заслуживает. Нет-нет, наказывать нужно, обязательно нужно наказать, но не в такой мере.

— Кто говорит, что не нужно? — примиряюще улыбался Сурен.

Михаил не слушал, о чем они говорят. Он, затаясь, поджидал, когда в спорах старателей появится пауза, и, поймав ее, крикнул:

— Ну, Вася, «тридцать лет — это возраст вершины», в дерьме ты, а не на вершине. Пьяный целоваться лезешь, а дошло дело до ответа — сразу: «Козлова нужно наказать». Чего ты выкручиваешься? Ты думаешь, кто поверит, что я из-за дождя гробанулся. Я что — Паршин какой-нибудь? Я же с тобой перед рейсом всю ночь водку хлестал. Но я не выкручиваюсь. Я не кричу, что тебя нужно наказывать. Разве можно тебя наказывать, ты же чистенький. И ручки у тебя вот они — чистенькие. А дыхнуть тебя заставить, так сразу понятно будет — чем из тебя пахнет.

— Какая чушь, — не выдержал Кондратьев, — он же тебе друг.

Слова председателя только подхлестнули.

— Конечно друг. Ты тоже почти друг. И тоже чистенький. Святой, можно сказать, — Михаил уже не понимал, что он делает, нес в одну кучу и были, и сплетни, и то, что сам выдумывал на ходу: — Все вы святые, а две бабы — одна на руднике, другая в городе — тоже от святости завелись? И купаются в святом шампанском. Если половину артели по ноль пять распатронить, то можно и не две, а двадцать содержать. Молчишь. — Он смотрел прямо в лицо председателю, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки.

Кондратьев поднял на него глаза и долго не отвечал, улыбаясь краем рта.

Михаил не выдержал и закричал:

— Ну что молчишь, скажи, что я вру!

— А зачем? И вообще, отойди немного подальше, а то всего слюной забрызгал. — И словно в подтверждение своих слов, Кондратьев достал платок и вытерся.

Михаил послушно отошел. Запас злобы иссяк.

Он стоял обмякший и безразличный ко всему, не чувствуя ничего, кроме жалости к себе, кроме нелепого и незаслуженного одиночества. Ведь еще вчера все было нормально, а теперь… вот он, а вот они: Кондратьев устало сидит за столом, Сурен спорит с Васькой, сидящие вокруг Носова молча кивают словам бригадира — нормальные люди, каждый в своем деле ас, всякое, конечно, случалось за два сезона, но находили же общий язык, и вдруг все лопнуло.

Носов, запинаясь о ноги сидящих, пробрался к председателю и, согнувшись, зашептал. Сначала Кондратьев, соглашаясь, кивал ему, потом поднялся.

— У Носова — предложение, прошу выслушать.

— Я предлагаю ноль пять, давайте проголосуем.

И он первый поднял руку.

Поднял Кондратьев. Поднял Савчук. Разом взлетели руки в углу, где сидел Носов. Доктор. Паршин. Сурен… Все, кроме Васьки.

— Сам напросился, — тихо сказал Кондратьев. Михаил махнул рукой и пошел из комнаты. Вслед за ним, расталкивая столпившихся старателей, выбежал Васька.

— Подожди!

Михаил упрямо вышагивал прочь от барака. Под ногами хлюпала грязь. Васька догнал его и схватил за плечо.

— Ты что, с ума сошел?

Михаил попробовал вырваться, Васькина лапища держала крепче капкана.

— Ну что молчишь? Там надо было молчать, а то все дерьмо наружу полезло. Я почему говорил, чтобы тебя наказали, потому что, если бы я первый предложил меру наказания, ее бы и оставили, и все было бы в порядке, отделался бы каким-нибудь пятком трудодней. А ты в бутылку сразу.

Михаил поднял ватную руку и ткнул кулаком в белеющее в темноте лицо. Васька не ожидал и не успел уклониться. Но удар все равно не получился, бабий тычок, а не удар. Зато после короткого взмаха Васькиной руки сам Михаил оказался в луже.

— Хватит, Миша, целый день терпел, но и моя терпелка сломалась.

Вода начала просачиваться через рубашку. Он попытался встать, но не успел выпрямиться, как получил новый удар. Бил уже не Васька, а подбежавший Сурен. Михаил знал, что, если останется лежать, его не будут бить, и все-таки он вставал и чуть ли не с удовольствием лез под кулак Сурена.

— Шакал, мы за него заступаться, а он помои на нас лить.

— Ладно, хватит, — удерживал его Васька, — он свое получил.

— Шакал, убивать таких надо!

Васька пробовал оттащить друга, но тот вырывался и наскакивал на Михаила.

— Хватит, кому сказал, а то сейчас и тебе врежу! — обозлился Васька.

Мимо шли артельщики: кто-то отворачивался, кто-то стоял и ждал, чем все кончится, но никто не вмешивался.

— Пойдем, хватит народ смешить.

— Это я, что ли, смешу? Я что, обезьяна? Это Мишка обезьяна! — Сурен словно оправдывался, как бы он ни горячился, а Васькину угрозу мимо ушей не пропустил, знал, с кем имеет дело.

Они ушли. Говор возле барака быстро затих. Перестала хлопать входная дверь. Михаил с неохотой выбрался из лужи и побрел наугад, лишь бы подальше от всех. Оказавшись рядом с речушкой, он спустился к ней и, стоя по колено в воде, долго умывался. Когда ноги занемели от холода, он выбрался на берег и присел на поваленное дерево. Сигареты в брючном кармане размокли, пока он валялся в луже, пачку пришлось выбросить. Хотелось курить, знобило, но двигаться было лень, и он сидел, уставясь на чернеющий силуэт высокого корявого ильма, сидел и мечтал заснуть.

Когда Михаил доплелся до барака, окна в нем уже не светились. Соседи по комнате спали. Он влез под одеяло с головой и все равно не мог согреться. Озноб, начавшийся с ног, постепенно захватил все тело, хотелось даже подвыть этой трясучке, но страшно было разбудить мужиков.

Утром дождь перестал. Михаил проснулся поздно. В комнате никого не было. Очень сильно болела голова. Он достал зеркало, на лице не оказалось никаких следов, разве что нижняя губа слегка вздулась, — от этого голова не заболит, и он решил, что простудился. На стуле грязным комом лежала одежда. Не дожидаясь, пока просохнет, Михаил скрутил ее в узел и спрятал в рюкзак. Что делать дальше, он не знал и, стесняясь выйти к людям, просидел в комнате до обеда. Накурившись до тошноты, он торопливо прошел на кухню и молча встал перед поваром. Кок, так же молча, налил ему щей, потом поставил гуляш и удалился. Михаил сидел в пустой столовой, стараясь не звякнуть ни ложкой, ни вилкой. Уже в дверях он встретил Паршина и хотел пройти мимо, но тот окликнул:

— Меня к тебе послали. Вот. — Он протянул конверт. — Кондрат на дорогу велел передать, остальное получишь в конце сезона.

Михаил сунул конверт в карман и расписался в листке, протянутом Паршиным. Председатель расщедрился на двести пятьдесят рублей.

— В три часа я выезжаю, велено и тебя до перекрестка подбросить.

— Ну, ежели велено.

Он пытался иронизировать, но сам еле удерживал дрожь в голосе, до того противно стало внутри от напоминания, что ему нечего здесь больше делать, и уезжает он не добровольно, а его гонят, как поганого пса, отвозят подальше и выбрасывают на перекрестке, чтобы не нашел дороги назад.

Машина медленно ползла по «тещиному языку».

Украдкой заглядывая через плечо Паршина, Михаил ждал, когда появится его «пострадавшая».

— Савчук с утра ушел осматривать. Как думаешь, вытащат?

— Вытащат, куда она денется, — ответил Михаил и покраснел, словно Паршин застал его за неприличным занятием.

— Хорошо бы.

Сверху, как и вчера, машина казалась целой и невредимой, а здоровенный Савчук — школьником.

Может, тормознемся? — спросил он неуверенно.

Паршин промолчал. Втянув голову в узенькие плечи, он вперился в дорогу, сжимая баранку побелевшими пальцами. Михаил не настаивал, глядя на Паршина, ему и самому стало страшновато ехать по проклятому зигзагу, на котором до вчерашнего дня не снижал скорости. Лицо водителя отмякло только после «тещиного языка», на прямом участке. Он перехватился и, держа баранку одной рукой, заговорил снова:

— А груз наверх, наверное, на горбу придется вытаскивать?

— Можно и на горбу, а можно и подумать.

— Скорее перетаскаешь, чем додумаешься.

— Попробуйте прицеп на тросе спустить, если получится — раз в пять быстрее управитесь.

— И то верно. Голова у тебя здорово варит, обязательно подскажу Носову.

— Подскажи.

— А зря ты вчера. Смолчал бы, и все бы обошлось, — все так говорят.

— Ладно, ты лучше нажми, а то до вечера будем пилить.

— Тише едешь, дальше будешь.

— А то давай подменю.

— Нет, мы уж как-нибудь сами.

Он замолчал и крепче вцепился в руль, но скорость немного прибавил.

Навстречу плыли вызубренные за два года повороты, подъемы, спуски — хорошая, веселая дорога без гаишников и светофоров.

Километра за четыре до перекрестка они увидели женщину, скособоченную бельевой корзиной с грибами. Она стояла посреди дороги и махала рукой. Паршин просигналил. Женщина заметалась и едва успела выскочить на обочину.

— Тормозни.

— Некогда.

— Полминуты.

— И так опаздываю. Дотащит, они — народ выносливый.

На перекрестке он остановился.

Михаилу стало жалко себя, да так, что слезы чуть не выступили, как в обед в столовой.

— Может, подбросить? — сказал Паршин.

«Сначала остановился, а потом предлагает, как милостыню».

— Чеши, пока я сам тебе не подбросил.

— Ты чего, псих?

Михаил поправил рюкзак и пошел. Какое-то время машина стояла, потом он услышал, как хлопнула дверца.

Он не задавал себе вопроса: почему рудник, а не город? Наверное, потому, что рудник ближе и спокойнее. В городе пришлось бы искать гостиницу, разговаривать с людьми, упрашивать, а у него не было сил. Единственное желание шевелилось в нем — отползти в сторонку и отлежаться несколько дней в тихой норе. А на руднике была такая нора с хозяином-заикой, который мог целыми днями молчать. Странный человек Антипов, не способный к нормальной, на взгляд Михаила, человеческой жизни, жил своей, замкнутой, в полупустом доме и охотничьем зимовье. Год назад Михаил спас его от тюрьмы, выбив ружье, за которое схватился отшельник в пристанской закусочной, когда трое пьяных гавриков решили покуражиться над одиноким, пришибленным на вид мужичонкой, пьющим чай. Потом несколько раз ночевал у Антипова, когда возил шефа, покупал у него мясо для артели, помогал с патронами.

Калитка, закрытая одновременно на кольцо и щеколду, встревожила Михаила. Придерживая сползающий с плеча рюкзак, он подбежал к двери и, увидев замок, уже не удивился. Для очистки совести сходил к соседям и узнал, что в доме дней пять, а может, и десять по вечерам не зажигался свет. Он возвратился, нашел за наличником ключ и сел на крыльцо. В дом заходить не хотелось. Сама по себе, неожиданно и неизвестно откуда, пришла мысль, будто он только затем и ехал к Антипову, чтобы отправиться с ним в тайгу. Не плелся с надеждой спрятаться и отлежаться, а специально, как настоящий промысловик, к началу сезона. И ему очень понравилось видеть себя звероловом, для которого охота не баловство, а дело — хлеб, можно сказать, и вся его жизнь состоит из постоянной погони за удачей. С такой высоты артель показалась ему обыкновенной комплексной бригадой.

Какая у них может быть погоня за фартом? Они и забыли, что такое фарт. И зачем им фарт, когда бригадный подряд намного надежнее. А он фартовый. Он очень фартовый. Невезуха только в мелочах, но так и должно быть. На то он и фарт. Настоящая удача — это когда перед ней долго не везет. Соболя — вот где его фарт. Соболя — не касситерит. Кондратьев хвастался, что его олово дороже золота. Ерунда его олово по сравнению с пушниной. Он добудет рюкзак, а то и два легоньких рюкзака шкурок с красивым переливающимся мехом, и с двумя тяжелыми карманами придет к старателям и посмеется. Они думали, что он пропадет без них, а он чихать хотел. Пусть подавятся его ноль пятью, он и вторую половину может пожертвовать в пользу разорившейся артели. Он добудет много соболей и одного медведя, очень большого и очень лохматого. Кондрат, конечно, будет выпрашивать шкуру, будет предлагать бешеные деньги, он привык брать все не торгуясь, но не на того нарвался. Шкуру Михаил положит у себя и посадит на нее такую женщину, которая Кондрату и не снилась. Антипов научит его добывать соболей, он быстренько разберется в таежных премудростях, потому что всегда был толковым и ловким. Охотник возьмет с собой, а он поможет ему выгодно сбыть пушнину.

Сколько женщин мечтает о хорошем соболе. Он придет к женщинам Кондрата и загнет такую цену — пусть раскошеливается…

Когда стемнело, Михаил зашел в дом, не включая света, лег на кровать Антипова и снова думал о соболях, о медведях, о фарте, который искал всю жизнь и только теперь понял, где нужно искать.

Утром он осмотрел нехитрое жилище Антипова: выметенная щербатая крышка верстака на кухне, вымытый пол, ни крошки на столе, и в столе тоже ни крошки — и понял, что опоздал. Охотник забрал с собой даже численник, и на голой картонке, прибитой к стене, чернели две расхлябанные прорези, в которых он крепился, да темнел четкий невыгоревший прямоугольник на том месте, где он висел. Михаил поискал оторванные листки, надеясь по ним узнать, когда ушел Антипов, но в доме не было никакого мусора. Газет хозяин никогда не читал. Михаил спустился в погреб, срезал копченую рыбину, увидев кучку опилок, он догадался, что это холодильник, покопался в опилках и достал два куска льда. Ко льду требовалось шампанское. Быстренько освободив портфель, он побежал в магазин.

В конверте Кондратьева одна к одной лежали десять четвертных. Считая, что так эффектнее, он достал прямо из конверта сиреневую бумажку и протянул продавщице.

— Шампанского.

Она поставила на прилавок бутылку в рваной бумажной обертке и принялась уже набирать сдачу, но Михаил небрежным голосом добавил:

— На все.

— Так бы и говорил, — проворчала ленивая и ничему не удивляющаяся бабенка. — Четыре, что ли?

— Пять.

— Откуда пять? Цену не видишь?

— Ну ладно, тогда четыре.

— Пять штук ему. Дурочку нашел.

Он поскидал бутылки в портфель и вышел на улицу.

Знакомых на руднике было много, и ему просто повезло, что он никого не встретил возле магазина, а то пришлось бы разговаривать, отвечать на вопросы, а там, глядишь, и в гости приглашать.

У Антипова не нашлось даже стаканов, только одна кружка с облупившейся на донышке эмалью и пятнами ржавчины. Михаил бросил в нее лед и, хлопнув пробкой, налил по края.

— Что мы, не старатели, что ли? Что мы, не можем заработать на благородные напитки? — говорил он сам себе и, как ему казалось, не спеша отпивал шипящее вино. Когда лед загремел о донышко, он снова налил. Шампанское было теплым. Он добавил в кружку льда и, чтобы ускорить охлаждение, помешал «коктейль» почерневшей от времени алюминиевой ложкой. Вино быстро ударило в голову. Стало досадно, что не застал Антипова. О том, что желание уйти в тайгу появилось у него только в пустом доме охотника, Михаил даже не вспомнил. Он думал о соболях, словно капканы и кулемки были уже насторожены, а он присел перекурить перед тем, как пойти собирать добычу.

— Охота самое прекрасное и самое мужское занятие, плохо только, что в тайге нет женщин. А сколько женщин в артели? Две официантки в городском ресторане, переходящие от одного старателя к другому, когда те вырвутся после сезона дикой и голодной толпой, не зная за которую талию держаться — женскую или рюмочную. Здесь не было равных Ваське — он удерживал и то и другое. Очень крепкий мужик. Васька, Васька — почему так все получилось? Столько лет были друзьями. Интересно, как Антипов обходится без женщин?

Михаилу захотелось хоть что-нибудь узнать об охотнике. Его злило, что он ничего не мог вспомнить о нем. В памяти блуждало расплывчатое пятно неопределенной величины и неопределенного цвета.

Он поднял крышку самодельного сундука в надежде найти письмо или фотографию. В сундуке лежала какая-то одежда и две книжки: том «Жизнь животных» Брема и «Жерминаль» Эмиля Золя. Книги удивили Михаила. Он считал Антипова чуть ли не безграмотным, а тут еще Золя, о котором у него самого было очень приблизительное представление, помнил только, как в школе одни и те же страницы мальчишки читали вслух в своей компании, а девчонки — в своей. Ни фотографий, ни писем в книгах не оказалось. На картонке от численника выгоревший Дед Мороз поздравлял с новым, 1967 годом — единственная дата в биографии Антипова, но она говорила только о том, что картонка провисела в этом доме двенадцать лет.

Остался последний кусочек льда, гладкий, с острыми прозрачными краями. Спускаться в погреб он поленился. Подходила к концу третья бутылка. Михаил порядочно захмелел, и ему становилось все скучнее в пустом доме. Вспомнились «тещин язык», собрание, лужа около барака — все были против, артелью на одного. В тайге такого не бывает.

Со спасительной думой о таежном промысле Михаил возвратился к сундуку и достал «Жизнь животных».

Это был третий том издания 1893 года под редакцией магистра зоологии К. К. Сент-Илера. От старинного переплета тяжелой книги и слова «магистр» веяло чем-то сказочным и религиозным. И сразу же четче обозначился расплывчатый образ хозяина дома, принявший вид маленького лесного колдуна, сутулого, сморщенного, с глубоко запрятанными глазками.

Михаил просмотрел оглавление и, не найдя ни соболей, ни медведей, решил, что нужный том Антипов забрал с собой. Бизоны, зебры, кенгуру — он с удовольствием рассматривал картинки, пока на глаза не попались выделенные жирным шрифтом слова «БЛАГОРОДНЫЙ ОЛЕНЬ или МАРАЛ». Слухов о дорогом и целебном пантокрине хватило, чтобы заинтересоваться красивым животным, обитающим в здешних местах. В интересном и удивительно подробном описании Михаила особенно поразило место, где рассказывалось о характере оленя, он перечитал несколько раз: «…Добродушным его назвать никак нельзя. Самец эгоистично помышляет исключительно о своей выгоде и этому чувству подчиняет все остальное. Он постоянно грубо и черство обращается с самкою, и в особенности во время течки. Привязанность к теленку обнаруживается только у самки: самцу же это чувство чуждо. Пока молодой олень нуждается в посторонней помощи, он податлив и восприимчив к ласкам, но едва он начинает сознавать свою силу, как забывает об оказанных ему благодеяниях. Других животных он боится или относится к ним равнодушно, а часто даже и неприязненно; с более слабыми существами олень обращается дурно…»

— И это животное называется благородным? — бормотал Михаил. — Что же тогда остается неблагородным?

Ночью он несколько раз поднимался и, сходив куда надо, подолгу лежал с открытыми глазами, медленно засыпая, потом так же медленно и незаметно просыпался, а к обеду встал хмурый и разбитый, с отвращением посмотрел на остатки вчерашней рыбины и засобирался в столовую, решив, что нужно больше двигаться, а не валяться в ожидании Антипова.

Пропуская выруливающий с остановки «Икарус», Михаил посторонился и увидел бегущую женщину. Она кричала водителю, просила остановиться и отчаянно частила ногами, пытаясь добежать до кабины. И все-таки не догнала, запнувшись, упала на дорогу. Михаил помог ей подняться.

— Спасибо.

— Разве так можно? — Он увидел, что она совсем девчонка, и продолжал уже наставительным тоном: — Чуть не расшиблась из-за какого-то автобуса?!

— Уж лучше бы расшиблась! Столько старалась, столько искала это лекарство — и все зря.

— Зачем так расстраиваться?

— Да мама у меня болеет. Земляк обещал отвезти посылку, — она кивнула на сумку, — а я, растяпа…

— На следующем отвезешь.

— Следующий к поезду не успевает. Ну почему я такая! — Она обхватила дерево и снова заплакала.

— Подожди. Стой здесь. Я сейчас. Догоним твой автобус. — Отбежав несколько шагов, он оглянулся и погрозил: — только смотри не уходи, я скоро…

Михаил долго не размышлял, что делать. На руднике жил Васькин дядька, Анатолий, — хороший мужик, выпивоха и песельник, — мотоцикла он не пожалеет.

Мотоцикл стоял около сарая. Здесь же, в ограде, играл со щенком сын Анатолия, имя которого вылетело у Михаила из головы.

— Где отец?

— А где Васька? — мальчишка узнал Михаила.

— В городе. А отец где?

— На работе.

— А мать?

— На работе.

Щенок с разбегу ударился в ногу. Михаил поднял его на руки и погладил.

— Мотоцикл нужно, дядя Вася просил.

— Папка заругает…

— А ты скажи, что дяде Васе позарез нужно было.

— Он и Ваську заругает.

— Мы с ним как-нибудь договоримся, скажи ему, что вечером вернусь. Где шлем?

— А меня возьми с собой.

— Некогда, вечером покатаю, а из города наган привезу…

— А что такое — шлем?

— Ну каска! — Михаил раздраженно постучал по голове.

— А почему ты ее «шлем» зовешь? — мальчишка приподнял брезентовый полог коляски. — Вот они. Наган водяной нужен.

Ключа у мальчишки, конечно, не было. Пришлось соединять зажигание напрямую.

Девушка так и стояла около дерева.

— Заждалась?

— Я не ждала. Плакала, как дура.

— Ладно, поехали. Лезь в коляску и держи крепче

свои лекарства.

— А успеем?

— Успеем. Никуда не денется твой земляк. Поехали!

Теперь оставалось самое простое — догнать автобус, остановить и пересадить в него девчонку. Через двадцать километров, а может, и раньше, водитель «Икаруса» увидит его спину. Прекрасный мотоцикл. Вот и перекресток, на котором его выкинул Паршин. Выгнать из артели аса и оставить Паршина! Вожжи ему от пожилой клячи, а не баранку держать. В селе на полуторке навоз развозить.

Какой упругий ветер.

Девушка притихла в коляске, до шеи прикрытая брезентовым пологом, она изредка поднимала на него глаза. Михаил чувствовал ее взгляды, и мотоцикл набирал скорость. Мелькал кустарник. Шелестящий асфальт вытягивал под колесами ровную высокую ноту. Нервно подрагивал руль. «Икарус» показался слишком быстро. Еще несколько минут, и все кончится: и скорость, и ветер, и робкие взгляды. Еще тридцать-сорок метров, и придется возвращаться в унылый дом Антипова.

В обгоне есть особенная сладость; если встречная машина проносится так быстро, что ничего не успеваешь разобрать, кроме резко налетевшего и оборванного рева, то здесь тягучие, как мед, мгновения: с одной стороны — почти неподвижный борт соперника, с другой размытые контуры придорожных деревьев. Метр, два, три… тридцать, и пока неизвестно — кто кого.

Михаил скосил глаза на пассажирку. Она, приподнявшись на локтях и развернувшись к автобусу, показывала водителю язык, розовый и длинный. Впереди оставалось две остановки, на которых делать пересадку намного сподручнее. Когда подъезжали к первой, Михаил решил прокатиться до следующей. А там и до города оставалось всего ничего.

Куда в городе? — крикнул он.

— На Красноармейскую.

— Подождать?

— А можно?

— Со мной все можно. Землячок-то, может, и жених заодно?

— Что вы, он старый уже.

— Тогда я здесь подожду.

— Я быстренько.

Она вышла с земляком. «За такого старика еще не одна молодая обеими руками ухватится», — беззлобно отметил Михаил, но тут же невольно сравнил земляка с собой, получалось, что и он старик в ее глазах.

— Спасибо, — сказал земляк и протянул руку. Очень большое спасибо.

— Не за что, — от чистого сердца засмущался Михаил. — Сам с удовольствием проветрился.

— Может, зайдете, поужинаете с нами?

— Нет, нет, спасибо.

— Вам спасибо. Ну, не смею задерживать.

На окраине города Михаил увидел продовольственный магазин и остановился — нужно было подумать о расчете с Васькиным дядькой. Девушка вопросительно посмотрела на бутылки, и ему стало неудобно, словно первый раз в жизни держал в руках эту пакость.

— За машину отблагодарить, — объяснил он, стараясь побыстрее засунуть водку в коляску.

— А он что, не ваш? — спросила она восторженным голосом. — Вы его угнали?

— Можно считать, что так. Правда, у знакомого, но без разрешения.

— Здорово! Теперь я причастна к детективной истории с угоном мотоцикла.

Михаил вспомнил, как она падала на асфальт, ее рыдания, грязное ободранное колено, и довольно улыбнулся.

— Как тебя зовут?

— Надя. А вас?

— Миша. Поехали?

— Поехали!!!

Знакомство продолжалось на скорости. Она задавала вопросы, но ветер подхватывал ее слова и растаскивал на отдельные звуки, которые Михаил никак не мог соединить между собой, и просил повторить. Надя кричала, а он снова ничего не понимал и отвечал наугад, как при игре в испорченный телефон, отчего она смеялась, а ветер дробил смех на мелкие звенящие осколки и разбрасывал их по придорожным лиственницам. Звенел воздух. Синело небо. И солнце тонуло в ярко раскрашенных сентябрьских сопках.

Смеющаяся Надя легко выпрыгнула из неудобной коляски. Михаил оставался на мотоцикле. Оба молчали. Ровно работал двигатель. Раздраженный его монотонностью, Михаил несколько раз газанул, но не уезжал. Надя, низко наклонив голову, разглядывала валяющийся под ногами фантик. Потом присела и подобрала его — и вдруг тихо засмеялась.

— А чего мы стоим?

Михаил пожал плечами.

— Пойдемте ко мне.

Михаил не ответил.

— Вы стесняетесь?

— Нет.

— Ну тогда пошли, — она дотронулась до его рукава.

— И правда, так бы и разбежались по своим углам.

— Я тоже об этом подумала.

— Машину надо отогнать, а то хозяин будет беспокоиться.

— Ну, отгоняйте и приходите, я в пятнадцатой комнате живу, на втором этаже.

— Попробую, если не задержат, а то, может, устроят самосуд, как конокраду.

— А вы кричите, и я приду на помощь, тогда им не поздоровится. А если вас посадят в тюрьму — я буду носить вам пряники из нашей булочной, они там черствее сухарей.

Все было прекрасно. Мотоцикл с места взял скорость. Можно смело пьянствовать с Анатолием, и девушка не обидится, если он не придет. Приключение красиво началось и красиво закончилось. Так будет лучше.

Чтобы избежать объяснения, он с ходу выставил бутылки, и большое лицо вышедшего навстречу мужчины от улыбки стало еще больше.

— Куда ездил?

— В город. Срочное дело.

— Ну как машина? — наклоненная бутылка повисла над столом.

— Зверь!

Хозяин самодовольно крякнул и начал разливать.

— Если бы баба не гудела, я бы тоже к вам рванул. Кондрат меня взял бы — я хоть варить, хоть слесарить, хоть кузнечить.

— У нас кто слишком много умеет — на мониторе стоит, — не выдержал хвастовства Михаил.

— А я не гордый, за такие деньги я и на монитор встану, силенка, слава богу, не перевелась.

— Ты не обижайся, я к слову. Шеф о тебе часто спрашивает.

— Олег Михалыч дело знает, — легко поверил вранью Анатолий. — С ним не пропадете. Небось, опять тыщ по восемь рассчитает, а то и больше?

— Наберется, — не сразу ответил Михаил.

И как отрубило. До того противно было вспоминать о проклятых тысячах. Какое, собственно, дело Анатолию до того, сколько он заработает. Как хорошо было час назад. Он встал.

— Я пойду, ты уж извини.

— Куда ты на ночь глядя?

— Надо, — он едва не сорвался на крик.

— А это? — удивленный, Анатолий показал на стол.

— Не могу.

Михаил выскочил из ограды и побежал по улице, бормоча под нос: «Тысячи, тысячи. Какие они, к чертовой матери, старатели. Шабашники, возомнившие, что умеют работать лучше других».

Он постучал и услышал обрадованное: «Ну, входите же!» Надя, улыбаясь, распахнула перед ним дверь.

— Я же говорю, входите. Вы что, не слышите? Это нечестно. Я жду, жду, и чай давно согрела, а потом решила, что вы не придете, и в душ побежала. Но на двери на всякий случай записку оставила. Пришла и снова жду, боюсь, что приходили и ушли, записку не заметили. Что вы молчите? — Но, спохватившись, что держит гостя за порогом, сконфузилась: — Да входите же, Миша.

За руку подвела его к стулу и усадила. Михаил молчал.

— Что-нибудь случилось? За мотоцикл влетело?

— Нет, не обращай внимания, все нормально, это я просто так, все нормально. — Для доказательства он улыбнулся.

— Правда? Не обманываешь? Даже не поругали? Надя не заметила, как перешла на «ты».

Он понемногу отходил, но говорить все еще было трудно, поэтому отвечал на ее болтовню кивками и улыбками. Улыбался Михаил не разжимая губ, стараясь не показывать кривых зубов (пожалуй, только они и мешали назвать его красивым парнем).

А Надя, сияя свежестью розового лица, суетливо порхала по комнате. Пестрый халатик, украшенный замысловатыми кружевами и оборочками, еще сильнее подчеркивал ее легкость. Она то и дело переставляла с места на место три несчастных тарелки, перекладывая с одной на другую конфеты с печеньем, и засыпала гостя бесконечными вопросами.

— А ты не здешний. Я сразу так подумала.

— Почему?

— А вы не похожи на местных парней. Вы к кому приехали?

— К Антипову.

— А где он работает?

— Нигде. Конечно, он работает, но не как обыкновенные люди. Он в тайгу ходит — осенью рыбу ловит, зимой пушнину добывает, летом — травы лекарственные.

— Это такой страшный? Я его видела, мне девчонки показывали. Говорят, он баптист?

— Врут, он Эмиля Золя читает. Я тоже хотел с ним в тайгу, да опоздал.

— Ты — в тайгу?

— А что особенного?

— Ничего, только вы с ним такие непохожие. А ты кто по специальности?

— Механик.

— Тоже не похож.

— Может быть, но я, серьезно, механик, и, говорят, неплохой. Правда, надоедать начинает. — Михаил понемногу распускал хвост, разыгрывая из себя романтического мальчика, почувствовав, что Надя хочет видеть его таким. — Скучно становится, а я скуки не терплю, вот и решил плюнуть на свой автодорожный техникум, запрятать диплом, чтобы глаза не мозолил… и в тайгу.

— Вы мотоцикл здорово водите, как гонщик.

Перескакивая с «ты» на «вы», она порхала по комнате в своих непонятных заботах, а Михаил все дольше задерживал взгляд на кружавчиках и оборочках ее халата, туго перехваченного в узкой талии. Почему он и не любил выезжать из артели на два-три дня, как другие мужики, — постоянной подруги у него поблизости не было, а ехать на авось — только душу травить, насмотришься на улицах, особенно в жаркий день, когда у них и там что-то выглядывает, и там что-то, а потом в бараке целую неделю снятся, хоть кричи от злости, хоть плачь от зависти.

— А все-таки здорово сегодня получилось. Пока ты за мотоциклом бегал, я чуть с ума не сошла: посылку на почте не принимают, мама болеет, на автобус опоздала. А как я на дороге растянулась! Коленку ободрала и даже не почувствовала. Вот смотри, как здорово.

Она отвела полу халата. Полоска загорелого тела, почти глянцевая кожа и голубая извилистая жилка… «Речушка на географической карте», — успело промелькнуть в мыслях, и он почувствовал, как лицо наливается тяжелой краской и кровь раздувает вены на висках.

— А я только и заметила, когда в душ пошла, — щебетала Надя.

Михаил тупо смотрел в пол, а отяжелевший мозг уже подыскивал нужные объяснения ее беспечной болтовне. Оглушительно бухало в висках: «А что, если под халатом ничего нет, она же только что из душа». Не поднимая головы, он видел перехваченную талию и круто уходящую сначала в стороны, а потом вниз, легкую ткань.

— А соседка где? — спросил он хриплым вибрирующим голосом.

— Танька, что ли? На свидание убежала, теперь только к утру явится.

«И соседку выпроводила». Наконец закипел чайник.

Михаил тяжело подвинулся к столу. Он боялся, что, если дотронется до стакана, будет видно, как дрожат его пальцы. Разливая заварку, Надя склонилась над столом, и вырез халата стал еще глубже. «Ну конечно же, под ним ничего нет!» Михаил осторожно взял чайник из рук девушки, и пока одна рука металась над столом, отыскивая место для фаянсовой безделушки, другая уже сжимала девичий локоть потными пальцами. «Ей, должно быть, противно от моих липких рук». Он потянул болтающийся на спине конец пояска, с замиранием ощущая, как мягко выходит он из петли. Плотно обтягивающая спину ткань ослабла, и Михаил потянул полы в разные стороны.

— Что вы делаете?

Под халатом у нее оказался купальник. Глаза Михаила жадно шарили по обнаженному телу, задерживаясь то на груди, держащей на себе узенькую цветную тряпочку, то на слегка выпуклом животе с темным плавным углублением посередине.

— Что вы делаете, зачем вы так? — шептала Надя, пятясь от него. — Зачем вы? — И, уже ничего не понимая от страха, запрыгнула на кровать и встала к стене.

«Куда ты, дура, лезешь», — мысленно предостерегал Михаил и тяжело надвигался на нее, стягивая пиджак. Швырнув его на пол, он перегнулся над кроватью и подхватил девушку на руки. Но тут же весь обмяк и, чуть не выронив ее, опустил на одеяло.

— Предатель.

Ему стало все безразлично: и лежащее перед ним тело, и проклятия.

— Предатель, предатель, — глухо рыдала Надя. Он нагнулся за пиджаком, чуть в стороне от него валялся выпавший из кармана кондратьевский конверт. Он подобрал деньги и с пиджаком в руках вышел из комнаты.

На первом автобусе Михаил уехал в город. Чтобы не толкаться у дверей кассы, дожидаясь открытия, он вышел за несколько остановок вперед и отправился пешком. На газонах еще в полную силу цвели астры, а по асфальту уже носилась тополиная листва, не успевшая пересохнуть и зажестенеть, она мягко и почти бесшумно перекатывалась вдоль бордюров, не раздражая слуха.

На красной стороне ордерка он написал прописью «одна тысяча пятьсот». И молча протянул его в окошко. Седая женщина в черном бархатном платье и серых сатиновых нарукавниках долго сравнивала подписи, а потом спросила:

— Будете закрывать счет?

— Да.

— У вас паспорт при себе? Дайте, пожалуйста. Ордер придется переписать, сейчас я скажу сумму.

Деньги лежали с прошлого сезона.

Артель к тому времени уже встала на ноги. Кондратьев знал свое дело. Его старатели заработали на олове не меньше, чем забайкальцы или магаданцы на золоте, и если в первые годы к нему шли с оглядкой, то к началу прошлого сезона попасть в артель мог далеко не всякий. Но Васька не забыл армейского дружка. Еще зимой он прислал Михаилу письмо о своих приключениях, он отработал в артели сезон и не жалел, а звал к себе, обещал, что дальше будет еще лучше. Михаил не ответил. Он и поверил, и сам был не прочь испытать судьбу, да никак не мог собраться дать ответ. Но в начале весны пришла телеграмма, и Михаил сразу же взял расчет. Уже от Кондратьева он узнал, сколько красноречия потратил Васька на рассказы и доказательства, что лучше Миши Козлова им специалиста не найти. Васька не обманул — они заработали по восемь тысяч. И понеслись веселые деньки. Лихо им гулялось. С Васькой не заскучаешь, но в шальной путанице рассветов и закатов Михаил выкроил-таки трезвую минуту-другую, чтобы забежать в кассу.

— Одних процентов на ресторан хватит.

Паспорт, распухший от пачки десяток, оттопыривал карман. Михаил прикинул, что надежнее всего идти не в магазин, а прямо к Полине Ивановне и последний раз воспользоваться авторитетом Кондратьева среди торговых людей.

Пожурив избалованных ее добротой неблагодарных мужчин и выпросив комплимент своей неувядающей красоте, Полина Ивановна без обиняков спросила, что ему нужно, а услышав о нетяжелой и компактной швейной машинке, понимающе улыбнулась и погрозила пальчиком. Усиленно подчеркивая свое глубочайшее уважение к настоящим рыцарям, она предложила, а точнее посоветовала ему, взять импортное белье, которому обрадуется самая избалованная женщина. Едва скрывая смущение, Михаил долго объяснял на пальцах размер, пока не увидел за окном девушку приблизительно похожую.

Машинка оказалась намного дешевле, чем он ожидал, а белье, наоборот, стоило не меньше «настоящей» одежды, но деньги его сейчас не волновали, тем более при Полине Ивановне экономить или торговаться было не принято. Вяло поблагодарив, он взял покупки и поехал в порт. Выстояв длинную медленную очередь, сначала в камеру хранения, потом за билетом, Михаил семь часов просидел на жестком диване в зале ожидания, лишь изредка отлучаясь покурить, потом долго и бессмысленно смотрел в иллюминатор на белые горы облаков. И снова ожидание, но теперь электрички на вокзале областного центра. Уже в вагоне робко толкнулась мысль, что, может быть, рановато купил машинку, и как бы не пришлось искать покупателя. Все могло случиться, но Михаил пытался заставить себя думать о чем угодно, о той же Полине Ивановне, как она будет злиться, когда узнает от Кондратьева обо всем, только бы не заглядывать вперед. Он закрыл глаза и попробовал возвратиться в полусонное состояние, но не получилось. Появилась надежда найти картежников и скоротать время за подкидным. Он обошел два вагона и вернулся ни с чем.

Он выбрал электричку, которая приходит в поселок поздно вечером, чтобы не маячить на улицах перед любопытными глазами и, главное, сразу определить уместность своего приезда. Он почти не сомневался, но так, на всякий случай, если вдруг… если вдруг ему откроет мужчина, у Михаила были приготовлены красивые извинения, исключающие скандалы ревности и прочую чепуху. Но был уверен, что они ему не понадобятся. Почти уверен…

Поселок так и не разжился автобусом, и с вокзала пришлось идти пешком. Машинка оказалась все-таки тяжелее портфеля. Нина долго не могла понять, кто к ней стучится. Она переспрашивала через дверь несколько раз, и Михаил стал нервничать. После длинной безрадостной дороги оказаться третьим лишним ему не хотелось. Напрягая слух, он со страхом ждал, когда за дверью объявится мужской голос. Приготовленные заранее извинения казались мальчишеской глупостью.

Наконец начали щелкать замки, и Михаил услышал свое имя. Он нетерпеливо толкнул дверь, но Нина все еще маялась с ключами. Михаил представил, как ему придется выламывать дверь или забираться в окно по связанным простыням с рюкзаком на спине, и его разобрал смех. С ним он и вошел в квартиру.

Нина, как обычно, плакала. А Михаил ничего не мог сделать со своим глупым смехом. Надеясь успокоиться, он начал затаскивать вещи. Нина, освобождая проход, прижалась к стене и смотрела, как он мечется по коридору. Михаил с трудом заставил себя обнять ее. Но когда руки почувствовали тепло вздрагивающего тела, густая и тяжелая сила хлынула в них, и ничего не осталось, кроме все нарастающего желания как можно сильнее прижать к себе всхлипывающую женщину.

— Приехал, миленький. Вернулся.

— Навсегда, — шептал он и верил своим словам.

Они прошли на кухню. Нина принялась греметь кастрюльками, собираясь разогревать ужин. При мысли, что придется сидеть за столом и давиться картошкой, Михаил содрогнулся и умоляюще посмотрел на хозяйку. Она сразу оглянулась.

— Не надо, Нина.

— А как же?

— Не полезет ничего.

Нина послушно выключила газ.

— А что делать? Может, помыться хочешь?

— Сил нет. Попозже.

— Все так неожиданно. Я пока ничего не соображаю. Замок еле открыла, чуть пальцы не ободрала. Запираюсь, словно добра полон дом. И смешно, а страшно.

Михаил не отрываясь смотрел на нее и радовался глупой немой радостью. А Нина вдруг замолчала.

— Я что-то тебе привез. — Он открыл футляр и сам залюбовался аккуратным поблескивающим агрегатом.

— Ой!

— Ну как?

— А я думала, что это чемодан! Где ты ее взял?

— Места нужно знать.

Она опустилась на корточки и осторожно одним пальцем тронула маховичок.

— Какая красивая!

«Ребенок с желанной игрушкой». Михаил сверху подглядывал за ней, а сумасшедшие ноги гоняли его по кухне. Он, конечно, знал, что Нина обрадуется, но чтобы так! А стоило ему только представить, что будет с Ниной дальше, когда он вручит ей легонький пакет… и Михаил готов был визжать от удовольствия. Визжать и прыгать. Ничего не подозревающая Нина не могла оторваться от машинки. Он даже дыхание ее слышал. Оставалось придумать, как посмешнее вручить подарок. Но попробуй тут придумай, когда в голове сумятица и самого колотит, как в лихорадке. В конце концов, он просто подхватил ее под локти, поставил на ноги, молча сунул под мышку пакет и подтолкнул в сторону комнаты. А сам плюхнулся на стул и закурил.

Она плакала, смеялась и вспоминала, вспоминала, словно хотела еще раз пройти через все свои неурядицы и невезения, пройти, чтобы после никогда к ним не возвращаться.

— Конечно, во всем виновата сама, но, Мишенька, если бы ты знал, как я тебя любила! Как ждала тебя из армии! Я календарь специальный завела, сама нарисовала на три года. Последнюю неделю красным вывела, а остальные все черные были. Смешно. И вычеркивала по денечку. Каждый вечер по красному крестику на черную цифру ставила. Ну зачем ты меня тогда на проводинах пожалел? Зачем? Я же тебе чуть ли не словами говорила, что не жалей меня. Я знаю, что ты тогда думал, хотел приехать и удостовериться — верной ли я тебе была. Верной, Мишенька, милый мой, верной. У меня и в мыслях никого, кроме тебя, не было. Все три года ждала. — Она говорила ему об этом не раз и, наверное, каждый раз думала, что последний. — А ты приехал со своим Васькой — и то к одним, то к другим. Ну, и обида меня взяла. И вышло, что берег ты меня для Сашки. Конечно, я сама виновата.

— Дурак я был, молодой слишком.

— А я умнее?

— Боялся, думал, что с женитьбой будешь приставать, а мне погулять хотелось, попутешествовать. Думал, побаловаться я и других найду, а тебя боялся.

— Ты одного боялся, я — другого. Вот и набоялись на горе себе же. А Сашку я не любила. Если бы он и захотел, я сама бы не смогла с ним жить. Конечно, когда Славку родила, испугалась. Страшно стало. Я тебе тогда письмо на Дальний Восток написала, а ты не ответил…

Михаил вспомнил, как получил письмо, как смеялся над ним Васька. Он и сам смеялся над собой и уж никак не думал, что примирится с Нинкой. Она не оправдывалась в письме, она вообще никогда не оправдывалась перед ним, только твердила, что любит. Михаил долго собирался ответить на письмо, но так и не придумал, о чем писать. А когда прилетел на материк в свой длинный северный отпуск, взял да и заехал к ней по дороге из Крыма, благо жила недалеко от его родителей. Пришел пьяненький, куражистый, и она терпела. А утром, шагая к поезду, напевал: «Ну и дела же с этой Нинкою, она жила со всей Ордынкою». Побыл у матери две недели, не вытерпел и прикатил снова. И она пустила, и оставила, и только тогда он понял, что такое женщина, ничего подобного с ним раньше не случалось. Где она только научилась? Потом, когда напивался, он спрашивал у нее — где? Но Нинка одно твердила, что этому не учатся и сваливала все на то, что любит его. На другой день он не уехал и остался на неделю, потом на месяц, а когда кончился отпуск, написал Ваське, чтобы тот выслал трудовую, и устроился механиком в автохозяйстве. Жил у Нины, отдавал зарплату, но не расписывался. К Славке относился нормально, покупал ему игрушки и водил гулять. Но забыть, что он чужой, не мог. Иногда забывал — по неделе, по две ходил и радовался за свою семью, и казалось — нет на свете никого лучше его Ниночки ни по доброте, ни по красоте. А потом какое-нибудь неосторожное слово, а то и вообще, в кино увидит или в книге прочитает что-нибудь похожее, а порою и совсем непонятно откуда находило, — только начинал он вспоминать о Славке и о его отце по нескольку раз на день. Становился раздражительным, в каждом слове искал издевку над собой. Придет с работы и думает, думает, и жалость к себе все острее подступает. Выходило, что он хуже других. Кому-то можно побаловаться и бросить, а кому-то объедки подбирать. Он ведь тоже мог, но не стал, однако, пожалел, не захотел грех на душу брать, и что из этого вышло — остался в дураках, только и всего. Думал и молчал. День, два, три — копилась обида на душе, словно гной, а потом не выдерживал и устраивал допрос. Ненавидя себя, проклиная себя — требовал подробностей. Нина плакала и рассказывала, но ему казалось, что она не договаривает, он умолял ее выложить все, ничего не утаивая, и тогда он перестанет мучить и ее, и себя. Случалось это обязательно ночью и обязательно в постели, потому что и ночь, и постель были началом его страдания. А утром он просыпался с чувством вины и головной болью, но такая боль проходила к вечеру, и снова наступала тишина до следующего припадка, пока не начинало казаться, что Нина сказала не все. В один из таких припадков появилась вторая Нинка. Аптекарша Нинка, известная всему поселку. Ему особенно нравилось, что у них одинаковые имена, — в любом «задумчивом» состоянии можно было называть имя и не бояться, что ошибешься. За глаза он называл аптекаршу Шуркой, а всех ее поклонников — Шуриками. Эту манеру он перенял у Васьки, но в поселке так выражался только он. Аптекарша не любила его и пускала просто так, от скуки, впрочем, как и других. Высоченная, с длинным носатым лицом, неизвестно, чем она притягивала мужиков. Не считая броской одежды, красивыми у нее были только волосы: чернющие, густые и длинные. На работе она прятала их под колпак и разговаривала с посетителями с таким важным видом, что подумать о ней как о женщине было страшно. Зато дома она сбрасывала всю кучу на спину, и жуть брала от этой черноты. Он знал, что аптекарша пускает к себе и других, но ему и в голову не приходило ревновать ее.

— Мишенька, ты спишь?

— Нет, а что?

— Мне показалось, что уснул.

— Как Славка учится?

— Он так тебя ждал. Глупенький. Все «где папа», да «где папа» — ничего еще не понимает. А учится плохо.

«В папочку пошел», — чуть не ляпнул Михаил, но вовремя удержался. Нина почувствовала, как его тело сначала напряглось, а потом расслабилось.

— Ты что-то хотел сказать?

— Нет, ничего, — поспешно успокоил Михаил.

— Когда ты в ноябре прошлого года деньги прислал, я подумала, что и сам следом приедешь. Каждый день иду с работы и на окно смотрю, а сама еле удерживаюсь, чтобы не побежать. Дверь распахну — и никого, целый вечер корешок от перевода изучаю.

При упоминании о деньгах Михаил едва не свистнул.

Он никак не ожидал, что «потерянные или украденные» пятьсот рублей окажутся у Нины. Теперь он ясно вспомнил, как их не хотели принимать на почте у пьяного, а он плел, что от этого зависит жизнь человека. А тогда, утром, он выворачивал карманы и грешил на других. Васька уговаривал его успокоиться и подумать, где мог их потерять, уверяя, что свои не возьмут. А он только хрипел, что нигде не терял, и порывался устроить обыск, пока Васька не разозлился и не достал свои. Васька совал деньги в его карман и кричал, что из-за какого-то навоза нельзя плевать людям в душу. Михаил деньги не взял и сделал вид, что поверил в потерю, но продолжал подозревать всех, кроме Васьки.

Как бы его били, если бы узнали, что деньги ушли по почте.

— Я их целый месяц тратить боялась. Потом сразу два пальто купила, Славке и себе.

— Зря боялась, — Михаил протянул руку и достал из кармана пачку денег. — Держи! — И рассыпал их по одеялу.

— Много, — сказала Нина, не радуясь и не удивляясь.

— Не из Кисловодска привез, — обиделся Михаил и, собрав рассыпанные бумажки, положил их на стул. Мог бы и больше.

— Да по мне хоть вообще — копейки, только никуда не уезжай.

— Не нужно, Ниночка. — Ему показалось, что Нина собирается заплакать. — Теперь уже никуда не уеду, разве что вместе с вами.

Утром в комнату вбежал Славка, все такой же маленький и жидкий, как лозинка. Ничего не подозревая, мальчишка полез к матери.

— Славик… — Нина растерялась, не зная кого стесняться. Не замечая, как рука тянет одеяло к подбородку, она умоляюще смотрела то на сына, то на Михаила.

— Приехал, — неуверенно улыбнулся Славка. — Папка приехал.

Михаил притянул его к себе и неумело чмокнул в ухо. Ребенок затих под рукой.

— Ну ладно, сынок, иди одевайся, я сейчас приду. — А когда он ушел, шепнула: — Глупенький, ничего не понимает. Я так испугалась.

— Он что так мало вырос?

— Это тебе кажется, уже второклассник. — Она пошла собирать Славку в школу, потом вернулась. — Я сейчас на работу слетаю, отпрошусь. Я быстренько.

Она ушла, а Михаил все думал о Славке. Тощенький, ласковый; конечно, обижают и во дворе, и в классе. Силенок нет, злости нет — мамочкин сынок. Конечно, мамочкин, если нет папочки. В поселке считают, что ребенок его, и Славка в этом уверен. Так за чем же дело встало? Совсем не любуясь собой, спокойно и твердо он решил, что с Ниной нужно расписаться, а Славку усыновить.

С любовью и кропотливым старанием он наводил в квартире мужской порядок: подтягивал капающие краны, склеивал рассохшиеся стулья, ремонтировал розетки и выключатели, мастерил полочки — не спеша и смакуя. Когда в комнатах не осталось предмета, к которому можно приложить руки, Михаил перебрался в подвал, провел электричество, вытащил несколько десятков ведер земли и мусора и заменил прогнившие доски. Для банок с соленьями он сколотил удобные полки, а для картошки — вместительный ларь. Славка был превращен в самого незаменимого помощника. В конце ремонта мальчишка уже лихо пилил доски, орудовал рубанком и, не загибая, забивал гвозди. Вдвоем они выкопали картошку и перенесли в подвал, освободив Нину от неженской работы.

Михаил пополнел и стал походить на солидного семьянина. В движениях его появилась плавная степенность. Изредка, как бы глядя на себя со стороны, он удивленно качал головой и улыбался во весь рот, забывая про корявые зубы. Из дома выходил только по делам — никакого пива, никаких друзей. Один раз чуть было не столкнулся с аптекаршей, но не заюлил, не стал отворачиваться, а запросто поздоровался и пошел дальше.

Славка поджидал его около подъезда. Он шмыгал носом и тер красные, заплаканные глаза. Рядом пыхтел румяный крепышок, примерно таких же лет.

— Пап, а они дерутся.

— Кто он? — Михаил указал на мальчишку.

— Нет, я за Славку, — испугался румяный. — Технические лезут.

— Какие «технические»?

— С Технической улицы.

— Мы галку поймали, а они отняли ее.

— А зачем отдали?

— Они дерутся.

— Так нужно не ябедничать, а сдачи дать. Галка-то у них?

— Она улетела. — Славка не выдержал и заплакал.

— Ну ладно, пошли домой. Новую поймаем.

— Что с ним? — испугалась Нина.

— Да галку у них отняли сначала, а потом она улетела. Как же вы дрались, если ни одного синяка нет?

— А мы не дрались, это они хотели драться, а потом галку отняли.

— Это же хорошо, что галка улетела. Пусть себе на воле живет, — неуверенно сказала Нина.

— Ну вот, тоже мне мужики, называется, вас припугнули, и вы в слезы. А вместо того, чтобы сдачи дать, ябедничать побежали.

Славка заплакал снова. Михаил увидел, что Нина незаметно кивает ему головой на коридор, и вышел за ней.

— Не надо, Мишенька, с ним так. Ты как-нибудь по-другому. Он так обрадовался, что у него защитник появился. Мне он никогда ни на кого не жаловался. Он хороший, нежный такой.

— Дурочка ты, я же совсем о другом. Я ему добра хочу. Славка!

Мальчишка продолжал тереть глаза.

— Мать, стели одеяло на пол.

— Зачем?

— Стели, говорят.

На него как нашло. Он не знал, куда девать энергию. Стащил покрывало с кровати. Долго путался в пододеяльнике, то и дело оглядываясь на ничего не понимающих сына с матерью. Потом, когда «ковер» был готов, снял рубашку и, напрягая мускулы, встал в стойку.

— А ну подходи по очереди.

Славка засмеялся.

— Давай, давай, только ботинки сними. Я из тебя сделаю настоящего мужчину, чтобы вся Техническая улица перед тобой дрожала.

Славка разулся и ступил на одеяло. Михаил знал приемов пять и начал с простейшего. Поставил мальчишку на середину, чтобы тому было куда падать, и медленно пошел на него. Побледневший от волнения Славка с интересом ждал, заглядывая ему в лицо. Нина, скрестив руки на груди, стояла в дверях.

— Допустим, что я — это ты, а ты — это хулиган с Технической, теперь внимательно смотри, что нужно делать. Да ты не в лицо мне смотри, а на руки и ноги. Я подхожу к тебе. Наступаю на ногу… и толкаю в плечо, а можно и в подбородок.

Славка упал, но вскочил бодро.

— Не ушибся?

— Нет.

— Ну смотри еще раз. Приготовься, — Михаил повторил все движения сначала. — А теперь давай наоборот. Я буду хулиган, а ты будешь Славкой Козловым. Начали. Ну что же ты, нападай. Смелее.

Славка пошел, глядя на ноги. Михаил сделал страшное лицо.

— Ты не под ноги смотри, а в глаза. В глаза и смелее, пусть другие боятся. Наступай на ногу. Наступил. И резче… — он упал на одеяло и, зацепив Славкину ногу ступней, легонько нажал ему на колено другой ногой. — И ты упал, вот видишь! Это на будущее, чтобы знал. А теперь давай повторим. У тебя здорово получается.

— Поддался ты, я знаю.

— Зачем «поддался». Все чисто сработано. Ты только бей сильнее.

— Ты большой, у тебя и силы много.

— И ты такой будешь. Были бы кости, а мясо нарастет. Главное, нужно упорно тренироваться, а еще главнее — быть смелым. Понял?

— Понял.

— А что ты, сынок, понял? — спросила Нина.

— Кто будет смелым, у того мясо нарастет.

— Молодец, — засмеялся «тренер». — Ну давай, повторим пройденный материал и пойдем ужинать.

Все шло хорошо, только по утрам было неудобно отправлять Нину на работу, а самому оставаться за домохозяйку. Он добровольно взял на себя приготовление обеда в рабочие дни, не находя в этом ничего зазорного. Но не все же время крутиться у плиты — пора было подумать и о подходящем месте, поискать, поспрашивать, от хорошего механика никто не откажется.

Но Михаил все тянул, откладывал, оправдывая себя тем, что работой в артели заслужил право немного посачковать. После всех неприятностей, избитый и оскорбленный, он наконец дополз до тихого домашнего рая, и жалко было с ним расставаться. Нервишки все еще пошаливали, а «собачья» должность механика спокойной жизни не сулила.

Нина первая заговорила о работе. Она долго мялась, не зная, как подступиться и с чего начать, но Михаил сразу заметил ее нерешительность. Слишком часто она стала острить по поводу его хозяйственных забот. Прибежит с работы и скорее спрашивать, что он для нее сварил, то нянькой назовет, то кормилицей. Он понимал, куда гнет Нина, и, пока она собиралась начать разговор, в нем зрели и перезревали свои возражения.

Дождавшись, когда уснет Славка, Нина начала издалека, делая вид, что говорит просто так, вроде того что нужно о чем-то разговаривать, вот она и спрашивает, даже не спрашивает, а рассказывает сама:

— Миша, а ты знаешь, кто вместо тебя механиком работает?

— Не все ли равно.

— Говорят, Краснухин…

— Кто? — удивился Михаил. — Паршивенький слесаришка. Да он собственный велосипед собрать — дядю приглашает.

— Говорят.

— Механика нашли!

— А как же ты теперь?

Михаил видел, как замерла она в ожидании ответа, и специально не спешил, подыскивая, чем бы ей отомстить, чтобы не лезла не в свое дело.

— Понятия не имею. Деньги пока есть, куда мне торопиться.

— Ну, Миша, разве только деньги?

— В ноябре еще получу. Мне кое-что причитается. Может, пару штук, может, больше. Так что не беспокойся, на твоей шее сидеть не буду. — Последнее было явно лишнее, но его уже начинало заносить.

— Зачем так говорить. Да ну тебя, с тобой как с человеком, а ты…

— А что я?

— «Что я, что я!» Надо мной бабы смеются, содержантом тебя называют.

— Я содержант?!

— А ты иди к ним и объясни.

— Ты меня по бабам отправляешь. — Он попробовал обнять Нину, но она забилась к самой стенке, оставляя ему всю ширину кровати. — Нина, зачем скандалить?

Не дождавшись ответа, он тоже отвернулся. Так молча и лежали, притворялись, что спят.

Краснухин встретил его радушно. Вышел из-за стола и долго тряс руку.

— Сколько лет, сколько зим. А я-то слышу, что Козлов приехал, и думаю, чего не заходит. Рассказывай, как там на Севере.

— Я на Востоке был.

— А нам, нищете, везде Север, где большие деньги платят.

— Деньги заработать надо. За просто так их не платят.

— Ну, тебе ли жаловаться, ты же мастер на все руки и человек рискованный, а риск дело благородное, так я считаю.

— На работу вот пришел к тебе проситься. Возьмешь? Кем угодно пойду.

— Ты! Ко мне! Да брось шутить.

— Я серьезно.

— А трудовая при себе?

Михаил достал потрепанную и располневшую от вкладыша книжку.

— Поинтересоваться можно?

Вздыхая и морщась, Краснухин прочитал ее от начала до конца.

— Да, дела! Географический справочник. — Помолчал, подбрасывая книжку на ладони. — Дела, говорю, неважнецкие. Мы что, мы тебя знаем, а вот отдел кадров… Может, слесарем возьмут, но не пойдешь ведь ты слесарем?

— Пойду.

— Да брось ты, у тебя вся жизнь впереди. Тебе расти нужно. Ты же как-никак специалист.

— А ты, дерьмо, с чистой трудовой книжкой.

Михаил вышел на улицу и, срезая углы, направился в магазин.

…Поздно вечером с бутылкой шампанского в кармане он заявился к Шурке. Она молча встретила его и пошла ставить вино в холодильник, слегка покачивая головой, отчего волосы, закрывающие спину, струились, и казалось — вот-вот закипят, а что будет с ними дальше, невозможно и страшно представить.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она не оборачиваясь.

Михаил прошел в комнату и развалился в кресле. В квартире ничего не изменилось.

— Как съездил, как попутешествовал?

— Прекрасно.

— Что же вернулся?

— Тебя захотелось увидеть.

Она усмехнулась.

— Молодец, правильно сделал. Ну и как я?

— Все так же.

— Надеюсь, и ты не изменился.

Михаил никогда не задерживался у аптекарши до утра, а здесь как-то получилось, что оба уснули. Может, получилось, а может, и нет, он же все время помнил, что нужно идти домой, да мало ли что нужно. Она разбудила его в половине шестого и велела быстренько одеваться. Свежее осеннее утро выгнало остатки сна и вчерашней пьяной дури. Идти домой не хватало смелости. И вообще непонятно, откуда на Михаила навалилось тоскливое и паническое равнодушие. Самыми короткими переулками он выбрался из поселка и зашагал в сторону леса. Загребая ногами густую листву, он бродил между деревьями и пробовал доказать себе, что ничего особенного не случилось: собственно, кто такой Краснухин — пешка, которая ничего не решает, пусть себе пыжится и раздувает перышки, как индюк, стоит ли обращать внимание, а работа найдется, не сегодня, так завтра, того же Краснухина могут потеснить; к аптекарше сходил — эка новость, раньше, что ли, не ходил, или Нина не знала, давно знала — так молчала же прежде, и теперь промолчит, а поднимет волну — ему собраться только подпоясаться, дорога до вокзала проторенная, этим его не испугать. Михаил храбрился, но состояние тоскливой невесомости не отпускало его. Совсем бездумно он сломал несколько осиновых веточек с уцелевшей густо-красной листвой, сложил их в букет и резко тряхнул его — одна из веточек сразу облетела, но Михаил оставил и ее; потом нашел три крепких подосиновика и, выдернув их прямо с землей, засунул в карман. Но когда возвращался, выбросил у первых же домов сначала букет, а немного подумав, и грибы. Он знал, что дома никого не должно быть, но уже в подъезде засомневался, а вдруг? Однако обошлось. Он быстренько разделся, лег и сразу уснул.

Его разбудил взгляд. Михаил лежал лицом к стене и боялся повернуть голову. Он был уверен, что смотрят уже давно и видят, что он проснулся. Попробовал всхрапнуть, но не получилось, тогда он забормотал, и ему поверилось, что мычание вышло похожим на сонный бред. Рядышком, почти над самым ухом, раздавалось мальчишечье посапывание: чуть свистящий вдох и мягкий глухой выдох. А в стороне такой же размеренный ход будильника. Зачесался затылок. Михаил проклинал себя, но повернуть голову боялся. Вдох — выдох. Тик — так. Вдох — выдох. Тик — так. Минута, вторая, а может, все еще первая. По голове словно насекомые ползают…

Посапывание стало перемещаться, а потом и вовсе прекратилось, но он все еще боялся шевелиться. Лежал, вспоминая, где оставил одежду, на случай, если придется вскакивать и бежать из дома, пока не успели задать ни одного вопроса. Хлопнула дверь, и сразу перестал чесаться затылок.

Торопливо свернув за угол дома, он встретил Витьку Матюшова.

— Вот ты где попался, — облапил его старый знакомый. — Чего, поросенок, носа не кажешь? Как ты хоть себя чувствуешь?

— Неважно.

— Что так?

— Хотел на службу определиться, да Краснухин в трудовую полез. Жизни начал учить. Вы что, поприличней механика не могли найти?

— Да я там уже не работаю. Год, как в СМУ перевелся. Через три дня отпуск кончается. А ты куда?

— А может, в СМУ попробовать?

— Чего ты сейчас потащишься. Говорю же, через три дня выйду на работу и все улажу. Айда со мной, там ребята в «козла» стучат, а меня, как проигравшего, гонцом снарядили. И Генка там, помнишь Генку? Он, как и ты, фармакологией одно время увлекался.

— Теперь вспомнил.

Играли на высадку, а когда требовалось — посылали «козлов» принести чего-нибудь для бодрости духа.

Встретив старых знакомых и пропустив пару стаканов портвейна, Михаил отмяк, а через десяток партий ему казалось, что он никуда не уезжал из поселка, все было таким родным и привычным. Чтобы не докучали воспоминания о вчерашнем дне, он барабанил по столу, не жалея рук, и, войдя в раж, врезал на «рыбе» с такой силой, что костяшка, повернувшаяся при замахе ребром, пробила мякоть на подушечке под большим пальцем. Михаил увидел кровь и гордо понес ладонь по кругу. Игроки внимательно и восхищенно смотрели на ранку. Кровь жидкой струйкой стекала в пригоршню и расползалась по линиям на ладони. Появилась легкая пульсирующая боль, но она только радовала, прибавляя удару весомость. Чтобы унять кровотечение, он прижал рану к губам.

— Хлесткий ударчик, ничего не скажешь, — хвалили игроки.

— А вы как думали. Может, кто-нибудь повторит или слабо?

— Вытри, — сказал Витька Матюшов, — всю бороду устряпал, герой.

Михаил достал старательно отутюженный Ниной платок и вытер лицо.

— Все?

— Еще немного на скуле.

А над ранкой так и стоял красный бугорок, от которого сбегала в горсть тоненькая ниточка крови.

— Не сворачивается.

— Это потому, что водки много пьешь. Видишь, какая жиденькая она у тебя, — объяснил пенсионер Никитыч.

Михаил не посчитал нужным отвечать ему. Он с любовью посмотрел на ладонь и снова поднес ее ко рту.

— Подорожник нужен, — сказал Витька и пошел искать.

А гонец все не возвращался. Доминошники начали беспокоиться. Садиться за новую партию никто не хотел. Все поглядывали на дорогу.

— Как бы не заблудился ваш снабженец, — подзуживал Никитыч. — Вино нести помощников найти нетрудно.

Пенсионер волновался больше всех, хотя его денег у гонца не было. Он вообще никогда их не давал и участвовал в компании как «банкомет». Разливал он, конечно, мастерски, на любой заказ, даже по взносу умел разделить: дал шестьдесят копеек — получи на шестьдесят, дал восемьдесят пять — нальет на восемьдесят пять. Подгулявшие мужички порой специально бегали за ним, чтобы Никитыч продемонстрировал свое искусство, зачастую — на пари. Случалось и Михаилу угощать старика, но теперь широкая спина почетного «банкомета» раздражала его.

Пришел Витька Матюшов и вывалил на стол пригоршню пропыленных листьев.

— На, вместо подорожника… Может, и у тополя целебные свойства есть. — Потом, увидев унылые лица игроков, добавил: — Скучновато без бормотухи-то?

— Наверное, Генке пришлось в дежурный бежать.

— А может, встретил кого на обратной дороге, — не унимался Никитыч.

Михаил выбрал самый большой листок, слил на него остатки вина из стакана и прилепил к ранке. Края заплатки загнулись вверх. Он стал приглаживать их пальцами. Из-под листка выступила кровь.

— Не сворачивается. — Он и не хотел, чтобы сворачивалась, ревниво замечая, что ожидание Генки ослабило интерес к нему.

— Мне, наверное, премия полагается?

— За что? — привстал Никитыч.

— Даже две. Одну — как пострадавшему, а вторую — за классный удар.

— Ударчик действительно классный, — подтвердил Матюшов.

— Дурное дело — не хитрое.

— Нет, я считаю, что стакан заслужен в честном и беспощадном бою.

— Мое дело стариковское. Я свое отгулял. А вон и гонец.

Генка шел прямо на Михаила, и герой, сорвав ненужную заплатку, с гордостью протянул ему ладонь.

— Во, шестерочным на «рыбе» врезал — и до крови. Мужики премию присудили.

— Пацан у тебя сгорел!

— Какой пацан?

— Твой Славка.

— От чего сгорел, от водки?

— Дурак ты, Миша, на стройке соляркой облился и вспыхнул. Беги скорей.

— Врешь.

— Беги, говорят.

— Ладно, наливай.

Никитыч потянулся к бутылке, но Генка сам выдернул зубами пластмассовую пробку и круто опрокинул спасительницу. Его рука дрожала. Густой красный портвейн булькал и пенился. Вино текло по кулаку и капало на стол, но Генка все еще держал бутылку горлышком вниз.

— Добро льешь.

Генка резко повернулся к Никитычу, но сдержался.

Михаил отставил пустой стакан и снова спросил:

— Врешь?

— Беги, кому говорят.

Михаил пошел, медленно, еще надеясь, что его вернут, прислушиваясь к разговору за спиной.

— Может быть, ты пошутил, чтобы нам больше досталось? — спрашивал Никитыч.

— Старый ты человек, а то бы следовало… Наконец Михаил побежал.

Строили на краю поселка. Улица, поворот, еще один поворот. В боку сильно закололо, и пришлось перейти на шаг. Его никто не окликал, никто не останавливал, впрочем, с чего бы случайные встречные должны заговаривать с ним, но Михаила это встревожило: «Какие могут быть шутки с горючим и зачем пацану тащиться на стройку? Ведь ни одной книжки за, красотища кругом, а ему приспичило на стройку грязь собирать. И сторож хорош, пальнул бы в одного солью, чтобы другим неповадно было, так нет же, давит ухо в укромном уголке смену напролет и никакого дела до того, что шпана по стройке шастает. Горючке что, ее для того и гнали, чтобы она горела, а пацанов хлебом не корми — дай со спичками побаловаться…»

Страх подгонял, и было уже не до боли в боку. Здание стояло почти готовым, оставались только отделочные работы. Запинаясь за комья перепаханной колесами земли, Михаил обежал вокруг него, но не встретил ни души. Он заглянул в окно и позвал Славку, будто мальчишка мог прятаться. В неоштукатуренных стенах заметалось громкое эхо.

Рядом с подъездом стоял чан с холодным битумом.

Под ним серела кучка золы и головешек, сразу было видно, что горели дрова, а соляркой здесь и не пахло.

Этого оказалось достаточно. Как-то сразу пропал страх. Михаил успокоился. Даже на заполошного Генку не злился. Возвращался домой и прикидывал, что сейчас, под шумок, всего удобнее помириться с Ниной.

Дверь была распахнута. «Мало ли что — тепло же». Он осторожно прикрыл ее за собой и на цыпочках прокрался в комнату. Первое, что бросилось в глаза, кровать, которую Нина успела заправить после его поспешного бегства. «Значит, Генка что-нибудь напутал». Из ванной доносился шум льющейся воды. Посреди кухни стояла стиральная машина. Рядом с ней лежала куча белья. «Ну конечно, Генка баламут. Ношусь как угорелый, а она спокойненько стирает». Он приоткрыл дверь в ванную. Нины там не было. Вернулся в комнату, потом вышел на площадку. А по лестнице уже бежал, не всегда попадая на ступеньки и хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Откуда-то еще брались силы. Теперь надо было попасть в другой конец поселка. И как назло, ни одной машины, не до попутной уж, он бы и встречную заворотил, встал бы посреди дороги и шагу бы не отступил — пусть давят или останавливаются, но ни легковой, ни грузовой, ни самосвала, хоть бы велосипедишко плохонький забыли у подъезда, он бы и на двух колесах долетел.

Тяжело дыша и озираясь, он остановился в больничном коридоре, не зная, где искать своих. В обе стороны уходили белые стены и двери — все одинаково белые. Белизна и тишина отдавали холодом. Михаил не выдержал и крикнул. Из комнаты напротив выбежала сестра.

— Где Славка?

Сестра испуганно посмотрела на него и засеменила по коридору. Михаил догнал ее и схватил за плечо.

— Славка где?

Она осторожно высвободилась.

— Сейчас, сейчас мать позову. Подождите, она сейчас.

Михаил пошел следом. Сестра остановилась.

— Туда нельзя. Вы подождите, пожалуйста. — И убежала.

Смягченные тапочками шаги быстро затихли. Снова белые стены, тишина, холод. Михаил стоял и ждал. Теперь уже идти за сестрой или звать кого-нибудь еще не хватало смелости.

Девушка возвратилась одна.

— Сейчас придет. — Бочком, почти прижимаясь к стене, она юркнула мимо, а возле своей комнаты успокаивающе добавила: — Она молодец.

В глубине коридора появилась женщина в белом халате. Михаил решил, что это врач и ему наконец-то все объяснят. Он оглянулся на сестру — та стояла у приоткрытой двери и не уходила. Один на один разговор получается всегда откровеннее. Сестра могла помешать. Михаил хотел прогнать ее, но женщина в халате уже подошла. И он узнал Нину.

— Зачем пришел?

— Как зачем? Славка же?

Бледная, осунувшаяся, она казалась просто усталой, словно после ночной смены.

— Что с ним? Что для него нужно?

— От тебя ничего.

— Может, пересадку кожи или переливание крови, так у меня ее море, первая группа, она для всех пригодна. — Он что есть силы надавил на ладонь возле недавней ранки. — Вот видишь, у меня ее море.

— Вино это, Миша.

Нина хотела уйти, но он загородил дорогу.

— Ну скажи, чем я могу помочь, я все для него сделаю, в доску расшибусь.

— Ты уже сделал, драться научил.

— Где он?

— Не кричи, там.

Нина повела головой, и Михаил понял, что она показывает на потолок. Но зачем ей показывать туда? Второго этажа в больнице нет. Там только небо.

— Что ты тянешь кота за хвост, где он?

Лицо у Нины вдруг покраснело, сморщилось, и она тоже закричала:

— Уходи! Сколько раз можно повторять! Ведь ты же…

Она не договорила и побежала — и уже скрылась, не то за поворотом коридора, не то за одной из дверей, а Михаил все еще собирался догонять ее.

— Бедный мальчик, как его знобило, все тельце тряслось. Отец, называется, постыдились бы, на всю больницу разит, — добавила сестра.

— Уйди! — Михаил замахнулся локтем, но не затем, чтобы ударить, просто ему нужно было на кого-то замахнуться.

— Милицию вызвать?

— Вызывай, хоть роту вызывай.

Сестра ничего не сказала и ушла в свою комнату.

Милиции он не боялся. Ему даже хотелось, чтобы за ним приехали. Он подождал, когда сестра запаникует в телефон. Но было тихо. Тогда он постучался и крикнул:

— Ну, где же твоя милиция, долго я буду ждать? Сестра вышла, и Михаил увидел красную розу на кармане ее халата, старательно вышитые красные лепестки, очень красные. Раньше он их не замечал.

— Вы еще не ушли?

— Ты что, за пацана меня держишь? Я тебе сказал, вызывай, а там видно будет.

— Идите же, сами видели, какая она сейчас.

В голосе ее не было ничего, кроме жалости. Михаилу стало стыдно. Он послушно вышел и поплелся по улице, бормоча под нос:

— Драться научил, вот он и осмелел, а дружкам не понравилось — был теленочком, да вдруг набычился, кому же понравится, ясно, что по рогам надо. Вот и толкнули в огонь, а кто виноват — конечно, папочка так называемый. Раньше-то терпел, наверное, когда шпыняли, а теперь разве можно, папочка объявился, защитник, да еще и драться научил…

Через полчаса закрывался магазин, а деньги лежали дома, но идти туда было страшно — можно нарваться на соседей или подруг Нины, начнутся упреки, проклятия — и никакого понимания, никакой жалости к нему. А хотелось, чтобы поняли и пожалели. Но идти за этим было не к кому. Разве что к аптекарше.

— Они меня выгнали, — пожаловался он еще в прихожей.

— А я здесь при чем?

— Молчи, все вы ни при чем! — моментально вскипел он. — Один я виноват.

— Не пойму: или ты перебрал, или, наоборот, до кондиции не хватает.

— Дура, не поймет она, понимальщица выискалась. Что за привычка соваться, куда не просят.

— Я ведь и выставить могу.

— Ладно, дай лучше выпить.

— Нет у меня.

— Найдешь.

Она нервно заходила по комнате. Полы ее халата разлетались от резких движений и обнажали ноги. Михаил презрительно хмыкнул и опустил голову, чтобы Шурка видела, как ему все безразлично. Он даже глаза прикрыл и сидел, покачиваясь в такт своему дыханию, пока о столешницу не стукнула склянка со спиртом. Он поднял голову. Аптекарша молча прошла к окну и скрылась за шторой.

— А закусить?

— Не в ресторане, обойдешься.

Голос был глухой, словно шел с другой стороны окна, откуда-то издалека.

— Ты чего спряталась?

Штора не шевелилась. Плотная ткань полностью скрывала человека.

— Не прячься! У меня Славка сгорел, ты понимаешь?

Она не отозвалась.

— И все из-за меня. Если бы не приехал, все шло бы нормально, не попал бы он ни в какую солярку, а попал бы — не нашлось бы рядом огня. Ведь лазил же он раньше по стройкам, и все обходилось. А тут не успел вернуться — и на тебе, все сразу: и огонь, и солярка, и пацан. Подлая жизнь, вот как закрутила, чтобы меня извести — мальчишку не пожалела. Знала, с какой стороны ударить. Ох как знала!

Аптекарша резко повернулась и запуталась в шторе. С грохотом упала гардина. Волоча по полу дорогой материал, женщина подошла к Михаилу, с шумом выдыхая воздух, словно сделала не пять шагов, а махом влетела на пятый этаж. Михаил смотрел на нее снизу вверх и ждал, когда его ударят. И он не собирался защищаться.

— И ты пришел ко мне?

— Они меня прогнали. Я был в больнице. Я и на стройку бегал. А они меня прогнали.

— И он заявился ко мне.

Она опустилась в кресло.

— Ну что ты на меня уставилась. — Михаил видел, что она не смотрит на него, но все равно кричал. Что уставилась? Наслаждаешься тем, что есть люди хуже тебя?

Она не ответила.

— Что я вам такого сделал? За что? Работаю в артели сезон, а получаю за половину, женюсь на женщине, которая меня обманула, делаю для нее все, что могу, и она прогоняет, прихожу, когда трудно к тебе, и ты гонишь. Ну почему так, что я вам сделал?

— Наверное, ничего. Тебе же дела до других нет. Пока не прижмет. — Она подошла к серванту, достала рюмку и налила себе и ему. — Давай выпьем, и все. Иди к ним.

— Нина.

— Шурка я, Шурка. С Ниной тебе еще разбираться придется.

Рука с рюмкой зависла над столом, и Михаил решил, что аптекарша собирается чокнуться с ним. Ему стало страшно. Сначала противно, а потом страшно. Не отрываясь, он смотрел на нос аптекарши. Он казался уже не просто длинным, а костлявым и огромным, еще немного, и она клюнет его этим страшным носом.

— Уходи! — закричал Михаил.

— Я?! Спятил, Мишенька…

— Да, да, — усмехнулся он, понимая, каким сумасшедшим было его требование. — Я к тебе больше не приду, никогда.

— Слава богу! И спирт можешь с собой прихватить, только быстрее.

— Сейчас, сейчас, — заторопился он, вдруг догадавшись, что Шурке тоже тяжело.

Больница была заперта. Михаил постучал казанками пальцев по стеклу. Очень долго никто не отзывался. Он забарабанил еще сильнее. В коридоре появилась сестра.

— Опять вы?

— Позови жену.

— Нет ее. Ночь уже.

Михаил не поверил и хотел протиснуться в дверь, но сестра успела захлопнуть ее.

— Открой на минуточку. Да постой же, не уходи.

Сестра не остановилась. Какое-то время он еще надеялся, что Нина выйдет. Но ждать ему быстро надоело. В сердцах он саданул пяткой, так, что зазвенели дверные стекла, и пошел домой.

Нина в квартире не появлялась. Дверь была по-прежнему — настежь. В ванной продолжала шуметь вода. Михаил закрыл кран и прошел на кухню. Пробка у склянки была неплотной, и от промокшего кармана пахло спиртом. Он посмотрел на ворох белья на полу, и ему захотелось перестирать его до прихода Нины, но он, механик, не умел пользоваться стиральной машиной. Чтобы хоть чем-то заняться, Михаил собрал белье и перенес его в ванну. Но этого оказалось мало. Тишина бесила его. Тогда он открыл воду и слушал, как она льется. И вроде успокоился. Теперь можно было представить, что Нина полощет в ванной белье, он жарит картошку, и у них все хорошо.

Но ванна быстро переполнилась, и Михаилу пришлось браться за тряпку и собирать воду с пола.

Он проснулся за столом. В окно светило яркое солнце. Увидев в углу еще не просохшую тряпку, Михаил все вспомнил, весь вчерашний день.

Надеяться оставалось только на то, что спьяну кого-то недопонял и сам все запутал. Страшно болела голова, словно тяжеленные шары с острыми шипами перекатывались в ней. В стакане оставался не выпитый ночью спирт, морщась и втягивая живот, в предчувствии чего-то страшного, Михаил проглотил тепленькую жидкость. В стакане оказалась вода. Он торопливо плеснул из склянки, с ужасом думая, что и в ней то же самое. Но на этот раз был спирт. Неуверенно ступая, он обошел квартиру. Кровати остались несмятыми. Будильник стоял, стрелки показывали пять часов. Он уже собрался на улицу, но присел за стол и не заметил, как снова заснул.

Но проспал он мало — не больше часа. Голова болела еще сильнее. Во рту пересохло, и язык еле умещался в нем. А в склянке ничего не оставалось.

Чтобы не показываться в людном центральном магазине, Михаил отправился в дежурный, на окраину поселка. На пути к нему стояла школа. Там Михаилу и пришло в голову поговорить с дружками Славки, они-то наверняка знали все.

Перемену Михаил ждал недолго. Но когда после звонка на школьный двор высыпала галдящая орава, он растерялся. Трудно было кого-то отыскать в этом муравейнике. Он так бы и ушел ни с чем, если бы двое мальчишек не вздумали от него прятаться, бочком-бочком они пробирались к школе. Михаил сразу узнал румяного крепыша из соседнего дома.

Догнал он их уже на крыльце.

— Вы были вчера на стройке?

Оба захныкали.

— Говорите, были?

Извиваясь, мальчишки рвались из рук.

— Кто его толкнул в огонь?

— Никто не толкал, — верещал крепышок.

— Прекратите! Что вы делаете?

Михаил оглянулся и увидел учителя. От неожиданного окрика он разжал пальцы. Мальчишки полетели на землю, но тут же подхватились и кинулись в разные стороны. Учитель шел прямо на него. И тогда Михаил побежал, так же трусливо, как эти мальчишки.

Если с утра он еще верил, что сумеет выбраться в больницу и разыскать Нину, то после этого бегства у него оставалось единственное желание — как можно быстрее набрать водки, а потом запереться дома и никого не видеть.

А день все не кончался. Снова появилось чудовище с головой гусеницы и телом ящерицы. Оно выползало из-за камней и разглядывало его, пока он не засыпал. А просыпался он оттого, что эта поганая тварь щекотала его своей мохнатой мордой. Он вздрагивал, плевался и кричал. Звал Нину.

Один раз в полусне он слышал, как заходили в квартиру, но он затаился, и к нему никто не подошел. А может, никого и не было.

Потом он вдруг догадался, что его обманули. Ведь сестра вспоминала, как Славика знобило, но почему его должно знобить, если он обгорел? Просто Нинка решила попугать его, чтобы он впредь никуда не уходил. А он и поверил. Но теперь-то он не такой дурак. Разве может сгореть здоровый человек, пусть даже мальчишка? Эка невидаль — солярка. Всегда успеешь погасить огонь. Надо упасть в траву и кататься по ней. Или еще лучше — сбросить одежду и затоптать пламя. А не затопчешь — и черт с ней. Он же заработал в артели кучу денег. Пусть горит одежда.

С коробком спичек, зажатом в кулаке, хорошо знакомой дорогой он прибежал к гаражу и остановился возле бадьи с грязным бензином для мытья рук.

«Сбросить одежду и затоптать ее. А не затопчешь и бог с ней. Пусть горит одежда…»

Михаилу показалось, что он просто спал, а теперь вот его разбудили голоса и он лежит с закрытыми глазами и слушает.

— Глупая ты.

— Ничего вы, теть Зин, не понимаете, только сильная личность может совершить такой поступок.

— Молодая ты еще, вот и видишь личность в каждом дураке, чем дурнее, тем личность больше. Нинке-то каково.

— Нет, теть Зин…

— Конечно, герой. По пьянке они — все герои.

Голоса куда-то уплыли. А когда Михаил снова пришел в сознание, он увидел молоденькую сестру с розой, вышитой на кармане халата.

— Нина, — позвал он.

— Молчите, молчите, — забеспокоилась сестра, — придет она. Все будет хорошо.

Глаза у Михаила закрылись. Сестра замолчала. Но перед тем как снова потерять сознание, он услышал, что сестра плачет.

Дальнегорск, 1979

Content

Сергей Кузнечихин
БЛЮСТИТЕЛЬ
(рассказы, повесть)

В разгар бабьего лета

Единственный поцелуй

Начало оседлой жизни

Влюбленный в Лидию

Рыбачка Тоня

В личном зачете

Смотрины

Очевидец

Блюститель

Среднее утро

Дунькина радость

Бирюзовый костюм дочери

Капризы памяти

Конец цитаты

НОЛЬ ПЯТЬ Повесть