Дуглас Кеннеди

Жар предательства

© Douglas Kennedy 2015 This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency

© Новоселецкая И. П., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

И это тоже посвящается Кристине

Ставь парус, мрачная команда;

Пускай кренится окоем;

Мы знаем зло; в нас проку нет,

В умах разлад, и в душах тленье,

И жизней храм пошел на слом —

Но в яде сыщем исцеленье.

Луис Макнис (из стихотворения «Таласса»)[1]

Глава 1

Забрезжил рассвет. И я уже не могла сообразить, где нахожусь.

За окном – небо, купол проступающей голубизны. По краям внешний мир пока еще не обрел ясных очертаний. Я попыталась сориентироваться в пространстве, определить точное географическое положение того места, где я нахожусь. Понемногу прихожу в себя. Что-то вспоминается, несколько важнейших фактов.

А именно:

Я в самолете. В самолете, который всю ночь летел над Атлантикой. Самолет направляется в угловую часть Северной Африки, в страну, которая на карте напоминает кипу[2] на макушке континента. Судя по информации, высвечивающейся на экране в спинке кресла передо мной, до нашего пункта назначения оставалось семьдесят три минуты, восемьсот сорок два километра (я ведь летела в зону метрических единиц). В это путешествие я отправилась не по собственной инициативе. Скорее поддалась на уговоры человека – рослого мужчины (метр девяносто три), чье крупное тело было втиснуто в узкое кресло рядом с моим, зажатым между двумя соседними сиденьями. Это был не самолет, а настоящий кошмар: ноги не вытянуть, лишний раз не повернуться, ни одного свободного места, шесть – никак не меньше – орущих младенцев, муж с женой, которые постоянно пререкались на арабском, отвратительная вентиляция, система кондиционирования еще хуже, пластмассовая еда на ужин, очередь в туалет – на целый час, смрад потных тел, распространявшийся ночью по салону, который больше был похож на свинарник. Слава богу, что я заставила Пола взять с собой «зопиклон», от которого клонит в сон даже в самых невыносимых условиях. Стараясь не думать о вреде лекарственных препаратов, я попросила у Пола таблетку снотворного и на три часа забыла о неудобствах нашего душного высотного карцера.

Пол. Мой муж. Мы поженились относительно недавно – всего три года назад. Скажу честно: мы любим друг друга. Любим страстно. И часто говорим себе, как же нам необычайно повезло, что пути наши пересеклись. И я искренне в это верю, ведь Пол был предназначен мне самой судьбой. Верю так же, как в тот день, когда мы официально оформили наши отношения, поклявшись быть вместе до самой смерти, и я мысленно убеждала себя, что сумею отучить Пола от некоторых его пагубных привычек, что со временем ситуация улучшится, стабилизируется. Тем более что теперь мы пытаемся завести ребенка.

Пол вдруг ни с того ни с сего стал бормотать во сне, все громче и громче. Когда наш сосед – пожилой мужчина, спавший в очках с затемненными стеклами, – зашевелился, потревоженный его возбужденной бессвязной болтовней, я тронула мужа за руку, пытаясь вывести его из кошмарного забытья. Он продолжал беспокойно вскрикивать и наконец, резко открыв глаза, ошалело уставился на меня, будто видел впервые в жизни.

– Что… где… я не…?

Ошеломление в его лице внезапно сменилось детской растерянностью.

– Я заблудился? – спросил Пол.

– Вряд ли, – ответила я, беря мужа за руку. – Тебе просто приснился страшный сон.

– Где мы?

– В самолете.

– А куда летим?

– В Касабланку.

Это известие, казалось, его удивило.

– А зачем мы туда летим, Робин?

Я поцеловала его в губы. И предположила:

– Наверное, за приключениями?

Глава 2

Судьба вплетена в мелодию случайностей. Нечаянная встреча, импульсивное решение… и вдруг судьба начинает двигаться по собственной траектории, довольно интересной. Именно судьба привела нас в Касабланку.

Уже светилась табличка «Пристегните ремни». Все столики были убраны. Спинки кресел приведены в вертикальное положение. От перепадов давления у многих пассажиров закладывало уши, в салоне тут и там плакали дети. Две мамаши – с укутанными в чадры лицами – тщетно пытались успокоить своих малышей. Один из них, таращась на спрятанное под материей лицо, кричал лишь сильнее. Представьте, что вы, оказавшись среди незнакомых людей, в непривычной обстановке, не видите лица матери. Дома она вся на виду, но за его стенами в прорези платка можно разглядеть лишь глаза и еще под тканью – контур губ. Разве для маленького ребенка, который внезапно проснулся от боли в ушах, вызванной перепадом давления в самолете, это не повод, чтобы зайтись криком?

– Милые крошки, – прошептал Пол, закатывая глаза.

Я обхватила его ладонь своей, сказав:

– Скоро уже приземлимся.

Как бы я хотела, чтобы рядом с нами сидела наша собственная «милая крошка».

Пол вдруг обнял меня и спросил:

– Ты все еще любишь меня?

Я крепче стиснула его руку, зная, что он жаждет подтверждения.

– Конечно.

Три года назад, когда он впервые вошел в мой кабинет, я тотчас же поняла, что это любовь. Coup de foudre[3]. Так, кажется, говорят французы? Мгновенно охватывающее ошеломляющее ощущение, что ты встретил настоящую любовь – человека, который изменит всю твою линию жизни, потому что тебе известно…

Что конкретно?

Неужели это от любви меня буквально закачало? В тот момент я так и думала.

Позвольте объяснить еще раз. Со всей правдивостью.

В Пола Лейена я влюбилась с первого взгляда. Позже он признался мне, что, к своему удивлению, тоже почувствовал, что его «raison d'être[4] наполнился новым содержанием», едва он ступил в мой кабинет.

В этой фразе – весь Пол. Он любил приукрасить свою речь, что меня до сих пор умиляло, если он, конечно, не перегибал палку. Своим образным языком он словно восполнял отсутствие замысловатости в скупых, строго выверенных линейных рисунках, которые некогда прославили его как художника. Этот его талант, которому с недавних пор мешает реализоваться неверие Пола в собственные силы, не устает меня поражать.

В общем, Пол тоже влюбился с первого взгляда в меня – в женщину, к которой его направили, чтобы я помогла ему устранить беспорядок в его финансовых делах.

Совершенно верно, я – бухгалтер. Счетовод. Человек, выступающий посредником между вами и нашими друзьями из налогового управления.

Обычно считается, что бухгалтеры, как и стоматологи, в душе ненавидят свою профессию. Но я знаю немало бухгалтеров наивысшей квалификации, и большинство из них – от рядовых счетоводов до птиц высокого полета, ворочающих финансами корпораций, – обожают свою работу.

Мне моя профессия определенно нравится. А ведь я ступила на бухгалтерско-налоговую стезю, когда мне было «за тридцать». Ни от одного ребенка не услышишь: «Хочу стать бухгалтером». Это все равно что мчаться, нестись по большой дороге – и вдруг свернуть на колею, которая кажется заезженной и скучной. Но потом, к своему удивлению, обнаруживаешь, что в ней есть своя загадочная притягательность, свое уникальное восприятие человеческих судеб. Деньги – это та линия разлома, на которой мы выписываем пируэты. Покажите мне сумму совокупного дохода человека, и я составлю целостную картину его бесконечных сложностей: его желаний и устремлений, его демонов и страхов.

– Вот вы просматриваете мою финансовую отчетность. Что эти цифры говорят вам обо мне? – спросил Пол.

Прямо в лоб. Причем флиртующим тоном. Хотя в ту пору, когда был задан этот вопрос, он считался пока еще потенциальным клиентом, у которого в бухгалтерских книгах сплошная неразбериха. Проблемы с налоговой инспекцией у Пола были серьезные, но решаемые. С жалованья, что он получал в университете штата, подоходный налог удерживался сразу. Сложнее обстояло дело с доходами от продажи его рисунков, которые у него зачастую покупали за наличные, а ему ни разу и в голову не пришло заплатить с них налог. Общая прибыль от продажи произведений искусств была относительно скромная – около 15 000 долларов в год, – но за десятилетний период сумма облагаемого налогом дохода скопилась значительная, что, разумеется, заметил некий ушлый налоговый инспектор, потребовавший, чтобы Пол задекларировал ее и погасил задолженность. Аудиторская служба провела проверку финансовой отчетности Пола, и бухгалтер маленькой местной фирмы, услугами которой он пользовался последние десять лет, в страхе умыл руки, едва на горизонте появились представители налогового управления. Он посоветовал своему клиенту обратиться к специалисту, имеющему опыт переговоров с налоговиками. И порекомендовал меня.

Однако проблемы Пола не ограничивались только сокрытием доходов. Он не умел вести учет текущих расходов, отчего ему вечно не хватало «живых» денег. Его главным пороком была страсть к хорошему вину и книгам. В глубине души я восхищалась людьми со столь легкомысленным подходом к жизни: имея квартальную задолженность перед компанией по электроснабжению, он преспокойно мог выложить 185 долларов за бутылку «Помероля» 1989 года. Для работы над своими гравюрами он выбирал самые лучшие угольные и графитовые карандаши французского производства, а на одни только эти принадлежности в год уходило шесть тысяч долларов. Во время отпуска, отдыхая на юге Франции, Пол жил в гостевом домике одного своего друга, близ средневековой деревушки Эз, и это ничего ему не стоило. Зато, потакая своим гастрономическим пристрастиям, он с легкостью потратил десять тысяч на питание.

В общем, при первом знакомстве Пол произвел на меня впечатление человека, которому – в отличие от всех нас – благополучно удается избегать серости будничного существования. А я всегда мечтала полюбить художника.

Нас часто влечет то, что отличается от нашей собственной природы.

Возможно, Пол – худой, как палка, художник под два метра ростом, с длинными седыми волосами, в черном кожаном пиджаке и черных джинсах, в черной куртке с капюшоном и высоких кроссовках фирмы «Конверс»[5] – олицетворял для меня возможность перемен, избавления от рутины, в которую превратилась моя жизнь.

В ходе нашей первой деловой встречи Пол в шутку сравнил состояние своих финансовых дел с одной из картин Джексона Поллока[6], добавив, что он – живое воплощение французского слова «bordélique». После встречи я посмотрела его перевод в словаре и выяснила, что оно означает «бардак», «беспорядок». А еще меня подкупило то, как Пол извинялся за свои «финансовые нелепицы» и говорил, что ему нужен человек, который приструнил бы его и «сделал из него нормально функционирующего взрослого».

– Цифры выявят всю вашу подноготную, – ответила я тогда.

И цифры сообщили мне, что у Пола Лейена большой долг, который постоянно растет. Я была с ним откровенна.

– Вы любите жить на широкую ногу. А ситуация такова: ваш доход, который вы получаете, работая в университете штата, составляет – после выплаты всех федеральных и региональных налогов – около пятидесяти тысяч в год. Свой дом вы закладывали дважды. Если налоговое управление настоит на своем, вам выставят счет в размере шестидесяти тысяч плюс штрафы. И поскольку накоплений у вас фактически нет…

– То есть, по вашим словам, положение мое катастрофическое.

Пол произнес это с улыбкой, с жизнерадостностью озорника, который признает свое безрассудство и потребность нарываться на неприятности. Эта улыбка была мне хорошо знакома. Точно так улыбался мой отец, в котором сочетались обаяние, остроумие и абсолютная неспособность обеспечивать оплату своих счетов. Он по натуре был предприниматель, прожектер, который вечно порхал с одного места работы на другое, пытаясь претворить в жизнь свой очередной план быстрого обогащения. В моем отрочестве по его милости мы с мамой пять раз переезжали из города в город, потому что отец находился в постоянном поиске очередной руководящей должности, очередного «хлебного места», которое наконец-то обеспечит нам «сладкую жизнь» (его любимое выражение). Но колесо фортуны не поворачивалось в его сторону, манна небесная на него не сыпалась. В каждом новом местечке, куда мы переезжали, мама находила работу медсестры по уходу за больными престарелого возраста, так что немощь и дряхлость были ее вечными спутниками. Она грозилась бросить отца каждый раз, когда он снова терпел неудачу и нес финансовые потери, что заставляло нас перебираться в другой город, где нам опять приходилось снимать новое жилье и мне – идти в новую школу. Но чувство непреходящей неопределенности уравновешивала уверенность в том, что отец меня любит, а я сама его просто обожаю. Скупостью он не отличался, и, если у него водились деньги, он неизменно баловал меня и маму. Бог свидетель, абсурдный оптимизм отца мне импонировал больше, чем не столь радужное мировосприятие матери, хотя я понимала, что ее прагматизм куда как реалистичнее. Когда отец скоропостижно скончался от сердечного приступа – я тогда только-только, еще недели не прошло, начала учебу в Университете штата Миннесоты, – я была раздавлена горем. Мама, сообщая мне печальное известие по телефону, свою боль скрывала за суровым спокойствием.

– Он оставил завещание. Тебе достались его часы «Ролекс» – единственная вещь, которую он не заложил, наряду с обручальным кольцом. Но не надо по нему горевать. Никто – ни ты, ни я – не смог бы спасти твоего отца от самого себя.

Но я все равно плакала – и в ту первую ночь, и в последующие. После смерти отца мы с мамой стали отдаляться друг от друга. Несмотря на то что именно она всегда оплачивала счета и каким-то чудом обеспечивала нам крышу над головой (и не раз), особой любви по отношению к себе с ее стороны я никогда не чувствовала. Я по-прежнему проводила с ней большую часть каникул, потом отпуска, обязательно раз в неделю звонила ей – в общем, справно исполняла свой дочерний долг. И взяла на вооружение ее строгие принципы в том, что касалось финансовой стабильности – не сори деньгами, откладывай на черный день, – хотя руководствовалась ими в своем собственном ключе. Но когда, несколько лет назад, я начала встречаться с Полом и в один прекрасный день познакомила его с мамой, она, оставшись со мной наедине, с присущей ей прямотой заявила:

– Наконец-то ты выходишь замуж за своего отца.

– Ты несправедлива, – сказала я. У меня аж голова закружилась от ее оскорбительного замечания, словно она залепила мне пощечину.

– Правда всегда несправедлива. И если мои слова заставляют тебя думать, что я, как обычно, бессердечна, пусть будет так. Не пойми меня неправильно – дело не в том, что Пол, на мой взгляд, не обаятелен. Напротив, он – само обаяние. Для мужчины, который на восемнадцать лет старше тебя, он находится в неплохой форме, хоть и одевается как хиппи, как будто только что из Вудстока[7]. И все же он не лишен привлекательности. И ты, конечно, страдала от одиночества, с тех пор как от тебя ушел Дональд.

Дональд был моим первым мужем – и конец нашему трехгодичному браку положила я, о чем маме было хорошо известно.

– Это я ушла от Дональда, – возразила я, слыша себя будто со стороны.

– Потому что он не оставил тебе выбора. И тебя это убило. А теперь ты связалась с человеком, который гораздо старше тебя и такой же безответственный, как твой отец, и…

– Пол вовсе не такой безответственный, как ты думаешь.

– Время покажет.

Мама. Она умерла год назад – у нее внезапно случился инсульт, и она скоропостижно скончалась в возрасте семидесяти одного года.

В салоне ощущалась турбулентность. Я посмотрела в иллюминатор. Самолет пытался прорваться сквозь облака и, немного покачиваясь, шел на посадку. В какой-то момент, при особенно опасном крене, наш сосед, сидевший у прохода, зажмурился.

– Думаешь, пилот знает, что делает? – шепотом спросил у меня Пол.

– У него наверняка есть жена и дети, которых он хотел бы увидеть.

– Или нет.

Мы вошли в зону грозового фронта, и следующие пять минут наш самолет был подобен боксеру-профессионалу, вступившему в неравный бой с более сильным противником: его подбрасывало и трясло от сыплющихся со всех сторон ударов воздушных потоков. Дети завопили громче. Несколько женщин с закрытыми лицами принялись причитать. Наш сосед по-прежнему сидел зажмурившись, шевеля губами в беззвучной молитве.

– Представь, что сейчас все кончится, – сказал Пол. – О чем бы ты думала?

– Мертвые не думают.

– Но, скажем, за мгновение до смерти. О чем бы ты подумала в последний момент?

– Твои вопросы призваны отвлечь меня от мысли, что наш самолет может разбиться? – сыронизировала я.

Пол рассмеялся, но в следующую секунду смех застыл на его губах, потому что самолет сильно тряхнуло и он резко устремился вниз, как при свободном падении. Я так крепко вцепилась в подлокотники кресла, что, казалось, костяшки пальцев вот-вот проткнут кожу. Я сидела, плотно стиснув веки, пока внезапно болтанка не прекратилась и в салоне не стих ор: мы продрались через вихревые потоки. А спустя несколько секунд под нами побежала взлетно-посадочная полоса.

Я открыла глаза. Пол, с побелевшим, как мел, лицом, все еще сжимал подлокотники кресла. Мы взялись за руки, и мой муж произнес:

– Вот мне интересно… а не ошибка ли все это?

Глава 3

Иммиграционный зал в Касабланке. Упорядоченный хаос. Сотни новоприбывших выстроились в две очереди: в одной – марокканцы, во второй – все остальное человечество. Казалось, здесь представлены все исторические эпохи – от Средневековья до нашего современного компьютерного мира, опутанного паутиной киберпространства. Всюду одетые с иголочки бизнесмены и женщины, как минимум половина из них – в итальянских костюмах, с черными айфонами – из Северной Африки. Есть и туристы, путешествующие дикарями, – все молодые, двадцати с чем-то лет, неопрятные и как будто в прострации, пялятся на костюмы с насмешливым недоумением на лицах. Прямо передо мной – сухопарый мужчина в пыльном коричневом костюме, с почерневшими от курения зубами; в правой руке у него проездной документ, выданный в Мавритании.

– В Мавритании какая столица? – спросила я Пола.

– Нуакшот, – ответил он без заминки.

– Вот это эрудиция! – восхитилась я.

– Эта очередь – сущее безумие. Тридцать три года назад, когда я последний раз был здесь, компьютеры не проверяли – тогда еще мир не охватила паранойя.

– Дзен, дзен, дзен, – произнесла я, поглаживая мужа по лицу.

– Мы в аэропорту Касабланки, а не в буддистском убежище.

Я рассмеялась. Но Пол все переступал с ноги на ногу, вытанцовывая на месте фугу нетерпения и беспокойства.

– Давай вернемся домой, – внезапно заявил он.

– Шутишь?

– Нет.

Молчание. Я напряглась всем телом. Спросила:

– И как ты себе это представляешь?

– Сядем на ближайший рейс.

– Ты это не серьезно.

– Отнюдь. Зря мы сюда прилетели.

– Это ты из-за очереди?

– Интуиция подсказывает. Велит, чтобы мы вернулись домой.

– Хотя раньше твоя интуиция велела тебе лететь сюда?

– Ты на меня злишься.

– Хочешь вернуться домой, давай вернемся.

– Если вернемся, ты будешь считать меня неудачником.

– Я никогда не считала тебя неудачником, любимый.

– Я же понимаю, что я для тебя обуза.

Обуза. Именно это слово зазвучало у меня в голове, когда я обнаружила несколько недель назад, что Пол в очередной раз влез в огромные долги, несмотря на обещание, данное мне много месяцев назад, умерить свой пыл и не тратить деньги направо и налево. Как-то в пятницу примерно в шесть часов вечера к нам в дом постучали. На пороге стоял представитель коллекторского агентства, изъявивший желание пообщаться с Полом Лейеном. Я объяснила, что в данный момент мой муж в тренажерном зале.

– А вы, значит, миссис Лейен? Тогда вам, должно быть, известно, что ваш супруг задолжал шесть тысяч четыреста долларов Обществу виноделов.

Я утратила дар речи. Когда Пол успел накупить столько вина и почему я не видела в доме ни одной бутылки? Коллектор объяснил, что Общество виноделов направило моему мужу десяток писем с требованием «обсудить» сумму долга, скопившегося за два с лишним года. и вот их терпение лопнуло. Если счет не будет оплачен незамедлительно, они подадут судебный иск, и, возможно, на наш дом будет наложен арест.

Вместо того чтобы пойти и взять чековую книжку (как я это уже делала раньше несколько раз), я просто сказала:

– Мой муж сейчас в тренажерном зале «Голде» на Мэнор-стрит, в пяти минутах езды отсюда. Попросите персонал, чтобы его пригласили, – его там знают. И…

– Но вы могли бы прямо сейчас уладить этот вопрос.

– Могла бы, но не буду. Вам необходимо переговорить непосредственно с моим мужем.

Повторив адрес тренажерного зала, я извинилась и закрыла дверь. Как только коллектор укатил прочь, я прошла в нашу спальню и собрала небольшую дорожную сумку, а потом позвонила своей давней соседке по комнате Рут Ричардсон, с которой мы вместе учились в университете (теперь она жила в Бруклине), и спросила, не позволит ли она мне несколько дней поспать на ее раскладном диване. Затем, оставив Полу записку – «Вернусь во вторник поздно вечером. Долг за вино к моему возвращению должен быть уплачен», – села в машину и пустилась в семичасовое путешествие на юго-восток, до города, который я не теряла надежды однажды назвать своим. Мобильный телефон я отключила и следующие четыре дня пыталась не досаждать Рут, изливая ей коктейль раздирающих меня эмоций – гнева, чувства вины и уныния. Рут – преподаватель английского языка и литературы в Бруклинском колледже[8], разведенная, бездетная, разочаровавшаяся в любви, ироничная и потрясающе образованная женщина («Высокое искусство – извинение Господа за то, что Он создал мужчин», – любила повторять она), – как всегда, проявила себя замечательной подругой. Она укрепила мою первоначальную решимость, когда я сказала, что мне, пожалуй, стоит позвонить Полу, узнать, как он справляется.

– Когда он в прошлый раз наделал долгов, как ты поступила? – спросила она.

– Взяла десять тысяч из своих пенсионных накоплений, чтобы вызволить его из беды.

– Что он тебе пообещал?

– Ты и сама прекрасно знаешь. Признал, что он жалкий патологический транжира… и поклялся сдерживать свои порывы.

– Его порывы разрушают ваш брак. И это все очень печально. Тем более что Пол мне симпатичен.

– И я безумно его люблю, несмотря на эту его дурную привычку. Ему до сих пор удается смешить меня. Он увлеченный, любознательный человек, яркая личность. До сих пор считает меня сексуальной – по крайней мере, так мне всегда говорит.

– Все еще пытаетесь зачать ребенка?

– Конечно.

Три года назад, когда я встретила Пола, мне было тридцать семь лет. Первые полгода знакомства мы признавались друг другу в любви и обсуждали восхитительные перспективы нашего совместного будущего. Однажды я деликатно намекнула, что не хотела бы умереть бездетной, а я уже вступаю в ту возрастную фазу, когда материнство станет в принципе для меня невозможно. Я знала, что давлю на него, и сказала, что прекрасно пойму, если Пол сочтет, что я слишком тороплю события. Его ответ меня поразил.

– Когда встретил любовь всей жизни, разумеется, хочешь, чтобы она родила тебе ребенка.

Да, Пол был большим романтиком. Столь глубоко романтичной натурой, что вскоре сделал мне предложение, хоть я и предупреждала, что, побывав один раз замужем, не тороплюсь снова вступить в брак. Но, пребывая в эйфории оттого, что я нашла свою любовь, в моем-то возрасте, в лице столь талантливого оригинала, да еще в Буффало – это ж такое чудо! – я ответила согласием. Правда, Пол сказал, что до того, как мы станем родителями, какое-то время нам нужно просто пожить для себя, хотя конечно же он понимает, что часики тикают. На эту его просьбу я тоже ответила согласием и до минувшей осени принимала противозачаточные препараты. А с осени мы начали серьезно «пытаться» (слово-то какое!) зачать ребенка. И активно принялись за дело, хотя уж с чем-чем, а в плане интимной близости у нас с ним никогда проблем не было. Нам не требовалось как-то мотивировать себя для того, чтобы каждый вечер заниматься сексом.

– Знаешь, раз уж мне не удается забеременеть естественным путем, есть ведь другие способы, – сказала я мужу спустя полгода тщетных стараний.

– Ты забеременеешь.

– Ты так уверен?

– Обязательно.

Этот разговор состоялся за десять дней до визита представителя коллекторского агентства. Отключив телефон, я ехала на юг, в Бруклин, в глубоком унынии, которое усугубляло осознание того, что Пол – мой последний шанс стать матерью. И эта мысль…

Рут плеснула в мой бокал еще немного вина, я сделала большой глоток.

– Он – не последний твой шанс, – заметила она.

– Я хочу ребенка от Пола.

– Серьезное заявление.

Дружба – сложное равенство, особенно дружба между людьми, которые с самых первых дней решили никогда не лицемерить друг перед другом и всегда говорить только то, что думают.

– Я не хочу быть матерью-одиночкой, – сказала я. – Если мне удастся убедить его в том, что у него есть определенные обязательства…

– У Пола еще до тебя были проблемы с деньгами. Хоть ты и пытаешься навести порядок в его личных финансах, он отказывается играть по правилам. В пятьдесят восемь лет он уже вряд ли прозреет и захочет измениться. Он такой, какой есть. В связи с чем возникает вопрос: сумеешь ли ты мириться с его неиссякаемым сумасбродством?

Всю дорогу домой этот вопрос не давал мне покоя. Жизнь, говорят, великий учитель. Но только если мы действительно готовы не поддаваться иллюзиям и самообману.

Однако любовь застит глаза. А без любви жизнь подобна балансовым ведомостям, которые я изучаю каждый будний день: слишком конкретная, слишком разумная. За сумасбродство я Пола любила в той же мере, что и за его талант, за его ум и за пылкое отношение ко мне.

Домой – жилище наше представляло собой готическое строение XIX века, которое мы приобретали вместе, – я приехала в начале седьмого. Автомобиль Пола стоял неподалеку от входа. Переступив порог, я аж вздрогнула от неожиданности, увидев, что хаос сменил идеальный порядок. За последние недели Пол превратил наш дом в свалку. Однако за время моего отсутствия, когда он не мог связаться со мной, Пол не только убрал весь хлам и разложил вещи по местам, но еще и до блеска вымыл окна, а также вытер пыль со всех деревянных поверхностей и отполировал их. В нескольких вазах благоухали свежие цветы, из духовки сочился аромат какого-то макаронного блюда.

Когда дверь за моей спиной со стуком захлопнулась, из кухни появился Пол, с несколько застенчивым выражением на лице. Встретиться со мной взглядом он не смел. Но когда один раз все же посмотрел на меня, я заметила в его глазах оттенки печали и страха.

– Вкусно пахнет, – похвалила я.

– Я старался для тебя, для нас. – И он снова отвел глаза. – Добро пожаловать домой.

– Да, я вернулась. Но…

Пол выставил вперед ладонь:

– Все вино я продал.

– Понятно.

– Нашел здесь в городе одного человека. Крупного коллекционера. Он предложил мне шесть тысяч за мой погребок.

– У тебя есть погребок?

Пол кивнул. При этом он выглядел как мальчишка, которого только что уличили в чудовищной лжи.

– Где?

– Знаешь сарай за гаражами? Тот, что всегда стоит без дела?

Этот сарай, с двумя двустворчатыми железными дверями, плотно прилегающими к земле, был подобен бомбоубежищу. Приобретая наш дом, мы, естественно, попросили открыть для нас сарай и увидели сырую недооблицованную пещеру. Поскольку подвал дома уже был отремонтирован, после его покупки мы просто навесили замки на две железные двери, и с тех пор сарай пустовал.

По крайней мере, я так думала.

– И давно ты собираешь свою винную коллекцию? – как можно более рассудительным тоном осведомилась я.

– Уже некоторое время.

Пол подошел и заключил меня в свои объятия.

– Прости, – сказал он.

– Мне не нужны извинения. Я просто не хочу повторения всех этих финансовых неприятностей.

– А я не хочу потерять тебя.

– Тогда не теряй. Ты нужен мне, и я хочу, чтобы наш брак состоялся.

К чести Пола, после инцидента с вином в нем снова проснулось трудолюбие. Все свободные от преподавания часы он работал над новой серией литографий. Впервые с тех пор, как мы поженились, он серьезно погрузился в творческий процесс. Владелец галереи в Нью-Йорке, где Пол обычно выставлялся, был полон энтузиазма, но, поскольку в целом на рынке произведений искусств наблюдался спад, а Пол в последние годы фактически исчез из поля зрения публики, спрос на его работы резко упал в цене. И все же ему удалось найти покупателя. Конечно, Пол расстроился, что вырученная сумма оказалась куда меньше той, на которую он рассчитывал, но в душе он ликовал. «Есть еще порох в пороховницах», – любил он выражаться, говоря о своем творчестве. Заплатив большую часть долгов по кредитным картам, он затем пригласил меня на ужин в самый роскошный (по меркам Буффало) французский ресторан, где заказал дорогущую бутылку вина и сообщил мне, что владелец галереи нашел еще одного клиента, который заинтересован в новой серии его гравюр.

– Заказчик готов заплатить вперед пятьдесят процентов, а это значит, что через пару недель я получу еще десять штук. Что в сравнении с этим цена за бутылку «пойяка»?

Я не большой любитель вина. Но… почему бы не отпраздновать? Тем более что Пол начал отдавать долги. В тот вечер, когда мы вернулись домой, он зажег свечи в нашей спальне, поставил компакт-диск с композицией «Однажды появится мой принц» в исполнении Майлса Дэвиса[9]… и я потонула в его необузданной чувственности, на которую только он был способен.

Мой первый муж, Дональд, сексуальную близость всегда воспринимал как вызов. Он был необычайно умен, но вечно находился в состоянии тревоги. Журналист старой формации, в «Буффало сан» он освещал вопросы местной политики и слыл одним из лучших специалистов по изобличению коррупции в муниципальных органах штата. По окончании Миннесотского университета, получив степень бакалавра искусств[10], я немного поработала в одной из газет в Мэдисоне (штат Висконсин) и пришла в неописуемый восторг, когда мне нашлось место в отделе городских новостей «Буффало сан». Дональд был до мозга костей предан Буффало, и я, покоренная этим вихрем, который ростом не дотягивал и до метра семидесяти, тоже привязалась к Буффало. Но сексуальная близость – когда она происходила между нами – в лучшем случае была чисто механическим действом, в худшем – пустой тратой времени.

– Не мастак я в этом, не мастак, – прошептал он мне в первую ночь, что мы провели вместе, и у него, мягко выражаясь, «ничего не вышло».

Я успокоила Дональда, сказав, что от случая к случаю так бывает у всякого мужчины, что это пустяки, что все образуется. Но дело в том, что… даже когда он благополучно завершал половой акт, удовольствия это не доставляло. Его постоянно глодало беспокойство, он пребывал в вечном страхе показаться неадекватным и несостоятельным, и никакими увещеваниями и подбадриваниями не удавалось рассеять его глубоко укоренившееся неверие в собственные силы. К концу первого года брака в любовную близость (если так можно выразиться) мы уже вступали не чаще двух раз в месяц. Я предложила Дональду обратиться за помощью к сексологу. Он согласился, но потом идти на прием отказался. И хотя он оставался потрясающе интересным партнером, секс – важнейшая составляющая прочных супружеских отношений – фактически исчез из нашей жизни.

Но я продолжала убеждать себя, что, если буду еще сильнее любить и поддерживать мужа, проблемы сексуального характера улетучатся, наш брак окрепнет и…

Уму непостижимо, какие только доводы мы не придумываем, доказывая себе, что будем счастливы в браке, который по сути, как мы прекрасно понимаем, обречен.

Наш брак с Дональдом окончательно рухнул в тот вечер, когда он затемно вернулся из редакции, опьяневший после восьми бокалов виски, и заявил:

– Дело в том, что, сколь б я ни консультировался с сексологами, чего бы они мне ни прописывали, никакие пилюли на свете не подавят отвращения, что возникает у меня каждый раз, когда ты близко подходишь ко мне.

Я зажмурилась, пытаясь убедить себя, что он не сказал того, что я услышала. Но, разжав веки, увидела странную полуулыбку на лице Дональда. Его слова посеяли в моей душе боль и смятение, и он с молчаливым наслаждением наблюдал за моей реакцией, что открыло мне неприглядную правду: Дональд сказал это, зная наверняка, что, как только он сделает свое заявление, путь назад будет отрезан.

– Вот теперь ты действительно меня ненавидишь, – наконец прошептал он.

– Мне просто тебя жаль, Дональд.

Утром следующего дня я напросилась на прием к главному редактору и сказала, что, если еще в силе предложение об увольнении по собственному желанию с получением компенсационных выплат, которое было озвучено несколько месяцев назад во время волны сокращений, я готова его принять.

Спустя десять дней, имея на счету в банке годичное жалование, я села в свой автомобиль и покатила на север, в Монреаль. Я решила выучить французский и поселиться в городе, где европейский традиционализм сочетался с мироощущением Нового Света. И жизнь здесь была дешевая. Я нашла маленькую квартирку во франкоязычном районе Плато и записалась на ежедневные курсы французского языка при Монреальском университете, на которых я усердно осваивала этот сложный замысловатый язык. Этот процесс пошел значительно быстрее и эффективнее, когда я начала встречаться с мужчиной по имени Тьерри, который владел магазином подержанных пластинок на улице Сен-Дени и периодически пытался писать великий квебекский роман. Он был обаятелен и вполне хорош в постели – особенно в сравнении с Дональдом, – но неисправимо ленив, что перечеркивало все его достоинства.

Через год мне удалось продлить студенческую визу. Мои знания французского ширились, и я стала подумывать о том, чтобы переехать в Париж, попробовать получить carte de sejour[11] и снова найти работу в качестве…

И в этом состояла трудность. Чем я намерена дальше заниматься в своей жизни? Я записалась на прием во французское консульство в Монреале и оказалась лицом к лицу с очень petite fonctionnaire[12], которая посоветовала мне даже не думать о том, чтобы попытаться найти работу в Париже, не имея европейского паспорта или супруга-француза. Канадская студенческая виза позволяла мне устроиться на работу на время учебы в университете. Я нашла место секретаря-референта в бухгалтерской фирме, где требовались сотрудники, владеющие английским и французским языками, и начала приобщаться к миру цифр, который меня заворожил. Я понимала, что, переучившись на дипломированного бухгалтера высшей квалификации, я снова попаду в мир людских судеб, который я поклялась себе избегать, когда уходила из журналистики. Тем не менее после полуторагодичного пребывания в Квебеке я решила вновь пересечь американскую границу и поступить на бухгалтерские курсы в Буффало. Я знала, почему возвращаюсь. В Буффало я чувствовала себя спокойнее. На сегодняшний день этот город был единственным местом в моей жизни, где я пустила корни. А поскольку в СМИ я работать не собиралась, шанс где-то ненароком столкнуться с Дональдом сводился к нулю. Я все еще страдала из-за развода, мною владела глубокая неизбывная печаль, усугубляемая мыслью о том, что я должна была, но не сумела изменить бывшего мужа. Равно как и моя потребность найти для себя в жизни некое практичное серьезное занятие была результатом осмысления всего того, что я чувствовала по отношению к отцу. В Буффало у меня оставались добрые друзья и много знакомых – мои потенциальные клиенты, если со временем я открою небольшую аудиторскую фирму.

Посещая двухгодичные бухгалтерские курсы, я, желая доказать себе, что я – ответственная молодая женщина, устроилась помощником к одному из местных сертифицированных бухгалтеров-аудиторов. Это позволило мне на деньги, оставшиеся от выходного пособия, внести 50-процентный платеж за хорошую квартиру в старом доме, построенном в викторианском стиле (в Буффало цены невысокие), и даже отремонтировать кухню и ванную, а также обставить комнаты простенькой подержанной мебелью. Когда пришло время – и я стала официально считаться сертифицированным специалистом в области финансового учета, – у меня уже было семь клиентов, которые обратились ко мне за помощью в первый же день работы моего офиса.

Потом, два года спустя, ко мне пришел Пол.

– Вот мне интересно… а не ошибка ли все это?

Его слова, когда мы приземлились в Марокко. Куда мы отправились по его инициативе. Сюрприз, которым он меня огорошил буквально через пару недель после того, как заплатил большую часть долгов и поклялся не сорить деньгами. Я только-только вернулась с занятий по йоге, которые посещала два раза в неделю. Пол колдовал на кухне, из которой по дому распространялись пряные ароматы Северной Африки. Он стоял у плиты. Я подошла к нему, поцеловала и сказала:

– Дай-ка угадаю… таджин?[13]

– Потрясающая наблюдательность.

– Моя наблюдательность не идет ни в какое сравнение с твоими кулинарными способностями.

– Твои сомнения в собственных талантах трогательны, но не основаны на реальности.

Таджин из мяса молодого барашка в исполнении Пола, как всегда, оказался выше всяких похвал. Он приготовил его с консервированными дольками лимона и черносливом – по рецепту, который узнал во время своего двухлетнего пребывания в Марокко. В тот период – ему тогда было лет двадцать пять – двадцать шесть – он и сформировался как художник.

Это произошло в начале восьмидесятых. Окончив Школу дизайна имени Парсонса в Нью-Йорке, Пол предпринял попытку преуспеть как художник в тогда еще полусветском Алфабет-сити[14], который находился в экстремальном районе Ист-Виллидж[15], а потом решил, что ему необходима радикальная смена обстановки. В отделе по вопросам профессионального развития Школы дизайна он узнал, что художественному училищу в Касабланке требуется преподаватель по технике рисунка: контракт на два года, три тысячи долларов в год, небольшая квартира рядом с училищем.

– Мне сказали, что это, пожалуй, лучшая художественная школа в Марокко, «хотя это мало о чем говорит». И все же это давало мне возможность пожить в атмосфере экзотики, избавиться от серости существования, попутешествовать и хорошенько потрудиться над собственными произведениями под раскаленным добела солнцем Северной Африки.

В общем, Пол уволился с работы, сел в переполненный самолет и ночным рейсом прилетел в Касабланку – и там с первого взгляда возненавидел буквально все. Ибо Касабланка – разбросанная, уродливая, состоящая из бетонных сооружений, – ни в чем не походила на тот яркий сказочный город, который показывали в фильмах. Художественное училище оказалось второразрядным заведением с деморализованным преподавательским составом и в целом бездарными учениками.

– На первых порах друзей у меня практически не было, если не считать французско-марокканского художника по имени Роман Бен Хассан. Для перспективного алкоголика он весьма талантливо творил в жанре абстрактного экспрессионизма. Но именно Роман нашел для меня учителя французского и заставлял разговаривать на языке, на котором общались окружающие. Именно благодаря Роману я перестал жалеть себя. Он ввел меня в круг художников, местных и эмигрантов. А также заставил продолжить работу над собственными творениями.

В конце концов Пол адаптировался в новых реалиях, начал новую жизнь. Сошелся с местными художниками – марокканцами и эмигрантами, – частенько проводил с ними время. Среди его студентов нашлись двое, которые, на его взгляд, подавали надежды. Но главное, он усердно трудился, создавая поразительную серию литографий и линейных рисунков, в которых отображалась хроника того квартала, где он жил в Касабланке. Администрация художественного училища хотела, чтобы Пол и дальше работал у них, а он выставил эти свои работы, дав циклу название «Белый город», в одной из нью-йоркских галерей.

На трехнедельные каникулы между семестрами в художественной школе Пол отправился на юг, в приморский город-крепость Эс-Сувейра.

– Я словно перенесся в Средневековье и очутился в самом настоящем городке художников.

Эс-Сувейра всегда была одной из «дежурных тем» Пола. Он любил рассказывать, как снял номер в фантастически дешевом захудалом отеле «с местным колоритом». Там был огромный балкон, с которого он обозревал необъятную ширь океана и средневековые крепостные стены этого необычного притягательного города, где «Орсон Уэллс[16] снимал своего „Отелло“, а Джимми Хендрикс накачивался наркотой, кайфуя в своеобразной атмосфере марокканской Атлантики». Те три недели Пол работал над второй серией линейных рисунков – «В лабиринте», – запечатлевая паутину улочек Эс-Сувейры. Джаспер Пирни, владелец галереи на Манхэттене, в которой выставлялся Пол, сумел продать тридцать из его литографий.

– На деньги, что я выручил от литографий, можно было бы прожить еще два года в Эс-Сувейре – так все тогда там было дешево. А я как поступил? На факультете изобразительных искусств Университета штата Нью-Йорк в Буффало появилась вакансия. Конечно, тут сыграло свою роль то, что я знал декана, который, собственно, меня и порекомендовал… в общем, мне предложили должность доцента с возможностью бессрочного контракта через шесть лет, если все это время мои литографии и рисунки будут выставляться. Но, собирая вещи в Эс-Сувейре – после того, как я телеграммой сообщил на факультет, что принимаю их предложение, и уведомил художественное училище в Касабланке, что к ним я не вернусь, – я уже знал, что когда-нибудь буду жалеть о своем решении.

Я отчетливо помню, как в тот момент накрыла его ладонь своей – тогда впервые кто-то из нас осмелился проявить к другому ласку. Странно, да, что я бросилась утешать мужчину, который признался, что он сам загнал себя в угол? Может, потому что я тоже чувствовала себя загнанной в угол и потому что Пол был представителем богемы, человеком, наделенным творческой жилкой, который мог бы приглушить мою врожденную осторожность, потребность во сне составлять списки и раскладывать все по полочкам. В ответ на мою нежность он наклонился и поцеловал меня, а потом переплел свои пальцы с моими и сказал: «Ты восхитительна». Тогда мы впервые провели ночь вместе. После печального опыта с Дональдом близость с Полом стала для меня откровением и вызвала пьянящий восторг, ибо я предавалась любви с человеком, который вел себя уверенно в постели и умел доставить женщине наслаждение.

Когда мы во второй раз проводили вместе ночь, Пол приготовил для меня таджин из мяса барашка. Таджин он приготовил для меня и полтора месяца назад, когда расплатился по долгам, чтобы отпраздновать со мной это событие. В тот вечер он также устроил мне маленький сюрприз.

– Как ты смотришь на то, чтобы этим летом месяц провести в Эс-Сувейре? – спросил Пол.

Я сразу подумала, что мы уже заплатили пятьсот долларов за аренду домика близ пляжа Попэм в Мэне. Читая мои мысли, Пол сказал:

– В Попэме мы тоже успеем отдохнуть пару недель. А в Марокко полетим на несколько дней раньше того срока, в который собирались отправиться в Мэн. Билеты я заказал.

– Ты купил нам два билета до Марокко?

– Хотел сделать тебе сюрприз.

– Что ж, сюрприз удался. Ты хотя бы уточнил, свободна ли я.

– Если б стал уточнять, ты нашла бы повод отказаться.

Увы, в этом Пол был прав.

– А ты вообще хотя бы на минуточку подумал, что у меня бизнес, клиенты? И на какие шиши мы полетим в Марокко?

– На прошлой неделе Джаспер продал еще четыре мои литографии.

– Почему я впервые об этом слышу?

– Сюрприз он на то и сюрприз, чтобы не раскрывать карты раньше времени.

Я уже была заинтригована. Не считая Монреаля, где я жила какое-то время, и Ванкувера, который я как-то раз посетила (не ахти какая заграница), за пределами Америки я больше нигде не бывала. А тут вот муж предлагал увезти меня в Северную Африку. Но я понимала, что дело не только в деньгах. Да, я была осмотрительна во всем, что касалось финансов, но мою пресловутую осторожность обострял страх. Страх иноземного. Страх оказаться в мусульманской стране, которая, что бы Пол ни говорил про ее современность, согласно всему, что я читала, по-прежнему находилась в тисках своего североафриканского прошлого.

– В Эс-Сувейре мы запросто проживем целый месяц на две тысячи долларов, – сказал Пол.

– Я не могу уехать на столь долгий срок.

– Пообещай своим работникам хорошие премиальные, если они будут держать оборону полтора месяца.

– А что скажут мои клиенты?

– Кому нужны услуги бухгалтера в период с середины июня до Дня труда?[17]

Резонный довод. В моей фирме это – самая спокойная пора. Но уехать на полтора месяца? Казалось, это бесконечно долгий срок… хотя умом я понимала, что, по большому счету, это ерунда, что Мортон (мой помощник) и Кейти (мой секретарь) прекрасно справятся и без меня. Человеку, который стремится все держать под своим контролем, очень трудно свыкнуться с мыслью о том, что в его отсутствие конец света не наступит.

– Я должна подумать.

– Нет, – заявил Пол, беря меня за руку. – Ты должна сейчас же ответить согласием. Знаешь ведь, что это будет изумительная поездка. Ты покинешь свою зону комфорта, посмотришь мир, который видела только в своем воображении. А у меня появится возможность поработать над новой серией рисунков, которые Джаспер, по его словам, сумеет продать минимум за пятнадцать тысяч долларов. Чем не стимул? Но главное – это нам пойдет на пользу. Нам обоим не мешает проветриться, побыть вдвоем, отдохнуть от повседневности.

Марокко. Мой муж вез нас в Марокко. В Эс-Сувейру. Разве могла я не отмахнуться от своих сомнений и не соблазниться идеей североафриканской идиллии в средневековом городе-крепости на побережье Атлантики? Очарование фантазий. А разве все наши фантазии произрастают не из надежды оказаться, пусть ненадолго, в таком месте, которое лучше, чем то, где мы живем сейчас?

И я сказала «да».

Очередь на паспортный контроль двигалась нестерпимо медленно, но неумолимо. Спустя почти час после приземления мы наконец-то подошли к ее началу. Полицейский в кабинке устроил мужчине из Мавритании настоящий допрос. Разговор становился все более жарким, на повышенных тонах. Полицейский кому-то позвонил по телефону. Откуда ни возьмись материализовались двое сотрудников полиции в штатском (из-под пиджаков у них выпирало оружие), которые повели рассерженного и испуганного мавританца в специальную комнату для допросов. Отвлекшись от разыгравшейся на моих глазах драмы, я посмотрела на мужа. Тот со страхом наблюдал за процедурой прохождения паспортного контроля.

– Думаешь, меня пропустят? – прошептал он.

– Почему тебя должны не пропустить?

– Оснований никаких, никаких. – Но в его голосе слышалось беспокойство.

В этот самый момент полицейский в кабинке пригласил нас подойти, протягивая руку за нашими паспортами и иммиграционными картами. Пока он просматривал документы, периодически поглядывая на компьютерный монитор, Пол – я видела – силился скрыть свою тревогу. Я взяла мужа за руку, стиснула ладонь, заставляя его успокоиться.

– Сколько намерены пробыть здесь? – осведомился полицейский по-английски, с рублено-ритмичными интонациями в голосе.

– Quatre semaines[18], – ответил Пол.

– Работать приехали?

– Нет-нет. В отпуск.

Полицейский снова глянул на монитор. Потом внимательно просмотрел все страницы наших паспортов. Пол, я почувствовала, напрягся еще сильнее. Потом: шлеп, шлеп… и полицейский вернул нам паспорта.

– Bienvenu[19], – сказал он.

И мы ступили в Марокко.

– Видишь, пропустили, – заметила я, улыбаясь во весь рот. – Чего ты так нервничал?

– По глупости, по глупости.

Но, когда мы направились к месту выдачи багажа, я услышала, как он пробормотал себе под нос:

– Идиот.

Глава 4

Июль в Северной Африке. Иссушенный раскаленный воздух пропитан зноем, пылью и выхлопными газами. Именно это – смрад бензина, плавающий в горячем неподвижном кислороде, – ударило мне в нос, едва мы покинули здание аэровокзала. С небесной выси на землю насылало палящие лучи утреннее солнце. И хотя Касабланка находится на побережье Атлантики, это не имело значения. Когда мы вышли на улицу из прохлады зала прилета, ощущение было такое, будто я шагнула в доменную печь.

– Угодили в самый ад, – заметил Пол, пока на автобусной остановке, где скопилась толпа народу, мы ждали автобус, идущий в центр города.

– Ты ведь когда-то жил здесь в июле, так? – напомнила я.

– В Эс-Сувейре будет прохладнее.

– Туда мы приедем через несколько дней. А в нашем отеле в Касабланке наверняка есть кондиционер.

– Не обольщайся. Это Северная Африка. Дешевизна предполагает определенный дискомфорт.

– Тогда найдем отель с кондиционерами.

– Или сразу поменяем наши планы.

– Что?

– Я сейчас.

С этими словами Пол исчез в толпе. Я хотела последовать за ним, но рядом стоял наш багаж – четыре объемных чемодана с нашей одеждой на месяц и принадлежностями для рисования моего мужа, а также двенадцатью книгами, которые, как мне представлялось, я буду читать, созерцая водную ширь Атлантического океана. Оставить без присмотра чемоданы и броситься вслед за мужем – это все равно что преподнести подарок ворам и навлечь на нас неприятности с первых минут нашего приключения, которое и без того уже казалось сомнительным. Поэтому я просто окликнула Пола, но мой голос потонул в гвалте собравшихся на остановке: женщин с закрытыми лицами, мужчин разных возрастов в несуразных костюмах, парочки туристов с рюкзаками, двух на вид по-отечески добродушных стариков в развевающихся одеждах и трех черных африканцев с дешевыми парусиновыми сумками, в которых, вероятно, лежал их нехитрый скарб. Мне сразу подумалось, что африканцы, возможно, приехали сюда в поисках работы; судя по замешательству на их лицах, они чувствовали себя такими же потерянными, как и я сама.

Автобусы, в основном очень старые, подъезжали и уезжали. Выпуская клубы ядовитого дыма, они увозили пассажиров по разным направлениям. Я всматривалась в даль, но мужа нигде не видела. Прошло десять, пятнадцать минут. Боже, неужели он и впрямь решил сразу улететь домой? Наверняка сейчас стоит у кассы в аэровокзале и расплачивается кредитной картой, покупая для нас обратные билеты.

Но потом на многолюдной сцене уличного театра появился высокий мужчина. Пол. Он шел ко мне в сопровождении тщедушного человечка, чей полуобритый череп обтягивала вязаная шапочка. Сжимая в почерневших зубах сигарету, на одной руке он нес помятый оловянный поднос с двумя приземистыми стаканами, в другой – чайник. Мужчина робко улыбнулся и поставил поднос возле меня на свободный пятачок на облезлой, исцарапанной скамейке, затем поднял чайник на целый фут над стаканами и принялся церемонно наливать в них зеленую жидкость. Я мгновенно ощутила пьянящий аромат крепкого чая.

– Thé à la menthe, – объяснил Пол. – Le whisky marocain.

Мятный чай. Марокканское виски. Улыбаясь, мужчина протянул мне поднос с двумя стаканами. Я взяла один, Пол – второй.

– Прости, что убежал, – извинился он, чокнувшись со мной.

Наклонившись, Пол поцеловал меня в губы. Я не сопротивлялась и не высвободила руку, когда он взял ее в свою ладонь. Потом я сделала первый глоток le whisky marocain. Ощутимый вкус мяты разбавляла сахаристая сладость. Я не люблю ничего очень сладкого, но этот чай мне понравился своей душистостью, к которой примешивался медовый аромат. Божественный напиток – особенно после ужасного перелета и ожидания на солнце.

– Одобряешь? – спросил Пол.

– Одобряю.

– Наш приятель одолжил мне мобильный телефон. Наши планы меняются.

– В какую сторону?

– Мы едем сразу в Эс-Сувейру. Через двадцать минут туда отправляется автобус.

– А как же Касабланка?

– Ты немного потеряешь, уж поверь мне.

– И все же это Касабланка, о которой ты нескончаемо твердишь мне с тех пор, как мы вместе.

– Касабланка подождет.

– Но до Эс-Сувейры отсюда… сколько?., четыре, пять часов езды?

– Да, примерно. Я только что уточнил… в отеле Касабланки кондиционера нет. И до трех часов они все равно нас не поселят – значит, почти пять часов придется торчать в кафе. Так мы за это время успеем доехать до Эс-Сувейры. Тем более что парень, продающий билеты, сказал, что в автобусе, который туда идет, кондиционер как раз таки есть.

– То есть то, что мы едем в Эс-Сувейру, это уже свершившийся факт? Ты все решил за нас обоих?

– Он сказал, что билеты почти распроданы. Не надо так остро реагировать, прошу тебя.

– Да я не остро реагирую. Просто…

Я отвернулась. Ночной перелет через Атлантику в сидячем положении, жара, духота, вонь лишили меня остатков сил. Еще один глоток мятного чая смягчил горло, в котором опять пересохло.

– Ладно, – раздраженно буркнула я. – Пусть будет Эс-Сувейра.

Двадцать минут спустя мы уже сидели в автобусе, следовавшем на юг. Салон был набит битком, но Пол сунул парню, который проверял билеты, десять дирхамов одной купюрой, и тот нашел нам места на самом последнем сиденье. Кондиционера не было.

– Ça se déclenchera une fois le bus aura démarré, – ответил парень, когда Пол спросил у него – на вполне приличном французском, – разгонит ли прохладный воздух удушающую жару. Начнет дуть, когда поедем. Но когда автобус тронулся, из вентиляционных отверстий арктическим холодом не повеяло. Автобус был не очень старый, но и не новый. И до отказа набит людьми и вещами. Напротив нас сидели две женщины в паранджах и девочка, у которой все руки были искусно расписаны знаками и символами. Рядом раскачивался взад-вперед на своем узком сиденье жилистый старик лет семидесяти пяти. В темных очках, он молился почти беззвучно, сосредоточенно взывая к силам более могучим, чем этот духовой шкаф. Рядом с ним сидел молодой парень – с желтушной кожей, с пушком на лице и неприступным взглядом «не зли меня», – слушавший арабскую поп-музыку, сочившуюся в салон из его огромных наушников. Он подпевал исполнителям, и его громкое фальшивое гудение сопровождало нас всю дорогу на юг.

Вещи пассажиров были уложены между креслами, почти не оставляя места для ног. Но, поскольку мы сидели на самом длинном заднем сиденье, Пол, извернувшись под углом, сумел вытянуть ноги. Я устроилась рядом. Он обнял меня и произнес:

– Ошибся я насчет кондиционера.

– Прорвемся, – отозвалась я, хотя мы еще и десяти минут не ехали, а одежда на мне уже взмокла от пота.

– Конечно. Как всегда, – сказал Пол, крепче обнимая меня и целуя в голову.

Молодой парень, заметив это проявление супружеской ласки, закатил глаза, а сам продолжал все так же монотонно подпевать. Я посмотрела в окно. Мимо тянулся североафриканский городской пейзаж. Белые облупившиеся многоквартирные жилые здания. Ряды белых облупившихся перенаселенных домиков. Салоны по продаже автомобилей. Склады. Пробки на дорогах. Белые облупившиеся торговые центры. Белые облупившиеся селения. А потом…

Сон.

Или нечто подобное.

Я отключилась.

Вдруг – толчок. Автобус, должно быть, наехал на рытвину или что-то в этом роде. Мы катили по открытой местности, каменистой, пустынной, унылой. На горизонте стелились низкие холмы. Мир снова исчез, потом пробуждение, когда…

Закричал ребенок. Его мать – молодая женщина в цветастом платке – сидела перед нами. Было видно, что она страдает от недосыпания. Боязливая, она все пыталась успокоить младенца, которому было не больше трех недель от роду. И малыш имел все основания чувствовать себя несчастным. То скудное количество кислорода, что еще оставалось в автобусе, поглощал смрад потных тел и выхлопных газов. А жаркий спертый воздух был до того плотным, что казался осязаемым, увесистым и тестообразным, как хлеб четырехдневной свежести.

Я удобнее устроилась между ног Пола, и меня вдруг пронзило острое желание – не только страсть к мужу, но еще и жгучая потребность иметь ребенка. Разумеется, в прошлом у Пола были женщины. С одной, университетской коллегой, он жил около двух лет. Пол мало рассказывал о ней – упомянул только, что они расстались не по-хорошему. А так он всегда давал понять, что не склонен обсуждать историю своих романтических отношений. Правда, он сделал одно важное заявление: что я первая женщина, от которой он хотел бы иметь ребенка.

Автобус наехал на очередной ухаб. От встряски мой муж проснулся и увидел, что моя рука лежит на его пахе.

– Ты что-то пытаешься мне сказать? – спросил он.

– Может быть. – Я потянулась к его губам.

– Где мы?

– Понятия не имею.

– Давно едем?

– Очень.

– И по-прежнему без кондиционера.

– Ты не виноват.

Коснувшись моего лица, он произнес:

– Даже не верится, что мне так повезло.

– Нам обоим повезло.

– Ты правда так думаешь?

– Правда.

– Хотя порой я свожу тебя с ума.

– Пол… я люблю тебя. И хочу, чтобы у нас был счастливый брак.

– Если переживем эту чертову поездку в автобусе, нам все будет нипочем.

Я рассмеялась и прильнула к нему в страстном поцелуе. Автобус снова тряхнуло, оторвав меня от губ мужа, и я увидела, что все вокруг нас либо от смущения прячут глаза, либо смотрят с неодобрением.

– Простите, простите, – шепотом сказала я старику, сидевшему перед нами. Тот повернулся ко мне спиной.

– В Эс-Сувейре народ более терпимый, – прошептал мне Пол. – Люди там более привычны к чокнутым хиппи-иностранцам.

– Мы вряд ли тянем на хиппи.

– Поправка: ты вряд ли тянешь на хиппи.

Я снова рассмеялась и поцеловала мужа, снискав новую порцию неодобрительных взглядов. Я обожала такие дивные мгновения, как это, когда между нами, казалось, все просто идеально. Они грели душу, ободряли, вселяли надежду. Пол был прав. Если мы переживем эту автобусную поездку, нам не страшны будут никакие преграды.

Десять минут спустя наш автобус въехал на крошечную бетонную автостанцию, стоявшую чуть в стороне от дороги. Вокруг каменистая почва, низкорослые кустарники, никаких возвышенностей, сплошь однообразие – невдохновляющий пейзаж.

– Думаешь, здесь есть туалет? – спросила я Пола.

– Не знаю. Но вон там огромная очередь.

Он кивком показал на десяток женщин, – все, за исключением троих, в паранджах, – выстроившихся перед одиноким домиком.

– Потерплю, пожалуй.

– Нам ехать еще полтора часа. Давай попробуем за автостанцией.

Что мы и сделали. Прошли за домик и увидели клочок земли, усеянный мусором, разбитыми бутылками, золой от двух выгоревших костров и даже дохлую мышь, обуглившуюся на солнце.

– Ты предлагаешь, чтобы я села прямо здесь? – спросила я Пола.

– Есть еще туалет.

Зловоние, окутавшее нас – смрад испражнений и гниющего мусора, – было сродни отравляющему газу. Но у меня едва не лопался мочевой пузырь. Поэтому, найдя относительно чистый пятачок – без мусора и осколков стекла, – я расстегнула свои широкие брюки-карго и опустилась на корточки. Пол, стоя в нескольких футах от меня, мочился в стену.

– Много ли для счастья надо, да? – рассмеялся он.

Водитель стал сигналить. Пора было возвращаться в автобус. Но, поднявшись в салон, мы увидели, что наши места заняли двое крепких молодых парней – обоим лет по двадцать, оба на вид злые, грозные, в нейлоновых ветровках в пояс и солнцезащитных очках с черными пластмассовыми стеклами. Они заметили, что мы направляемся к ним по узкому проходу, обходя сумки и двух собак с клочковатой опаленной шерстью (немецких овчарок, совершенно вялых от жары). Когда мы пробрались в конец автобуса, Пол по-французски уведомил парней, что они сидят на наших местах. Те никак не отреагировали на его слова. Я огляделась. Все остальные места в автобусе были заняты. Пол спокойным тоном попросил парней освободить наши места. Те вели себя так, будто нас вовсе не существовало.

– Vous êtes asis à nos places, – повторил Пол, более раздраженно. – Vous devriez en chercher d'autres[20].

Снова никакой реакции.

– S'il vous plaif[21], – добавил Пол.

Наглецы насмешливо переглянулись, но промолчали.

Тут уж не выдержал парень, что подпевал своему айподу. Он повернулся и сказал хулиганам что-то по-арабски. Один из них коротко ответил ему – очевидно, предупредил, чтобы не лез не в свое дело, судя по его угрожающему тону. Парень с айподом и глазом не моргнул – просто покачал головой и снова надел наушники.

Но тут внезапно наш сосед старик разразился на арабском гневной тирадой. Столь гневной, что взгляды всех пассажиров обратились на нас – двух иностранцев, стоявших в проходе. Тот же парень, что шикнул на нашего приятеля в наушниках, теперь что-то сказал старику, причем настолько хамское, что несколько человек поблизости – в том числе дородная женщина, полностью скрытая за паранджой, – стали что-то кричать этой наглой парочке. Те молчали и не думая освобождать места, отказываясь внимать доводам людей, полные решимости доиграть свой спектакль до некоего неприятного конца.

– Пойду за водителем, – сказал мне Пол.

Но водитель – изможденный, щуплый мужчина с запавшими глазами и тонкими усиками – уже сам направлялся к нам, и вид у него был недовольный. Его мгновенно окружил галдеж: старик, женщина в парандже и еще трое пассажиров наперебой принялись описывать сложившуюся ситуацию. Водитель скороговоркой уточнил что-то у Пола по-французски. Пол так же быстро ответил, объяснив, что он вежливо попросил тех двух парней (им было лет по семнадцать, не больше) освободить места, на которые мы сели еще в Касабланке. Водитель принялся кричать на хулиганов, глядя в их пугающе черные солнцезащитные очки. Но те и на него не реагировали. Сердитый голос водителя вознесся на октаву выше. Он приблизил к парням свое лицо, и тот из них, кто говорил больше, сделал нечто из ряда вон выходящее: плюнул в водителя, слюной залепив ему глаз.

Водитель оторопел. К его чести, он не набросился на негодяя с кулаками, не впал в ярость, что было бы вполне естественно. Со спокойным достоинством он достал из кармана носовой платок, вытер глаз, вернулся к выходу и пошел в здание автостанции.

Парень в наушниках встал. Тронув меня за плечо, он кивком предложил мне занять его место.

– Ce n'est pas necessaire[22], – отказалась я, опробуя свой французский.

– J'insiste[23], – настаивал он.

Его сосед – на вид бизнесмен сорока с чем-то лет, уравновешенный, в очках и светло-синем костюме в полоску, – тоже поднялся со своего места.

– J'insiste.

Пол, поблагодарив их, бережно препроводил меня к месту у окна, а сам устроился рядом, позаботившись о том, чтобы я находилась подальше от прохода, если вдруг начнется заварушка.

– Ты как? – шепотом спросил он, когда я взяла его за руку.

– Из-за чего весь сыр-бор?

– Мачо из себя строят. Показывают, что они способны противостоять иностранке с Запада.

– Но я же слова им не сказала.

– Это неважно. Они идиоты. К счастью, все остальные тоже так думают.

В этот момент в автобус поднялись двое полицейских, они тоже изнывали от жары, как и все мы. За ними по пятам шел водитель. Увидев, что мы теперь сидим, он что-то быстро объяснил полицейским на арабском. Один из них повернулся и в буквальном смысле отсалютовал нам. Старик, сердито тыча пальцем в хулиганов, с негодованием рассказал о том, как они оскорбили водителя. Второй полицейский схватил за рубашку того, что был понаглее, содрал очки с его лица, бросил их на пол и растоптал. Вместе с очками исчез и его имидж гангстера. Остался желтушный подросток. Другой полицейский сделал то же самое с его товарищем. Только на лице того, когда с него сдернули очки, читался откровенный страх.

В мгновение ока хулиганов выдворили из автобуса. Едва они вышли в переднюю дверь, водитель сел за руль, завел двигатель, стремясь поскорее уехать от всего происшедшего. Мы с Полом встали, предлагая бизнесмену и парню в наушниках вернуться на свои прежние места, но те настояли, чтобы мы остались, где сидели. Я посмотрела в окно и тут же пожалела об этом. Более крепкий из хулиганов попытался вырваться от одного из полицейских. Тот, недолго думая, схватил свою дубинку и ударил парня прямо по лицу. Он упал на колени, и полицейский нанес ему удар по голове. Второй парень завопил, и полицейский, державший его, ладонью наотмашь ударил его по губам. Автобус рванул с места, оставив после себя облако пыли, которое скрыло от нас жестокую сцену. За моей спиной парень в наушниках снова монотонно запел. Я зарылась лицом в плечо Пола, мучимая чувством вины, словно это мое присутствие спровоцировало неприятный инцидент. Чувствуя, что я расстроена, Пол крепче обнял меня.

– Это все теперь в прошлом, – произнес он.

Наш автобус мчался в будущее.

Глава 5

Кошка, казалось, не могла понять: что я здесь делаю? Грязная кошка, облезлая, уставшая от жизни. Уличная кошка, не имеющая хозяев, в доме которых она могла бы укрыться. И сегодня вечером – по причинам, известным только ей одной, – она висела на стене. Висела, вонзившись когтями в штукатурку, как приклеенная, строго параллельно стене. Своей жуткой застывшей позой она походила на призрак. Мне она напомнила изображения, которые я видела однажды, – изображения диких зверей, застигнутых потоком вулканической лавы и окаменевших в ней; их последние шаги в качестве живых существ навсегда запечатлелись во времени. Я, наверно, целую минуту смотрела на кошку и на то место, в котором она оказалась. Как ей удавалось удерживаться в столь нелепом невероятном положении? И что заставило ее – страх, дурное предчувствие? – искать убежища на этой обсыпающейся беленой каменной стене в лабиринте темных улочек обнесенного крепостной стеной города?

Что она здесь делает?

И что я делаю в этом темном переулке посреди ночи?

А часов пятнадцать назад…

Автобус высадил нас на конечной остановке – на автовокзале Эс-Сувейры – вскоре после полудня. Пошатываясь, мы вывались из моторизованной парилки. Парень в наушниках – все еще напевавший дурацкую мелодию (неужели это единственная песня в его айподе?) – с усмешкой махнул нам на прощание. Водитель автобуса, затягиваясь сигаретой – было видно, что он давно мечтал покурить, – тоже попрощался с нами – кивком. Мы взяли свой багаж, отмахнувшись от нескольких зазывал, навязывавших нам дешевое жилье.

– Комната нужна? Очень чистая… недорого.

– Nous avons déjà une chamber[24], – ответил Пол, направляя меня к вытянувшейся поблизости веренице разбитых такси.

– Моя комната лучше… пойдемте со мной. Я покажу вам все в Эс-Сувейре…

Пол взмахом руки отослал его прочь. А мне пришлось обойти стороной нескольких женщин, протягивавших тканые рубашки, цветастые платки и дешевые бусы. Послеполуденное солнце по-прежнему палило нещадно. На залитой бетоном привокзальной площади не продохнуть было от выхлопных газов и пыли. Я вытащила из сумки смятую панаму с полями, надела ее и натянула на глаза. Пока мы шли к такси, за нами следовала толпа уличных торговцев, во что бы то ни стало пытавшихся всучить свой товар. Отказа они не принимали.

– Просто иди – не отвечай, не смотри на них, – посоветовал Пол. – Они назойливые, но безобидные.

Мы приблизились к одному из такси. Это был кремовый «пежо», который как будто поучаствовал в гонке на выживание. За рулем сидел мужчина, до того утомленный, словно он не спал с 2010 года. Таксист что-то кричал, держа у уха мобильный телефон. Пол подошел к нему и сказал название нашего отеля.

– Двести дирхамов, – ответил таксист по-английски, хотя Пол обратился к нему на французском.

– До отеля отсюда минут десять пешком.

Таксист на мгновение отнял от уха телефон, взглядом окидывая наш багаж:

– За меньше не повезу. Не устраивает – идите пешком.

– Charmant[25].

Таксист лишь пожал плечами. Пол, покачав головой, направился к такси, что стояло за машиной этого неприятного типа. Тот, увидев, что мы подошли к другому водителю, с криком выскочил из своего «пежо». Второй таксист – коренастый толстячок с выражением усталого смирения на лице – проигнорировал протесты мистера Очарование.

– Vous allez où? – спросил он Пола.

– Vous connaissez l'hôtel Les Deux Chameaux?

– Bien sûr. Ça vous coûtera environ trente dirhams[26].

Тридцать дирхамов. Честный товарищ.

– D’accord[27], – согласился Пол, и мы погрузили чемоданы в багажник.

По пути нам встретилась небольшая флотилия гусей и кур, которых гнал вдоль городских стен мужчина в белой джеллабе[28] и тюбетейке. Таксист, не церемонясь, коротко просигналил, требуя, чтобы тот убрал свою живность с дороги. Еще один пастух гнал домашний скот. Какой-то человек катил спрессованный в цилиндр хлопок-сырец. Какой-то мужчина играл на тростниковой дудочке, сидя перед корзиной, из которой – я думала, мне померещилось, – поднималась змея.

Пол видел, что я с интересом смотрю по сторонам, подмечая каждую деталь. Такси ехало по дороге, что тянулась вдоль крепостных стен Эс-Сувейры, походивших на укрепления некоего средневекового бастиона.

– Дальше будет еще интереснее, – произнес Пол, явно чувствуя себя как дома посреди всего этого оживленного хаоса.

По дороге, что льнула к стене, мы проехали еще с минуту, а потом свернули в узкий арочный проход и покатили по улочке, зажатой между синими стенами, от которой ответвлялись неглубокие закоулки. В конце улицы находилась решетчатая дверь, тоже синяя. Это был вход в наш отель. Le Deux Chameaux. «Два верблюда». Мы ступили в сумрачный вестибюль. Роскоши здесь не было никакой – чисто и просто. За стойкой портье спал пожилой мужчина, одетый так, будто он целый день собирался провести на скачках: цветастая рубашка; золотая цепь с марокканской звездой, вздымавшаяся и опускавшаяся на его груди в такт храпу; золотые кольца на пальцах; большие солнцезащитные очки, скрывавшие его глаза.

Я огляделась. Старая марокканская мебель – вся из массивного дерева. В ворс некогда нарядной бархатной обивки забилась пыль – сразу видно, что за ней плохо ухаживают. Рядом с конторкой портье на стене громко тикающие круглые часы, как на вокзале, отсчитывающие каждую секунду со зловещим щелчком. На стойке регистрации – полуголодная кошка, смотрит на нас настороженно: незваные гости, чужаки пришли, чтобы нарушить умиротворяющий порядок вещей.

Мы подошли к стойке портье, за которой спал старик. Пол, взяв инициативу на себя, окликнул его шепотом:

– Monsieur. – Потом, повышая голос, еще несколько раз повторил: – Monsieur, monsieur, monsieur.

Его усилия ни к чему не привели, и тогда я позвонила в колокольчик, стоявший возле открытого журнала регистрации гостей. Его громкое звяканье вернуло старика к жизни. Тот резко вскинул голову. В его лице отражалось ошеломление, словно он не мог понять, где находится. Пока старик пытался сфокусировать взгляд, Пол сказал:

– Простите, что так внезапно разбудили вас. Но мы пытались…

– У вас заказан номер?

– Да.

– Фамилия?

Пол ответил. Старик поднялся, указательными пальцами обеих рук развернул регистрационный журнал к себе, внимательно просмотрел открытую страницу, затем, листая, несколько предыдущих. При этом он все тряс головой, что-то бормоча себе под нос.

– Вашей брони нет, – наконец произнес портье.

– Но я бронировал, – сказал Пол.

– Вы получили от нас подтверждение?

– Конечно. Я бронировал через Интернет.

– Подтверждение у вас с собой?

На лице Пола появилось глуповатое выражение.

– Забыл распечатать, – шепнул он мне.

– Войди в почту и найди, – сказала я.

– По-моему, я его удалил.

Я с трудом сдержалась, чтобы не воскликнуть: «Опять!» Пол регулярно вычищал свой электронный почтовый ящик от старых сообщений и зачастую удалял важные письма.

– Но у вас ведь есть номера? – спросила я портье.

– И да, и нет.

Старик снял трубку древнего стационарного телефонного аппарата – такие показывают в фильмах, где действие разворачивается в период немецкой оккупации, – и принялся что-то говорить по-арабски громким, раздраженным голосом. Я уже начала замечать особенности арабской речи, зачастую громогласной, пафосной, отчего создавалось впечатление, что говоривший – человек агрессивный, чванливый, настроенный враждебно. Я сразу подумала, что нужно бы, пока я здесь, воскресить свой вполне сносный, разве что позабытый французский, о чем я себе регулярно напоминала с тех пор, как уехала из Монреаля.

Портье положил трубку и обратился к нам:

– Мой коллега… он сейчас связывается с хозяином.

Нам пришлось еще десять минут ждать прибытия владельца отеля. Его звали месье Пикар. Француз лет пятидесяти пяти, невысокий, в хорошей физической форме, в белой накрахмаленной сорочке и брюках песочного цвета, чопорный, церемонный. По его лицу я догадалась, что он, наверно, всю жизнь старался скрывать свою робость и избегать эмоций.

– Возникли проблемы? – спросил он, почти что надменным тоном.

– Мы забронировали номер, но у вас почему-то это нигде не отмечено, – объяснил Пол.

– У вас есть подтверждение? – спросил месье Пикар.

Пол покачал головой.

– Вот и у нас нет. Значит, вы не бронировали.

– В том-то и дело, что бронировали… – начал Пол.

– Видимо, нет.

– Но у вас ведь есть свободные номера, да? – осведомилась я.

– Разве Ахмед не проинформировал вас, что у нас всего один свободный номер?

– И сколько он стоит?

– Это номер с балконом и видом на море. Сколько вы намерены пробыть здесь?

– Месяц, – ответил Пол. – Именно на такой срок мы и бронировали.

Месье Пикар поджал губы и повернулся к Ахмеду. По-французски он велел ему свериться с журналом. Цокая языком, Ахмед большим пальцем перелистывал страницы, уточняя, могут ли они разместить нас в своем отеле на указанный срок. Меня грызли сомнения: а бронировал ли Пол гостиницу или с его стороны это очередное «маленькое упущение» (как он выражался), коими он вечно «украшал» нашу жизнь? Теперь я злилась и на себя: почему я не проверила перед отъездом, есть ли у нас бронь? И ругала себя за то, что не доверяю мужу. Ведь, если учесть, что хозяин отеля – скользкий тип, а портье – сонная тетеря, где гарантия, что они не потеряли бронь или не разводят нас, чтобы содрать побольше?

Следующий диалог показал, что последний вариант наиболее правдоподобен. Ахмед, повернувшись к хозяину, кивнул и сказал что-то, на слух обнадеживающее. И месье Пикар обратился к нам:

– У меня хорошие новости. Во-первых, мы можем предоставить вам номер на требуемый срок. Во-вторых, это лучший номер в нашем отеле – полулюкс с балконом, выходящим на Атлантику. Стоимость – семьсот дирхамов за ночь.

Пол сник. У меня в голове мгновенно зажужжал калькулятор: 700 дирхамов – это 80 долларов, в два раза больше той суммы, на которую сторговался Пол.

– Но номер, который я забронировал, стоит триста пятьдесят, – указал Пол.

– Но ведь подтверждения у вас нет, так? – уточнил месье Пикар. – А поскольку ваша бронь у нас нигде не зафиксирована, но мы пытаемся вас разместить…

– Я забронировал номер на месяц по триста пятьдесят дирхамов за ночь, – подчеркнул Пол сердитым, возбужденным тоном.

– Monsieur, если доказательств нет, это все только слова. А слова…

– Да вы философ, черт возьми! – вспылил Пол.

Я положила ладонь на левую руку мужа, пытаясь его успокоить.

– Он не хотел вас оскорбить, – сказала я месье Пикару. – Мы оба ужасно устали и…

– Нечего перед ним оправдываться! Он же нас разводит.

Месье Пикар улыбнулся одними губами:

– Вы ведете себя так, будто сделаете мне одолжение, если поселитесь здесь. Вас никто не держит. Ищите другую гостиницу, где так же чисто и комфортно и можно снять на месяц столь же просторный номер. Выход там. Bonne chance[29].

Он повернулся и пошел наверх.

– Покажите нам номер, пожалуйста, – крикнула я ему вдогонку.

– Как вам будет угодно.

Я тоже стала подниматься по лестнице, следуя за месье Пикаром. Пол, хмурый, кипя от злости, медлил у стойки.

– Идешь? – спросила я.

– Похоже, теперь ты у нас босс.

– Ладно.

Я продолжала путь наверх. Когда мы дошли до первой лестничной площадки, месье Пикар повернулся ко мне и сказал:

– Ваш муж не похож на счастливого человека.

– А вам что за дело? – огрызнулась я.

Он вздрогнул от моего резкого тона:

– Я не хотел вас обидеть.

– Хотели.

Коридоры верхних этажей были узкие, но вполне прилично покрашенные; дверные проемы по периметру облицованы синими изразцами. Мы поднялись на несколько лестничных пролетов, на которых с трудом мог бы развернуться человек средней упитанности.

– Восхитительно спокойное, уединенное место, – сказал Пикар, когда мы подошли к деревянной двери с резным решетчатым орнаментом. Он открыл номер. – Après vous, madame[30].

Я вошла. Пикар включил лампу на пристенном столике. «Боже, до чего крохотный», – подумалось мне в первую секунду. Мы находились в узкой комнатке с резными деревянными столиками, диваном, обитым тяжелой красной парчой, и небольшим креслом. В лучиках света, сочившегося сквозь щели в ставнях, роились пылинки. Почувствовав, что я разочарована, Пикар сказал:

– Это еще не все.

Он распахнул еще одну дверь, и мы оказались в комнате с высоким сводчатым потолком, который благодаря деревянным балкам казался выше. Ее главной достопримечательностью являлась большая двуспальная кровать с огромными круглыми подушками в чехлах из потертого красного бархата, приставленными к резному деревянному изголовью. Здесь все было из темного массивного дерева и темно-бордовых тканей: покрывало, большой стол с резным стулом из одного гарнитура, большой комод, тронное кресло в комплекте со скамеечкой для ног. Каменные стены. Ванная вполне удовлетворительная, чистая, с душевой кабинкой, расписанной замысловатым орнаментом. Я повернула краны: напор тоже был сносный. Возвратившись в спальню, я обалдела. Пикар распахнул все ставни, впустив свет. Теперь прежде сумрачную комнату заливало искрящееся солнце. Я вышла на балкон, на воздух, все еще жгуче жаркий, раскаленный.

Сам балкон был не очень большой – метра три в длину и метр в ширину, – но панорама с него открывалась потрясающая. Глянешь направо, и прямо перед тобой обнесенная стеной крепость Эс-Сувейра. Со своей неприступной точки обзора я почти с картографической ясностью наблюдала всю необузданную неповторимость города – средневековые укрепления, хитросплетения улочек и переулков, льнущие друг к другу строения и людские потоки.

Потом, когда глянешь налево, взор упирается в бескрайние просторы Атлантики.

А разве есть более умиротворяющее зрелище, чем необъятная водная ширь? Особенно если эта водная ширь – связующее звено с домом?

На балконе стояли два сложенных шезлонга и небольшой столик. Я сразу представила здесь Пола. Перед ним разложены альбомы, карандаши, уголь. Он увлеченно работает, запечатлевая небо, море, зубчатые крыши, необычную живописную мешанину, простирающуюся прямо под нами. Я сидела бы рядом в другом шезлонге, склонившись над учебником французского, разбиралась бы в непростых тонкостях сослагательного наклонения после утреннего занятия с репетитором.

– Неплохо, да? – произнес Пикар, теперь уже более дипломатичным тоном, после того как я нагрубила ему несколько минут назад.

– Ничего.

Я вернулась в спальню. Никогда не обсуждайте цену, любуясь бесподобными красотами. Пикар вошел следом.

– Я видела подтверждение, которое мой муж получил от вас, – сказала я.

– Непосредственно от меня он ничего не получал.

– Значит, от вашего работника, занимающегося бронированием.

– Мадам, у нас не отмечено…

– Но я видела ваше подтверждение. И знаю, что вы согласились сдать нам на месяц номер с балконом и видом на море за триста пятьдесят дирхамов в сутки.

– Не этот полулюкс. А на данный момент это единственный свободный номер…

– Будьте же благоразумны.

– Вы считаете меня дураком? – спросил Пикар, снова переходя на надменный тон.

– Я начинаю подумывать о том, чтобы связаться со своим заместителем, который сейчас управляет моей бухгалтерской фирмой в Штатах, и попросить, чтобы она нашла ваше подтверждение и отправила его мне. Потом я найду местное ведомство по туризму и сообщу про ваши махинации с ценами.

– Я вынужден попросить вас удалиться.

– Жаль. Неплохой номер… и вы могли бы сдать его нам на месяц. Но… решать вам, сэр.

С этими словами я повернулась и направилась к выходу. Не успела я дойти до двери, как он сказал:

– Я готов поселить вас здесь за шестьсот дирхамов в сутки.

– Четыреста, – бросила я, не оборачиваясь.

– Пятьсот пятьдесят.

– Пятьсот, включая завтрак и стирку.

– Вы хотите, чтобы мы стирали вашу одежду каждый день?

– Два раза в неделю. У нас с собой мало вещей.

Молчание. Пикар большим пальцем потирал указательный – верный признак волнения.

– И вы останетесь здесь на целый месяц? – уточнил он.

– Могу показать вам наши обратные билеты.

– Учитывая оговоренный тариф, я попросил бы сразу внести всю сумму.

Теперь, я чувствовала, чаша весов перевесилась в его сторону. Но, обведя взглядом номер, лучезарную синеву североафриканского неба, придающую ясность всему, что есть вокруг, я поняла, что надо принимать решение. С учетом завтраков и стирки, а также скидки на двести дирхамов за ночь, в целом я сэкономила нам тысячу долларов. Я также догадывалась, что отныне Пикар будет вести себя относительно цивилизованно.

– Хорошо, сэр, – сказала я. – Договорились… но я хочу получить письменное подтверждение нашего соглашения о цене, прежде чем я вручу вам свою кредитную карту.

Он снова поджал губы:

– Très bien, madame[31].

– Кстати, вы не знаете кого-нибудь, кто согласился бы ежедневно давать мне уроки французского? Хотелось бы усовершенствовать свои знания языка, научиться говорить на нем более бегло.

– Конечно, кого-нибудь найдем.

Мы спустились вниз. Пикар зашел за стойку регистрации. На листке почтовой бумаги с логотипом гостиницы он указал продолжительность нашего пребывания в отеле и стоимость номера в сутки – 500 дирхамов. Поставив свою подпись, он отдал мне подтверждение. Я вручила ему свою «Визу», наблюдая, как он оформляет согласованный платеж. Договор был заключен, и мы обменялись рукопожатием. Потом я отыскала глазами Пола. Он сидел за столиком у входа в гостиницу и, потягивая мятный чай, смотрел на улицу за окном.

– Пожалуйста, распорядитесь, чтобы наш багаж подняли наверх, – попросила я Пикара.

– Très bien, madame.

Он знаком велел портье отнести наши вещи в номер.

Пол вскочил на ноги, с изумлением глядя на меня.

– Не говори, что мы остаемся, – произнес он.

– Пойдем посмотришь номер.

Я повернулась и пошла наверх. Почти сразу Пол последовал за мной. Мы поднялись на второй этаж, прошли по узкому коридору, затем – по последней маленькой лестнице, состоявшей всего из нескольких ступенек. Войдя в номер, я, не задерживаясь ни в одной из двух комнат, прямиком направилась на балкон. Я стояла там, подставляя лицо солнцу, светившему мне прямо в глаза, смотрела на синие крыши, в которых, как в зеркале, отражалась обесцвеченная лазурь неба, на волнующиеся воды Атлантики, искрящиеся в ослепительном сиянии, и мне хотелось любоваться и любоваться этой несравненной красотой. Хотелось восхищаться тем, что я здесь, на западной оконечности Северной Африки, возвышаюсь над средневековой мединой[32], собираясь провести целый месяц в этом чужеродном, но (я уже могла бы сказать) удивительно притягательном уголке нашей планеты. Сбежать от рутины и оказаться здесь… это же просто чудо. И этим чудом я обязана человеку в соседней комнате, человеку, с которым я очень хочу жить в счастье.

Я почувствовала руки Пола на своих плечах.

– Вид потрясающий, – прошептал он.

– А номер?

– Лучше не бывает.

– Остаемся?

Он развернул меня к себе лицом и стал пылко целовать. Близость его тела, его ладони, скользнувшие под мою футболку и поглаживающие мне спину, его возбуждающаяся плоть, обжигающая мое бедро, пробудили во мне острое желание. Желание чудесным образом раствориться в нем, забыв про усталость, гнев, сомнения.

И я притянула его ближе к себе. Ладонью накрыла его пах, чувствуя, как он возбуждается еще сильнее. Мельком глянув через плечо, дабы убедиться, что дверь закрыта и наши чемоданы в номере, я повела его к постели. Мы упали на кровать. А потом принялись стягивать друг с друга одежду. Исходя соками, изнывая по нему, я позволила Полу тотчас же овладеть мной. Обхватила его ногами, чтобы он проник глубже. Желание, снедавшее меня, было столь нестерпимым и всепоглощающим, что я в считаные мгновения дважды достигла оргазма. Казалось, Пола это только распалило еще сильнее. Его толчки стали более глубокими, размеренными, вознося меня на край некой умопомрачительной бездны, с которого я снова полетела кувырком, чувствуя, как мое существо вибрирует всеми нервными окончаниями. Я ощущала, как всегда, что Пол достигает предельного напряжения, но, будучи бесподобно искусным любовником, он не дает ему выхода, стремясь продлить мгновения физического беснования двух тел, слившихся в накале безумной страсти. В конце концов напряжение стало невыносимо, он застонал громче, еще больше набух и затвердел во мне. Еще несколько пронизывающих толчков, и он вдруг с криком стал изливаться в меня, содрогаясь всем телом.

– Любовь моя, счастье мое, – зашептала я, абсолютно уверенная в том, что сейчас говорю чистую правду. Не теряя надежды, вопреки всему, что на этот раз наше соитие увенчается зарождением новой жизни.

Пол скатился с меня. После тридцати часов дороги и всех треволнений, коими сопровождалось это долгое трудное путешествие, мы оба отчаянно нуждались в отдыхе. Я накрыла нас белой простыней. Потолочный вентилятор у нас над головами вращался довольно быстро, разгоняя жару. Я обняла своего уже провалившегося в забытье мужа и закрыла глаза.

Потом – кромешный мрак. Очнувшись, несколько странных мгновений я не могла сообразить, где нахожусь. В ритмичное постукивание потолочного вентилятора вплетался голос из репродуктора, произносящий заклинания. Я открыла глаза. Незашторенные окна все еще были распахнуты, и в них темнело ночное небо, на котором светили удивительно яркие звезды. А потом снова раздался все тот же голос – сквозь треск репродуктора послышалось: «Аллахххххххххххх». Последний звук колыхался в темноте, как нота, которую долго тянет певец. Действительность начала восстанавливаться в сознании. Марокко. Эс-Сувейра. Отель. Номер, в котором мы проведем весь следующий месяц. Мой муж, свернувшийся калачиком в углу кровати: он все еще крепко спал, пребывая в глубоком забытьи. И я сама – подношу к лицу свои наручные часы и по положению светящихся стрелок определяю, что мы проспали почти полсуток. Мне нестерпимо захотелось в туалет. Я села в постели, покачиваясь совсем чуть-чуть после столь глубокого сна. Вентилятор над головой продолжал размеренно постукивать. Я спустила ноги с кровати, и мои голые ступни коснулись прохладного каменного пола. Ночью в Марокко температура была комфортная, дарившая приятное отдохновение от пекла, в котором мы ехали вчера. Я прошла в ванную, облицованную изразцами цвета ультрамарина, которые мгновенно вызывали в памяти небо и крыши Эс-Сувейры. Пол, тоже выложенный интересной бело-синей плиткой, как и все в номере, был чистым. Пусть месье Пикар и скользкий тип, но отель его отличала некая вульгарная элегантность.

После двенадцати часов сна я чувствовала себя удивительно бодрой. Правда, поскольку последний раз я мылась два дня назад, в Буффало, тело мое источало не самый приятный запах. Я достала туалетные принадлежности и сразу направилась в душ. Из горячего крана текла хорошо нагретая вода, которая не остывала все те двадцать минут, что я купалась. Выйдя из душа с полотенцем на голове и еще одним, обмотанным вокруг тела, я поймала свое отражение в зеркале и содрогнулась. Не оттого, что я выглядела жалкой, постаревшей и побитой жизнью. Долгий сон изгнал следы изнуренности – глубокие морщины и темные круги под глазами – с моего лица, и теперь оно имело отдохнувший вид. Зеркало показало другое: что я тоже борюсь с неумолимым ходом времени.

Когда меня одолевают сомнения, я прибегаю к единственному известному мне способу, помогающему справиться с собственной неуверенностью: начинаю наводить порядок. И вот я открыла свой чемодан и оделась: холщовые брюки свободного покроя, голубая льняная сорочка. Потом открыла гардероб и минут пятнадцать развешивала и раскладывала свои вещи. Затем подошла к чемодану Пола и, помедлив с минуту, расстегнула его, зная, что муж всегда благодарен мне, если я беру на себя решение каких-то бытовых проблем. В его чемодане я обнаружила хаос. Рубашки, нательное белье, джинсы, носки, шорты – все было нестиранное, в ужасном состоянии. Сгрузив его вещи в корзину для грязного белья, что стояла в номере, я надела сандалии. Потом, взяв корзину, вышла из номера и по двум темным лестничным пролетам спустилась в вестибюль. За стойкой портье теперь спал другой мужчина – лет сорока пяти, худой, в джеллабе, с открытым ртом, в котором виднелись коричневые зубы, с дымящейся сигаретой, зажатой меж двумя пальцами. Я поставила корзину возле него и потянулась за ручкой и блокнотом с отрывными листками, что лежали на стойке, собираясь оставить записку с просьбой постирать нашу одежду. Но портье вдруг забормотал во сне, потом внезапно проснулся и, щурясь, уставился на меня.

– Простите, простите, – шепотом извинилась я и, показав на корзину, добавила: – Linge[33].

Портье наконец сфокусировал взгляд своих слезящихся глаз. Посмотрел на настенные часы, показывавшие двадцать восемь минут пятого утра.

– Maintenant? – спросил он. – On est au beau milieu de la nuit[34].

Прежде чем я успела сказать ему, что стирка подождет до утра, он исчез за дверью, что находилась за стойкой, и через несколько минут вернулся с застенчивой юной девушкой – на вид ей было лет четырнадцать – в простом платье из полосатой бумажной ткани и в платке, скрывавшем ее волосы. Вид у нее был сонный.

– Незачем было ее будить, – сказала я.

Портье лишь пожал плечами, потом что-то протараторил девушке на арабском, показывая на корзину. Она ответила – нерешительным, робким голоском.

– Laver et repasser?[35] —уточнил портье.

– Да, да, – подтвердила я. – И это мне понадобится утром.

Он снова что-то сказал девушке по-арабски. Чувствовалось, что она стесняется открывать рот перед двумя взрослыми, тем более что один из них не говорит на ее родном языке. Но все же она ответила. Портье повернулся ко мне и объяснил:

– Вам придется подождать, пока солнце высушит вашу одежду.

– Не могу с этим не согласиться. – Я улыбнулась девушке. Она улыбнулась в ответ. – Shukran, – произнесла я, что значит «спасибо» по-арабски – одно из немногих слов, которые я знала.

Я сунула в руку девушке купюру в 50 дирхамов, извиняясь за то, что по моей вине ее подняли среди ночи.

– Afwan, – сказала она, расплывшись в улыбке. Пожалуйста.

Взяв корзину с бельем, девушка удалилась.

– У меня к вам последняя просьба, – снова обратилась я к портье. – Поскольку вся одежда моего мужа в стирке, может, у вас есть халат или еще что-то, что он мог бы надеть?

– Une djellaba pour votre mari?

– Oui, oui.

– Attendez là[36].

В этот момент уже знакомый мне голос снова запел из репродуктора. «Аллаххххххххх». Последний звук, будоражащий, мелодичный, тянулся так долго, что мне захотелось выйти на улицу и посмотреть, откуда он раздается.

Выйдя из украшенной резьбой синей арки гостиницы, я оглядела улицу – немощеную и настолько узкую, что на ней не смогли бы разъехаться два автомобиля. Тот же голос – теперь он звучал громче – возобновил свое монотонное песнопение. Я отошла от входа. Десять шагов в сторону, и меня окутала темнота: неприветливые двери, запертые магазины с закрытыми ставнями, крохотные тропинки, ответвлявшиеся от этой тесной улочки. Я понимала, что не должна здесь находиться. Как будто я попала в черный лабиринт. Но голос продолжал манить меня вперед, приглашая углубиться во мрак, заставляя забыть про страх.

Потом я увидела кошку. Она висела на стене прямо передо мной, будто наклеенная на крошащийся камень. Истощенная, грязная, боязливая. Какой же ужас загнал ее на эту стену? Кошка льнула к ней, зависнув, словно парализованная, в вертикальном положении. Я застыла в оцепенении как завороженная. Зрелище было столь невероятное, столь жуткое – казалось, ее всеми четырьмя лапами пригвоздили к стене, – что я почувствовала, будто на мое голое плечо легла чья-то ледяная рука.

А потом на одно мое плечо действительно легла чья-то ледяная рука.

Меня окружили трое. Они появились ниоткуда. Мужчина лет пятидесяти пяти с неопрятной седоватой щетиной на лице, тремя зубами во рту и диким взглядом. Дебелый юноша – я дала бы ему не больше восемнадцати лет – в футболке, не закрывавшей его волосатого живота; лицо сальное, глазки так и бегают по моей фигуре, на губах – глупая улыбка. Рука принадлежала сутулому парню с желтушной кожей и пугающе тусклым выражением лица. От прикосновения его пальцев я подпрыгнула на месте. Стряхнув с себя его руку, я резко повернулась и увидела, что он смотрит на меня как полоумный.

– Bonjour, madame, – шепотом произнес дебелый юноша.

Седоватый мужчина, едва заметно улыбаясь, попыхивал окурком. Та же рука вновь легла на мое плечо. Я снова ее сбросила и прошипела:

– Оставьте меня.

– Не бойся, не бойся, – сказал дебелый юноша, подходя ко мне. Вблизи его лицо показалось мне еще более скабрезным. – Мы – друзья.

Я попыталась уйти, но костлявые пальцы сутулого парня сомкнулись на моей руке. Не для того, чтобы удержать, – скорее ему просто хотелось потрогать меня. Я судорожно соображала. Дебелый юноша, предположила я, схватит меня, хотя сейчас пока он просто топтался сзади, тихо посмеиваясь. А седой мужчина, хоть он и стоял близко, просто наблюдал: мой страх его явно забавлял.

– Ты нам нравишься, – заявил дебелый юноша со смешком, от которого бросало в дрожь.

Сутулый парень крепче стиснул мою правую руку. Стараясь успокоиться, я сделала глубокий вдох. Прикинула, что стою к нему достаточно близко и сумею обезвредить его, коленом нанеся парализующий удар в пах. Я начала считать про себя: один, два…

Потом поднялся шум. Какой-то мужчина с палкой в руке бежал к нам, выкрикивая одно и то же слово:

– Imshi, imshi, imshi[37].

Это был ночной портье из отеля. Он размахивал над головой палкой, готовый пустить ее в ход. Трое моих «знакомцев» кинулись врассыпную, а я, замерев от ужаса, осталась стоять как стояла.

Портье добежал до меня, взял за руку, как отец нерадивого ребенка, угодившего в неприятности, и повел по улице, подальше от опасности.

Когда мы добрались до отеля, он буквально втолкнул меня в дверь, а сам ненадолго присел, чтобы прийти в себя. Потрясенная, оцепеневшая, чувствуя себя последней дурой, я тоже грузно опустилась на стул.

Трясущимися руками ночной портье взял сигареты и закурил. Сделал затяжку, успокаиваясь, и произнес два слова:

– Jamais plus.

Никогда больше так не делай…

Глава 6

Jamais. Jamais plus. Jamais plus.

Я сидела на балконе нашего номера, наблюдая, как постепенно светлеет ночное небо. Меня все еще трясло после инцидента на улице.

Jamais plus. Jamais plus. Jamais plus.

Но мои бичующие призывы «Никогда больше так не делай…», пожалуй, имели отношение не столько к поведению тех мужчин, что пристали ко мне, сколько были направлены против собственной самонадеянности и собственного легкомыслия. И о чем я думала? Как мне вообще пришло в голову выйти ночью на улицу в поисках голоса из репродуктора? Бухгалтер во мне пытался проанализировать ночной инцидент, отделяя эмоциональную составляющую – опасность, страх – от голых фактов. Неужели они и в самом деле собирались наброситься на меня и изнасиловать? Или я просто вызвала у них любопытство?

Мой спаситель-портье принес мне мятный чай. Проворно и бесшумно он вошел в номер и поставил поднос на балконе, не разбудив Пола. Мой муж все так же крепко спал на кровати, не ведая о том, что недавно случилось. Глядя с балкона на угасающие созвездия, я пришла к выводу, что при всей гадливости и агрессивности тех мужчин сексуальное надругательство как таковое мне не грозило. Но сама я, безусловно, проявила безрассудство, выйдя ночью на незнакомую улицу. И я не прощу себе подобную импульсивность, пока не пойму, что толкнуло меня навстречу опасности.

– Привет.

В дверях, ведущих на балкон, стоял Пол, в белой джеллабе, которую ночной портье принес вместе с мятным чаем.

– Долго же ты спал, – заметила я.

– А ты?

– Почти столько же.

– А одежды моей, я вижу, нет.

– Ее стирают, прямо сейчас. А джеллаба тебе идет.

– У французов есть специальное слово для обозначения стареющих хиппи, одетых так, будто они только что выползли из наркопритона, – baba-cool. Джеллабу я никогда не носил даже тогда, когда жил здесь целый год.

– Но она прекрасно дополняет твой имидж стареющего хиппи.

Пол наклонился и поцеловал меня в губы.

– Сам напросился, да? – сказал он.

– Ода.

Теперь я наклонилась и поцеловала мужа.

– Чаю?

– С удовольствием.

Я налила два стакана. Мы чокнулись.

– À nous, – произнес Пол.

– За нас, – вторила я.

Он взял меня за руку. Мы вместе смотрели на нарождающийся день.

– Знаешь, как называют это время суток?

– Помимо «рассвета»?

– Да, помимо «рассвета» или «зари».

– Последнее определение очень поэтично.

– Как и «синий час».

В разговоре возникла пауза, пока я осмысливала это словосочетание. Потом сама попробовала его произнести:

– Синий час…

– Красиво, да?

– Красиво. Уже не темно, еще не светло.

– Час, когда все рисуется не тем, чем является на самом деле. Когда все сущее мы воспринимаем на грани воображения.

– Одновременно четко и размыто?

– Ясно и расплывчато? Загадочность под маской простоты?

– Интересный образ, – заметила я.

Пол нагнулся ко мне и пылко поцеловал:

– J’ai envie de toi[38].

И я тоже страстно его желала. Особенно после столь долгого живительного сна. После инцидента на темной улице. В обволакивающих красках «синего часа».

Он поднял меня с шезлонга. Его ладони скользнули под мою футболку. Я привлекла его к себе. Пол уже был возбужден. Не разжимая объятий, мы дошли до кровати. Некоторое время спустя я, зубами впиваясь в его плечо, снова и снова достигала оргазма. А потом и он, застонав, задрожал в экстазе.

После мы лежали в обнимку, потрясенные и, да, счастливые.

– Наше приключение начинается, – промолвила я.

– В синий час.

Однако за окном спальни уже рассвело, светило солнце.

– Синий час миновал, – заметила я.

– До вечернего заката.

– Начало дня всегда более загадочно, чем вечер.

– Потому что не знаешь, что ждет впереди?

– Ко времени заката большая часть дня уже прожита, – объяснила я. – На рассвете еще неведомо, что случится.

– Наверно, поэтому на рассвете синева всегда более синяя. А на закате всегда более грустно. Закат знаменует наступление ночи, а значит, еще один день жизни клонится к своему завершению.

Пол поцеловал меня в губы:

– Как говорят ирландцы, «мы с тобой в полном согласии».

– Откуда ты знаешь это выражение?

– Друг один сказал, из Ирландии.

– Что еще за друг из Ирландии?

– Давно это было.

– Женщина?

– Может быть.

– Может быть? То есть ты не уверен, что тебе это сказала некая женщина из Ирландии?

– Ну хорошо, раз уж ты спросила, звали ее Шивон Парсонс. Она преподавала в Университетском колледже Дублина, неплохой художник. Год провела в университете Буффало. Не замужем. Чокнутая, как фонарь, говоря ее же словами – еще одно ее любимое выражение. Наша связь длилась, может быть, месяца три, не больше. И было это двенадцать лет назад, когда мы с тобой даже не подозревали о существовании друг друга.

Пол так много утаивал о своей жизни до знакомства со мной, хранил ту свою жизнь за семью печатями: «Вход воспрещен». А я в глубине души ревновала мужа к его прошлому. Ревновала к женщинам, которые близко знали его до меня. Ни один мужчина не доставлял мне столь полного наслаждения, как он, и мне претило, что на свете есть другие женщины, которые испытывали то же, что и я, во время интимной близости с ним. Думая сейчас обо всем этом, я понимала, что веду себя нелепо. Глупо. Глупо. Глупо. Так же глупо, как и минувшей ночью, когда вышла на темную улицу.

– Прости, – прошептала я.

– Не извиняйся. Просто будь счастлива.

– Я счастлива.

– Рад это слышать, – сказал Пол, целуя меня.

– Проголодался? – спросила я.

– Умираю с голоду.

– Я тоже.

– Но в таком наряде вниз я не пойду.

– А мир за окном манит. Неужели ты в самом деле думаешь, что кому-то есть дело до того, что ты одет, как местный?

– Мне есть дело.

– А мне – нет, – заявила я. – Надеюсь, мое мнение что-то да значит.

– Значит. Но я все равно дождусь свою одежду.

– По-моему, есть фильм, в котором один из героев произносит такие слова: «Пойдем со мной в касбу[39]?», да?

– Шарль Буайе[40] говорит эту фразу Хеди Ламарр[41] в «Алжире»[42].

– Впечатляет, – сказала я. – Так пойдем со мной в касбу.

– Здесь это называется не касба, а сук[43].

– В чем разница между касбой и суком?

– Загадка, – ответил Пол.

Глава 7

Сук в полдень. На синем небе ни облачка. Над головой – безжалостное солнце, заставлявшее подниматься ртутные столбики термометров до температуры в парилке. Но здесь внизу, в Эс-Сувейре, народ, толкавшийся вокруг нас, будто и не замечал немилосердной жары. Жары, столь жгучей, что земля, казалось, плавилась под ногами.

Сук в полдень. Лабиринт улочек, заставленных торговыми палатками и магазинами, и потайных переулков, которые выводили на другие, еще более тесные улочки, где всевозможные торговцы навязывали свой товар. Народу уйма – яблоку негде упасть. От обилия разноцветья в глазах рябит. Вся улица – это ряды горок рыжих, бордовых, алых, пунцовых, каштановых, бурых и даже зеленовато-желтых специй, сформованных по подобию минаретообразных муравейников. Контраст им составляли аквамариновые, ультрамариновые, бирюзовые и лазурные изразцы с затейливым орнаментом, выставленные на продажу одним торговцем, который выложил из них на земле мозаику – поразительно, что этот керамический ковер все без труда обходили стороной. Красные куски мяса, истекающие кровью подвешенные ноги и жирные бочки́, вокруг которых кружили полчища алчных мух. Рулоны ткани ярких цветов – кирпичного, морской волны, охрового, белого, неоново-розового, лососевого. Лотки с изделиями из кожи всех оттенков хаки, коричневого и дубильного цветов, украшенной великолепным тиснением. А круговерть запахов, соблазнительных и не очень, настоящее испытание для обоняния. Зловоние нечистот смешивается с ароматом пряностей; едкий дух соленого моря перебивает благоухание цветов. И всюду, где бы мы ни проходили, у обочины дымится мятный чай.

Добавьте к этому сумасшествие звукового сопровождения. Из динамиков вопит французская и марокканская поп-музыка. Орут разносчики. Торговцы зазывают нас криками: «Venez, venez![44]». Как минимум с двух стратегически расположенных минаретов речитативом распевали наперебой два муэдзина – так по-арабски назывались, сообщил мне Пол, владельцы этих трубных голосов. Тарахтели мотоциклы и мотороллеры; их водители маниакально сигналили, подпрыгивая на выбоинах, коими была изрыта земля, объезжая лотки с манго и апельсинами, как на картине Ван Гога, и овощные прилавки с красными помидорами. Какой-то мужчина все пытался схватить меня за руку и затащить в угол базара, где высилась геометрическая скульптура с метр высотой, сложенная из кусков мыла разных цветов – слоновой кости, медного, карамельного, эбенового.

Несмотря на близость Атлантики, воздух был до того выжженный и раскаленный, что через пятнадцать минут ходьбы по рынку моя одежда – свободная футболка, холщовые штаны – пропиталась потом. Равно как и футболка с шортами, что надел Пол, когда утром его вещи принесли из прачечной (он не поступился своим принципом «в джеллабе на улицу ни ногой»). К тому времени мы уже успели сытно позавтракать на террасе. Потом занялись обустройством «мастерской под открытым небом», как выразился Пол. По его просьбе я помогла ему вынести на балкон стол из маленькой гостиной, который мы поставили в углу, под свесом кровли, откуда ему открывался прямой обзор на крыши домов. Сказав, что сейчас придет, Пол выбежал куда-то и через десять минут вернулся с ярким полосатым зонтиком, который, по его словам, он купил в одной из местных лавок. Установив пластиковую подставку так, чтобы зонтик закрывал от солнца весь стол, Пол стал готовить свое рабочее место. Открыл папку с чистыми листами для рисования, аккуратно разложил на лакированной поверхности стола восемь карандашей. Потом надел шляпу «сафари», сел и, глядя на крыши, принялся запечатлевать на бумаге их замысловатую архитектуру. Стоя в дверях балкона, я добрых десять минут наблюдала за работой мужа. Меня восхищали точность и глубина его восприятия, поразительное умение выдерживать линию, погруженность в выполняемую работу, кроме которой, казалось, он ничего вокруг не замечает, жесткая самодисциплина, просыпавшаяся в нем, когда он рисовал. Я смотрела на него и ощущала странный прилив любви к этому очень талантливому, взбалмошному человеку.

Я ушла с балкона и организовала собственное рабочее место: ноутбук; блокнот «Молескин»[45], купленный перед отъездом; старая авторучка «Шейфер»[46], принадлежавшая моему отцу, – красная, с хромированной отделкой, напоминавшей гребни на винтажном «шевроле». Отец всегда заполнял ее красными чернилами, что неизменно забавляло маму. «Вся твоя жизнь сводится к тому, чтобы запасаться красными чернилами», – частенько говорила она ему. Но отец однажды объяснил мне, что этот цвет он любит за сочный оттиск, что тот оставляет на бумаге:

– Как будто написано кровью.

Только я собралась сделать в своем блокноте первую алую запись, ожил телефон на тумбочке у кровати. Я сняла трубку и услышала голос портье, сообщившего мне:

– Здесь внизу вас ждет учитель французского.

Месье Пикар оказался весьма расторопен, ведь репетитора я попросила его найти только вчера.

Я направилась из номера, а Пол крикнул мне вдогонку:

– Человек, что будет давать тебе уроки, кто бы он ни был, нуждается в работе. Больше, чем на семьдесят пять дирхамов в час, не соглашайся.

– Но это же всего девять долларов.

– Здесь это большие деньги, поверь мне.

Спустившись в вестибюль, я увидела у стойки портье застенчивую молодую женщину. Несмотря на то что пришла она в хиджабе – в головном платке, позволявшем видеть все ее лицо целиком, – на ней были синие джинсы и цветастая блузка, которая, даром что полностью скрывала ее шею и плечи, смотрелась бы вполне уместно в обществе 1960-х годов. Этакий налет хиппового шика в стиле ретро. Сразу было видно, что перед вами молодая женщина, застигнутая на границе двух несопоставимых миров.

Я протянула ей руку. Она пожала ее. Рукопожатие у женщины было некрепкое, ладонь влажная – верные признаки того, что она пребывает в крайнем волнении. Стараясь избавить ее от смущения, я жестом предложила ей пройти к двум пыльным креслам в углу вестибюля, где мы могли бы побеседовать в спокойной обстановке, и попросила портье принести нам два стакана мятного чая. Женщина страшно робела и, казалось, была готова во всем мне угождать. Звали ее Сорайя. Берберка с самого юга страны, из области, расположенной в глубине Сахары. Сорайе было двадцать девять лет, она преподавала в местной школе. Ненавязчиво расспрашивая ее о том о сем, я выяснила, что Сорайя окончила университет в Марракеше и даже год проучилась во Франции. Визу ей продлить не удалось, и она вернулась домой. Языки были ее страстью. В дополнение к местным – арабскому и французскому, – она освоила английский и теперь учила испанский.

– Но с марокканским паспортом трудно жить и работать где-то еще, – посетовала она мне.

– Значит, вы никогда не жили ни в Англии, ни в Штатах? – уточнила я, восхищаясь ее познаниями в английском языке, на который мы время от времени переходили, хотя с первых минут договорились, что в общении будем придерживаться правила «только на французском».

– Это моя мечта… побывать в Нью-Йорке или в Лондоне, – призналась она со стеснительной улыбкой. – Но если не считать Франции, больше я нигде не бывала за пределами Марокко.

– Как же вам удалось так хорошо выучить мой язык?

– Учила его в университете. Смотрела все, какие можно, американские и английские фильмы, а также телевизионные программы. Читала много романов…

– Какой ваш любимый американский роман?

– Мне очень понравилась книга «Над пропастью во ржи»[47]… Холдена Колфилда я считала своим героем, когда мне было пятнадцать.

Я поведала ей, что французский начала учить в Канаде и этим летом, приехав сюда с мужем-художником, решила во что бы то ни стало за месяц освежить свои познания в этом языке.

– Но вы и так хорошо на нем говорите, – заметила Сорайя.

– Вы мне льстите.

– Я констатирую факт… хотя иностранный язык нужно постоянно поддерживать в рабочем состоянии, иначе он забывается.

Она поинтересовалась, как я узнала про Эс-Сувейру. Спросила, чем Пол занимался в Марокко, когда был здесь более тридцати лет назад. Полюбопытствовала, где мы живем в Штатах и понравится ли ей Буффало.

– Буффало нельзя назвать очень уж космополитским или утонченным городом.

– Но ведь вы там живете.

Теперь пришла моя очередь покраснеть.

– Не всегда удается жить там, где хотелось бы, – ответила я.

На мгновение закрыв глаза, она нагнула голову и согласно кивнула.

– Итак, если я хочу за месяц восстановить беглость своей французской речи, сколько часов в неделю мне необходимо заниматься? – спросила я.

– Это зависит от вашей занятости.

– Я не намечала никакой программы. У меня нет никаких особых планов, никаких обязательств, никаких неотложных встреч. А у вас?

– Я преподаю в младших классах, в «начальной школе», как у вас говорят. Где учатся дети шести – девяти лет. Но каждый день после пяти я свободна.

– Если я предложу заниматься по два часа в день…

– А по три сможете? – спросила Сорайя.

– Сколько стоят ваши услуги?

Она покраснела еще гуще.

– Вы не тушуйтесь, – сказала я. – Речь идет об оплате, а денежные вопросы лучше утрясти с самого начала.

Боже, говорю, как истая американка. Карты на стол. Называй свою цену, и мы ее обсудим.

– Семьдесят пять дирхамов в час для вас не очень дорого? – помедлив с минуту, спросила она.

Семьдесят пять дирхамов – это чуть меньше девяти долларов.

– Думаю, это слишком мало, – тут же сказала я.

– Но я не хочу просить больше.

– Зато я хочу предложить вам больше. Вы согласитесь учить меня за сто пять дирхамов в час?

В лице Сорайи отразилось потрясение.

– Но за неделю наберется огромная сумма.

– Если б я не могла себе ее позволить, я бы вам не предлагала, уверяю вас.

– Тогда ладно, – промолвила она, отводя глаза, но теперь на ее губах играла едва заметная улыбка. – Где будут проходить занятия?

– Я живу здесь в полулюксе на верхнем этаже. Прежде я должна согласовать это с мужем… но, думаю, все будет нормально.

– А можно узнать… чем вы занимаетесь в плане профессии?

– Ничего интересного.

Когда я сказала, что работаю бухгалтером, она, я видела, постаралась сохранить невозмутимость. Я также чувствовала, что ей хочется спросить, есть ли у меня дети и где они сейчас. Но, может быть, я просто проецировала на эту робкую, но наблюдательную молодую женщину свои собственные проблемы и сомнения.

– У вас, я уверена, очень интересная работа, – сказала Сорайя.

– Считая чужие деньги, очень много узнаешь о жизни других людей. Как бы то ни было… мы могли бы приступить уже завтра?

– Не вижу препятствий.

– Отлично… и… вы купите для меня все необходимые учебники?

Я вручила ей 300 дирхамов, сказав, что, если они обойдутся дороже, после первого занятия я возмещу ей затраты.

– Трехсот дирхамов будет достаточно, – заверила Сорайя. – Завтра принесу.

– Вы хотите, чтобы я платила вам каждый день или раз в неделю?

Она снова отвела глаза:

– Как вам удобно. Если будете платить по пятницам, банк открыт до девяти вечера, и я смогу большую часть денег класть на счет.

A-а, копит.

– Ладно, оплата по пятницам. И последнее… откуда вы знаете месье Пикара?

– Моя мама работает здесь горничной.

Пару секунд я подумала над своими словами и сказала:

– Она, я уверена, гордится вами.

Сорайя кивнула в знак согласия, но при этом отвела взгляд. Я сказала ей, что мне не терпится стать ее ученицей и что я жду ее завтра, и поднялась наверх. Пол все еще сидел на балконе под зонтиком, на столе перед ним лежали в беспорядке с полдесятка рисунков. По его лицу струился пот; рассредоточенный взгляд, как у контуженого, говорил о том, что у него тепловое истощение. Я схватила литровую бутылку воды, что стояла у кровати, и заставила его утолить жажду. Он одним махом выпил полбутылки, пошатываясь, зашел в номер и рухнул на кровать.

– С ума сошел? Солнечный удар захотел получить? – отчитала я мужа.

– Когда приходит вдохновение, не замечаешь потоотделения.

– Но ведь кто-кто, а уж ты-то знаешь, какое здесь коварное солнце.

– Принеси мои рисунки, пожалуйста, пока они не поблекли от солнца.

Я прошла на балкон, собрала со стола шесть рисунков, лежавших на солнце, и занесла их в комнату. Просматривая наброски один за другим, я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. То, что предстало моему взору, сразило меня наповал. Это были с полдюжины вариаций на одну и ту же визуальную тему: верхушки зданий и сооружений, видимые с нашего балкона. Примечательны эти рисунки были тем, что в каждом из них Пол по-новому запечатлел свое видение минаретов, водонапорных башен, облезлых крыш, сохнущего белья и спутниковых тарелок, формирующих линию горизонта Эс-Сувейры. В какой-то момент я подняла голову, охватывая взглядом панораму, которая легла в основу созданной Полом серии искусных карандашных композиций. Потом снова переключила внимание на его детально прорисованные картины, восхищаясь совершенством техники исполнения. Более того, в совокупности эти его работы напоминали мне, что нет такого понятия, как правильное видение положения вещей, что каждый из нас одни и те же предметы, пейзажи, жизненные обстоятельства воспринимает по-своему. Соответственно, по природе своей все в нашей жизни – интерпретация.

– Гениально, – с восторгом произнесла я.

– Интересно, кто из нас двоих перегрелся на солнце? Это ж всего несколько набросков, которые я сделал за пару часов.

– Моцарт частенько за одно утро писал фортепианную сонату.

– Так то ж Моцарт.

– Ты невероятно талантлив.

– Жаль, что не могу полностью разделить твое мнение обо мне.

– Жаль. Но, на мой дилетантский взгляд, эти твои работы знаменуют совершенно новое направление в твоем творчестве.

– Ты необъективна.

– Нет, правда. Великолепные рисунки.

Но Пол просто отвернулся, не в силах принять такую похвалу. Я поспешила перевести разговор в другое русло, сообщив:

– С завтрашнего утра я начинаю брать уроки французского. – Я рассказала мужу про Сорайю.

– И сколько она требует за час? – спросил он.

– Она попросила семьдесят пять, но я буду платить сто пять.

– Добрая душа.

– Только если это оправданно.

– Для нее даже семьдесят пять дирхамов в час – огромная сумма.

– А для меня – небольшие деньги. И что с того?

– Да ничего. Твое великодушие достойно восхищения.

– Как и твое беспокойство по поводу наших финансов.

– Язвишь? – спросил Пол.

– Давай не будем, ладно?

– С удовольствием.

Он встал и пошел в ванную.

Мгновением позже я услышала, как зашумел душ. Через десять минут, обмотав полотенцем нижнюю часть тела, Пол вернулся в спальню и заявил:

– Я правда хочу, чтобы мы были выше подобных перепалок.

– Я тоже.

– Тогда давай попытаемся обходить все эти глупости.

– Да, давай без колкостей, – согласилась я. – Пусть лучше будет доброта.

Пол поразмыслил с минуту:

– А что, это выход. – Он подошел и обнял меня. – Значит, с чистого листа?

– Не возражаю. – Я легонько коснулась губами его губ, а сама подумала, воспроизведу ли я этот наш диалог через день-два. Может быть, мне просто следовало принять, что это и есть единственно возможный механизм нашего брака, климат, в котором мы способны взаимодействовать как супружеская пара: жесткие мгновения неприятия перемежались периодами полнейшей идиллии и, если уж на то пошло, неповторимых приключений, имя которым любовь.

Приключение. Слово, которое я пытаюсь осмыслить с недавних пор. На следующий день, на первом занятии с Сорайей, я спросила, много ли значений оно имеет во французском. Она чуть покраснела, заметив:

– Да, «une aventure» – это «приключение». Но французы также часто этим словом обозначают любовный роман. «J'ai eu une aventure avec Jacque… seulement une aventure, rien de bien sérieux»[48].

Перевода не требовалось. «Une aventure» означало именно это – любовное приключение, которое любовью не являлось. Когда я спросила про семантические различия между «приключением» и «любовью», Сорайя объяснила:

– У французов если кто-то говорит – как это часто бывает – «C'est l'amour», то подразумевается серьезное, глубокое чувство – во всяком случае, на данный момент. В Лионе, когда я там жила, у меня было несколько подруг-француженок, и каждая, если встречалась с каким-нибудь парнем две-три недели, восклицала: «Я влюблена». Потом они расставались, на горизонте появлялся другой… и на четвертый день то же самое: «Oh, c'est l'amour». Я так часто слышала это восклицание, отчего у меня сложилось впечатление, что фраза «Я влюблена» выражает сиюминутное чувство, которому не дают окрепнуть. А также признание в том, что тебе нравится само состояние влюбленности.

– А в Марокко?

Теперь ее плечи напряглись.

– Мы отвлеклись, – сказала Сорайя, слегка похлопав ладонью по учебникам.

Я не выразила протеста, осознав, что по ошибке перешла невидимую черту, которую Сорайя старалась не переступать.

И мы снова принялись разбираться в особенностях сослагательного наклонения давнопрошедшего времени.

Занятие проходило в маленькой гостиной нашего полулюкса. Мы с Сорайей сидели на диване; учебники французского языка, что она купила, были разложены на журнальном столике. Пол работал на балконе, прячась от солнца, которое в половине шестого вечера все еще нещадно палило, под зонтиком и своей широкополой шляпой. Когда Сорайя постучала в дверь нашего номера, он вышел с ней поздороваться. Я видела, что от ее внимания не укрылись ни его долговязость, ни длинные седые волосы, ни разница в возрасте между нами. На нее также произвели впечатление (отметила я про себя) его беглый французский и рисунки, которые я расставила по комнате.

– Это все работы вашего мужа?

– Нравится?

– На них очень точно изображена Эс-Сувейра.

– По крайней мере, крыши Эс-Сувейры.

– А улицы он тоже будет рисовать?

– Это у него надо спросить.

– Быть замужем за таким талантом… Ваши дети…

– У нас нет детей.

Теперь Сорайя смутилась так, что сквозь землю готова была провалиться.

– Пока нет, – быстро добавила я.

В ее лице отразилось несказанное облегчение.

– Извините, – промолвила она. – Мое любопытство непростительно.

– Это вряд ли можно назвать любопытством.

– Мой вопрос был неуместен. Хотя я знаю, что на Западе супругам не обязательно заводить детей.

– И то верно. Мой первый муж детей не хотел.

– Поэтому вы от него ушли?

– И поэтому тоже.

– Понятно…

– Но Пол очень хочет, чтобы у нас были дети.

Сорайя, казалось, обрадовалась.

– А раньше детей у него не было? – спросила она и тут же добавила: – Или это тоже неуместный вопрос?

– Да нет, вовсе нет, – успокоила я ее.

– В Марокко люди женятся прежде всего для того, чтобы завести детей.

– И ты так считаешь?

Сорайя поразмыслила с минуту.

– Как я «считаю» и как на самом деле… это две разные вещи.

В первые десять дней занятий с Сорайей наши диалоги, не касающиеся французской грамматики, превращались в интригующие партии в словесный пинг-понг, в ходе которых ее врожденная осторожность и воспитанная культурной средой сдержанность зачастую вытеснялись крайним любопытством, причем ее интересовали не только факты моей биографии, но и как вообще женщина вроде меня живет в современной Америке. Между нами быстро установились доверительные отношения, хотя лишь только во вторую неделю занятий Сорайя стала приоткрывать завесу своей личной жизни. Очень скоро я поняла, что пребывание во Франции полностью изменило ее сознание и что она не горела желанием вернуться в Марокко.

– Значит, учась в университете, вы жили в самом кампусе? – удивилась Сорайя, когда я поведала ей, что уехала из дому получать образование в Университете штата Миннесоты.

– А разве во Франции или здесь как-то иначе? – спросила я.

– В Марокко, если едешь учиться в другой город, родители договариваются, чтобы ты жила у родственников.

– А когда ты училась в Лионе?

Сорайя плотно сжала губы.

– В Лион мне разрешили поехать только потому, что там живет мой дядя по отцовской линии, Мустафа. Они с женой уже тридцать лет там обитают. У него свое такси, он неплохо зарабатывает; она преподает в лицее. Так что они оба в какой-то степени вполне ассимилировались. Во всем, что не касается их обязанностей опекунов по отношению к своей племяннице из Эс-Сувейры. Весь год, что я у них жила, мы вели противоборство. Особенно когда они узнали, что я хожу на занятия не в хиджабе и даже переодеваюсь дома у одной из подруг. А о том, чтобы задерживаться допоздна, что, собственно, и стало происходить, когда в моей жизни появился Фабьен…

– Кто такой Фабьен? – спросила я. Но в это самое мгновение с балкона вышел Пол, направлявшийся в ванную, и наш откровенный разговор оборвался.

Чуть позже вечером, сидя вместе с Полом в небольшом ресторане, который полюбился нам с первых дней, я рассказала ему, что Сорайя упомянула некоего француза, с которым, как я подозреваю, она встречалась, когда год жила в Лионе.

– Мечта всех образованных марокканских женщин, – заметил Пол. – Встретить уроженца Запада, который увез бы их отсюда.

– Говоришь так, будто у тебя по этой части большой опыт.

– Разве я намекал на то, что у меня есть подобный опыт?

– Но у тебя же наверняка были марокканки, когда ты жил здесь.

– Что навело тебя на эту мысль?

– Потому что ты и сейчас очень привлекательный мужчина, а в молодости, должно быть, и подавно был красавцем. Наверняка тесно общался со своими коллегами-художниками, вращался в кругу богемы Касабланки, ведь так? Разве среди вас не было какой-нибудь милашки, которая занималась абстрактной живописью и…

– К чему ты клонишь?

– К тому, что я хочу тебя прямо сейчас.

Часом позже мы лежали в постели в своем номере и, обвивая друг друга руками и ногами, сливались в самой невероятной метрономической симметрии. Пол шепотом клялся мне в любви, обещая чудесное будущее, не омраченное тенями прошлого. А я что? Конечно, я тоже признавалась ему в любви. В любви самой подлинной и настоящей, какую я только знала.

После, когда мы отдыхали, лежа в тесной близости, соединив руки, я проронила:

– Может быть, сегодня получилось.

Потому что наше соитие произошло точно в середине моего цикла. И потому что сегодня вечером наш обычный уровень пылкой страсти поднялся до головокружительных высот.

Пол легонько поцеловал меня в губы:

– Уверен, что получилось. Наконец-то Господь благословил нас.

За окном снова заголосил муэдзин, воздавая молитвы своему Всевышнему:

– Allahu akbar! Allahu akbar!

И я подумала про себя:

Безупречная точность, сэр.

Глава 8

Следующие две недели я купалась в счастье. Для меня счастье – всегда скоротечное событие. Несколько драгоценных часов, на время которых вся грязь повседневного существования куда-то отступает. Ты освобождаешься от страхов и патологий, которыми, как кажется, сопровождается все, чем занимаешься в жизни. Беда в том, что, живя с кем-то одной семьей, ты также находишься в плену страхов и патологий своего партнера. Поэтому, если наступает период, когда вам обоим вдруг удается оторваться от всего негативного, что было с вами, – багаж, который вы вечно таскаете за собой… в общем, это одно из тех редких уникальных стечений обстоятельств, когда можно смело сказать: Господь нас благословил.

Те первые две недели в Эс-Сувейре были волшебными. Пол находился на пике творческого подъема, увлеченно работал над рисунками почти по шесть часов в день, переместившись с панорамного гнезда, коим являлся наш балкон, за столик одного из кафе в самом сердце сука, где он стал чем-то вроде местной знаменитости. Управляющий заведением – молодой парень лет двадцати пяти по имени Фуад, – по достоинству оценив мастерство Пола, взял на себя заботу о том, чтобы его никто без дела не отвлекал от работы, особенно уличные торговцы и зазывалы. Пол, в свою очередь, в благодарность за покровительство и гостеприимство ежедневно рисовал для него небольшую картину типа открытки, которая выходила из-под его карандаша примерно через три-четыре часа работы в кафе, где он колдовал над линейным рисунком более крупного размера, всегда запечатлевая самую суть жизни сука в своеобразной репрезентативно-искривленной манере. Пол стремился передать на бумаге кинетику бурлящего вокруг него сумасшествия, ведь сук никогда не затихал даже на минуту, но при этом старался добиться эффекта одновременно осязаемости и некой размытости изображения.

Фуад был проницательным и практичным управляющим. Кафе принадлежало его отцу, почти все время проводившему в Марракеше, где, как он поведал однажды Полу, у того была любовница. Фуад учился во Франции – в марсельской школе Изящных искусств, где он влюбился в свою коллегу-художницу из Тулона, которая не была мусульманкой. Отец Фуада охотно оплачивал трехлетнее пребывание сына по другую сторону Средиземного моря, но, когда курс обучения подошел к концу, он, взывая к чувству сыновьего долга, потребовал, чтобы тот расстался с надеждами посвятить свою жизнь искусству и любви к француженке. Фуаду пришлось вернуться в Марокко и постичь тонкости семейного бизнеса.

Теперь он управлял кафе и небольшим отелем, расположенным в суке, заменяя почти всегда отсутствовавшего отца. Кафе находилось в углу медины, где рядом с прилавками торговцев специями и фруктами висели, обесцвечиваясь на полуденном солнце, мясные туши, которые разделывали мясники. Из кафе Пол наблюдал маниакально-красочную жизнь базара, которую он запечатлевал острым черным карандашом и углем на беловато-серой бумаге. Фуад, явно нуждавшийся в старшем брате (особенно в таком, который, как и он, разбирался бы в искусстве), настоял, чтобы Пол занял столик в тенистом уголке кафе, который превратился в его мастерскую, и на протяжении тех часов, что он работал, поил его мятным чаем. Фуад также кормил нас обоих обедом, но деньги брать отказывался. Вот тогда-то мой муж и стал ежедневно расплачиваться с ним новой оригинальной открыткой. Пол сказал мне, что эту идею он позаимствовал у Пикассо, который во время своего пребывания во французском приморском городке Коллиур в качестве платы за проживание и питание каждые несколько дней оставлял хозяину гостиницы по наброску… и в конце концов сделал его обладателем весьма прибыльной художественной коллекции.

– Фуад, конечно, вряд ли купит себе домик на Лазурном Берегу на выручку от моей мазни, – заметил как-то Пол, когда мы после обеда удалились в свою гостиницу, чтобы заняться сексом и немного прикорнуть.

– Не спеши недооценивать рыночную стоимость своих творений. Эта новая серия рисунков, над которой ты работаешь, настоящий прорыв в твоем творчестве.

Я и сама уверенно двигалась вперед. Занятия с Сорайей были насыщенными. По утрам я обычно корпела над учебниками, заставляя себя выучивать по десять новых глаголов и двадцать новых слов каждый день. Я также читала местные газеты, издававшиеся на французском языке, и купила маленький радиоприемник, чтобы слушать RFI[49] – французский аналог Всемирной службы Би-би-си.

– Серьезно вы настроены, – заметила Сорайя, когда, примерно через десять дней занятий, я удивила ее расспросами о французском «soutenu» – самом высоком и правильном стиле языка. – Браво. Ваше прилежание достойно восхищения, – похвалила она меня. – Умение говорить на français soutenu открывает большие возможности. Если вы освоите этот стиль, французы будут в восторге.

– Если я когда-нибудь доберусь до Франции.

Сорайя вопросительно посмотрела на меня:

– Почему вы думаете, что никогда не посетите Францию?

– Я редко путешествую.

– Но сюда же приехали.

– Это зависит от многих обстоятельств.

– Разумеется.

– Но в принципе, – рассудила я, – les enfants sont portables. (Дети транспортабельны)

– Слово «portable» здесь не подходит. Un portable – это мобильный телефон или ноутбук. В данном случае нужно употребить глагол «transporter». Попытайтесь перефразировать.

Я столь упорно занималась, чтобы вернуть свой французский в рабочее состояние, по одной простой причине: мною двигало желание достичь совершенства. Мне хотелось с пользой проводить время в Эс-Сувейре. И, наблюдая за Полом, увлеченным собственной работой, я трудилась еще усерднее, как я и объяснила ему, когда он похвалил мои успехи.

Городок Эс-Сувейра стал для нас родным. В общем и целом я постигла географию лабиринтообразного старого города и теперь спокойно ориентировалась в суке. Я также научилась уклоняться от нежелательного внимания какого-нибудь назойливого торговца или молодого парня, которому вздумалось поиграть в мачо. Но, хоть я уже начинала чувствовать себя привычно в буйстве хитросплетений Эс-Сувейры, с наступлением темноты одна на улицу я выходить не осмеливалась. Правда, это не мешало мне по достоинству оценить город. И никак не влияло на мое отношение к местным жителям. В большинстве своем, как я смогла убедиться, это были очень гостеприимные люди, которые искренне радовались тому, что ты решил пожить среди них.

Я пристрастилась к прогулкам по побережью. Почти каждый день после полуденной сиесты я шла бродить по беспредельной песчаной полосе, тянувшейся вдоль Атлантического океана. Минуя купальщиков, я встречала женщин в хиджабах, которые, приподняв полы своих джеллаб, входили в воду. Неподалеку погонщик верблюдов предлагал за доступную плату получасовую прогулку верхом на одном из своих горбатых животных. Еще пару километров в южном направлении, и все следы обитания человека исчезали. Я оставалась одна. Берег убегал в бесконечность, в водах Атлантики отражалось летнее солнце, медленно заходящее за необозримый горизонт. Как же я всегда мечтала жить у моря, где мало что напоминает о цивилизации двадцать первого века, ежедневно гулять по берегу, с наслаждением слушая ритм прибоя, который неизменно сглаживает на время стресс, сомнения и тревоги, что постоянно волочатся за нами. Ведь мы пленники своих судеб и этим в каком-то смысле похожи на бедуинов. Куда бы мы ни отправились, как бы далеко ни осмелились уйти от того места, где мы родились, прошлое все равно шлейфом тянется за нами.

На пустынном берегу – особенно на этом пустынном берегу – почти удается убедить себя, что все-таки можно оторваться от своего прошлого и его груза.

Эс-Сувейра оказывала на Пола благотворное влияние. Казалось, здесь он был свободен от бремени прожитого. Когда я возвращалась в номер со своей двухчасовой прогулки, мой муж неизменно приветствовал меня с улыбкой и целовал, а затем предлагал, чтобы после моего занятия с Сорайей мы пошли смотреть закат с крыши шикарного отеля, находившегося в стенах старого города. Отель назывался «Синий час» (подумать только!) – гостиница старого типа 1920-х годов, отремонтированная и обустроенная в лучших традициях изысканной элегантности пятизвездочного заведения. Сама гостиница была нам, конечно, не по карману, но по бокалу кира[50] на крыше под открытым небом мы могли себе позволить. А оттуда открывалось действительно захватывающее дух зрелище – красный солнечный шар, медленно растворяющийся в безмятежных водах океана.

– Удивительно, да, до чего Атлантика здесь спокойная, – заметил Пол однажды вечером, когда мы, потягивая коктейли, зачарованно смотрели на грандиозную панораму заката.

– Особенно по сравнению с Мэном.

– Мы будем там уже через пару недель.

– Знаю, – проронила я.

– Что-то не слышу я энтузиазма в твоем голосе.

– Ты же знаешь, как я люблю Мэн. Просто… ведь мы там постоянно живем, да?

– Да, согласен. Так, может, продлим наше пребывание здесь еще на две недели?

– Но тогда мы не сможем поехать в Мэн… и потеряем деньги, что уплатили за двухнедельный отдых. Наши билеты на самолет ни обмену, ни возврату не подлежат… да, да, я знаю, что говорю, как бухгалтер.

– И правильно делаешь, ведь надо учесть, что сам я во всем, что касается денег, полный раздолбай.

– Это уже в прошлом, – сказала я.

– Ты заставила меня повзрослеть.

– Дело не в «повзрослеть». Просто нужно было научиться сдерживать себя.

– Да, я испытываю потребность тратить деньги, я знаю, – признал Пол. – А все потому, что жизнь моя текла совсем не так, как я хотел, и я это допустил. Пока не встретил тебя. Ты спасла меня от самого себя.

– Рада, что смогла помочь. – Я легонько поцеловала его в губы.

Чуть вдалеке перед нами разжиженное солнце, словно разлитая краска, бесформенным оранжевым пятном лежало на поверхности Атлантики. Я зажмурилась, сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. Ибо почувствовала, что некий барьер, разделявший нас, и вправду рухнул, исчезли демоны, мешавшие нам до конца быть откровенными друг с другом, препятствовавшие полному взаимопониманию.

Утро следующего дня выдалось просто идеальным. На безупречно ясном аквамариновом небе не было ни облачка. В тот день мы заспались, и разбудил нас стук в дверь, внезапно нарушивший наш крепкий здоровый сон. Глянув на часы у кровати, я увидела, что уже полдень. Черт, черт, черт. Сорайя попросила, чтобы сегодня мы провели урок пораньше (это была пятница – священный день отдохновения в Марокко) и, если можно, занимались всего час. Она хотела успеть на двухчасовой автобус до Марракеша, где собиралась провести выходные со своей университетской подругой.

– Мне пришлось попросить маму подруги, чтобы она позвонила моей маме и поклялась, что будет присматривать за мной, пока я у них в гостях. Мне двадцать девять лет, а я все еще обязана отчитываться за каждый свой шаг, как подросток, – доверительным шепотом пожаловалась она мне.

Я согласилась перенести занятие на полуденное время в пятницу. А сейчас… уже две минуты первого. Сорайя как всегда была пунктуальна. Черт. Черт. Черт.

Я соскочила с кровати и принялась натягивать на себя что попалось под руку. Пол со стоном открыл глаза.

– Который час? – спросил он сонным голосом. Когда я ответила, он сказал с улыбкой: – Я рад, что ты начинаешь перенимать мои богемные привычки.

Вообще-то, за все время пребывания в Эс-Сувейре мы проспали впервые. Обычно Пол старался приходить в кафе к одиннадцати, чтобы запечатлеть сук в самый разгар активности.

– Сорайя пришла, – сообщила я. – Мы позанимаемся внизу.

– Не заморачивайся. Занимайтесь, как обычно, в гостиной. Через двадцать минут я уйду.

Я быстро оделась и впустила Сорайю, извинившись перед ней за небольшую задержку. Пока она раскладывала на столе в передней комнатке учебники, ручки и тетради, я побежала вниз и попросила, чтобы нам принесли в номер кофе, хлеб и варенье. Вернувшись, я услышала шум воды в ванной. У Сорайи вид был смущенный – видимо, она нервничала оттого, что совсем рядом, за стенкой, плещется под душем нагой мужчина.

– Прости, прости, – извинилась я. – Нужно было предложить позаниматься в другом месте.

– Пустяки. – Но я видела, что с моим возвращением она вздохнула свободнее. – Ну что, начнем?

Мы стали обсуждать глагол «vouloir» – «хотеть» – и варианты его употребления. Особенно в условном наклонении. Хотелось бы. Глагол, выражающий вдохновенную надежду. Я принялась спрягать:

– Je voudrais un café… voudrais-tu un café?… il voudrait réussir… nous voudrions un enfant…[51]

В этот момент дверь в спальню отворилась, и появился мой муж – одетый, с влажными волосами после душа. Он широко улыбнулся нам в знак приветствия и произнес:

– Tout â fait, nous voudrions un enfant. – Пол подошел и поцеловал меня в губы. Абсолютно верно, нам хотелось бы иметь ребенка.

Потом, поздоровавшись с Сорайей, он осведомился у нее по-французски:

– Как успехи у моей жены?

– Потрясающие. У нее талант к языкам. И она большая труженица.

– Этого у нее не отнять.

– Вы слишком высокого мнения обо мне, – возразила я.

– Она себя недооценивает, – заметил Пол. – Может быть, вы, Сорайя, поможете ей поверить в себя.

Я сообщила ему, что завтрак принесут через минуту, но увидела, что он уже взгромоздил на спину рюкзак с альбомами и карандашами.

– Меня Фуад покормит. Найди меня после занятия. Je t'adore[52].

Пол поцеловал меня в губы на прощание и ушел.

Едва дверь за ним закрылась, Сорайя, глядя в сторону, произнесла:

– Je voudrais un homme comme votre mari.

– Mais plus jeune? – добавила я.

– L'âge importe moins que la qualité.

Мне хотелось бы встретить такого человека, как ваш муж.

Но моложе?

Возраст не имеет значения. Главное, чтоб человек был достойный.

– Уверена, вы обязательно встретите своего достойного человека, – сказала я ей.

– А я не уверена, – почти шепотом возразила Сорайя. И потом: – Ну хорошо. Теперь essayer в сослагательном наклонении. Дайте мне пример в первом лице единственного числа.

Подумав с минуту, я сказала:

– Il faut que je voudrais d'être heureux.

Мой ответ разочаровал Сорайю.

– Я должна хотеть бы быть счастливой, – в точности перевела она мою фразу. – Вы способны на большее.

– Простите. Проблема в употреблении сослагательного наклонения с «хотелось бы». Как вы правильно заметили, «хотелось бы» чего-то с глаголом «должна» не вяжется.

– Значит, если речь идет о том, что вы хотите счастья…

– Je voudrais le bonheur[53].

– Правильно. А в сослагательном?

– Вместе vouloir я употребила бы essayer. Пытаться. Например: «Il faut que je essaie d'être heurex». Я должна попытаться быть счастливой.

Сорайя снова помолчала в задумчивости.

– Ключевое слово здесь «пытаться», да? – рассудила она.

Принесли завтрак, Сорайя выпила со мной кофе. В час дня урок был окончен. Я расплатилась с ней за неделю и пожелала ей удачи в Марракеше.

– Говоря между нами, подруга хочет познакомить меня с одним человеком, французом. Он работает в банке, в «Сосьете Женераль». Родителей он устроит наполовину – как работник банка, но не как француз. Однако я забегаю вперед, да?

Потом, сказав, что увидится со мной в понедельник в обычное время, Сорайя отправилась на свой уик-энд – на встречу с французом, который, возможно, станет для нее проводником в новую жизнь. Главное, не терять оптимизма, и все получится.

После ухода Сорайи я прошла в ванную и долго стояла под душем. Потом, одеваясь во все чистое, подумала, что, если потороплюсь, успею вместе с Полом пообедать в кафе «У Фуада». Однако по пятницам я просматриваю свою электронную почту и сейчас решила, что быстренько ознакомлюсь с корреспонденцией этой недели, ну а потом уж на базар.

Первое сообщение, что попалось мне на глаза, было послано всего двадцать минут назад моим неизменно дотошным бухгалтером Мортоном. В нем говорилось следующее:

Теперь, когда мы уладили проблемы вашего мужа с налоговой инспекцией, я пытаюсь привести в порядок его финансовые документы, чтобы нам не пришлось это делать в спешке в следующем году, когда придет время снова платить налоги. Как вам известно, все свои квитанции, инвойсы, отчеты по кредитным картам он скидывает в отдельную папку, что вы ему выделили. Так вот, в среду я начал разбирать их и сегодня утром наткнулся на один любопытный инвойс. Раздумывал, послать вам его сейчас или показать через несколько недель, когда вы вернетесь, и в конце концов решил, поскольку здесь затронут морально-этический аспект, что лучше внести ясность немедленно.

Я открыла прикрепленный файл и увидела счет на оплату от некоего доктора Брайана Бойярдса, врача-уролога. Счет был выставлен пациенту по имени Лейен, Пол Эдвардс. Его дата рождения – 04-11-56 – соответствовала той, когда родился мой муж. И указанный домашний адрес тоже соответствовал месту его проживания. Ему принадлежал и полис медицинского страхования компании «Синий крест/Синий щит», за счет которого он покрыл 80 процентов стоимости – $ 2,031.78 – медицинской услуги, обозначенной в счете.

Бесскальпельная деферентэктомия в амбулаторных условиях.

Что еще за деферентактомия?

Я вывела на экран «Гугл» и в поисковой строке напечатала запрос.

И выяснила, что деферентэктомия – медицинский термин, коим обозначают весьма распространенную урологическую операцию… также известную как вазэктомия.

И как вы думаете, когда же моему мужу была сделана «бесскальпельная деферентэктомия в амбулаторных условиях»? Седьмого сентября прошлого года. Примерно в то самое время, когда мы оба решили, что начнем пытаться зачать ребенка.

Глава 9

Я сидела перед компьютером и все пыталась убедить себя: то, что я сейчас прочитала, нелепая ошибка. Ложь. Подделка, сфабрикованная неким злопыхателем, который хочет разрушить мой брак.

Однако неопровержимые доказательства – счет на оплату, выставленный врачом после проведенной хирургической операции, – на то и неопровержимые, что с ними не поспоришь. Ситуация, схожая с той, в какую угодил один мой клиент, за год просадивший в Интернете на порносайтах десять тысяч долларов, которые были списаны с его карты «Мастеркард». Все списания произвела «Фэнтези промоушнс инк.», все – в ночное время. Жена моего клиента, увидев отчет по его карте, несколько опешила. Тот стал умолять меня, чтобы я обеспечила ему алиби, придумала толковое объяснение, а я ответила: «Как вы объясните более ста пятидесяти сделок, заключенных с онлайн-компанией под названием “Фэнтези промоушнс инк.” после полуночи? Какая тут может быть гибкость? Это дымящийся пистолет».

Странно, что тот клиент – позже жена развелась с ним через суд, лишив его права добиваться пересмотра судебного решения, – вспомнился мне, пока я сидела и тупо смотрела на счет, выписанный врачом-урологом доктором Брайаном Бойярдсом. Все факты были налицо. Факты, которые я, должно быть, перечитала раз десять, пытаясь как-то иначе интерпретировать непреложное:

Пациент: Лейен, Пол Эдвард

Дата рождения: 04-11-56

Домашний адрес: 10699 Нью-Йорк, г. Буффало, проспект Олбани, 5165

Полис медицинского страхования: «Синий Крест l Синий щит» А566902566

Процедура: бесскальпельная деферентэктомия в амбулаторных условиях

Дата проведения процедуры: 01-09-14

Седьмого сентября прошлого года. Примерно десять месяцев назад. Через несколько дней после Дня труда, который мы, как и предшествовавшие выходные, провели в принадлежавшем нашим друзьям домике в лесу, на берегу озера Плэсид[54]. Мы с мужем занимались сексом по два раза в день. И как-то раз, после ужина при свечах в близлежащей таверне, я заявила, что, поскольку мы вместе уже два года, а мне скоро исполняется сорок лет, я хочу отказаться от приема противозачаточных таблеток… хотя, по словам моего гинеколога, возможность забеременеть у меня появится не раньше чем через две недели.

Пол не побледнел, не пригрозил, что поступит на службу в торговый флот. Напротив, сказал, что общий ребенок – «обязательное связующее звено между двумя любящими сердцами» или что-то столь же напыщенное. Но по возвращении в Буффало однажды вечером Пол вернулся из тренажерного зала, чуть хромая, и объяснил, что он потянул мышцу в паху и опасается, как бы у него не образовалась грыжа. Разумеется, я проявила понимание, и мы несколько дней воздерживались от секса. Потом Пол сказал, что завтра он намерен проконсультироваться у врача университетской больницы. Вернувшись домой в тот вечер, он сообщил, что у него «лишь небольшое выпячивание в паховой области» – это его точные слова – и ему порекомендовали не раздражать грыжевый мешок и пожить без секса еще неделю. Что мы с сознанием долга и сделали.

И вот теперь, по прошествии стольких абсурдных месяцев, я, зайдя на сайт доктора медицины Брайана Бойярдса, читала про эту вроде бы простую хирургическую операцию, которую делают без медицинских показаний.

В США ежегодно процедуре вазэктомии подвергаются более 500 000 мужчин.

Вазэктомия – простая безопасная хирургическая операция, проводимая с целью блокировки мужской репродуктивной способности. Трубочка (называемая протоком), ведущая от яичка, рассекается и перевязывается, чтобы воспрепятствовать попаданию сперматозоидов в семявыбрасывающий канал.

Обычно такая операция длится 10–20 минут.

Поскольку в результате данной процедуры лишь прекращается поступление сперматозоидов в семенную жидкость, гормональная функция не претерпевает изменений – сохраняется и половое влечение, и мужская потенция.

Бесскальпельная вазэктомия – это техника пересечения семявыносящих потоков через единичный прокол, который делается в мошонке. По окончании операции наложение швов не требуется.

Главное отличие бесскальпельного метода от традиционного состоит в том, что хирург обрабатывает семявыносящий проток менее травматическим способом. Как следствие, вазэктомия без использования скальпеля причиняет меньше боли и чревата меньшими осложнениями.

Эта операция проводится под местной анестезией с применением препарата «ксилокаина» (аналога «новокаина»).

При бесскальпельной вазэктомии проходимость семявыносящего протока блокируется столь же эффективно, как и путем традиционного инцизионного метода.

Бесскальпельная вазэктомия – это просто более элегантный и щадящий способ пересечения семявыносящих протоков.

Значит, мой муж лишил меня всякой возможности зачать от него ребенка, добровольно подвергнув себя стерилизации путем «более элегантного и щадящего способа пересечения семявыносящих протоков». Лишил ребенка, о котором я мечтала.

Я зажмурилась, испытывая одновременно опустошенность и испепеляющий гнев.

«Tout â fait, nous voudrions un enfant».

Вот сволочь. Ведь он сказал это не далее как сегодня в полдень. И долгие месяцы пудрил мне мозги, уверяя, что я обязательно не сегодня завтра забеременею…

Всхлипывая, я захлопнула крышку компьютера. У меня было такое ощущение, что я лечу в пропасть. До того я была ошеломлена. Ошарашена. Словно эта новая жизнь, что мы с ним строили вместе, оказалась просто карточным домиком. Возведенным на лжи человека, которому я по глупости доверяла. Как так получилось, что я – мисс Эксперт-криминалист, мисс Сверхскрупулезность, мисс Сверхосновательность – не учуяла обмана за всеми его словами о душевной преданности?

Ответ на этот вопрос я знала.

Мы видим только то, что желаем видеть.

Я с самого начала понимала, что Пол Лейен в существе своем не способен быть по-взрослому ответственным человеком. Но, соблазненная его богемностью, романтикой наших отношений, галлюциногенным сексом, я предпочитала смотреть сквозь пальцы на этот его «маленький» недостаток. Мне так отчаянно хотелось любви, что все свои сомнения я запихнула в дальний уголок сознания и с головой окунулась в иллюзию семейного счастья, представляя, как буду растить ребенка с человеком…

Каким? Каким?

Какое определение дать ему теперь? Если он предал меня в самом главном, если он умышленно стерилизовал себя, уверяя меня в том, как страстно он жаждет, чтобы у нас с ним был общий ребенок…

Я прошла в ванную. Умылась холодной водой, отводя взгляд от зеркала. Не хотела сейчас смотреть на себя трезвым взглядом. Я вернулась в комнату и вышла на балкон, глядя на раскинувшийся внизу североафриканский мир. Это могло бы подождать до нашего возвращения, Мортон. Но похожий на раввина порядочный Мортон, вне сомнения, долго взвешивал все «за» и «против», прежде чем направил мне счет от уролога. И в конце концов решил: карты на стол. Но вот чем думал мой неорганизованный муж, кладя счет на оплату от врача в папку с финансовыми документами? Видать, не сообразил, что рано или поздно этот счет попадется мне на глаза, ведь я же его бухгалтер.

Я вцепилась в перила балкона, чтобы не потерять равновесие: меня качало от ярости, в которой тонули и грусть, и сожаление. Постепенно ко мне вернулась способность мыслить ясно. Я возвратилась в комнату, к своему компьютеру. Открыла его и по электронке быстро написала сообщение Мортону:

Говорят, знание – сила. Но зачастую оно приносит столько горя – не передать. Пожалуйста, поищи отчет по его «Мастеркарду» за сентябрь 2014 года, посмотри, есть ли платеж на $400 доктору Брайану Бойярдсу, которые не покрывает страховка. Потом отсканируй и пришли мне. Скорей всего, в ближайшие дни я уже буду в Буффало. Одна.

Ожидая ответа, я достала наши авиабилеты и выяснила (порывшись в Интернете), что «Ройял Эр Марок» посадит меня на другой, более ранний рейс, если я доплачу 3000 дирхамов – примерно 350 долларов. Да, я оплатила отель за весь месяц, но ведь мы живем здесь уже третью неделю. Пол пусть остается, заканчивает работу над своими рисунками, снова возвращаясь к холостяцкой жизни. Я была уверена, что именно такого исхода он желал в душе. Делая тайком от меня вазэктомию, он наверняка понимал, что рано или поздно обман откроется. Наверняка он просчитал, что, скажем, через год безуспешных попыток забеременеть я настою на том, чтобы мы обратились в клинику для больных бесплодием. И тогда…

Дзинь. Сообщение от Мортона.

Нашел. Скан в прицепе. Можешь на меня рассчитывать. Сделаю все, что в моих силах, – только попроси. Не падай духом…

Я снова расплакалась и сквозь всхлипы услышала тихий стук в дверь.

– Убирайся к черту, – крикнула я, уверенная, что это Пол.

Однако зачем Пол стал бы стучать, ведь у него есть ключи? Я мгновенно вскочила на ноги, прошла в переднюю комнату, открыла дверь в номер. В коридоре стояла юная девушка, которая убирала наш полулюкс и стирала наши вещи. Лицо у нее было пепельное и испуганное.

– Mes excuses, mes excuses, – извинилась я, беря ее за руки. – Je suis… dévastée[55].

Я выпустила ее руки и вернулась в номер, пытаясь подавить рвущиеся из меня рыдания. Не расклеивайся. Не расклеивайся. Девушка исчезла – скорей всего, убежала вниз, испугавшись вида сумасшедшей женщины на грани нервного срыва.

Снова в ванную. Еще раз умылась. Глаза были красные. Я вернулась к столу, нацепила на нос солнцезащитные очки, схватила свой паспорт, блокнот, распечатку своего авиабилета, кошелек и кредитные карты. Запихнула все это в сумочку и пошла к выходу. Спускаясь вниз, вытащила на ходу стодирхамовую купюру. Девушка топталась у подножия лестницы. Было видно, что она со страхом ожидает моего приближения, недоумевая, что еще я могу выкинуть.

– Я очень сожалею, – сказала я, сунув ей в руку банкноту. – Получила сегодня неприятные известия. Прости меня, пожалуйста.

Девушка выпучила глаза, увидев, сколько денег я ей дала – двухдневное жалование, по словам Сорайи, – и прошептала:

– C'est trop… Ce n'est pas nécessaire…

– Si, c'est necessaire… Et merci pour ta gentillese.

– J'espère que tout ira bien, madame[56].

– On verra, – сказала я. Поживем – увидим.

И я выскочила на послеполуденное пекло.

Через две улицы от отеля находилось интернет-кафе. Я вошла туда и спросила у парня лет двадцати пяти с сигаретой в зубах, торчавшей из уголка рта – со скучающим видом он отстукивал ритм какой-то местной поп-песни, – есть ли у него принтер.

Парень показал на старенький аппарат.

– Страница – два дирхама, час работы за компьютером – десять дирхамов. Заплатить можете потом.

В отеле были принтер и компьютер для постояльцев, которыми я могла бы воспользоваться. Но я побоялась, что документы, которые я собиралась распечатать, кто-то либо увидит, либо скопирует. Я вошла в сеть и распечатала счет от врача, скан отчета по кредитной карте Пола и информацию о бесскальпельной вазэктомии с сайта доктора Бойярдса. Потом я открыла сайт авиакомпании «Ройял Эр Марок» и по своей кредитной карте забронировала для себя билет на завтрашний прямой рейс до Нью-Йорка; самолет вылетал из Касабланки в полдень и прибывал на место в 2.55 дня (с учетом пятичасовой разницы во времени). Затем я переключилась на сайт авиакомпании «Джет Блю» и забронировала билет на рейс из аэропорта имени Джона Кеннеди до Буффало. После по электронной почте направила последнее письмо Мортону:

Прилетаю завтра в 9 вечера. Если встретишь меня и довезешь до дома, честь тебе и хвала. И если знаешь хорошего адвоката по бракоразводным процессам… Остальное при встрече.

Спустя три минуты… дзинь… от Мортона пришел ответ:

Встречу тебя и поедем в «Э. Б. Грине» есть филей и пить мартини. Несколько бокалов горячительного тебе не помешает. Держись.

Мортон был отличным другом, да к тому же принадлежал к числу немногих бухгалтеров-евреев, которые любили выпить. По отношению ко мне ему нравилось выступать в роли старшего брата, но он ни разу не разыграл карту «А я тебе говорил» в том, что касалось Пола. Я знала с самого начала, что Мортон не одобряет мой выбор спутника жизни. Однажды он мне заявил: «Раз ты и сама понимаешь, что выходишь замуж за Винсента Ван Гога, даю тебе свое благословение». Но после того предостережения он слова дурного не сказал о моем супруге. Мортону было известно, что я мечтаю о ребенке. А Пол обещал…

Меня снова начинало трясти. Закрыв глаза, я усилием воли заставила себя хотя бы внешне сохранять спокойствие. Потом встала, собрала распечатанные документы и расплатилась с парнем за стойкой, имевшим располагающе мечтательный вид. От его взгляда не укрылось, что я пребываю в смятении.

– Ça va, madame? – спросил он.

Я лишь пожала плечами и ответила:

– La vie[57].

Я посмотрела на часы. Пол ждал, что с минуты на минуту я объявлюсь в кафе «У Фуада» и мы вместе пообедаем. Поэтому избегая улиц, которые пролегали через центр сука, я кратчайшим путем добралась до узенького немощеного прохода, ведущего к центральным воротам. Выйдя за стены медины, я приготовилась отбиваться от своры назойливых торговцев, которые, как стервятники, налетали на всякого неподготовленного иностранца (особенно на одиноких женщин), но сегодня, когда один такой – потный толстый мужчина с традиционной елейной улыбкой на лице – приблизился ко мне и предложил: «Прекрасная леди не желает покататься на верблюде?», я просто выставила вперед ладонь, как регулировщик, и рявкнула по-арабски одно слово: «Imshi». Исчезни. В лице мужчины отразился испуг. А мне так стыдно стало. Я приподняла на лоб очки, показывая ему заплаканные глаза.

– Mes excuses, madame, – извинился мужчина.

– Je m'excuse aussi[58], – сказала я и поспешила к автовокзалу, уклоняясь от женщин, навязывавших расшитые льняные изделия, от малышей, продававших дешевые сладости, и двенадцатилетнего мальчишки на мопеде, зазывавшего меня: «Леди, леди…»

На автовокзале я минут двадцать простояла в очереди: почему-то все, мне казалось, слишком подолгу разговаривают с кассиром. Наконец я подошла к кассе и выяснила, что завтра рано утром отсюда идет автобус-экспресс до аэропорта Касабланки: отходит в 6.00, прибывает на место в 9.45. За 50 дирхамов я купила билет в один конец, и меня предупредили, чтобы я была на вокзале не позже 5.30 утра.

– Entendu, – ответила я. Ясно.

На самом деле теперь ясности не было никакой, ничто не поддавалось разумению. Меня снова затрясло. Я взглянула на часы: 2.18. Пол, наверно, недоумевает, куда я подевалась; может, пойдет искать меня в гостиницу. Или, напротив, решит, что меня куда-нибудь занесло, как это порой бывало. Я надеялась, что время на моей стороне. Вернусь в отель, соберу свои вещи, оставлю ему неопровержимую улику, короткую записку, и отправлюсь на долгую прогулку по побережью. А потом…

С одной стороны, мне хотелось сесть в такси у отеля, поехать на автовокзал и поменять билет на ближайший автобус до Касабланки. Но другая, более рациональная часть моего существа жаждала выложить Полу в лицо все, что я о нем думаю, потребовать от него объяснений. Пусть увидит, сколь чудовищно я опустошена, сколько всего он разрушил.

И к чему бы это привело? Я обвиняю, кричу. Он, как маленький ребенок, умоляет дать ему еще один шанс.

Почему нам всегда хочется отмщения, возмездия, хочется услышать длинную слезную арию извинений, хотя мы знаем, что это ничего не изменит? Нанесенный ущерб столь огромен, что вы оба никогда от него не оправитесь. Тогда к чему объяснения? Нужно просто взять и уйти.

Десятью минутами позже я вернулась в номер, подав десять дирхамов пожилой женщине в парандже, что стояла перед гостиницей. В прорези черного платка, скрывавшего ее лицо, я увидела сверкающие безумием глаза.

– Je vous en supplie… je vous en supplie, – шипела она. Умоляю, умоляю.

Я сунула ей в руку деньги.

– Bonne chance! – прошептала она. И, хотя женщина пожелала мне удачи, ее слова, произнесенные с присвистом, прозвучали как проклятие.

В коридоре отеля я столкнулась с горничной.

– Tout va bien, madame?[59] – спросила она, настороженно глядя на меня – видимо, опасалась, что я снова взорвусь.

– Ça va mieux, – солгала я. Уже лучше.

– La chambre est prête, madame. – В номере убрано.

Я поднялась наверх. Войдя в номер, долго и пристально смотрела на кровать, на которой мы каждый день предавались любви – страстно, самозабвенно, с надеждой на то, что…

Последние десять минут я все колебалась, склоняясь то к одной тактике, то к другой, но при виде постели решила прибегнуть к совершенно иной стратегии. Собрав свои вещи, я разложила на заправленной кровати все распечатанные документы: счет; отчет по кредитной карте с указанием суммы, которую Пол заплатил за операцию сверх той, что покрывала страховка; программное заявление врача о бесскальпельной деферентэктомии. Я хотела, чтобы Пол понял: его махинации раскрыты. Оставшись наедине с доказательствами своего предательства, он занервничает и…

И что? Как он поступит? Упадет на колени и будет молить о прощении? Но даже если и упадет, дальше-то что?

Пусть поплачет, пока не заснет. В одиночестве. Пусть поразмыслит о том, во что превратится его жизнь без меня.

Я взяла блокнот и написала:

Ты все разрушил, и я тебя ненавижу. Ты недостоин того, чтобы жить.

Ниже черкнув свое имя, я бросила записку рядом с документами, которые веером разложила на кровати. Затем взяла шляпу от солнца, сумочку и покинула номер. Пронеслась мимо стойки регистрации. Ахмед, должно быть, почувствовал мое волнение.

– Что-то случилось, madame? – окликнул он меня.

– У мужа моего спросите, – крикнула я, не оборачиваясь.

Я устремилась на пляж. Шла опустив голову. Быстро шагала по песку, обходя погонщиков верблюдов и стариков, торгующих жареной кукурузой. Шла и шла, пока не достигла того места, где исчезали все следы внешнего мира. Я села, глядя на океан, через который я полечу завтра, прочь от жесточайшего разочарования, прекрасно понимая, что даже по возвращении домой мука не отпустит меня, будет жечь, словно злокачественная опухоль, давшая метастазы. Я могла лишь догадываться, какая жуткая депрессия ждет меня впереди. Во второй раз мне придется бродить по развалинам своего рухнувшего брака. Только теперь смириться с неудачей и предательством будет куда сложнее. Ведь я верила, а меня обманули.

Я дала волю слезам и проплакала долгих десять минут. Вокруг не было ни души, никого, кому пришлось бы со смущением и неловкостью наблюдать за мной. Здесь мое горе тонуло в шуме прибоя. Когда рыдания стихли, я задумалась: И что теперь? Поеду домой. Вернусь к работе. Как говорится, попробую склеить осколки своей жизни. Меня ждет самое жуткое, калечащее одиночество. Я безумно ненавидела Пола, но с содроганием думала о том, что он для меня потерян. И на что это похоже? Почему я тоскую по человеку, который обманул мое доверие? Почему мне так не хватает Пола именно в тот момент, когда я решила навсегда уйти от него? Почему меня раздирают противоречия?

В сознание начинало проникать чувство вины, хотя я понимала, что у меня нет причин чувствовать себя виноватой. Ведь это меня обманули. Это мне приходится бороться с отчаянием и болью, вызванными предательством близкого человека. Это я сижу здесь, на североафриканском побережье, сижу одна и переживаю, что, возможно, я впала в крайность, когда в ярости писала ему записку.

Проблема в том, что, если тебя мучит чувство вины – особенно такое, которое сидит в твоем сознании с детства, – ты просто не способен найти разумные доводы, чтобы вырваться из его удушающей хватки.

Свет начинал угасать. Я посмотрела на часы. Стрелки показывали почти пять. Неужели я так долго здесь просидела? Не потому ли еще, что меня не покидала тщетная надежда: я все ждала, что Пол, увидев мои собранные вещи и оставленные для него документы, прибежит сюда за мной, зная, что я каждый день гуляю в этих песках.

Но ведь я, наверно, с час шла до этого пустынного участка побережья. А он, возможно, лишь несколько минут назад вернулся в гостиницу из кафе «У Фуада», где обедал и работал… и только теперь направляется сюда?

Ну вот, опять я представляю сцену из голливудского фильма: «Я совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Но вазэктомия обратима. Я уже записался на прием к урологу. Завтра я полечу с тобой и восстановлю свою функцию фертильности».

Но на берегу было все так же безлюдно. Обычно Пол возвращался от Фуада на сиесту в гостиницу к трем часам дня. А сейчас почти пять. На горизонте никого. Я была абсолютно одна. То, что он не шел за мной, служило еще одним доказательством – если таковое требовалось – того, что между нами все кончено.

Возвращение в гостиницу заняло, как мне показалось, чрезмерно много времени. При моем появлении Ахмед занервничал.

– Что-то случилось? – осведомилась я у него.

– Le patron, Monsieur Picard… ему необходимо с вами поговорить.

Не желает с вами поговорить. Ему необходимо поговорить.

– Что случилось? Где мой муж?

– Подождите здесь, пожалуйста.

Ахмед скрылся в глубине комнаты за стойкой. Я смежила веки, недоумевая: что еще за новый кошмар?

Через несколько минут появился месье Пикар, суровый и мрачный, как онколог, готовый озвучить печальные новости:

– Мы всюду вас искали, madame. Мы очень тревожились.

– Что случилось? Где мой муж?

– Ваш муж… исчез.

Я побелела, но, наверно, что-то в моем лице навело Пикара на мысль, что я не удивлена, ибо он спросил:

– Вы этого ожидали?

– Нет, вовсе нет.

– Но вы оставили ему некие документы и записку…

– Вы заходили в наш номер? – вспылила я, внезапно объятая гневом. – Кто дал вам право?..

– Право мне дало то, что горничные слышали крики вашего мужа в номере. Крики, сопровождавшиеся громкими тяжелыми ударами.

Я сорвалась с места и бросилась вверх по лестнице. Пикар кричал мне вслед, чтобы я не заходила в номер, что это, возможно, место преступления и полиция…

Но я мчалась вперед. Добежав до нашего полулюкса, распахнула дверь. Вошла и увидела…

Хаос.

То, что предстало моему взору, действительно походило на место преступления – грабеж с совершением насилия. Одежда разбросана по всему номеру. Все ящики выдвинуты, их содержимое вывалено. Два из его альбомов разорваны, разодраны в клочки, усеивавшие пол, словно конфетти. А на каменной стене перед нашей кроватью – каскад высыхающей крови.

Рядом с распечатками, что я оставила для Пола, лежал листок бумаги. На котором были начерканы – его характерным убористым почерком – пять слов:

Ты права. Я должен умереть.

Глава 10

– Не трогайте документы, – предупредил Пикар, когда я протянула руку за запиской Пола.

– Но это мои вещи, – возразила я.

– Полиция, возможно, сочтет иначе.

– Полиция?

– Последний раз голос вашего мужа слышали, когда он кричал в этой комнате. Потом наступила тишина. Об этом доложил мне Ахмед, когда я прибыл сюда десять минут назад. Он сказал, что не хотел беспокоить месье Пола, тем более что крики прекратились. Я велел ему подняться наверх и проверить. Ахмед обнаружил, что ваш муж исчез, а стены забрызганы кровью. Естественно, я вызвал полицию, так как поначалу испугался, что это, возможно, ваша кровь. А потом увидел записку, что вы ему оставили. Где вы были все это время?

– Гуляла на побережье.

– Понятно.

То, как Пикар произнес последнюю реплику, меня встревожило. Он постарался придать своему голосу нейтральный тон, словно намекал, что он мне ни чуточки не верит.

– Я возвратилась сюда ненадолго в районе половины третьего, а потом, как обычно, отправилась на прогулку…

– Мне объяснять ничего не нужно, – отрезал Пикар. – Вопросы будет задавать полиция.

– Какие еще вопросы? Я должна найти мужа.

– Полицейские скоро будут здесь. Только ждали от меня сигнала, а я сообщил им, что вы вернулись.

И действительно через пару минут прибыли полицейские. Обливающийся потом тучный офицер в синей форме и узкоплечий следователь в дешевом костюме, застиранной белой рубашке и тонком галстуке с узором «пейсли»[60], на вид лет сорока, с тонкими усиками и прилизанными назад волосами. Они оба отсалютовали мне, одновременно разглядывая меня с профессиональным интересом. Следом за ними в дверях также появился Ахмед. Следователь и месье Пикар о чем-то быстро переговорили по-арабски. Потом следователь стал задавать вопросы Ахмеду. Тот несколько раз чуть заметно махнул в мою сторону. Тем временем полицейский в форме осматривал кровать, распечатки документов и две записки, что мы с мужем оставили друг другу, беспорядок в комнате, окровавленную стену. Он сказал что-то следователю. Тот подошел к стене, достав маленький носовой платок, промокнул кровь, внимательно рассмотрел ее. Спросил о чем-то у Ахмеда, который в ответ разразился потоком арабских слов, жестом показывая в мою сторону. Затем следователь представился мне по-французски: «Инспектор Муфад».

– Когда вы последний раз видели мужа? – осведомился он.

– Примерно в двенадцать пятнадцать. Мы поздно проснулись. Нас разбудила мой репетитор по французскому, Сорайя…

– Ее полное имя и адрес?

Пикар тотчас же выдал ему необходимую информацию, которую полицейский должным образом записал.

– Итак, – продолжил Муфад, – вы поздно встали, пришла ваш репетитор, и потом…

– Я позанималась с ней. Сорайя видела, как мой муж уходил. Он пошел обедать и работать в кафе «У Фуада».

– Ваш муж работал в кафе? – уточнил инспектор, сочтя это несколько странным.

– Он – художник… и преподаватель университета в Штатах. Здесь он работал над серией линейных рисунков о жизни сука.

– Где эти рисунки?

Я показала на обрывки бумаги, усеивавшие комнату. Со слезами на глазах смотрела я на разбросанные вокруг клочки, в которые превратились его прекрасные, гениальные рисунки. Лучшее, что он когда-либо создал. Новая веха в его творчестве. И вот теперь… все это разорвано на мелкие кусочки и восстановлению не подлежит.

– Кто порвал эти рисунки? – спросил Муфад.

– Пол, очевидно.

– У вас есть паспорт вашего мужа?

– Нет, разумеется.

– Зачем, по-вашему, он порвал свои работы?

– Это вы у него спросите.

– Но ведь его здесь нет, верно, madame? Месье Пикар доложил, что одна из горничных слышала шум в вашем номере где-то в четыре. Месье Ахмед поднялся наверх, чтобы выяснить, в чем дело, но увидел, что в номере никого нет, все перевернуто вверх дном, всюду свежая кровь.

Он махнул носовым платком с пятном еще не высохшей крови, впитывающейся в хлопчатобумажную ткань.

– С ним кто-то был? – спросила я.

– Этим «кто-то» были вы, madame? – вопросом на вопрос ответил Муфад.

– Я гуляла по берегу, я гуляю почти каждый день в послеобеденное время.

– Кто-нибудь видел, как вы гуляете?

– Нет, я гуляла одна, как всегда.

– Значит, с вами никого не было?

– Я же сказала: я гуляла одна.

– Этому есть доказательства?

– Все ваши доказательства – это инцидент в нашем номере, когда мой муж был здесь, а я ходила на прогулку. Посмотрите, какой здесь беспорядок. Моего мужа ограбили и нанесли ему увечья – это же очевидно.

– Но где же ваш муж теперь, если ему нанесли увечья? Если это было ограбление, почему не взяли оба ваши компьютера? – спросил инспектор, показывая на два ноутбука, лежавшие бок о бок на столе. – И тот дорогой фотоаппарат «Кэнон» у кровати.

Полицейский в форме взял со стола кружку, заглянул в нее и что-то сказал Муфаду. Инспектор забрал у полицейского кружку и вытащил из нее небольшую пачку дирхамов.

– Грабитель непременно прихватил бы эти деньги, что вы неосмотрительно оставили в номере.

Пикар, казалось, был оскорблен этой репликой.

– За двадцать три года, что я управляю своим отелем, – заявил он, – у нас краж никогда не было.

– Все бывает в первый раз, – парировала я.

Пикар с Муфадом обменялись многозначительными взглядами.

– Даже если ваш муж спугнул воров, – заметил Муфад, – и его ударили головой о стену, деньги и электронику они ни за что бы не оставили. Забрали бы все ценное, что попалось им на глаза, а эти вещи лежали на самом виду. И поскольку ноутбуки, фотоаппарат, деньги остались на месте… это несколько странное поведение для воров. Ну и, соответственно, возникает вопрос о местонахождении вашего мужа. Зачем бы грабители, разбив ему голову о стену, уволокли его с собой, а ценную добычу оставили? Логики никакой.

– Но кто-то же наверняка видел, как мой муж покидал отель.

– Одна из юных горничных – Мира – услышала шум в номере, – объяснил Пикар. – Она прибежала вниз, к стойке портье, и подняла тревогу. Ахмед, услышав крики, помчался наверх, увидел в номере весь этот беспорядок и нашел меня. Мы обыскали гостиницу. Вашего мужа нигде нет.

– Но разве не мог он выйти из отеля, пока Ахмед был наверху?

– Мог, – согласился Муфад. – Но не исключено, что между вами и вашим мужем произошла ссора.

– Мы не ссорились.

– Вы обменялись гневными записками, разве нет? Я не читаю по-английски, но месье Пикар перевел их мне, когда позвонил нам.

Из нагрудного кармана своего пиджака инспектор Муфад извлек блокнот в черной виниловой обложке и большим пальцем стал листать его, пока не нашел нужную страницу.

– Одна записка – полагаю, ваша – гласит: «Ты все разрушил, и я тебя ненавижу. Ты недостоин того, чтобы жить». Это ведь вы написали, да?

– Да, я, – тихо ответила я, опустив голову.

– А он вам ответил: «Ты права. Я должен умереть». То есть если, конечно, это он сам написал.

– А кто же еще? – спросила я сердито, снова вспылив.

– Тот, кто, возможно, хотел причинить ему вред.

– Инспектор, давайте уточним. Вы и в самом деле думаете, что у нас с мужем вышла размолвка и я – женщина, которая в пупок ему дышит и физически гораздо слабее него – в пылу ссоры ударила его головой о стену, тайком вынесла его бездыханное тело из гостиницы, но прежде его почерком написала записку, в которой подразумевалось, что он намерен покончить с собой?

Инспектор несколько мгновений обдумывал мои слова, затем сказал:

– А где гарантия, что вы не спрятали тело где-то в гостинице?

– Меня здесь не было.

– Никто не видел, как вы уходили на свою мнимую прогулку вдоль побережья.

– Я не причиняла зла мужу, – заявила я, чувствуя, как во мне снова закипает гнев. – С тех пор как он отправился в кафе «У Фуада», я его больше не видела.

– Однако вы оставили для него все эти документы и записку, в которой желали ему смерти. Месье Пикар перевел мне распечатку с медицинского сайта. Тоже интересное чтение. Оказывается, вашему мужу сделали вазэктомию.

Молчание. Я видела, что все трое мужчин с удовольствием наблюдают за моей реакцией, понимая, как мне неловко оттого, что им известна грязная суть нашего скандала. Я жестом показала на стул, давая понять, что хочу присесть. Муфад выразил свое соизволение. Я опустилась в кресло, пытаясь придумать, как выкрутиться из этой сомнительной ситуации, и в конце концов решила, что самый достойный выход – сказать правду.

– В Штатах я работаю бухгалтером. Моя фирма ведет и бухгалтерию моего мужа. Сегодня один из моих сотрудников связался со мной и переслал информацию, которую вы обнаружили на кровати. Информацию о том, что мой муж, согласившись на то, чтобы мы попытались зачать ребенка, и прекрасно зная, что мне скоро будет сорок лет и время играет против меня, взял и подверг себя… стерилизации. Как вы понимаете, известие… о таком предательстве… явилось для меня сокрушительным ударом. Когда я получила эти документы, мой муж находился в кафе «У Фуада». Я распечатала их и оставила на кровати вместе с гневной запиской в надежде разбудить его совесть. Потом я ушла на прогулку, а, вернувшись, увидела все это.

Молчание. Инспектор с Пикаром переглянулись. Затем инспектор приблизился ко мне:

– Я глубоко вам сочувствую, madame, однако вы умолчали об одной важной подробности, а именно о том, что сегодня днем вы купили билет на самолет, который вылетает завтра в Штаты из Касабланки в двенадцать часов дня.

Я внутренне напряглась.

– Расторопности вам не занимать, monsieur.

– Работа такая, – ответил он.

– Что касается авиабилета на завтрашний рейс… его покупка продиктована решением поскорее порвать с мужем. В свете того, что я узнала, иначе быть не может: между нами все кончено.

– И вы оставили ему записку, в которой говорите, что он заслуживает смерти за свой проступок.

– Я написала ее в гневе. В ярости. Но я ни в коем случае не хочу, чтобы мой муж пострадал.

– Хотя есть письменное доказательство того, что вы желаете ему смерти. Может, и с полным на то основанием, ведь он поступил подло, расчетливо, вероломно.

Муфад впился в меня пристальным взглядом, и я почувствовала, что у меня увлажнились ладони, а по лицу градом струится пот. С его точки зрения, я была в данном деле заинтересованным лицом.

– Monsieur, – заговорила я, стараясь успокоиться, – зачем бы я стала оставлять мужу такую записку, если бы намеревалась причинить ему зло? И зачем он стал бы писать ответ, если б не мучился стыдом за то, что его уличили в столь чудовищном обмане?

Инспектор лишь едва заметно повел плечами:

– Может, вы сами написали эту записку.

Я встала и прошла к столу, где Пол держал свой большой блокнот «Молескин» в твердой обложке. Это был его дневник, к которому я никогда не прикасалась, считая, что личное священно. Полицейский в форме попытался остановить меня, но инспектор сказал ему что-то, и тот ретировался. Я открыла дневник и нашла страницы, исписанные убористым почерком Пола. А также страницы с набросками и бессмысленными рисунками. И еще несколько пухлых предметов во внутреннем кармане задней обложки. Одну из страниц я, подойдя к кровати, положила рядом с запиской Пола. Даже человеку, не имеющему квалификации графолога-криминалиста, было бы совершенно очевидно, что обе записи сделаны рукой одного и того же человека. Муфад, полицейский в форме и Пикар по очереди взглянули на сравнительные образцы. Инспектор поджал губы.

– А где гарантия, что это не ваш дневник? – спросил он.

Я вернулась к столу, взяла свой дневник и бросила его на кровать рядом с гневной запиской, из-за которой попала в столь неприятное положение.

– Вот это – мой дневник, и, как вы можете заметить, почерк соответствует моему.

Инспектор снова пожал плечами:

– Я вынужден изъять у вас все эти вещественные доказательства, а также ваш паспорт.

– Вы меня в чем-то обвиняете?

– Пока нет. Но улики свидетельствуют о том, что…

– Какие улики? – сердито воскликнула я, осмелев. – Как я это представляю, мой муж, увидев, что его обман раскрыт и что я намерена уйти от него, обезумел. Порвал свои работы, разбил голову о стену. Мы должны найти его. Немедленно.

Моя речь была столь страстной, что Муфад с Пикаром вытаращили глаза.

– И все равно, – наконец проговорил Муфад, – я заберу дневники, документы, записки и ваш паспорт…

– Даже не пытайтесь, – заявила я, – пока официально не предъявите мне обвинение в том, что я имею отношение к исчезновению своего мужа… если, конечно, он исчез.

– Madame, вы не знаете наших законов.

– Я знаю, что в Рабате находится посольство США, а в Касабланке – американское консульство. И я позвоню туда, если вы попытаетесь забрать у меня паспорт или что-то из принадлежащего мне имущества, в том числе вещи моего мужа. И тогда вам придется ответить за свои действия.

В доказательство того, что я настроена серьезно, я протянула руку за своим дневником. Полицейский в форме, не раздумывая, грубо схватил меня за плечо. Вывернувшись из его хватки, я крикнула:

– Comment osez-vous? Je connais mes droits[61].

Полицейский тотчас же отступил.

– Незачем все так драматизировать, madame, – сказал Муфад.

– Есть зачем. Мой муж в беде, возможно, тяжело травмирован. Может быть, ничего не соображая, бродит по Эс-Сувейре, истекая кровью. А мы здесь попусту тратим драгоценное время. Я предлагаю, чтобы мы все пошли в кафе «У Фуада». Может быть, он возвратился туда или Фуад отвез его к врачу.

Молчание. Я видела, что инспектор обдумывает свой следующий шаг.

– Хорошо, – согласился он. – Мы пойдем в кафе. Но все вещи останутся здесь.

– Исключено. Иначе, когда мы вернемся, выяснится, что ваши люди вычистили номер.

– Я даю слово, madame…

– При всем моем уважении… этого недостаточно, monsieur.

Снова молчание. Потом мне в голову пришла одна идея.

– Однако я позволю вам сфотографировать все, как это есть сейчас. Перед тем, как мы уйдем. Но документы и блокноты останутся у меня.

Муфад прикусил нижнюю губу. Вроде бы он и не возражал… но ему совсем не нравилось плясать под мою дудку.

– Я соглашусь на ваше предложение, но у меня два условия. После того как мы все здесь сфотографируем, номер будет опечатан. Не сомневаюсь, месье Пикар найдет, где поселить вас на эту ночь. А я распоряжусь, чтобы один из моих людей постоянно вас охранял…

– В этом нет необходимости.

– Есть, madame. Пока никакого обвинения вам не предъявлено, но факт остается фактом: в вашем номере имел место инцидент криминального характера. Может, вы и правы. Не исключено, что ваш муж, отягощенный чувством вины и сознанием того, что он потерял вас, что вы уходите от него – с чем, я не сомневаюсь, вероятно, трудно смириться, – попытался как-то навредить себе. Но где гарантия, что он не вернется и не попытается причинить зло вам? Мы должны быть уверены, что сегодня ночью вы будете в безопасности. Согласны?

Я с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть.

– Я уверена, что Пол не причинит мне зла.

– Но если он забрызгал кровью стены, нанеся себе увечья, и изорвал в клочки свои бесценные художественные творения…

На это я не нашла что возразить и промолчала. Инспектор осведомился у Пикара, можно ли проникнуть в отель с крыши или через черный ход. Пикар заверил его, что только кошка в состоянии спуститься с крыши в какой-либо из номеров, а черный ход всегда заперт изнутри на висячий замок.

– Постояльцы могут покинуть отель только через центральный вход.

– Тогда я, с вашего позволения, поставлю на ночь перед гостиницей одного из своих людей, дабы madame ничто не угрожало…

– А если я захочу прогуляться? – спросила я.

– Сотрудник полиции будет вас сопровождать. Кстати, завтра утром я возьму у судьи постановление на изъятие вещественных доказательств, что мы сфотографировали, и вашего паспорта, который будет находиться у нас, пока идет расследование по делу об исчезновении вашего супруга.

– В таком случае я завтра утром первым делом свяжусь со своим посольством.

– Ваше право, madame. – Инспектор повернулся к Пикару: – С вашего позволения, сейчас мои люди обыщут отель, проверят, может, муж madame все еще здесь, где-то спрятался.

Пикар кивнул в знак согласия.

– Но ведь мой муж мог покинуть гостиницу, когда за входом никто не наблюдал, – заметила я.

Теперь вся взгляды обратились на Ахмеда. Он смутился, став объектом всеобщего внимания.

– После обеда я все время был на посту и не видел, чтобы месье Пол уходил, – ответил он.

– Значит, он должен быть здесь, – рассудил инспектор.

– Но ведь мой муж мог выскользнуть незамеченным, когда месье Ахмед отвечал на телефонный звонок, или отвлекся на какого-то посетителя, или отходил в туалет.

И снова все взгляды обратились на Ахмеда. Тот лишь пожал плечами и сказал:

– Ну да, природа моей работы такова, что я не сижу за стойкой постоянно.

– Значит, он запросто мог уйти незамеченным, – заключила я.

– Кто-то все равно его увидел бы, – возразил Пикар. – Перед гостиницей дежурит наш сотрудник. Карим. Днем он исполняет обязанности нашего неофициального охранника – всегда на улице, подметает, ухаживает за растениями, следит, чтобы никто не шатался у входа. А ночью там тоже дежурит человек, как madame хорошо известно, поскольку он спас ее в первую ночь, когда она имела неосторожность одна выйти из гостиницы.

Еще один козырь не в мою пользу. Я видела, что инспектор, услышав такую новость, пришел к нелестному выводу: От этой женщины одни неприятности.

И, глубже вонзая нож, Пикар добавил:

– Я беседовал с Каримом после того, как мы услышали шум в вашем номере. Он был перед гостиницей всю вторую половину дня и не видел, чтобы ваш муж выходил.

– Но я не видела Карима, когда шла на прогулку, – сказала я.

Пикар прищурился, глядя на меня:

– Зато он вас видел – и сообщил, что ваши глаза пылали яростью.

– Неправда.

Хотя, конечно, я знала, что пребывала в бешенстве, когда выскочила из отеля. Но то, что Карим видел меня…

– Это важно, что он счел меня рассерженной? – спросила я. – Ведь сам факт, что он видел, как я ушла из гостиницы до возвращения мужа…

– Он не видел, чтобы ваш муж возвращался, – парировал Пикар. – И не видел, как он уходил. И Ахмед тоже. Это так, Ахмед?

Ахмед кивнул несколько раз. Кто станет кусать руку, которая тебе платит? Особенно руку такого хладнокровного, расчетливого работодателя, как Пикар, который стремится заручиться поддержкой полиции и с готовностью поспособствует тому, чтобы против меня сфабриковали дело, лишь бы завоевать доверие властей. Я не сомневалась, что в таком месте, как это, дружба с полицией – насущная необходимость.

– Повторяю еще раз. Мой муж ушел из отеля где-то в четверть первого. Я ушла в районе двух. Через полчаса вернулась и затем отправилась гулять на побережье. В мое отсутствие в нашем номере произошло нечто такое, отчего на стенах появилась кровь, а мой муж… – Я чувствовала, что меня начинают душить слезы, но сдержала всхлип и сумела произнести: – Он где-то в городе, раненный, отчаянно нуждается в помощи. Прошу вас, пойдемте поскорей к Фуаду?

Инспектор несколько секунд рассматривал свои ногти, потом сказал:

– Мы отправимся в кафе, когда сфотографируем номер, обыщем отель и убедимся, что тело вашего мужа здесь нигде не спрятано. А одна вы к Фуаду не пойдете. Пусть я пока не могу забрать у вас паспорт, но я вправе распорядиться, чтобы вы находились под постоянным наблюдением в Эс-Сувейре. Что я и намерен сделать.

Глава 11

Поиски в гостинице длились более двух часов. Полицейские во главе с инспектором Муфадом заходили в каждый номер, потревожив несколько постояльцев, заглядывали под каждую кровать, под каждую ванну, в каждый гардеробный шкаф. Во все подсобные помещения на всех четырех этажах. В морозильный ящик с мясом и в большой холодильник на кухне. В огромные мусорные контейнеры на задворках. В комнаты персонала в подвальном этаже.

Осмотр все продолжался и продолжался, несмотря на мои просьбы отпустить меня к Фуаду в сопровождении одного из полицейских. Инспектор давал мне понять, что отныне мы играем по его правилам. Он вызвал официального фотографа-полицейского, чтобы тот во всех деталях запечатлел обе предательские записки, оба дневника, клочки рисунков, сломанный комод и алые брызги на стене. В какой-то момент в номер вошла юная горничная Мира. Она принесла поднос с мятным чаем для полицейских, но Ахмед, сопровождавший ее, вызвался сам разлить напиток по пиалам. Я сразу заметила, что Мира немного напугана беспорядком в комнате. Она поглядывала на меня в молчаливом смятении, словно хотела что-то сказать, но в присутствии представителей власти не осмеливалась. Перехватив ее взгляд, я кивком предложила ей вместе со мной выйти в коридор, но она замотала головой и поспешила прочь. Когда инспектор вернулся в номер, я сказала:

– Все это время мы могли бы искать моего мужа. А мы…

– Вы учите меня, как вести расследование, madame?

– Я просто хочу найти Пола. Я боюсь, monsieur. Боюсь за него.

– В таком случае я вас обрадую: я распорядился, чтобы двое моих людей обследовали побережье. Им выделили наш внедорожник, и на нем они проехали десять километров по песку. Никаких следов вашего мужа… если, конечно, он не бросился в воду. Или его туда не толкнули.

Инспектор снова вперился в меня пытливым взглядом, наблюдая за моей реакцией на незавуалированное обвинение и предположение о том, что Пол, с кровоточащей раной на голове, бросился в океан. И опять все мое существо переполнила душевная мука. Но мне удалось заглушить боль. Я открыто встретила его осуждающий взгляд и сказала:

– Vous êtes un homme très sympathique. Très classe[62].

Я увидела, как Муфад поморщился, но к нему быстро вернулось самообладание.

– Vous allez regretter cette parole, – парировал он. Вы еще пожалеете о своих словах.

Мгновением позже явился полицейский в форме, который прибыл вместе с инспектором. Он сообщил, что осмотр отеля окончен и поиски ничего не дали.

– Теперь мы можем пойти к Фуаду? – требовательно спросила я.

– Сначала нужно составить опись всех вещей, что вы берете с собой.

Это заняло еще полчаса. Каждую вещь, что я собиралась взять с собой в другой номер, который Пикар нашел для меня на этом же этаже, полиция зарегистрировала в своем протоколе. После того как была составлена опись всех наших вещей – дневников, документов, записок, компьютеров, одежды и туалетных принадлежностей, – самые из них важные для меня мне разрешили уложить в рюкзак. Пикар вызвал Миру и велел упаковать всю нашу одежду в чемоданы и перенести в номер 212, а также навести порядок в ванной и вообще всюду. И снова мне показалось, что она хочет переговорить со мной. И снова ей помешало присутствие полиции и всех прочих.

– Итак, теперь идем в кафе «У Фуада», – наконец провозгласил Муфад.

Я водрузила рюкзак на спину.

– Это вы могли бы оставить в своем новом номере, – предложил Пикар.

– И по возвращении обнаружить, что все это не здесь, а в полиции?

– Вы оскорбляете меня своим недоверием, madame.

Перед самым нашим уходом Пикар отозвал меня в сторону:

– Мне придется брать с вас плату за новый номер, в который я вас переселил, пока полиция не разрешит сделать ремонт в том, который вы с вашим мужем разгромили.

– Я не имею отношения к…

– Должен уведомить вас, что в дополнение к пятистам дирхамам в сутки за новый номер вам также придется заплатить, по моим подсчетам, за замену комода, малярные работы и ремонт всего в вашем прежнем номере… где-то восемь тысяч дирхамов.

8 000 дирхамов – это 900 долларов. Бред. Тем более что разбиты всего два выдвижных ящика, а сам комод, расписанный вручную, ничуть не пострадал. Да и на стене всего лишь три длинных пятна крови, которую можно затереть мылом с горячей водой. Но я сейчас пребывала в состоянии стресса, у меня не было ни сил, ни желания спорить с этим склизким человечком, и я сказала:

– За сегодняшнюю ночь я заплачу. За полулюкс вы получили от нас деньги за месяц вперед. Стоимость предполагаемого ущерба ваш адвокат может обсудить с моим.

– Меня это не устраивает, madame.

– А меня не устраивают ваши попытки нажиться на моей беде.

С увесистым рюкзаком на спине я спустилась в вестибюль.

Когда я дошла до стойки регистрации, у меня возник порыв сбежать – юркнуть в лабиринт Эс-Сувейры и по темным переулкам домчаться до кафе «У Фуада», а там мой муж – сидит с перевязанной головой, потягивает красное вино, что-то рисует со скорбным видом, грустно улыбаясь. И я, до того обрадованная, что он жив-здоров, кидаюсь к нему в объятия и на следующие несколько дней заставляю себя забыть про все то ужасное, что спровоцировало это сумасшествие, просто блаженствую от того, что он вне опасности. Хотя интуитивно я понимала, что наш брак сохранить нельзя. и это интуитивное ощущение затмевало чувство вины: я расставила для него ловушку, из которой, я знала, он войдет в штопор. И это было самое страшное. Если б я просто потребовала от него объяснений, лицом к лицу, показала бы ему счет, выставленный урологом… Да, наверно, мы бы поскандалили, но, накричавшись, пришли бы к какому-то решению, пусть бы оно даже поставило крест на нашем супружестве. Однако я предпочла более жестокий вариант. Оставила ему все те документы, свою записку, в которой желала ему смерти… в общем, проявила мстительность. И в итоге ужалила сама себя, как это часто бывает при любой попытке отмщения.

Кто-то тронул меня за плечо. Рядом стоял инспектор.

– Ладно, теперь идем, – сказал он.

– А если окажется, что его там нет…

– Значит, его там нет.

Я посмотрела на часы: почти половина десятого. Несколько часов прошло с тех пор, как Пол покинул гостиницу, никем не замеченный. Вместе с полицией шагая по переулкам к суку, я пристально вглядывалась в каждого, кто встречался нам на пути, маячил в дверных проемах, сидел или лежал у стены. Такие же чувства, должно быть, владеют родителями пропавшего ребенка: зная, что пропало их дитя, без которого жизнь теряет для них всякий смысл, они испытывают отчаяние и ужас и в то же время надеются на чудо, ждут, что вот-вот он или она внезапно появится перед ними и закончится кошмар, от которого нет иного избавления.

До кафе мы добрались меньше чем за десять минут. Все шесть столиков на маленькой веранде были заняты. Принимая очередной заказ, Фуад заметил меня. По тому, как он напрягся и затем попытался быстро скрыть свое беспокойство, я поняла, что ему, должно быть, известно, где находится Пол. Но когда инспектор обратился к нему, показав свой жетон, и смерил Фуада подозрительным взглядом, тот прикинулся дурачком.

– Конечно, я знаю месье Пола, – ответил он. – Один из моих лучших клиентов. Всегда сидит вон за тем столиком в углу. У нас за стойкой бара есть коллекция его рисунков.

– Когда вы видели его здесь в последний раз? – осведомился Муфад.

– В четыре, когда он уходил.

– Вы уверены, что он не возвращался? – спросила я.

– Madame, здесь вопросы задаю я, – отчитал меня Муфад.

– Но пропал мой муж. Я тоже знаю Фуада, и…

– В четыре месье Пол попрощался со мной, и с тех пор я его больше не видел.

– Но кто-то же наверняка его потом видел, – не унималась я.

– Я на работе с трех часов дня. Если б месье Пол вернулся, я бы его заметил.

– Спросите у других официантов, прошу вас.

– Здесь официант – я, как вам хорошо известно, madame. Если б он вернулся в кафе, я бы вам сказал.

Когда Фуад произносил эти слова, я опустила глаза и увидела, что он нервно потирает большим пальцем правой руки об указательный. Инспектор в эту минуту на него не смотрел. Потом Муфад заявил Фуаду, что хотел бы «осмотреть кухню и все подсобные помещения». Фуад сказал, что он не смеет препятствовать полиции. Как только Муфад исчез в кафе, я повернулась к Фуаду:

– Я знаю, что вам известно, где Пол. Вы должны мне сказать. С ним все хорошо?

– Можете прийти сюда позже?

– Это будет проблематично. Они оставили у входа в отель полицейского, которому велено всюду следовать за мной. Полиция считает, что я ранила Пола.

– Найдите возможность вернуться сюда до полуночи.

– Пожалуйста, прошу вас, скажите, что с моим мужем.

Но тут в дверях кафе появился инспектор и попросил Фуада пройти с ним.

– Будьте здесь до полуночи, – шепнул Фуад и исчез.

На какое-то время я осталась без присмотра, но понимала, что, если сейчас сбегу из-под надзора полиции, навлеку на себя еще больше подозрений. Но как мне выбраться из отеля позже, чтобы прийти сюда?

В какое-то мгновение я подумала, что сумею уйти украдкой, раствориться в ночи, спрятаться где-нибудь на час, потом незаметно вернуться сюда и выяснить правду у Фуада. Но стоило мне на несколько шагов отойти от кафе, как тут же передо мной откуда ни возьмись вырос полицейский в форме. Отсалютовав мне, он сказал:

– Madame, мне было велено проследить за тем, чтобы вы никуда не уходили. Пожалуйста, вернитесь за ваш столик и дождитесь инспектора.

Мне ничего не оставалось, как повиноваться. Спустя несколько минут Муфад, вернувшись вместе с Фуадом, проинформировал меня, что он обыскал все кафе и моего мужа нигде не обнаружил.

– Теперь я провожу вас в отель, а своих людей отправлю на автовокзал и стоянку такси. Пусть выяснят, не пытался ли он покинуть город. У нас там есть свои люди, так что, если он сел в автобус или в такси, мы будем знать, куда он поехал.

– А если я снова захочу выйти?

– Кто-то из моих людей будет вас сопровождать.

Полицейский, помешавший мне улизнуть из кафе, проводил меня в «Два верблюда». Когда я проходила мимо стойки портье, Ахмед уведомил меня, что Мира перенесла мою одежду и другие личные вещи в новый номер и что месье Пикар требует, чтобы я заплатила 500 дирхамов, прежде чем мне будет дозволено подняться наверх. Я расплатилась наличными, сказав Ахмеду:

– Пожалуйста, передайте месье Пикару, что в моих глазах он самый настоящий un connard[63].

Я видела, что оскорбительное слово, коим я обозвала его босса, повергло Ахмеда в шок, но в то же время он согласен с моей оценкой и едва сдерживает улыбку. Ахмед вызвался отнести наверх мой тяжелый рюкзак, и я вслед за ним поднялась в номер 212, который оказался крошечным – каморкой с узкой односпальной кроватью, раковиной, с видом на стену дома в соседнем переулке и старой ванной с облупленной краской.

– Не могли бы вы подыскать для меня что-то другое?

– Месье Пикар сказал, что сегодня вам придется ночевать здесь. Когда босс завтра вернется…

– Я в лицо скажу ему, что он – un connard. Пожалуйста, попросите Миру принести мне мятный чай.

– Très bien, madame.

Едва дверь за Ахмедом затворилась, я опустилась на кровать, открыла рюкзак и вывалила из него содержимое. Тотчас же взяла дневник Пола и в кармашке задней обложки обнаружила шокирующий сюрприз – паспорт моего супруга. С одной стороны, я испытала облегчение, ибо наличие паспорта означало, что Пол не планировал покинуть город или страну. Но, как и я, мой муж не ходил по Эс-Сувейре без столь важного документа, как удостоверение личности. Почему теперь он ушел без него? Этому было только одно объяснение: узнав, что мне стал известен его поганый маленький секрет, он в волнении выскочил из гостиницы, не соображая, как ему быть дальше. Отчего я в десять раз сильнее почувствовала себя виноватой.

В том же кармашке я обнаружила еще одну находку, от которой стало трудно дышать, будто меня лягнул осел. Это была маленькая, три на пять, фотография молодой женщины, которой я дала чуть более двадцати лет. Марокканка, но с намеком на смешанное происхождение. Довольно красивая, с черными, как смоль, волнистыми волосами. Стройная, с безупречно гладкой кожей, чуть шершавыми губами, стильная: облегающая черная футболка, джинсы, подчеркивавшие красоту ее длинных ног. Марокканка, в которой течет французская кровь, решила я. И к тому же чарующе привлекательная.

Пораженная, я несколько минут смотрела на фотографию. Каково же было мое потрясение, когда, перевернув снимок, на обратной стороне я прочитала:

От твоей Самиры

В разлуке крепнет любовь.

Горячо любящая тебя

С ххх

Теперь у нее появилось имя. Самира. Молодая женщина – почти на четыре десятка лет моложе моего мужа – прислала Полу свою фотографию с признаниями в любви.

«L'absence rend le coeur plus affectueux».

Причем она не только признавалась в любви моему супругу, но и заявляла, что тосковала в разлуке с ним.

Самира. La belle Samira. Молодая женщина, обладающая каллиграфическим почерком, словно она специальным каллиграфическим пером делала надпись на фотографии, под которой рядом со своим именем еще и нарисовала маленькое сердечко. Я отшвырнула снимок на кровать, подальше от себя. Голова шла кругом.

Снова схватила дневник Пола, исписанный его убористым почерком. У меня не было времени расшифровывать его каракули: с минуты на минуту Мира должна была принести мятный чай. Я быстро листала дневник, высматривая информацию о том, где можно найти Самиру.

Мне повезло. Я наткнулась на сложенную вдвое страницу, частично украшенную набросками… о боже, это невыносимо… ее лицо… Развернув листок, я прочитала:

Нужно придумать, как сделать так, чтобы Самира вернулась в мою жизнь. Робин, конечно, взбрыкнет, и это еще мягко сказано. Но рано или поздно ей придется узнать правду… хотя, если она узнает всю правду, я ее потеряю навсегда.

Значит, вон оно как: еще один секрет, который Пол какое-то время хранил от меня. Другая женщина. Как я могла быть такой наивной? Как не заметила, что он ведет двойную жизнь? и как он познакомился со своей марокканской красавицей… которую ему не терпится вернуть в свою жизнь? Другая женщина. Как банально.

Молодая женщина, проживающая по адресу: Касабланка 4е, ул. Тахи Хуссейна, 2350.

Ни телефона, ни адреса электронной почты. Проклятие. Я открыла компьютер Пола, и меня охватило странное чувство неловкости оттого, что я вторгаюсь в его личное пространство. И в то же время я злилась на себя за то, что вообще допускаю в свое сознание чувство вины. Компьютер Пола был защищен паролем, которого я не знала. Я попробовала несколько возможных комбинаций. Одна из них – «робин-полвместе» – ПИН-код к нашему совместному банковскому счету. Его придумал Пол. Печатая его, я почувствовала, как меня снова начинает душить отчаяние.

Стук в дверь. Я поспешила убрать все в рюкзак, не забыв сунуть фото возлюбленной Пола в кармашек обложки его дневника. Отворив дверь, я увидела на пороге Миру. В руках она держала поднос с мятным чаем, и вид у нее был такой, будто она предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. Я завела ее в номер, закрыла дверь. Мира спросила, куда поставить поднос. Я показала на комод.

– Тебе ведь что-то известно, да? – стала допытываться я.

Она смотрела на меня, тараща глаза, словно я застигла ее за воровством. Несколько раз тряхнула головой. Я видела, что она вот-вот заплачет.

– Не волнуйся, все хорошо, – успокоила я ее.

И в этот момент, содрогнувшись всем телом, она полезла в карман джеллабы и вытащила стодолларовую купюру:

– Простите, простите. Я не должна была брать…

– Это мой муж тебе дал? – уточнила я.

Новый поток слез.

– Я сказала, что не хочу брать. Но он сунул деньги мне в руку. «Я столько зарабатываю за две недели», – объяснила я ему. А он просто пожал плечами и сказал, что это маленькая благодарность за то, чтобы я ему помогла…

Мира едва сдерживала рыдания.

– Ты не сделала ничего плохого.

– Сделала. Взяла у него деньги в обмен на то, чтобы вывести его из отеля в обход стойки портье.

– Он объяснил, зачем ему нужно выскользнуть незамеченным?

– Нет, конечно. Просто сказал, что ему нужно «исчезнуть бесследно» – так и сказал. Спросил, знаю ли я потайной ход из отеля, и дал эти деньги.

– А ты?

Мой вопрос поверг Миру в еще большее смятение.

– Мне не следовало ему помогать.

– Он сказал, что хочет сбежать?

– Он только спросил: «Ты можешь показать мне, как исчезнуть из гостиницы так, чтобы меня никто не видел? И можешь ли ты сохранить это в тайне и никому не говорить, что я ушел?»

– Тогда почему ты мне теперь это говоришь?

– Потому что вы ему не посторонняя. Вы – его жена. Он сделал что-то плохое, да?

– Ничего криминального. Просто сильно меня обидел.

– А я позволила ему сбежать.

– Он бежал от самого себя.

Молчание. Я видела, что эта мысль оседает в сознании Миры, приводя ее в еще большее замешательство.

– Мой муж сказал, куда он идет?

Мира покачала головой, потом добавила:

– Я настояла на том, чтобы перевязать ему голову перед тем, как он уйдет.

– Что он сделал с собой?

Показав на кровать и спросив разрешения присесть, Мира опустилась на краешек постели и со всей силы вцепилась в тонкий матрас, словно боялась утонуть.

– Перед тем как войти в ваш номер, я услышала шум. Создавалось впечатление, что он бросается на стену. Бьется об нее головой. Открыв дверь, я увидела, как он с разбегу врезался головой в стену. В комнате творилось настоящее безумие, будто в ней устроили погром. Когда он рухнул на пол, я кинулась к выходу, чтобы позвать на помощь, а он криком меня остановил. Потом извинился, что накричал на меня, попросил найти бинт и сделать ему перевязку, умоляя ничего не говорить ни Ахмеду, ни кому-либо еще. Я сбегала за бинтом и горячей водой. Когда вернулась, месье Пол сидел на кровати, весь бледный, вот-вот в обморок упадет. Я обработала рану, перевязала ему голову, а то крови уж очень много было. Сказала ему, что у него большая шишка на лбу – уже сине-черная – и что ему лучше бы показаться врачу, а то вдруг сотрясение мозга. Это ведь опасно, n'est-ce pas?[64]

– Да, опасно. Что было потом?

– Он спросил, можно ли выбраться из отеля в обход стойки регистрации?

– Он объяснил, зачем ему нужно уйти тайком?

– Нет.

– Наверно, не хотел, чтобы кто-то видел его с разбитой головой.

– Не знаю. Он казался очень… неуравновешенным. Я подумала, что ему не надо бы выходить на улицу после того, как он нанес себе увечье. Но он сказал, что ему нужно повидать друга.

– Он назвал имя этого друга?

– Это – человек, который управляет кафе. Он снова спросил, есть ли из отеля потайной выход. Я сказала, что мне не нужны неприятности, и тогда он дал мне это… – Мира вытащила смятую стодолларовую купюру. – Я оторопела, когда он дал мне так много. Сказала, что мне не нужны его деньги, что месье Пикар рассвирепеет, если узнает, что я помогла ему выбраться тайком… тем более что в номере такой беспорядок. Но он сказал, что вы расплатитесь с месье Пикаром, а сто долларов – это его благодарность за помощь и молчание. Но я не могу оставить себе эти деньги.

Она протянула мне измятую купюру, которая навела меня на мысль, что у Пола, должно быть, есть пачка американских долларов, которые он от меня утаил.

– Нет, нет, эти деньги твои. И я дам тебе еще триста дирхамов, если ты покажешь мне, как выбраться отсюда незамеченной.

– Но полиция… они рассердятся на меня… может быть, даже посадят в тюрьму, если узнают, что я вам помогла.

– Они ведь не узнали, что ты помогла Полу. И не узнают, что ты помогла мне. В любом случае, через час я снова буду здесь. Что он взял с собой?

– С собой? Ничего. Когда я перевязала ему голову, он встал и сказал, что вполне может ходить, дал мне денег. Я попросила его подождать в номере и, когда убедилась, что он никому не попадется на глаза, вернулась за ним.

– Где этот потайной ход? Я смогу вернуться по нему сама?

– Madame, прошу вас. Если станет известно, что я помогаю вам…

– Я всю вину возьму на себя. – Я достала из кармана деньги и сунула ей в руки.

– Вы с monsieur очень щедры.

Нет, мы поступаем как истые американцы: считаем, что за деньги можем выбраться из любых неприятностей. Мира смотрела на деньги. Я видела, что она колеблется.

– Вернусь через двадцать минут, – наконец произнесла она. – Ахмед отойдет на перерыв. Времени у нас будет мало: он отлучается всего на пятнадцать минут. Но если к моему возвращению вы будете готовы…

– Я буду готова.

Мира кивнула и ушла. Я налила себе стакан «марокканского виски», но сегодня вечером мятный чай не возымел должного успокоительного эффекта. Я быстро пересобрала рюкзак, уложив в него вещи, которые не желала оставлять в номере: свой ноутбук, паспорт и дневник, а также дневник Пола. Пересчитала оставшуюся наличку, которую хранила в кармане задней обложки своего дневника, – деньги, спрятанные на случай непредвиденных обстоятельств: почти 8000 дирхамов – около 900 долларов. Я очень надеялась, что, когда приду к Фуаду, выяснится, что Пол прячется в каком-нибудь потайном помещении кафе, которое не нашел инспектор. Уговорами и добрым отношением (на пару деньков утихомирив свою уязвленную гордость) я сумею убедить мужа вернуться вместе со мной в Штаты, а там передам его с рук на руки хорошему психотерапевту, который поможет ему пережить развод.

Я допила чай. Не поддаваясь искушению еще раз заглянуть в дневник Пола в поисках новой информации, я старалась держать под контролем свою обиду, боль и тревогу.

Тихий стук в дверь. Когда я отворила ее, Мира, прижав палец к губам, кивком велела мне следовать за ней. Я водрузила на плечи рюкзак. Мы обе оглядели коридор. Ни души. Ступая бесшумно, как кошки, мы прокрались до маленькой дверцы в конце коридора – мне пришлось снять рюкзак, чтобы протиснуться через нее, – и оказались на узкой лестнице с крошащимися ступеньками и сырыми стенами. Мы долго спускались вниз и добрались до какой-то подземной норы. Там была еще одна дверь. Когда Мира открыла ее, в нос мне ударил смрад нечистот – отвратительный, резкий. Мира достала из кармана передника свечу и одноразовую зажигалку. Поднеся огонь к фитилю, она прошептала:

– Молчите и старайтесь не шуметь.

Мы находились в туннеле с низким потолком, склизкими стенами и сырым земляным полом. Высота туннеля, пожалуй, не более шести футов[65]. Пол по этому мокрому вонючему проходу, наверно, был вынужден идти согнувшись в три погибели – невыносимое мучение для человека, у которого разбита голова. Задержав дыхание, я прикрыла рот рукой, нос зажала большим и указательным пальцами и последовала за свечой, которую несла Мира. Долгих тревожных пять минут мы шли до дальнего конца туннеля. Из стен сочилась влага, струйки разжиженной глины смешивались с насекомыми, червями и… о боже, нет… я охнула, увидев пробежавшую прямо передо мной крысу. Мира, ни капельки не напуганная внезапным появлением мерзкого грызуна, прижала палец к губам. А меня мучил страх. Неужели одно неверное движение или случайный удар по одной из хрупких перегородок, и весь туннель обвалится, похоронив нас заживо? Ужас, владевший мною, десятикратно усиливала мысль о том, что я подвергла опасности юную девушку, не старше четырнадцати лет, настояв на том, чтобы она повела меня тем же путем, каким вывела из гостиницы моего мужа.

Мы дошли до железной двери. Мира попыталась открыть ее, но дверь не поддалась. Тогда она громко постучала по ней костяшками своих тонких пальцев. Спустя мгновение дверь со скрипом отворилась. Маленькая рука пролезла в туннель и вытащила Миру в дверь. Потом та же рука снова появилась. Я взялась за нее и тут же оказалась по другую сторону ржавого дверного полотна, лицом к лицу с хозяином руки – мальчишкой лет пятнадцати, в чертах которого сквозили озорство и дерзость. Он что-то сказал Мире по-арабски. Она ответила, причем тоном, дававшим понять, что его наглая реплика не произвела на нее впечатления. Затем, перейдя на французский, она объяснила мне:

– Это Мухаммед. Он считает себя моим парнем. Но это не так. Он просит сто дирхамов за то, что открыл дверь и выведет вас на улицу. Я сказала, что он получит тридцать. Мы сошлись на пятидесяти. Половину заплатите ему сейчас, половину – на обратном пути.

Потом она что-то отрывисто бросила Мухаммеду. Тот напрягся, но через несколько секунд на его лице снова появилось лукавое выражение. Увидев это, Мира закатила глаза, а потом поднесла палец к его лицу и сказала что-то, прозвучавшее одновременно как предупреждение и как угроза.

– Я сказала ему, чтоб он не вздумал с вами шутки шутить – например, просить больше денег, – иначе будет держать ответ передо мной, – объяснила Мира. – Ну все, мне пора назад. Мухаммед будет ждать вас на улице сверху. Он проводит вас по туннелю до входа в отель. Оттуда вы поднимитесь на три лестничных пролета и окажетесь в коридоре, где находится ваш номер. Если кто-то обнаружит, что вы исчезли на несколько часов, пообещайте мне…

– Ни слова о том, что ты причастна к моему исчезновению. Клянусь.

– Merci, madame, – чопорно произнесла Мира.

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

– Не нужно меня благодарить, madame. Вы и ваш муж хорошо заплатили мне за молчание.

Кивнув и напоследок наградив Мухаммеда обжигающим взглядом, она отворила ржавую дверь и скрылась в подземелье.

Мухаммед жестом велел мне следовать за ним. Мы находились в каком-то подвале, над которым гремела музыка и раздавались ритмичные рубящие удары. Взглядом я выразила свое недоумение по поводу шума, и Мухаммед на примитивном французском объяснил:

– Mon père est boucher.

Мой отец – мясник.

Судя по всему, его хозяйство находилось прямо у нас над головами, а сам он в данный момент расчленял какую-то тушу. Мухаммед протянул руку за первой половиной оплаты, я дала ему 25 дирхамов, и он повел меня через подвал, приспособленный под скотобойню. Мусорные ведра и огромные контейнеры, как на промышленных предприятиях, с костями забитых животных. Засохшая спекшаяся кровь на бетонном полу. Зловоние от гниения останков мясных туш. Мухаммед улыбнулся, увидев, какой эффект производят на меня запахи подвала его отца. Зажимая ладонью нос и рот, я вслед за ним поднялась по каменным ступенькам в мясную лавку. На лице отца Мухаммеда – мужчины лет сорока с отталкивающими чертами и гнилыми зубами, с окровавленным топориком в одной руке – появилось ошеломленное выражение, когда я внезапно возникла за прилавком из глубин подвала. Учтиво кивнув мне в знак приветствия, он затем что-то рявкнул Мухаммеду. Тот так же отрывисто ответил ему, для пущей наглядности потирая один о другой большой и указательный пальцы. Его отец сразу как будто подобрел, даже предложил мне мятного чаю.

– Mille mercis, mais fai un rendez-vous[66], – отказалась я.

Только вот знать бы, где я сейчас нахожусь. За несколько недель пребывания в Эс-Сувейре я научилась неплохо ориентироваться в районе сука, но базар представлял собой плотно застроенный лабиринт узких улиц, так что в любой момент можно было случайно выйти в темный переулок, где раньше не бывал. Именно в один из таких – незнакомых – переулков меня вывели сейчас. Здесь полно было зловещих теней и ни одного опознавательного знака, по которому я смогла бы определить свое местоположение. Мухаммед показал на лавку отца и произнес:

– Je reste ici.

– Mais où suis-je?

– Essaouira.

– Mais où?

– Vous cherchez où?[67]

Я объяснила ему, что пытаюсь найти кафе, принадлежащее человеку по имени Фуад. Мухаммед тупо смотрел на меня.

– Vous ne connaissez pas Chez Fouad?[68] – спросила я.

Мухаммед недоуменно пожал плечами.

– Aidez-moi[69], – умоляюще произнесла я, переживая, что Фуад может подумать, будто я не вернусь, и исчезнет, не дожидаясь полуночи.

Мухаммед снова протянул руку. Я решила не спорить и полезла в карман, чтобы дать ему еще десять дирхамов. Вручить деньги я не успела. Отец мальчика выскочил из лавки и с криком бросился к сыну. В руке он держал деревянную колотушку (она была вся в крови), которой обычно отбивают мясо. Перепуганный Мухаммед юркнул мне за спину. Отец схватил его плечо и принялся яростно трясти, поливая ругательствами на арабском. Я поняла, что он заметил, как его сын потребовал у меня еще денег, и возмутился. Я попыталась вступиться за мальчика, объясняя, что спрашивала у Мухаммеда дорогу до одного кафе и что я сама предложила заплатить ему за услуги провожатого. Мухаммед, всхлипывая, перевел мои слова на арабский. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем гнев его отца утих. Казалось, он поверил мне. Еще раз встряхнув сына, отец Мухаммеда что-то ему сказал. Мальчик перевел его слова на ломаный французский:

– Отец говорит… вы лжете, чтобы защитить меня.

– Скажи ему, что я не лгу.

И потом, действиями подкрепляя свою речь, я показала на себя и объяснила:

– Я попросила вашего сына отвести меня… – я махнула на лежащую впереди улочку, – в кафе, которое принадлежит человеку по имени Фуад. – Я изобразила, что даю ему деньги. – Я сама предложила заплатить ему за услуги. Ваш сын не просил у меня денег… – И я снова принялась жестикулировать, показывая на себя, на Мухаммеда, на свой карман, снова на мальчика, и при этом трясла головой, подчеркивая, что он не требовал плату…

Нелепая пантомима. Но мясник в конце концов мне поверил. Схватив сына за плечо, он показал куда-то вдаль и отрывистым тоном отдал приказание. Мухаммед перевел:

– Отец велит, чтобы я отвел вас в кафе Фуада.

– Но где находится это кафе?

Мухаммед перевел вопрос отцу. Снова сердитый поток арабских слов, но где-то к середине этой тирады я сообразила, что папа просто объясняет дорогу. В конце своей напыщенной речи, сопровождаемой жестами, обозначающими повороты направо и налево, мясник посмотрел на меня и мгновенно принял учтивый вид. Приложив правую руку к сердцу, он чуть поклонился и извинился за поведение сына (судя по выражению его лица).

Качая головой, я тронула Мухаммеда за правое плечо – одновременно покровительственно и по-матерински, – а потом попросила, чтобы он перевел отцу:

– У вас очень почтительный, вежливый сын. Вы можете им гордиться, monsieur.

Эти мои слова наконец-то утихомирили гнев мясника. С серьезным видом он поклонился мне, затем махнул рукой вперед, давая Мухаммеду знак отправляться в путь.

Мы пошли по темной улице, но, едва завернули за угол, Мухаммед остановился и расплакался. Нахальный подросток превратился в несчастного ребенка, который растет без любви, в подчинении у беспощадного тирана-отца. Желая утешить мальчика, я робко обняла его одной рукой, хоть и боялась, что он меня оттолкнет. К моему удивлению, Мухаммед спрятал лицо у меня на плече, продолжая всхлипывать. Как же мне хотелось выдернуть его из того жалкого существования, что он влачил, и увезти в такое место, где жизнь его была бы более счастливой и менее опасной. Как же мне хотелось и себя выдернуть из своей собственной жизни.

Когда его рыдания стихли, Мухаммед произнес одно слово:

– Merci.

Потом он повел меня какими-то переулками к кафе «У Фуада». Я точно знала, что без его помощи ни за что не найду дороги назад, поэтому я вручила Мухаммеду еще 50 дирхамов и попросила подождать меня у кафе.

– Mon père sera fâché.

Отец рассердится.

– Je vais parler avec ton papa. Je vais tout régler.

Я поговорю с твоим папой. Все будет хорошо.

Мухаммед кивнул и, найдя каменную ступеньку, сел, а я направилась к кафе. Оглянувшись, я увидела, что он сидит одиноко на той ступеньке, смурной, несчастный, не зная, как убить время. Мне сразу вспомнились все те люди, которых я всюду видела в Эс-Сувейре. Они сидели на кирпичных стенах или у телег с товаром – тихие, унылые, безразличные к хаотичному кипению жизни, что бурлила вокруг них. Мне всегда было жалко этих застывших в бездействии людей с невыразительными морщинистыми лицами, в глазах которых, казалось, читался каверзный вопрос: Неужели ничего другого мне не дано в этой жизни? Как же я не хотела, чтобы Мухаммед стал одним из этих несчастных. Но я понимала, что его будущее – это мясная лавка отца и подвал с останками туш забитого скота.

Когда я поднялась на террасу кафе, Фуад, заметив меня, изменился в лице, будто перед ним явилась прокаженная, но с гримасой смирения жестом предложил мне занять столик в дальнем углу. Потом он исчез в глубине кафе и через несколько минут вернулся с пластиковым пакетом в одной руке. Принесли мятный чай. Фуад налил два стакана. Какое-то время мы сидели в молчании. Было ясно: он ждет, что я первой начну разговор… или, точнее, расспросы.

– Вам известно, где мой муж?

– Может быть.

Я видела, что Фуад не расположен к общению, и, произнося следующую фразу, тщательно подбирала слова.

– Я переживаю, и не только из-за того, что мой муж пропал. Он ведь сильно поранился.

– Он сказал, что это сделали вы.

– Что?! – вскричала я.

Мгновенно взгляды всех, кто был в кафе, обратились на нас. Фуаду это не понравилось еще больше. Он приложил палец к губам и прошептал:

– Не привлекайте к себе внимания.

– Я его не била.

– Это вы так говорите.

– Это, monsieur, правда. Мой муж сейчас не в себе. Одна из горничных в гостинице видела, как он бился головой о стену…

– По вашей милости.

О боже, ну и ну.

– Я не заставляла его калечить себя.

– Он сказал, что вы его отвергли.

– Я поймала его на лжи. На ужасной лжи.

– И потом оставили ему записку, в которой велели покончить с собой. Что он и пытался сделать.

Молчание.

– Я была в гневе, – объяснила я. – В ярости.

– А он принял ваши слова всерьез. И теперь… с какой стати я должен помогать вам?

– Потому что он нуждается в моей помощи. Потому что он слаб, он в опасности.

Фуад смотрел в сторону.

– Умоляю… просто скажите, где он.

Он снова пожал плечами.

Я полезла в рюкзак, вытащила дневник Пола, открыла его и показала Фуаду фото молодой женщины по имени Самира.

– Вы ее знаете? – спросила я.

Молчание.

– Может, он поехал к ней в Касабланку?

Молчание.

– Вы должны помочь мне, Фуад.

– Не должен.

– Я дам вам сто дирхамов за информацию.

– Пятьсот.

– Двести пятьдесят, – сказала я.

– Триста.

Я согласно кивнула. Фуад жестом велел мне дать ему деньги, и я повиновалась. Пересчитав небольшую стопку купюр, что я вручила ему, он сообщил:

– Да, месье Пол поехал к этой женщине.

– Он объяснил, зачем он к ней поехал? Почему он хранит ее фото в своем дневнике?

– Об этом вы спросите у него.

– Как же я спрошу?

– Езжайте в Касабланку.

– Он познакомился с ней в университете, в котором преподает, – услышала я свой голос, озвучивавший догадку, которая мне казалась все более и более правдоподобной с тех пор, как я нашла ее фотографию.

Она была одной из студенток Пола. За минувший год, что длился их роман, он без памяти влюбился в нее. Когда она сказала, что на лето возвращается в Марокко, он, не устояв перед соблазном, решил последовать за ней через Атлантику в Северную Африку. Но просто взять и исчезнуть он не мог и потому убедил меня поехать с ним. Как бы то ни было, он всегда искал удобного случая, чтобы броситься к ней в объятия. Неужели он специально разбил себе голову, чтобы у него был повод исчезнуть и все дело обставить так, будто это я довела его до крайности? Неужели, узнав, что его обман раскрыт, он разыграл сцену самобичевания, а потом понял, что теперь у него одна-единственная перспектива – остаться с ней в Касабланке?

– Скажите, пожалуйста, – допытывалась я, – он познакомился с ней в Буффало?

Фуад снова пожал плечами. Как же меня бесило это его телодвижение.

– Сами у него спросите.

Я открыла дневник Пола на странице с ее адресом и ткнула в него пальцем:

– Она живет по этому адресу. Можете доставить меня туда?

– А что скажет полиция?

– Я в долгу не останусь.

– Если я отвезу вас в Касабланку, инспектор замучает меня допросами. Может, даже закроет мое кафе. Поэтому…

– Тогда найдите того, кто сможет отвезти меня туда.

– Десять тысяч дирхамов.

Почти 1100 долларов.

– Это шутка?

– Это цена. Не устраивает – езжайте автобусом. В полночь как раз есть рейс. Правда, полиция на автовокзале всегда держит своих людей, которые следят за тем, кто приезжает в город или уезжает. Марокко – страна полицейских. Очень вежливых полицейских. Но все в той или иной мере находятся под наблюдением.

– Тогда как же Пол покинул город незамеченным?

– Ему помогли.

– Я тоже прошу вас о помощи.

– Я назвал цену.

– Я могу дать только четыре тысячи дирхамов наличными.

Пауза. Фуад встал.

– Ждите здесь, – сказал он и скрылся в глубине кафе.

Я глянула в сторону Мухаммеда. Он робко помахал мне рукой. Я помахала ему в ответ, а сама подумала, что Фуад, возможно, вернется в сопровождении полицейских, которым он сообщил, что я улизнула из гостиницы и пытаюсь всучить ему взятку, чтобы он вывез меня из города.

Спустя пару минут Фуад вернулся, один.

– Договорились, – шепнул он. – Четыре тысячи дирхамов в один конец до Касабланки. Платите мне сразу.

– Когда уезжаем?

– Прямо сейчас.

Глава 12

Мы ехали в дряхлом «пежо» с никудышней подвеской, который то и дело самопроизвольно испускал выхлопные газы. Двигались мы со скоростью 80 километров в час, и всю дорогу мотор, явно находившийся на последнем издыхании, с завидной регулярностью громко чихал. Эти зловещие шумы, казалось, ничуть не смущали водителя Симо, жилистого нервного мужчину лет пятидесяти, которого постоянно мучил сухой кашель, присущий заядлым курильщикам. Все четыре часа, что мы ехали до Касабланки, он не выпускал изо рта сигареты. Выкурив одну почти до фильтра, он тут же брал другую из быстро пустеющей пачки, лежавшей на пассажирском кресле.

Симо настоял, чтобы я села сзади. Я опустила стекла с обеих сторон, чтобы сигаретный дым в салоне не задерживался и был хоть какой-то сквозняк, а то ночь выдалась безветренная и клейкий влажный воздух обволакивал, словно кленовый сироп. Симо также дал ясно понять, что он просто согласился довезти меня до места и во всем остальном не желает иметь со мной никаких дел. Когда я спросила, знает ли он адрес, что дал ему Фуад, записав его по-арабски, Симо кивнул. В ответ на мой вопрос, велика ли вероятность, что в дороге нас могут остановить полицейские, он просто пожал плечами.

Пока мы были в кафе, Фуад предупредил меня, что Симо не отличается разговорчивостью. Перед самым отъездом я подошла к Мухаммеду. Объяснила ему, что мне придется уехать, и попросила никому об этом не говорить.

– Но Мира встревожится, если вы не вернетесь.

– Передай Мире, что я отправилась на поиски мужа. Она никому не скажет. Она мне обещала. И ты, пожалуйста, пообещай, что не выдашь мой секрет.

Затем я достала купюру в сто дирхамов и вложила деньги ему в руку. Мухаммед вытаращил глаза.

– Shukran, shukran, – поблагодарил он.

– Эти деньги я даю тебе, а не твоему отцу. Думаешь, он не станет интересоваться, куда я делась?

– Я дам ему пятьдесят дирхамов, которые вы мне заплатили. Он будет молчать.

– Я желаю тебе всего самого хорошего, Мухаммед.

– Да помилует вас Аллах, madame.

Я быстрым шагом вернулась в кафе. Фуад повел меня через кухню, маленькое тесное помещение, где клубился пар, как в аду, и двое мужчин в грязных, мокрых от пота белых футболках жарили фалафель[70] и накладывали в тарелки хумус[71]. Они посмотрели на меня. Фуад наградил их сердитым взглядом, и они тотчас же отвели глаза, продолжая заниматься своими делами.

В следующее мгновение мы оказались в глухом переулке, в который был втиснут древний «пежо». В тени курил сигарету какой-то мужчина. Фуад представил нас друг другу и объяснил, что Симо отвезет меня в Касабланку. Потом он спросил у меня адрес. Я открыла дневник Пола и показала место, где тот был записан. Фуад, в свою очередь, вытащил из заднего кармана маленький скрученный блокнот и из-за уха – карандаш. Смочив слюной грифель, он записал адрес по-арабски и листочек вручил водителю. Потом, отдав Симо какие-то распоряжения, жестом велел ему убраться на некоторое время. Симо растворился в темноте.

– Не хотел, чтобы он видел, как вы отдаете деньги, – объяснил Фуад. – Я потом с ним расплачусь. Его я выбрал потому, что Симо, хоть он и не очень разговорчив, не попытается ограбить вас. Он знает, что будет держать ответ передо мной, если что не так или если он задумает что-то… но он не задумает.

Я полезла в карман и отсчитала 4000 дирхамов. Меня не покидала безумная надежда, что по прибытии в Касабланку я найду Пола в квартире его любовницы и, убедившись, что он жив-здоров, предложу ему вылететь со мной в Нью-Йорк полуденным рейсом. В худшем случае он просто захлопнет передо мной дверь, тем самым положив конец нашему браку, который, в моем понимании, и так уже был разрушен.

Фуад пересчитал деньги. Удовлетворившись полученной суммой, он подозвал Симо и стал что-то говорить ему тихим твердым голосом. Снова показал адрес, записанный на арабском, несколько раз махнул в мою сторону. Потом, опять обслюнявив карандаш, на другом листочке записал какие-то цифры, который, вырвав из блокнота, вручил мне:

– Если возникнут проблемы, звоните мне на этот номер. Но проблем не будет. Симо… он надежный…

Потом Фуад отдал мне пластиковый пакет:

– Ваш муж оставил это здесь, когда пришел в кафе вечером. Я не говорю, что он просил передать его вам, но лучше уж вы сохраните это для него.

– Вы по-прежнему не хотите сказать мне, куда его отвез другой водитель?

– Не могу… я дал ему слово.

– Хотя бы скажите, правильно ли я делаю, что еду по этому адресу?

Фуад поразмыслил с минуту и коротко ответил:

– Insha' Allah.

На все воля Аллаха.

Через пять минут после того, как мы выехали из Эс-Сувейры, я обнаружила, что в задней части салона не работает освещение. Когда я сказала Симо, что лампочка не загорается, он лишь пожал печами. Тогда я попросила, чтобы он остановил машину и исправил свет, поскольку я находилась в кромешной темноте, а мне очень хотелось ознакомиться с содержимым пластикового пакета, который дал мне Фуад. И также хотелось в дороге, которая предположительно должна была занять часа четыре, почитать дневник Пола, хоть меня и пугала перспектива заглянуть в святая святых его разума и души. Возможно, незагорающаяся лампочка служила намеком на то, что мне и не стоит проявлять любопытство. Но сам факт, что сейчас я сидела в раздолбанном автомобиле, сбежав из гостиницы, чтобы найти этого пропавшего человека…

– J’ai besoin de lire, monsieur[72], – объяснила я Симо, когда он доложил, что сделать ничего не может.

В ответ он полез в карман и бросил на заднее сиденье одноразовую зажигалку.

– Ce n'est suffisant. Vous n'auriez pas une lampe-torche?[73]

Симо покачал головой и рванул вперед, изрыгнув первую порцию газов из выхлопной трубы. Я откинулась на спинку сиденья и тут же ощутила, как в меня впились пружины, выпиравшие из-под виниловой обивки. Потом я полезла в пластиковый пакет и испытала несказанное облегчение, когда извлекла из него один из больших альбомов Пола. Щелкнув зажигалкой, засветившейся скудным пламенем, я открыла твердую черную обложку и, чувствуя, как меня всю разрывает изнутри, стала один за другим просматривать сделанные им рисунки Эс-Сувейры. Что бы ни заставило его разодрать несколько своих альбомов – боль, ярость, саморазрушительный гнев, – видимо, в последний момент инстинкт самосохранения все же возобладал, ибо в этой папке лежали его лучшие работы. Более пятидесяти рисунков, новаторских и смелых во всех отношениях – в манере наложения линий, в сочетании абстрактного и репрезентативного, в достоверности изображения сука, изнемогающего в зное и пыли, – что было продиктовано его неистребимой потребностью представить каждую из запечатленных картин в абсолютно оригинальном стиле. В какой-то момент я закрыла папку и осталась молча сидеть в темноте, абсорбируя чувство утраты, которое распространялось по клеткам моего существа, как быстродействующий яд. Мой взгляд скользил по чахлым низкорослым кустарникам, по облакам, сквозь которые не проникал небесный свет. Тяжелейший стресс последних нескольких часов, душевные терзания и страх того, что я найду (если вообще что-то найду) в Касабланке… все это разом неожиданно навалилось на меня. Я с предельной ясностью осознала, что рельеф моей жизни изменился. И надежда стать матерью…

Я расплакалась. Рыдала в темном салоне убогого автомобиля на глазах молчаливого мужчины, который поглядывал на меня в зеркало заднего обзора, смущенный столь бурным проявлением чувств. Симо закурил очередную сигарету, а когда я затихла, достал из сумки на переднем сиденье несколько кубиков пахлавы, завернутых в бумагу.

– Моя жена… она это приготовила, – сказал он на примитивном французском. – Поешьте.

– Shukran.

В ответ Симо просто кивнул. Больше до самой Касабланки мы не обмолвились ни словом.

Я смежила веки, надеясь, что мне удастся заснуть. Сон не шел, и я снова открыла глаза. Потом, понимая, что поступаю немудро, вытащила из рюкзака дневник Пола и принялась просматривать его, поднося пламя близко к страницам, хотя существовала опасность, что при толчке рука моя дрогнет и бумага вспыхнет. Почти все листки пестрели набросками на скорую руку, бессмысленными рисунками, картинками-импровизациями, отображающими жизнь, которую он непрерывно наблюдал. Между ними вклинивались записи – памятки, размышления, признания – по две строчки, не больше. Огонь пластиковой зажигалки отбрасывал странные призрачные тени на страницы, испещренные зачастую афористичными откровениями моего мужа. Причем ни под одной из записей не было даты… как же это похоже на Пола, да? Числа, сроки – это все не про него. Поток его излияний, отражающих сомнения и недовольство собой, не имел определенной хронологии…

Робин выглядела столь шокированной и разочарованной, когда я сказал по прибытии в Касабланку, что хочу вернуться домой. И я ее не осуждаю. Она вышла замуж за человека, с которым нельзя вступать в брак. За человека, который знает, что его жена слишком хороша для такого двуличного неудачника, как он.

Потом, через несколько страниц, мое изображение – я, обнаженная, на кровати в номере нашей гостиницы.

Потрясающий секс, как всегда. Когда мы сливаемся воедино, я забываю про свое двоякое отношение к ней, ко всему этому.

Я зажмурилась. Вот почему никогда не следует читать дневники своих возлюбленных.

Робин порой смотрит на меня, как на пятилетнего ребенка, который повыбрасывал из кроватки все свои игрушки. И это недалеко от истины.

Ну все, нужно закрыть дневник. Немедленно.

Сегодня она захвалила мои новые рисунки. От ее восторженных отзывов мне стало стыдно. Почему я чувствую себя ничтожеством, когда она восхищается моим мнимым талантом?

Еще один набросок на скорую руку с моим изображением: я стою на балконе нашего номера, смотрю вдаль.

Она уйдет, когда узнает. Нужно быть идиоткой, чтобы остаться. Я поскорблю о ней. Потом переверну страницу. И скажу себе, что это к лучшему. Потому что я не заслуживаю счастья. Я не в состоянии постичь, что значит нести ответственность за новую жизнь.

Выходит, Пол понимал, что, втайне от меня сделав вазэктомию, он зарядил ружье, которое в конечном итоге выстрелит ему в лицо.

Я даже не могу сказать, чего я хочу. Нет, на самом деле проблема в том, что я не могу сказать, чего я не хочу.

Как в случае с ребенком: заверил меня, что жаждет стать отцом, зная, что ребенок ему совсем не нужен.

Это место населено призраками моего прошлого. Здесь слишком многое напоминает о несбывшихся надеждах. Я должен вернуть Самиру в свою жизнь. Может, Ромэн Б. X. сумеет мне в этом помочь?

Кто такой Ромэн Б. X.? Ответ на этот вопрос я получила через пару минут, когда в нижней части одной из следующих страниц наткнулась на начерканное имя Ромэн Бен Хассан, рядом стоял адрес, тоже где-то в Касабланке 4е. Я рылась в памяти, пытаясь вспомнить, где раньше слышала это имя. Потом до меня дошло. С Бен Хассаном, который тоже был художником, Пол сдружился в тот год, когда жил в Касабланке. Марокканец, в котором текла также и французская кровь, он слыл сомнительным типом. Под его руководством Пол развлекался и частенько напивался. Мне повезло: под адресом я увидела номер телефона. Бен Хассан проживал в том же районе Касабланки, что и Самира. Была между ними какая-то связь? Разве Пол не упоминал мне – несколько недель назад, когда имя Бен Хассана всплыло в разговоре, – что он давно утратил координаты друга и с ним не общается? Еще одна ложь в довесок ко всем тем байкам, коими он меня потчевал.

И все же что-то меня смущало. Почему Пол забрал с собой свой последний уцелевший альбом, но не взял ни паспорт, ни одежду, ни какие-то другие личные вещи? Настораживало уже то, что он оставил свои бесценные карандаши и уголь. Ведь Пол никуда не ходил без блокнота и своих любимых французских карандашей, которые он придирчиво выбирал в нескольких лучших художественных салонах на Манхэттене. Что побудило его покинуть гостиницу только с одним альбомом? Сказалась травма, которую он себе нанес? Может, он получил сотрясение мозга или, по крайней мере, просто плохо соображал после того, как ударился головой о стену? Или дома у его подружки уже лежали его вещи и туалетные принадлежности? Но как они там оказались? Разве что в Буффало, когда она уезжала в Касабланку и они условились о встрече, он дал ей с собой чемодан, а потом только искал повод расстаться со мной, который сегодня я ему благополучно предоставила.

Ты только послушай себя! Что за бредовые мысли?..

Но как иначе объяснить его связь с этой женщиной? За три года, что мы были вместе, он никуда не ездил без меня, не считая трех двухдневных поездок в Нью-Йорк, в галерею, где выставлялись его работы. Несколько дней мы провели в Монреале, когда он принимал участие в коллективной выставке, которая проходила в Музее изящных искусств. Больше мы никуда не выезжали за пределы страны – ни по одному, ни вместе. Значит, любовница у него могла быть только в Буффало. И соответственно, познакомился он с ней в университете, где преподавал. Судя по фото, что я обнаружила в его дневнике, ей чуть за двадцать. Он подверг себя стерилизации, чтобы и она тоже не забеременела?

Стоп, стоп, стоп. Это тупиковый ход размышлений.

Но когда сталкиваешься с ложью – и при этом не имеешь возможности посмотреть в лицо человеку, который тебя обманул, – в голове рождаются самые безумные догадки.

Я солгала, когда сказала, что Симо, после того как угостил меня пахлавой, больше до самой Касабланки не произнес ни слова. Произнес. Одно слово:

– Полиция.

Впереди я увидела блокпост и двух полицейских, стоявших на середине дороги. Один из них направил луч мощного фонаря на обочину, требуя, чтобы мы остановились. О боже, полиции каким-то образом стало известно, что я ускользнула из отеля и бросилась в бега. Меня вернут в Эс-Сувейру и заставят предстать перед инспектором Муфадом, а его подозрения относительно меня укрепятся троекратно, поскольку я ослушалась его приказа и покинула город. Теперь он поставит у двери моего номера своего человека, который будет охранять меня до тех пор, пока суд не выдаст санкцию на изъятие у меня паспорта. Я стану его главной подозреваемой, и он будет заявлять в суде, что только виновный пытается скрыться от правосудия.

Но голос разума подсказывал, что Мира не решится меня предать. Иначе она и на себя навлечет большие неприятности. И к тому же, я была уверена, она из тех людей, которые держат свое слово.

Тем не менее нас остановили. Симо плотно сжал губы. Он глубоко затянулся сигаретой, его спина и плечи будто одеревенели. Яркий луч ударил в лобовое стекло, ослепив нас и заставив Симо тотчас же замедлить ход.

Он затормозил перед припаркованным полицейским автомобилем, затушил сигарету в забитой окурками пепельнице. В открытое окно я услышала треск полицейской рации. Луч фонаря запрыгал вокруг нашей машины, и в его свете я разглядела двух молодых полицейских в мешковатой форме. Они заметно оживились, когда во время своей ночной смены, в столь поздний час, увидели на заднем сиденье женщину, причем с Запада. Поток арабской речи. Симо вручил им свои документы, удостоверяющие личность, и водительские права. Один из полицейских исчез на долгие пять минут, потом вернулся и что-то долго обсуждал со своим коллегой. Этот офицер сосредоточил свое внимание на мне, сказав:

– Vos papiers, madame[74].

Свой паспорт я держала наготове и по первому требованию протянула его полицейскому. Вместе со своим напарником он долго изучал его, внимательно рассматривая каждую страничку. По большей части они были пусты – свидетельство того, сколь мало я знаю мир за пределами родной страны. Наконец полицейские открыли страничку, на которой стояла отметка о пересечении марокканской границы. Они внимательно рассматривали штамп, переговариваясь между собой. Потом полицейский постарше осведомился, говорю ли я по-французски. Я кивнула, и он сказал:

– Водитель утверждает, что вы наняли его как такси, чтобы он отвез вас в Касабланку. Это правда?

– Да, я заплатила ему именно за это.

– Почему вы путешествуете ночью?

Я ждала этого вопроса и заранее подготовила ответ:

– Мой муж завтра ранним рейсом прилетает в Касабланку. Я должна встретить его в аэропорту.

Потом полицейские исчезли вместе с моим паспортом. Я наблюдала, как они отошли к своей машине, закурили, передавая друг другу мой документ. Тем временем Симо тоже закурил. Я видела, что он, как и я, с нетерпением и страхом ждет исхода проверки. Я знала, что, если один из них возьмется за телефон – или за трещащую рацию в полицейском автомобиле – и станет проверять сведения о моей личности, мне несдобровать. Прошло целых пять минут. Полицейский постарше открыл дверцу машины. Ну вот… начало конца. Но он вытащил бутылку воды. Они снова о чем-то заговорили. Потом он подошел к нам, постучал по окну с моей стороны. Я опустила стекло.

– Donc, madame…[75]

Полицейский вернул мне паспорт.

– Bon voyage à Casa…[76]

Он кивнул Симо, отсалютовал мне, и мы покатили в ночь.

Спустя пару минут после того, как мы отъехали от блокпоста, Симо испустил протяжный выдох. Догадался ли он, что я в бегах? Меня вдруг одолела смертельная усталость. Сказался стресс последних нескольких минут. А также поздний час, крайне напряженный день. Я вытянулась на заднем сиденье, стараясь лечь так, чтобы выпирающие пружины не впивались в тело, и отключилась. Несколько раз я просыпалась от тряски на ухабах, ведь амортизаторы в машине были плохие, но, изнуренная до крайности, тут же снова проваливалась в забытье. В конце концов меня разбудили резкий толчок рванувшей в сторону машины, рев животного и еще более громкий вопль автомобильного сигнала. Мы находились на городской улице с высокими многоквартирными жилыми зданиями, заслонявшими горизонт. Других машин, кроме нашей, на дороге не было, зато прямо перед нами стояла телега, запряженная ослом. Мужчина в джеллабе пытался сдвинуть осла с места, но тот не повиновался, перегораживая дорогу. Погонщик бил его кнутом, но упрямое животное даже боль не пугала. Симо – на узкой улице он не мог объехать телегу с ослом – нетерпеливо сигналил. Хоть и в сознании, но все еще сонная, я посмотрела на часы: без нескольких минут шесть. Ночное небо светлело. Не сразу я сообразила, что мы уже приехали в Касабланку.

– Arrêtez, s’il vous plait[77], – сказала я Симо, жестами объясняя, что сигналить бессмысленно.

В ответ он показал на здание на другой стороне улицы, жилой дом с обсыпающейся штукатуркой в стиле ар-деко. На нижнем этаже находился местный универсальный магазин, который уже был открыт. Прямо напротив располагалось кафе с террасой. Еще я увидела магазин оптики и бутик, в витрине которого висели кожаные куртки белого и темно-бордового цветов, а также потертые джинсы и шелковые сорочки с «огуречным» принтом. После ночи, проведенной на заднем сиденье разбитого автомобиля, где я ненадолго забылась крепким сном, у меня рябило в глазах от этой дорогой безвкусицы. Погонщику наконец-то удалось убрать с дороги осла с телегой. Симо подъехал к тротуару и снова показал на здание на противоположной стороне улицы.

– Votre adresse[78], – сказал он, жестом предлагая мне выйти из машины. Я достала из кармана купюру в сто дирхамов и протянула ему. Пожав плечами, он взял деньги и кивнул. Когда я стала выбираться с заднего сиденья, он произнес последние два слова:

– Bonne chance[79].

И вот я, захлопнув дверцу машины, уже стою на улице со своим рюкзаком. Драндулет Симо выпустил напоследок струю выхлопов и влился в уже уплотняющийся поток автотранспорта. Я снова посмотрела на часы, подумывая о том, чтобы немедленно подняться в квартиру Самиры, постучать в дверь, заявить о себе, заставить мужа покинуть ее постель и уйти со мной.

Но все мои инстинкты восставали против такого решения. Требовали, чтобы я ушла. Минимизировала потери. Смирилась с печальным концом своей супружеской жизни. Постаралась не спасать его, как бы я того ни хотела, все еще хотела. Как бы ни боялась и ни тревожилась, что мой муж очертя голову мчится к некой точке невозврата.

Я понимала, что торгуюсь сама с собой, уговариваю себя занять некую компромиссную позицию, которая не привела бы ни к чему хорошему.

Иди в кафе. Закажи кофе. Попроси, чтобы тебе вызвали такси. Немедленно. Езжай в аэропорт. Садись в самолет. Захлопни за собой эту дверь… навсегда.

Вместо этого я надела рюкзак и перешла улицу, остановившись у ее дома. Пробежала глазами список жильцов рядом с номерами квартир и кнопками на стене по левую сторону от входа. Там были только фамилии; ни Самиры, ни даже буквы «С» не было и в помине. Проклятие… Я подумала о том, чтобы зайти в магазин на первом этаже, показать продавцу фото Самиры и спросить, знает ли он ее. Но потом рассудила, что она, если живет в этом доме, является одним из постоянных покупателей. А значит, если некая американка средних лет с признаками недосыпа и стресса на лице покажет ее снимок и станет интересоваться, как фамилия Самиры и в какой квартире она живет, продавец непременно позвонит ей и предупредит, что внизу о ней расспрашивает какая-то сумасшедшая. А может, еще и полицию вызовет. Так что лучше проявить осмотрительность и подождать.

Магазин меня приятно удивил. Полки ломились от качественных полуфабрикатов, главным образом французского производства. Было много и местных продуктов: хумус, тахини, кускус, разнообразная марокканская выпечка. А также чаи из «Эдьяра»[80] в Париже. И кофе-капсулы «Неспрессо». И бельгийский шоколад. И итальянское оливковое масло высшего сорта. Это был один из тех местных магазинов деликатесных продуктов, которые можно найти в любом космополитическом городе, и он был явно рассчитан на привиредлевого покупателя. Я также увидела полку с иностранными газетами на французском, английском, немецком, испанском и итальянском языках – все свежие издания. Я схватила по номеру «Интернэшнл Нью-Йорк таймс» и «Файнэншл таймс», заплатила, затем снова перешла улицу и отыскала свободный столик на террасе кафе с видом на вход нужного мне жилого дома. Подошел официант. Я заказала завтрак, осознав, что, в довершение к фактически бессонной ночи, я, за исключением кусочка пахлавы, ничего не ела со вчерашнего позднего завтрака, потому что страх и стресс заглушали голод. Ожидая, когда принесут заказ, я разглядывала местность. Почти все здания, что здесь стояли, были построены в стиле ар-деко. Лишь несколько сооружений нового типа, стоявших тут и там, нарушали целостность архитектурной стилистики квартала. Кафе, в котором я сидела, вполне уместно смотрелось бы и в Париже. Рядом с бутиком, специализирующимся на продаже изящно упакованного мыла и масел для ванны, располагался весьма интересный на вид книжный магазин. На рекламных плакатах молодые энергичные мужчины и женщины, работники компаний, мечтательно смотрели друг на друга, демонстрируя последние модели мобильных телефонов. Я увидела магазин электроники, торгующий самыми современными ноутбуками и приборами сотовой связи. Мимо пробегала женщина в облегающих спортивных брюках. У обочин были припаркованы автомобили, среди которых значительное число составляли дорогие «ауди», «мерседесы» и «порше». И ни одной паранджи. Я оказалась в Марокко, совершенно не похожем на то, что существовало в стенах Эс-Сувейры, в мире, который был мне знаком и в то же время абсолютно чужд.

По дороге катили две телеги, запряженные ослами. Один осел остановился и стал мочиться, забрызгивая крыло внедорожника-«мерседеса». Его владелец – тучный мужчина, по виду бизнесмен, в черном костюме и белой сорочке, с сигаретой в одной руке, с мобильным телефоном – в другой – поднялся из-за столика кафе и вперевалку направился к обидчикам, изрыгая упреки и оскорбления. Погонщик осла, стремясь загладить свою вину, стал уголком джеллабы вытирать крыло автомобиля. Хозяина «мерседеса» это разъярило еще больше. Мне принесли апельсиновый сок и круассаны – как раз в тот момент, когда появился полицейский, велевший бизнесмену успокоиться, а погонщику прекратить размазывать ослиную мочу по крылу «мерседеса».

Я с наслаждением откусила круассан, довольная, что наконец-то есть что пожевать. Просматривая международный выпуск «Нью-Йорк таймс», я думала о том, что за все время пребывания в Эс-Сувейре у меня ни разу не возникло мысли купить газету. Зато теперь я читала про спад деловой активности на Уолл-стрит, про новую волну бомбардировок Бейрута, про смерть бывшего диктатора на Кавказе и…

Крики на другой стороне улицы зазвучали громче. Бизнесмен, до того возмущенный мягкой реакцией погонщика на поведение своего осла, окропившего его автомобиль, толкнул бедолагу, так что полицейскому пришлось усмирять его. И тогда бизнесмен совершил чудовищную глупость – отпихнул полицейского, причем с такой силой, что тот отлетел на дорогу. С трудом устояв на ногах, полицейский едва успел увернуться от ехавшей на него машины. Завизжали тормоза, автомобиль врезался в «мерседес».

Поднялся невообразимый шум. Бизнесмен, доведенный до бешенства, рывком открыл дверцу машины, только что расплющившей перед его «мерседеса», и вцепился в водителя. Напуганный криками осел заревел. Его смятенный вопль заставил меня поднять голову от газеты и устремить взгляд через улицу в самый критический момент – как раз когда дверь подъезда отворилась и на улицу вышла молодая женщина с длинными вьющимися черными волосами. В облегающих синих джинсах, эффектных сандалиях и белой льняной блузке свободного покроя, длинноногая, невероятно худая, она была очень высокого роста – более шести футов. Дневник Пола лежал передо мной на столе, и я поспешила вытащить фото Самиры. Снимок, наверно, был сделан несколько лет назад, потому что женщина, на которую я смотрела, была более зрелой, но по-прежнему поражала красотой. Я бросила на стол кое-какие деньги и кинулась к ней. Она стояла неподалеку от места скандального происшествия – бизнесмена как раз заковывали в наручники, – наблюдая за разворачивающейся драмой. Я приблизилась к ней и спросила:

– Вы Самира?

– А вы кто? – отозвалась она на безупречном английском, хоть мой вопрос ее и ошеломил.

– Жена Пола.

Черты ее лица напряглись.

– Мне нечего вам сказать.

Она повернулась и зашагала прочь. Я пошла следом, обращаясь к ней:

– Прошу вас, мне нужно знать…

– Вы слышали, что я сказала?

Она не замедляла шаг, я шла рядом.

– Он здесь, с вами? – допытывалась я.

– Я не намерена ни о чем с вами говорить.

– Придется.

Сказав это, я имела глупость взять ее за руку. Она стряхнула мою ладонь, прошипев:

– Только попробуйте еще раз тронуть меня…

Она пошла прочь. Но я не отставала.

– Вам известно, где он, – заявила я.

– Понятия не имею. И оставьте меня в покое.

– Не лгите мне.

Она резко остановилась и повернулась ко мне лицом:

– Не лгите? Не лгите? И вы еще смеете…

– Скажите, где он.

– Пусть он сам вам скажет.

– Он наверху? У вас дома?

– Я бы его на порог не пустила.

– Значит, он сюда приходил?

– Все, я сажусь в машину.

– Вы должны мне помочь, – взмолилась я.

– Я вам ничего не должна…

Она достала из сумочки связку ключей и отперла небольшой «ситроен», припаркованный на улице. Только она собралась открыть дверцу со стороны водительского кресла, как я преградила ей дорогу:

– Я знаю, кто вы. Знаю, что у вас с ним роман. Если он вам нужен, забирайте – я препятствовать не стану. Но мне просто нужно знать…

Я теперь почти кричала. Но ее голос вознесся еще выше.

– У меня с ним роман? Он мне нужен? Вы вообще знаете, кто я?

– Знаю…

– В самом деле? – спросила она внезапно очень спокойным, надменным тоном. – Если б знали, не посмели бы бросать мне подобные обвинения.

– И кто же вы? – спросила я.

Она посмотрела мне в лицо со свирепым презрением во взгляде и ответила:

– Я – его дочь.

Глава 13

После того как она села в машину и уехала, я еще долго стояла на обочине. Ошарашенная ее признанием, я замерла на месте, даже не заметив, как она отодвинула меня в сторону. Наконец я подняла глаза и увидела, что она смотрит на меня. На ее лице застыла гримаса ожесточенного презрения, но во взгляде сквозило безысходное отчаяние.

Потом она включила зажигание, и ее автомобиль помчался по улице.

Несколько мгновений я стояла в оцепенении, не зная, как мне быть дальше. В конце концов я вернулась в кафе. Официант приглядывал за моим столиком, на котором я оставила газеты, круассаны и апельсиновый сок. Когда я поднялась на террасу, он отдал мне купюру в сто дирхамов, что я бросила на столик перед тем, как поспешила к Самире.

– Вы забыли это, madame.

– Мне нужно было кое с кем поговорить.

Официант понимающе кивнул. Видел ли он то, что произошло между мной и Самирой? Смекнул, что это чья-то жена пришла объясниться с женщиной, которую она считала любовницей своего мужа? Если б только он знал правду. Если б я знала правду.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза, обессиленная, растерянная и раздавленная открытием, которое мне даже в голову не могло прийти.

У него есть ребенок. Ребенок, которому лет тридцать. А может, и больше. Дочь. Красивая дочь. Явно от связи с марокканкой. Судя по ее возрасту, зачатие произошло много-много лет назад, а ее фотографии, что Пол хранил в своем дневнике, наверно, лет десять. Секрет, который он всегда утаивал от меня. Секрет, в свете которого его другой непростительный обман – когда он поклялся, что хочет от меня ребенка, а потом подверг себя вазэктомии – казался еще более чудовищным.

– Вам принести ваш кофе, madame?

Ко мне обращался официант. Я кивнула. Голод заставил меня съесть круассаны и выпить отменный апельсиновый сок. Я попыталась читать одну из газет, но строчки расплывались перед глазами, и я отодвинула ее в сторону. Бизнесмена, которому руки за спиной сковали наручниками, теперь заталкивали на заднее сиденье полицейской машины. Его арестуют за нападение на офицера полиции, и ему придется потратить немалые деньги на адвоката. Вот уж воистину мы кузнецы своих неприятностей, не так ли? Увидев в глазах Самиры ненависть и боль, я поняла, что она почему-то сильно обижена на своего отца.

Своего отца.

Кто же ее мать? Где она теперь?

Я глянула на часы: шесть сорок три. Не так уж много времени осталось до моего рейса в Америку. Я допила кофе. Отвергнутый дочерью, ища убежище в городе, который он некогда называл своим домом, Пол наверняка обратится за помощью к друзьям. Точнее, к другу. К человеку, имя которого он упоминал в разговоре со мной и на страницах своего дневника. Я открыла его и нашла страницу с искомой записью. С записью, в которой говорилось, что он хочет восстановить связь с Самирой.

Может, Ромэн Б. X. сумеет мне в этом помочь?

Роман Бен Хассан. Адрес был записан ниже.

Я подозвала официанта, показала начерканный адрес и спросила, где это находится.

– Через две улицы отсюда, – ответил он и на обратной стороне картонной подставки под бокал нарисовал карту, объяснив, что я дойду пешком за пять минут.

В моей голове сформировался безумный план. Я отправлюсь домой к Бен Хассану, где, вне сомнения, мой муж сейчас отсыпается после событий минувшего вечера, в числе которых, вероятно, была и встреча с дочерью. Зная Пола, я сомневалась, что он стал бы зализывать раны в одиночестве, поселившись в гостинице. Вот почему я была уверена, что он нашел убежище в доме своего друга. Теперь я даже помыслить не могла о том, чтобы отправиться за океан, не узнав, где он находится и как себя чувствует. Если Пол у Бен Хассана, я хотя бы удостоверюсь, что он, каково бы ни было его душевное состояние, физически цел, и заодно посмотрю ему в глаза. И уйду. Возьму такси до аэропорта. И улечу подальше от всех этих горестей.

Мне принесли кофе. Я быстро его выпила, и усталость сразу как рукой сняло. Я заказала еще чашку, опрокинула ее в себя, расплатилась и пересчитала оставшиеся дирхамы. Спросила у официанта, сколько стоит такси до аэропорта.

– Вам придется поторговаться, но больше чем на двести дирхамов не соглашайтесь. О цене договоритесь прежде, чем такси тронется с места.

Я поблагодарила его за доброту и совет, а также за карту, что он для меня нарисовал. Сверяясь с ней, я отправилась к дому № 3450 по улице Хафида Ибрагима. Занятая поисками конкретного дома, я не особо обращала внимание на окружающую обстановку, но все же заметила, что в данном квартале – названном, как сообщил мне официант, Готье в честь французского архитектора, который разработал планировку района и спроектировал многие из стоявших здесь жилых зданий 1920-х годов, – хоть он и был немного обшарпан, все еще царил дух эры джаза[81].

Дом № 3450 по улице Хафида Ибрагима видывал и лучшие времена. Крошащаяся кирпичная кладка. Раздолбанный тротуар перед подъездом. Над дверью – огромное мокрое пятно. Вместо разбитой лампочки над входом торчат электрические провода. Я заскользила взглядом по списку имен сбоку от подъездной двери и наткнулась на «Ben Hassan, R., 3eme étage, gauche»[82]. Плевать, что сейчас раннее утро. Я должна увидеть мужа. Но я знала, что позвонить в дверь – значит, предупредить и Бен Хассана, и Пола о своем прибытии. Поэтому я топталась у входа, пока из подъезда не вышла женщина лет пятидесяти, в черном деловом костюме, в больших солнцезащитных очках «Шанель». Она подозрительно покосилась на меня, когда я прошмыгнула мимо, придержав для нее дверь. Я собралась было сказать в свое оправдание что-нибудь типа «Забыла код», но решила не лезть на рожон и просто направилась к лестнице, которая некогда, возможно, была величественной и мраморной. Теперь на ней проступали такие же мокрые пятна, как на потолке, а деревянные перила шатались, когда я на них опиралась.

Витая лестница тянулась вверх под опасно крутым углом, и, как я заметила, поднявшись сначала на первую площадку, потом на вторую, квартирные двери от сгнивших перил отделяло мизерное пространство. Оступишься ненароком и покатишься кувырком. Бессонная ночь, гнетущее чувство тревоги, мысль «Что я здесь делаю?», головокружительные повороты – все это заставляло меня хвататься за стену: я боялась, что потеряю равновесие и полечу вниз головой.

Наконец я добралась до третьего этажа и повернула налево. Дверь передо мной была выкрашена в лиловый цвет дикого оттенка, черная дверная коробка отливала блеском. Цветовая гамма – какая-то нездешняя, вызывающая галлюцинации – окончательно выбила меня из колеи. Я позвонила. Никто не открывал. Подождав с полминуты, я снова позвонила. Ответа не было. Все, кто находился за этой дверью, в том числе мой муж, должно быть, спали.

Я нажала кнопку звонка и не отпускала ее добрых тридцать секунд. Наконец дверь приотворилась. Я увидела низкорослого мужчину лет тридцати с небольшим, лысого, с безупречно чистой кожей. Вид у него был такой, будто он только что встал с постели. Он смотрел на меня настороженно усталыми глазами.

– Мне нужно поговорить с месье Бен Хассаном, – сказала я по-французски.

– Он спит. – Голос хуже чем невыразительный – блеклый.

– Это срочно.

– Приходите позже.

Мужчина начал закрывать дверь, но я придержала ее ногой:

– Я не могу прийти позже. Я должна увидеть его сейчас.

– Сейчас – нет.

Он снова попытался закрыть дверь, но я не убирала ногу.

– Приходите в другое время.

– Нет. Мне нужно увидеться с месье Бен Хассаном сейчас.

Последнее слово я выкрикнула. Мужчина вытаращил глаза. Я схватила дверную ручку и левое колено прижала к двери в тот самый момент, когда он попытался рывком ее закрыть.

– Уходите, – шикнул мужчина.

– Я – жена месье Пола. Я знаю, что он здесь. Мне нужно с ним поговорить…

Потом, всем телом навалившись на дверь, я закричала:

– Пол? Пол? Выйди ко мне…

Дверь неожиданно распахнулась, и я оказалась лицом к лицу с человеком, который весил, должно быть, фунтов триста[83]. Ему было едва за шестьдесят. Голова круглая, как огромный шар для боулинга; жидкие волосы зачесаны влево. Дородное лицо с тройным подбородком лоснилось от жира. Глаза – голубые, как у вампира, – намекали, что своими криками я его разбудила. Но особенно меня поразил его необъятный живот. В мокром от пота длинном восточном белом халате он всем своим видом напоминал огромную головку сыра «камамбер», которую оставили плавиться на солнце. Прищурившись, он пытливо смотрел на меня усталыми глазами.

– Вашего мужа здесь нет.

Я оторопела:

– Так вы знаете, кто я.

Он пожал плечами:

– Естественно, я знаю, кто вы, Робин. Я – Бен Хассан. А ваш муж, увы, уехал.

– Куда?

Я почувствовала, что теряю устойчивость, и прислонилась к стене. Правой рукой закрыв лицо, я подумала, что сейчас, наверно, упаду в обморок. Услышала, как месье Бен Хассан сказал что-то своему другу по-арабски. Тот взял меня за плечо. Вздрогнув, я вывернулась из его руки.

– Омар просто хочет помочь вам войти в дом… пока вы не потеряли сознание.

У меня закружилась голова.

– Куда он уехал? – спросила я.

Бен Хассан посмотрел мне прямо в лицо. И ответил:

– Он уехал к своей жене.

У меня возникло ощущение, что я лечу в пропасть.

– К жене? – услышала я свой голос. – Его жена – я.

Я покачнулась. Омар подхватил меня. Помнится, я пролепетала что-то вроде того, что мне необходимо присесть. Что было потом? Трудно сказать. Кажется, меня препроводили в большую комнату, которая тоже была выкрашена в лиловый цвет и убрана бархатными подушками с богатой вышивкой. Меня подвели к какому-то матрасу на полу, накрытому бархатным одеялом. Мне что-то сказали по-французски – какой-то набор искаженных слов, которые заклубились надо мной. А я все твердила себе: «Очнись, возьми себя в руки. Тебе нужно успеть на самолет». А в голове все звучала фраза: «Он уехал к своей жене». Должно быть, я ослышалась.

А потом, едва Омар уложил меня на матрас, я отключилась.

Когда я снова проснулась, меня окружал сумрак. Пару минут я соображала, где нахожусь. В следующую секунду, посмотрев на часы и увидев, что уже двенадцать минут пятого, я пришла в ужас. Вот тогда-то, охваченная паникой, я резко села на матрасе. Четыре двенадцать дня. Я проспала чуть ли не полсуток. Самолет улетел без меня.

Я находилась в большой гостиной с темно-лиловыми стенами. Черные блестящие половицы, тяжелые красные бархатные портьеры. Подушки из красного бархата. Матрас, на котором я провалилась в забытье – неужели я проспала почти девять часов? – застелен красной простыней. На стенах какие-то странные второсортные абстракции: коробки в коробках, закручивающиеся внутрь спиралевидные круги кровавых тонов на черном фоне.

И вдруг меня посетила пугающая мысль: Где мой рюкзак – с моим компьютером, распечаткой билета на самолет, кошельком, в котором лежат мои кредитки, и, самое главное, моим паспортом? Вскочив на ноги, я заметалась по комнате, высматривая свои вещи. Не найдя рюкзака в этой гостиной, похожей на салон борделя, я выбежала в коридор и, вопя что есть мочи: «Monsieur, monsieur, monsieur», принялась распахивать двери. Первая вела в комнату с голыми стенами, где стояли только несколько деревянных раскладных столов, на которых громоздились груды паспортов разных цветов, официальных документов, фотокопировальная машина, набор штампов и аппарат, который при более пристальном рассмотрении я приняла за ламинатор для документов.

Что за черт? Зачем Пол связался с этим типом?

Я понеслась дальше по коридору. Заглянула на кухню, где всюду стояли грязная посуда за несколько дней и подносы с объедками, не говоря уже про вонь, которая у меня ассоциировалась с гниющими овощами.

– Monsieur, monsieur! – снова закричала я.

И снова ответа не последовало. Я побежала дальше по коридору, толкнула еще одну дверь. На этот раз моему взору предстала огромная кровать с резным изголовьем, на которой спали голышом Омар и Бен Хассан. Они лежали на разных краях широкого матраса. Омар выглядел миниатюрным и худеньким в сравнении с рыхлой тушей Бен Хассана. Едва я открыла дверь, Омар мгновенно проснулся. Увидев меня, он поспешил накрыться простыней, потом зашикал на меня по-арабски. Тут и Бен Хассан медленно поднял веки. Посмотрев на меня, он сказал:

– Вы прервали нашу сиесту.

– Я не могу найти свой рюкзак.

– И вы сразу решили, что его украли грязные марокканцы.

– Вы допустили, чтобы я проспала свой рейс. Куда вы дели мои вещи?

– Положил в стенной шкаф у входной двери. Вы убедитесь, что ничего не тронуто. Если вам нужно в ванную, это дверь рядом со стенным шкафом. Там есть и душ. Свежие полотенца для вас положили. Простите, что на кухне бардак. Мы несколько дней очень плотно работали над одним проектом, и про уборку, увы, на время пришлось позабыть. Но сегодня вечером мы поужинаем в ресторане.

– Мне нужно идти.

– Куда, если не секрет?

– Искать Пола. Вам ведь известно, куда он направился, да?

– Для начала примите душ. Я попрошу Омара заварить для вас чай, а потом мы поговорим о вашем муже и его местонахождении.

– Вчера я в спешке покинула Эс-Сувейру, когда узнала, что Пол поехал в Касабланку. Мне не во что переодеться, и туалетных принадлежностей у меня с собой нет.

– Зубную щетку я вам дам. Что касается одежды, сдается мне, у нас с вами и размеры разные, и вкусы. Но в пяти минутах ходьбы отсюда есть большой французский магазин одежды. Омар с удовольствием вас проводит.

– Я подумаю. Вы позволите от вас позвонить?

– В «Ройял Эр Марок»?

– Может быть.

– Об этом я уже позаботился.

– Что?!

– Когда вы отключились, я много раз пытался вас разбудить. Вы не реагировали, и тогда я взял на себя смелость заглянуть в ваш рюкзак, где нашел ваши проездные документы. Увидел, что у вас билет на рейс, который улетает в полдень. Мне было ясно, что никуда полететь вы не сможете, поскольку крайне изнурены. Я позвонил своему приятелю, который заправляет всем в «Ройял Эр Марок», и вас перебронировали на завтрашний рейс, который тоже вылетает в полдень. Позвольте предложить вам остаться нашей гостьей еще на одну ночь и сегодня вечером пригласить вас на ужин?

Я даже как-то растерялась.

– Пожалуйста, дайте нам десять минут, чтобы умыться и одеться… – попросил Бен Хассан.

Я кивнула и пошла прочь по коридору. Мой рюкзак действительно лежал в стенном шкафу у входной двери. Паспорт был на месте. А также мой ноутбук. И кошелек с кредитками. и свежая распечатка новой брони, к которой ниже была прикреплена старая. В новой распечатке указывалось, что перебронирование на другой рейс было осуществлено без доплаты.

Я упрекнула себя за то, что заподозрила человека, приютившего меня, и его помощника-любовника в воровстве. В сущности, с моей стороны это была типичная реакция представителя Запада на североафриканские реалии: убежденность в том, что здесь, за некоторым исключением, никому нельзя доверять. Хотя за те несколько недель, что я уже провела в Марокко, ко мне, не считая нескольких неприятных случаев, относились с должным уважением и с соблюдением правил приличия. Да и месье Бен Хассан, вместо того чтобы дать мне от ворот поворот, впустил меня в свой дом, позволил мне спокойно выспаться, перебронировал мой билет на рейс, вылетающий на следующий день, и теперь предложил мне остаться еще на одну ночь. Я должна бы быть ему благодарна. Правда, меня по-прежнему немного смущало, что он полез в мой рюкзак, дабы проверить, нужно ли изменить бронирование. Был ли в том какой-то скрытый мотив? Бен Хассан, насколько я могла догадываться, имел отношение к изготовлению фальшивых паспортов. И мне не давала покоя мысль, что он владеет некой информацией о моем муже, которую Пол стремился утаить от других. Настораживало и то, как он с беспощадной расчетливостью игрока в бридж огорошил меня фразой: «Он уехал к своей жене». Это его откровение сразило меня наповал.

Однако пока гостеприимство его было на высоте, а вот себя мне было за что поругать: за чрезмерное беспокойство и паранойю, за подозрительность и недоверие. Я вернулась в гостиную и принялась убирать постель, в которой спала.

– Нет необходимости наводить порядок, чтобы заглушить стыд.

Я повернулась и увидела Бен Хассана. Белая джеллаба, что была на нем, уже местами пропиталась потом, поскольку потолочные вентиляторы почти не умеряли жара предвечернего зноя.

– Но мне действительно стыдно – особенно за то, как я сразу решила…

– У каждого из нас свои предрассудки, хоть мы убеждаем себя, что предвзятость нам не свойственна.

– Вы уж извините меня.

– Ego te absolve[84].

– Значит, вы католик? – улыбнулась я.

– Мама моя была католичкой. А отец – мусульманином. Moi… Я – нечто среднее. Но мое католическое «я» приветствует мгновенное отпущение грехов на исповеди. Незачем нести на себе бремя вины за то, что было. Вы поужинаете со мной сегодня?

– Вы очень великодушны. Но прежде мне надо найти что-нибудь из одежды. Я уехала из Эс-Сувейры без ничего.

– Обычно, когда скрываешься от полиции, нет времени на долгие сборы.

– Откуда вам известно, что я скрываюсь от полиции?

– У меня есть свои источники. Но вы не бойтесь: никто из них не в курсе, что вы здесь. Я complètement discret[85]. Однако вы молодец, что ускользнули от них. Конечно, они думают, что это вы ударили Пола каким-то тяжелым предметом. Возможно, он заслужил ваш гнев. Пол, он ведь потрясающе талантливый человек. Один из самых одаренных художников, которых я встречал, но пасует перед любыми явлениями приземленной действительности. Вместо того чтобы прямо сказать, чего он не хочет, начинает вилять: соглашается на то, что выполнить он не может, а потом придумывает какую-нибудь ложь, чтобы выйти из игры.

Я посмотрела на месье Бен Хассана с еще большим уважением. Никогда прежде я не слышала, чтобы кто-то нарисовал столь точный психологический портрет Пола. Конечно, когда у тебя разлад в отношениях с партнером, ты более восприимчив к словам того, кто подтверждает твои наихудшие опасения. Я чувствовала, что, если приму предложение месье Бен Хассана и воспользуюсь на сегодняшний день его гостеприимством, мне станет известно гораздо больше о моем муже. Раньше я думала, что я знаю и понимаю Пола, но оказалось, что его внешняя оболочка – лишь одна из масок многослойной личности, в которой соединено множество противоречивых ипостасей.

– Если вы готовы потерпеть меня еще несколько часов, – сказала я Бен Хассану, – я охотно у вас останусь.

– Пожалуй, потерплю, – ответил он.

Глава 14

В пяти минутах ходьбы от дома, где обитал месье Бен Хассан, действительно находился большой сетевой универмаг. Я взяла с собой весь свой нехитрый скарб, зная, что в Марокко паспорт оставлять нигде нельзя, особенно у человека, который занимается изготовлением фальшивых документов.

– Не хотите сначала принять душ? – предложил Бен Хассан.

– Искупаюсь, когда вернусь с чистой одеждой.

– Омар вас проводит.

– Вы просто скажите, как дойти.

Бен Хассан объяснил, как найти универмаг, и сказал, что рядом находится кафе «Парижское», где есть беспроводной Интернет.

Спустя десять минут я оказалась в монокультурном мире потребительских товаров и моды, где было прохладно, благодаря исправно работающей системе кондиционирования воздуха, и приглушенно звучала умиротворяющая мелодия, которая, как, очевидно, рассудил некий гуру от маркетинга, создавала надлежащий акустический фон, побуждавший покупателей оставлять в магазине больше денег. Кладя в корзину несколько пар нижнего белья, футболки, хлопчатобумажные брюки песочного оттенка, шорты цвета хаки, две белые льняные сорочки, пару сандалий, я почувствовала, как меня снова охватывает безысходная печаль. Вспомнились слова Пола, что он сказал всего несколько дней назад. Он стоял на балконе нашего номера с бокалом вина в руке, все еще опьяненный любовной близостью, которой мы только что предавались в постели. Солнце опускалось в океан, зной спадал, закат окутывал город сиянием коньячного цвета. Мой муж повернулся ко мне с почти что блаженной улыбкой на лице и произнес:

– Многое можно сказать в пользу того, чтобы отказаться от устоев общества потребления. Мы ведь все его рабы. А вот здесь мы освободились от всего этого… на время.

Потом мы с воодушевлением заговорили о том, как нам оградить себя от этого мира. Мечтали, что, может быть, через четыре-пять лет Пол оставит университет, досрочно выйдет на пенсию; я продам свою бухгалтерскую фирму; мы расплатимся за свой дом в Буффало, продадим его и купим небольшой домик на побережье Мэна. Там будут сарай, который мы переоборудуем в мастерскую для Пола, и большой чердак, где я устрою для себя кабинет и наконец-то попытаюсь написать роман, который зреет во мне многие годы (к работе над ним мне так и не довелось приступить, поскольку я не верила в свой творческий потенциал): историю жизни своего отца и разочарований, коими сопровождается погоня за «американской мечтой».

– Ты будешь писать, я – рисовать, и никто не будет нам мешать, – рассуждал Пол. – Если удастся продавать по несколько рисунков в год, мы вполне сможем позволить себе проводить пару месяцев здесь, в Эс-Сувейре, или, например, на юге Франции. Говорят, в Пиренеях можно арендовать домик за триста евро в месяц…

– И наша жизнь превратится в одно непрерывное приключение.

– Да, так мы будем жить, – подтвердил он. – О большем и желать не стоит. Даже когда у нас появится сын или дочь.

Во мне снова всколыхнулась ярость. Боль, гнев и…

У него есть дочь – и жена есть.

Другая жена.

– Madame, вам плохо?

Ко мне обращалась одна из продавщиц, очень симпатичная молодая женщина, которой я дала не больше двадцати одного года. Она взяла меня за руку, помогая мне устоять на ногах. Меня нужно было поддержать? Неужели я похожа на человека, который вот-вот грохнется в обморок?..

– Нет, нет, все хорошо, – услышала я свой голос, хотя знала, что это далеко от истины.

– Примите мои извинения. Прошу прощения за назойливость. Вам помочь что-нибудь найти?

– Туалетные принадлежности. Мне нужны туалетные принадлежности.

– И косметика?

– Вы считаете, мне нужна косметика?

– Madame, я не хотела показаться докучливой. Еще раз прошу извинить меня.

– Нет, это вы меня извините, – сказала я.

Эта добрая молодая женщина сообщила мне, что отдел туалетных принадлежностей находится на втором этаже, возле кафе. Я поблагодарила ее, поднялась наверх и купила дезодорант, гигиеническую пудру, шампунь, кондиционер, расческу, зубную щетку с зубной пастой и крем для лица, который, если верить забавной надписи на этикетке, должен был за две недели сгладить все мои морщины. Я расплатилась и спросила у кассирши, где найти ближайшее отделение почты. Она сказала, что почта находится напротив кафе под названием «Парижское». Какое удивительное совпадение! Про это кафе упоминал и Бен Хассан, говоря, что в нем приличный беспроводной Интернет. Покинув универмаг, я направилась в местное отделение «Почты Марокко». Купила большой конверт с мягкой подложкой, потом достала из рюкзака единственную уцелевшую папку Пола, в которой лежали более пятидесяти рисунков с видами Эс-Сувейры. Просматривать их напоследок не стала – удержалась от соблазна, уверенная, что его гениальные творения посеют в моей душе еще большее смятение. Я запечатала альбом в конверт, написала на нем название и адрес своей бухгалтерской фирмы и отправила его заказной авиапочтой в Штаты. Мне хотелось, чтобы последние работы Пола как можно скорей оказались дома. Что бы ни случилось с нами, Пол, я догадывалась, обрадуется, что не все его рисунки сгинули в водовороте, в который он попал по собственной милости.

Я перешла в кафе «Парижское» на противоположной стороне улицы.

Это заведение было точной копией больших брассери в Париже, как «Куполь» или «Терминус Норд», о которых я читала в путеводителях и которые надеялась однажды посетить. Я нашла столик. Заказала un express[86] и спросила у официанта, не найдется ли для меня хлеб и джем. Я умирала с голоду. Заметив, что у меня с собой ноутбук, он сообщил мне название сети и пароль для входа в Интернет.

Свою электронную почту я не проверяла со вчерашнего дня. За это время мне поступило более сорока сообщений. Главным образом, спам и рекламная рассылка. Несколько писем по делам клиентов, на которые я ответила, сразу же переправив их Мортону.

Принесли кофе и нарезанный багет. Поблагодарив официанта, я намазала клубничный джем на ломтик хлеба и быстро его проглотила. От голода и дезориентации у меня кружилась голова. Одним глотком осушила кофе и заказала еще одну чашку, а также un citron pressé[87].

– Le petit dej' est à dix-sept heures, – заметил официант с улыбкой. Завтрак в пять часов вечера.

Я выдавила в ответ улыбку.

Я переключилась на другое окно и вывела на экран отчет по кредитной карте «Мастеркард», привязанной к нашему совместному с Полом счету. По условиям договора превышение расходного лимита по этой кредитной карте кем-либо из нас каралось суровыми санкциями. Я проверила баланс и пришла в ужас (но не удивилась), увидев, что сегодня лимит в $ 3000 был превышен, а ведь еще три дня назад, когда я последний раз проверяла баланс, все наши затраты составляли всего $300 – на питание и мелкие расходы в Эс-Сувейре. Но со вчерашнего дня со счета дважды была снята крупная сумма денег – по 10 000 дирхамов, сегодня утром картой были оплачены билет на самолет авиакомпании «Ройял Эр Марок» до Уарзазата и 1600 дирхамов – за проживание в гостинице «Оазис», расположенной в том же городе. Я набрала в поисковой строке «Гугла» название отеля и сразу попала на его сайт. Оказалось, что это двухзвездочная гостиница, где в мертвый сезон проживание стоит 400 дирхамов в сутки. Значит, Пол снял номер как минимум на четыре дня. Мне захотелось срочно позвонить туда, выяснить, действительно ли он заселился, вызвать его к телефону, потребовать…

Должно быть, в Уарзазате живет его «жена» – его другая «жена». Тогда зачем он потащил нас в Эс-Сувейру, а не в тот город, где он мог бы тайком от меня встречаться с ней? Зачем он помчался сюда, в Касабланку, на встречу с дочерью, после того как я раскрыла его обман? Почему его дочь закрыла перед ним дверь и зачем ему понадобилось бежать к жене? и как он сел в самолет, не имея при себе документов… например, паспорта, который сейчас у меня, ведь он оставил его в номере?

Уарзазат. Я набрала название в поисковике и выяснила, что это город с населением около 60 тысяч человек, расположенный на юго-востоке страны; что он считается «воротами Сахары»; что там есть своя киностудия, а иностранные кинокомпании используют его как натуру при съемке фильмов, где действие происходит в пустыне; что он «гордится своей современной инфраструктурой и старинной сахарской архитектурой»; что там размещается международный аэропорт, из которого ежедневно выполняются рейсы в Касабланку и Марракеш и три раза в неделю прямые рейсы в Париж (Орли).

Сейчас в прибрежных областях Северной Африки было пять часов двенадцать минут. В Буффало – двенадцать минут первого. Я нашла распечатку своей измененной брони «Ройял Эр Марок». Зашла на сайт авиакомпании и набрала номер заказа. Переключилась на сайт «Джет Блю» и перебронировала билет на рейс до Буффало из аэропорта им. Кеннеди на то же время следующего дня. Мне принесли un citron pressé. Я добавила в свежевыжатый лимонный сок пол чайной ложки сахара и немного воды, затем залпом осушила бокал. Citron pressé – такой простой напиток; но сколько же благотворной укрепляющей силы содержит в себе этот очень кислый плод.

После предвечернего завтрака я почувствовала себя гораздо лучше. Расплатилась с официантом и по дороге назад, проходя мимо цветочного магазина, купила подарок для Бен Хассана: двенадцать лилий на длинных стеблях. Да, от него за версту разило хитростью, но он не вышвырнул меня на улицу, а в данный момент я нуждалась в его гостеприимстве. Да и моя мама вылезла бы из могилы, чтобы отчитать меня за то, что я пренебрегла одним из ее ключевых правил хорошего тона: никогда не ходи в гости без подарка.

– Лилии! – воскликнул Бен Хассан, когда я вернулась в его дом. – Как вы узнали, что это мои любимые цветы?

– Догадалась.

– Наверно, думаете, что я одержим мыслями о смерти?

– А это так? – спросила я.

– Когда весишь двести кило и не в состоянии пройти более двух кварталов без боли в груди, лилии действительно напоминают тебе о том, что река Стикс протекает где-то неподалеку. Но за подарок спасибо.

– Что касается мыслей о смерти… я знаю, что мой муж сейчас в Уарзазате. Она там живет, да?

Бен Хассан поджал губы.

– Пол предупреждал, что вы крайне обстоятельная женщина, как и подобает человеку вашей профессии. Более предметно мы поговорим за ужином. Гостевая ванная, если помните, через две двери направо. Если бросите свою одежду в коридор, Омар позаботится о том, чтобы к нашему возвращению сегодня вечером она была выстирана и выглажена. Не отправлять же вас в Штаты с ворохом грязного белья, верно?

– У каждого из нас есть свое грязное белье, не так ли, monsieur? – заметила я.

Ванная оказалась тесной, душевая кабинка – крошечной, сам душ к стенке не крепился, приходилось поливать себя вручную. Но вода была относительно горячей, напор достаточным. Приятно было выпростаться из одежды, в которой я путешествовала и спала последние двадцать четыре часа. Приоткрыв дверь ванной, я бросила ее в коридор.

Надев обновки, которые я недавно купила, я поймала свое отражение в зеркале. После восьмичасового сна темные круги под глазами посветлели. Душевная тревога, конечно, не улеглась, но, если выспаться и принять горячий душ, гораздо легче ориентироваться в обстоятельствах, когда вся твоя жизнь – моя жизнь – встала на дыбы.

– Ну вот, вы уже и сияете, – заметил Бен Хассан, когда я, идя по коридору, нашла его вместе с Омаром за работой в комнате, где на столах высились стопки паспортов разных цветов.

– Я крайне признательна вам за доброту.

– Меньшего вы не заслуживаете, madame. Тем более что за последние часы вам пришлось узнать массу нелицеприятного. Хотя сам Пол по доброй воле никогда не решился бы прямо посмотреть на разбитый корабль, коей является его жизнь. Да и кому это понравится?

Бен Хассан помолчал, как будто ожидая от меня ответа на последнюю реплику. Потом шепнул что-то по-арабски Омару. Тот встал из-за ламинатора, на котором изготавливал бельгийский паспорт, и прошел мимо меня.

– Пора выпить киру, – сказал Бен Хассан, – если вы не возражаете.

– Да, я бы не отказалась.

– Рад это слышать. Как истинный мусульманин, я верю в Аллаха и в неизбежность того, что однажды я войду в райские врата, где наконец-то избавлюсь от своей тучной оболочки, и остаток вечности буду парить на небесах. Но как плохой мусульманин, я считаю, что трудно прожить день, не побаловав себя алкоголем один, два или три раза. В принципе я с подозрением отношусь к людям, которые не пьют. Пол спиртным чрезмерно не увлекается… пока мир не восстает против него.

– Значит, он много пил вчера вечером, когда был здесь?

– Естественно. Особенно после того, как дочь захлопнула перед его носом дверь. Однако об этом чуть позже. Позвольте спросить, как вы узнали, что он отправился в Уарзазат?

Я объяснила, что у нас есть кредитные карты на совместный счет и через Интернет можно отследить все расходы по нему.

– Вы и впрямь Большой брат[88].

– Едва ли. Если бы я наблюдала за ним более пристально, давно бы уже узнала про его тайну.

– Точнее, тайны.

– Да, как выяснилось, у него их много. Однако позвольте спросить вас кое о чем. Пол сбежал без паспорта. Как же ему удалось попасть на рейс «Ройял Эр Марок»?

Бен Хассан криво улыбнулся и рукой обвел комнату, в которой мы находились:

– Полагаю, вы и сами уже догадались.

– И какой у него теперь паспорт?

– Британский.

– Сколько вы с него взяли?

– Обычно я беру десять тысяч дирхамов.

– Теперь понятно, на что он снял вчера эту сумму.

– Вы исключительно сообразительны. Но должен уточнить, что десять тысяч дирхамов – это моя цена для «друзей и родных». Если фальшивые документы нужны кому-то, у кого проблемы с властями или кто должен исчезнуть без следа, цена значительно выше.

– Вы проявили великодушие по отношению к своему давнему другу.

– Можно и так сказать.

– Пол объяснил, почему он примчался в Касабланку без документов и, насколько я понимаю, в крайне неуравновешенном психическом состоянии?

– Из-за дочери, конечно… Однако что вам известно обо всем этом?

– Только то, что у него есть дочь по имени Самира и жена, которую зовут…

– Фанза.

– Чем занимается Фанза?

– Преподает английский язык и французскую литературу в одном из лицеев Уарзазата.

– Долго они были женаты?

Нам принесли напитки.

– Мы обсудим это – и многое другое – за ужином. А пока… – И Омар подал мне бокал с вином цвета черной смородины. – Основой этого кира является белое вино, произведенное в области Мекнес, которая в том, что касается наших vignobles[89], является марокканским Бордо, – объяснил Бен Хассан, тоже приняв от Омара бокал. – За ваше доброе здоровье, Робин. И за то, чтобы вы завтра благополучно улетели от всех этих злосчастных неурядиц.

Мы чокнулись. Бен Хассан снова что-то шепнул Омару, и тот удалился из комнаты, закрыв за собой дверь. Убедившись, что Омар нас не слышит, Бен Хассан сказал:

– Вы поступили неблагоразумно, ударив Пола бутылкой.

– Я его не била. – Я оторопела от его обвинения.

– Это вы так говорите.

– Я говорю правду. Пол стал биться головой о стену в номере нашего отеля после…

Я осеклась, не желая вдаваться в подробности.

– После чего?

– После того, как я поймала его на чудовищной лжи, – ответила я, тщательно подбирая слова.

– Но если вы поймали его на лжи… полагаю, здесь замешана другая женщина…

– Нет, другая женщина здесь ни при чем.

– Тогда что?

– Это мое личное дело.

– Как и то, что вы ударили его бутылкой.

– Почему вы мне не верите?

– А почему я должен вам верить? Пол – мой друг. Вчера вечером он появился на пороге моего дома в состоянии эмоционального расстройства, сказал, что сбежал из Эс-Сувейры после того, как жена набросилась на него с бутылкой. Все физические признаки вашего нападения были налицо. Если б человек, с которым я делил постель, ударил меня бутылкой…

Все это Бен Хассан излагал легковесным, почти шутливым тоном, словно его забавлял такой поворот событий.

– Почему Самира его прогнала? – спросила я.

– Потому что он был плохим отцом. До недавнего времени вообще не хотел ее знать. Впервые проявил к ней интерес несколько месяцев назад.

– Откуда вам все это известно?

– Самира считает меня своим приемным отцом.

Говоря это, Бен Хассан смотрел мне прямо в лицо.

– Где была ее мать? – спросила я.

– Здесь, в Касабланке, пока дочь не поступила в университет и на них не свалились разного рода проблемы. Тогда Фанза, у которой также были трудности профессионального характера, потеряла работу. И жилье потеряла – за долги, коих у нее скопилось слишком много, и из-за своего мужика, который оказался неблагородным человеком и уж тем более нечестным.

– Не Пол?

– Нет. Пол порвал всякую связь с женой и дочерью, когда уехал в Штаты за несколько месяцев до рождения Самиры.

– Тогда почему у него возникла потребность восстановить эту связь, если он много лет не общался с ними?

– Об этом лучше спросить у Пола.

Бен Хассан снова поднял бокал и надолго приник к нему, пока не осушил до дна. Потом, отрыгнув без всякого смущения, вскинул брови и сказал:

– Конечно, немалую роль тут, должно быть, сыграло то, что Пол стал дедушкой и узнал об этом.

– У Самиры есть ребенок?

– Да, полуторагодовалый сынишка, Клод. Его отец – французский адвокат из Марселя. Женатый. Очень умный. Очень сложный по характеру. Но Самире всегда нравились умные мужчины со сложным характером. Поэтому ее всегда интриговала личность ее отсутствующего отца, на которого она была очень обижена за то, что он от нее отказался. Но все это чертовски странно. Ни слова Фанзе или Самире за десятки лет. Никогда не помогал им деньгами. Улетел за Атлантику, и с концами. и никакого ему до них дела. Потом, несколько месяцев назад, внезапно связался со мной, расспрашивал о своей дочери. Даже последние фотографии попросил и адрес электронной почты. Стал писать ей, интересуясь тем, как она живет. Самира, расстроенная и озадаченная, обратилась ко мне.

– Почему же он все-таки решил связаться с ней по прошествии стольких лет? – спросила я. – Почему именно теперь?

– Я посоветовал Самире написать Полу по электронной почте и задать этот вопрос. А он ответил: «Я недавно узнал, что у меня не может быть детей от моей новой жены».

Пораженная этим заявлением, я выронила бокал с вином на пол.

– Так и написал? – прошептала я. – Он действительно так написал?

Бен Хассан поджал губы, сдерживая улыбку:

– Да, он написал, что у него не может быть детей от вас… что вы бесплодны.

– Это чудовищная ложь, – всхлипнула я. – Ведь он сбежал сюда, в Касабланку, только потому, что мне стало известно, что он втайне от меня сделал себе вазэктомию.

В лице Бен Хассана промелькнуло изумление, быстро сменившееся типичным для него выражением, насколько я могла судить, – гримасой насмешливого безразличия.

– Это серьезное обвинение.

Я принялась рыться в рюкзаке, ища стопку документов, которые я прихватила с собой.

– Это не обвинение, – вскричала я, – а чистая правда! – И со стуком положила документы на стол перед Бен Хассаном. – Вот… здесь все черным по белому.

Захлебываясь словами, я рассказала ему, как ко мне попал счет за хирургическую операцию, и обо всем, что произошло с той минуты и в конечном итоге привело меня сюда. Бен Хассан слушал молча. Когда я выговорилась, он взял колокольчик, стоявший возле него, и дважды позвонил. В считаные секунды в комнате появился Омар. Они о чем-то перемолвились по-арабски. Омар вышел и вскоре вернулся с новым бокалом кира для меня. А потом принялся собирать осколки, разлетевшиеся по полу. Я попыталась извиниться за свою неловкость, но Бен Хассан перебил меня, выставив вперед ладонь, и сказал, чтобы я не судила себя слишком строго.

– За последние сутки вы пережили так много потрясений. К счастью, разбитый бокал – не розентальский хрусталь[90], a verre ordinaire[91], так что убыток небольшой.

Он опять что-то шепнул Омару. Тот выбросил осколки в стоявшую неподалеку урну и снова нас оставил. Как только дверь за ним закрылась, Бен Хассан взял счет из больницы и, показывая на него, сказал:

– Вот оно так называемое дымящееся ружье – еще одно неоспоримое доказательство того, что вы ударили своего мужа бутылкой по голове, когда узнали о его предательстве.

Я зажмурилась. Нельзя было откровенничать с этим коварным провокатором, что сидит напротив меня.

– Вы должны знать, – наконец произнесла я, – что я говорю чистую правду в том, что касается травмы головы Пола. И я очень за него беспокоюсь. Я должна найти его.

Бен Хассан молчал, потягивая вино. Потом сказал:

– Надеюсь, вы найдете утешение в том, что ваш супруг постарался загладить свою вину перед дочерью.

– Под этим вы подразумеваете?..

– Он помог ей купить квартиру.

Я опешила:

– Что?!

– Помог Самире купить квартиру, в которой она сейчас живет, в доме, перед которым сегодня утром вы учинили ей скандал.

– Я не учиняла скандал. Просто…

– Уведомили ее о том, что считаете ее любовницей вашего мужа. Самира позвонила мне, пока вы спали. Ее оскорбило ваше обвинение, которое вы бросили ей прилюдно.

– Я ее ни в чем не обвиняла.

– Я знаю, что вы, madame, как всегда, говорите правду.

– Пол не смог бы купить ей квартиру.

– Он заплатил только половину стоимости. Другую половину внес ее любовник-француз.

– Сколько денег мой муж дал дочери?

– Один миллион дирхамов.

Бен Хассан наблюдал за мной, пока я осмысливала эту маленькую подробность.

– Не могу поверить, – заявила я.

– Почему?

– Это сколько в долларах?.. Если брать восемь и восемь дирхамов за один американский доллар… получается что-то в районе ста двадцати двух тысяч долларов.

– У вас не голова, а калькулятор, madame.

– Без моего ведома он не мог получить такой кредит в США.

– Именно поэтому Пол занял деньги здесь, в Касабланке.

– Но здесь у него нет рейтинга кредитоспособности, нет имущества, которое он мог бы предоставить в качестве обеспечения кредита на такую огромную сумму.

– И вы опять попали в самую точку. Именно поэтому ваш муж не стал обращаться в банки и другие финансовые учреждения.

И тут меня осенило.

– То есть вы говорите, что он занял деньги у ростовщика?

– «Ростовщик» звучит как-то уж очень ругательно, вы не находите? Лучше сказать «финансовый посредник». Более изящное определение, да и не такое уничижительное.

– По-вашему, месье Бен Хассан, мне сейчас есть дело до словесных изысков? Он занял деньги у ростовщика, а это значит, что неприятностей у него куда больше, чем мне представлялось. Полагаю, вам известно имя бандита, которому ему придется отдать сумму, возможно, в три раза больше той, что он занял?

– Этот человек – не бандит. Он – бизнесмен.

– И как его зовут?..

Длинная пауза. Мой собеседник допил вино, громко икнул, даже не подумав прикрыть рукой рот, и наконец ответил:

– Его зовут… месье Роман Бен Хассан.

Глава 15

Мы перешли в ресторан. К тому времени, когда первая бутылка вина опустела, Бен Хассан попытался убедить меня, что он мой новый лучший друг.

Правда, в начале ужина он не выказывал ни добродушия, ни дружелюбия. Напротив, демонстрировал мне свои более грозные качества.

– Узнав от меня, что Самира, возможно, согласится общаться с ним, если он поможет ей купить квартиру для нее и сына, Пол с ходу заявил: «Дай ей денег». Я объяснил, что, если он серьезно надумал занять один миллион дирхамов, то должен быть готов к определенным последствиям, если не будет ежемесячно выплачивать долг.

– И что это за последствия?

– Неприятные.

– Неужели вы намеревались послать кого-то в Буффало за тем, чтобы выбить из него долг… или еще что хуже?

– Разумеется, при необходимости я найду и способы, и средства – связи, так сказать, в той части света, которые смогут действовать от моего имени. За определенную цену, naturellement[92]. За цену, которая будет включена в ежемесячную выплату.

– По-моему, на языке гангстерского ростовщичества это называется «грабительские проценты». «Грабительские проценты», которые ты должен выплачивать ежемесячно, если не хочешь пострадать физически.

– Очевидно, этот термин вы подцепили из какого-нибудь криминального чтива, un polar[93], да?

– По работе мне порой приходится сталкиваться с клиентами, которые совершили ошибку, взяв деньги в долгу головорезов вроде вас.

Бен Хассан пирамидой сложил перед лицом ладони, словно соорудив свой личный храм, в который он теперь смотрел. Я видела, что у него дергаются губы. Пытается сдержать свой гнев, недовольство? Может, я переступила роковую черту? Если мой муж оставил долговую расписку, может, он сбежал в Уарзазат попросту потому, что не в состоянии платить «проценты», предоставив мне, как обычно, решать его финансовые проблемы? Но сумма, о которой шла речь – один миллион дирхамов, – была неподъемной. У меня не было таких денег – ни на моем счете в банке, ни тем более с собой.

Бен Хассан перестал смотреть сквозь решетку своих толстых, как сардельки, пальцев. Одарив меня отеческой улыбкой, он сказал:

– Ну что вы так вцепились в свою сумку, словно я собираюсь ее отнять? Я знаю, что вы мне все еще не доверяете. Но клянусь, у меня и в мыслях нет, чтобы как-то навредить вам.

– Но мой муж…

– Надеюсь, он найдет возможность выполнить свои обязательства, прописанные в нашем маленьком соглашении.

– Вы же знаете, что у него нет таких денег.

Бен Хассан накрыл мою ладонь своей – буквально похоронил ее под холмиком своей мягкой плоти.

– Давайте обсудим это позже…

Он настоял на том, чтобы мы заказали ужин. У нашего столика тотчас же появился официант. Лебезя перед Бен Хассаном, как перед пашой-мафиози, он сказал, что patron просит нас отведать самого лучшего вина, какое есть в ресторане, и что шеф-повар приготовил таджин из мяса барашка с консервированными лимонами «специально для месье Бен Хассана и его очаровательной гостьи».

Меня так и подмывало полюбопытствовать у моего собеседника, не задолжал ли и ресторан ему денег, и он, предвосхищая мой вопрос, объяснил:

– Несколько лет назад я вложил небольшой капитал в это заведение, и его руководство до сих пор крайне признательно мне, что я оказал им помощь как раз в тот момент, когда они особенно в ней нуждались.

– Вы – гениальный бизнесмен, monsieur.

– Вы мне льстите, – отозвался Бен Хассан. – Однако моя личность – не самый интересный предмет для разговора. Особенно если напротив сидит столь красивая и обаятельная женщина.

По его просьбе я коротко поведала ему о себе, не вдаваясь в подробности о своем отце, о первом браке, о том, как я бросила журналистику и освоила более надежную профессию бухгалтера. Однако Бен Хассан умел слышать подтекст и мгновенно делал соответствующие выводы, чем ставил меня в еще более неловкое положение. Демонстрируя беспощадность своего острого ума, он выхватывал из моего рассказа вроде бы нейтральную фразу («Отец нигде не задерживался надолго») и выводил из нее психологическое умозаключение («Значит, вас всегда привлекали неуравновешенные, слабые мужчины»). Я быстро подстроилась под его игру. И, не подумав что-либо сказать в свое оправдание, я принялась расспрашивать Бен Хассана о нем самом и выяснила, что его отец – француз, владевший виноградниками в Мекнесе. Он женился на марокканке из семьи буржуа, проживавшей в Рабате, но бросил жену вместе с маленьким сыном, когда ему представилась возможность вернуться в Бургундию. С тех пор он отказывался видеться с сыном, «выдавив меня из своей жизни, как мерзкий гнойник». Бен Хассан изучал коммерцию в Париже и неоднократно пытался наладить связь с отцом. Все его «попытки закрепиться в мире международного бизнеса в Париже окончились ничем». Он «вернулся в Касабланку и принялся наживать состояние здесь»…

– Во Франции вы угодили в неприятную историю? – спросила я. Отменная еда и изысканное вино придали мне смелости.

– Почему вы с ходу решили, что дискриминация, с которой я столкнулся во Франции, непременно связана с каким-то скандалом? – спросил Бен Хассан.

– Но многие североафриканцы успешно интегрировались во французское общество.

– В этой стране по-прежнему сильны позиции Национального фронта[94]. Я не смог бы там остаться.

– Но у вас наверняка есть французский паспорт, раз ваш отец – француз. Когда вы последний раз были во Франции?

– Мои габариты не располагают к путешествиям.

Принесли вторую бутылку вина. Официант откупорил ее, со всей церемонностью поставил на стол два чистых бокала и на донышко одного – того, что предназначался для Бен Хассана, – изящным движением налил вина. Бен Хассан снова устроил из дегустации целый спектакль. Взболтал вино в бокале, понюхал, причем вдохнул с такой силой, что я испугалась, подумав, что он сейчас всосет его через нос. Потом сделал большой глоток, стал перекатывать напиток во рту, как при полоскании, затем разом проглотил и одобрительно кивнул. Официант наполнил два бокала и удалился. Как только он отошел достаточно далеко от нас, я задала вопрос, который не давал мне покоя вот уже несколько часов:

– Насколько серьезными были отношения Пола с Фанзой?

Бен Хассан подушечкой пальца несколько раз провел по ободку бокала. Любил создать напряженность, прежде чем сделать какое-то заявление.

– Мы все принадлежали к кругу богемы Касабланки, – наконец заговорил он, – куда входили писатели, поэты, художники. Да, я изучал коммерцию в Париже, но это лишь в угоду матери. А вы, я догадываюсь, знаете, что матери угодить невозможно. До Парижа и после моим ремеслом была абстрактная живопись. Одна галерея здесь, в Касабланке, даже продавала мои работы. Считался я серьезным художником? Относительно. С вашим мужем, конечно, не сравнить. А Фаиза… она преподавала здесь в lycée и, воображая себя североафриканской Симоной де Бовуар[95], все пыталась написать Великий Марокканский Феминистский Роман. Честно говоря, литературным талантом она не блистала. Но в те годы, когда разочарования и сигареты еще не наложили ядовитый отпечаток на ее внешность, она была довольно привлекательна. Пол же в ту пору был молодым представителем богемы из числа американцев, которого мечтала заполучить любая девушка, склонная к творчеству. Фанза происходит из хорошей семьи, проживавшей в Рабате. Ее отец работал экономистом в Центробанке Марокко. Сама она и ее родные не были правоверными мусульманами, которые свято чтят устои ислама. Но даже светские мусульмане, к коим относятся многие марокканцы, являются побочным продуктом консервативного общества, особенно в том, что касается секса. У Фанзы Пол был первым мужчиной. Они считались очень красивой парой. Она мечтала, чтобы он увез ее в Нью-Йорк, женился на ней и, став знаменитым художником, финансировал ее писательские опыты.

У каждого из нас есть свои недостатки, которые проявляются в личных отношениях. Фанза любила командовать. Их роман не продлился еще и двух месяцев, а она уже начала предъявлять требования, критиковать Пола за несобранность, ссориться с ним по малейшему поводу. Часто Пол говорил мне, что для него это все de trop[96]. Я советовал ему порвать с ней. Он даже раз или два предлагал ей расстаться, но она начинала рыдать, просила прощения, говорила: «Ты – мой суженый». Также, насколько я мог судить, Фанза, хоть она поначалу и не была искушена в делах секса, очень быстро набиралась опыта. А Пол, будучи человеком, который любит секс…

– По-вашему, для меня это новость?

– Извините. Сказал, не подумав.

– Я просто хотела лишний раз подчеркнуть это. В свое оправдание.

– Мне нравятся женщины, которые умеют посмеяться над собой.

– Итак… дайте-ка угадаю. Пол, будучи таким, какой он есть, не мог выносить ее истерик, которые она устраивала, чтобы удержать его, и из трусости не уходил. Ну и с учетом того, что в постели с ней он чувствовал себя богом, сам он и не думал предохраняться, полагаясь на ее благоразумие.

Бен Хассан прыснул со смеху, как мальчишка, услышавший нечто «пикантное».

– Да вы лучше меня все знаете, – заметил он. – Да, Пол поверил Фанзе, когда она сказала ему, что принимает противозачаточные таблетки. Поэтому, когда она объявила: «Mon chéri, j'ai une grande nouvelle à t'annoncer, je suis enceinte»[97], Пол остолбенел. Видя, что он не спешит подхватывать ее на руки, не говорит, что она любовь всей его жизни и, bien sûr[98], общий ребенок станет высшим выражением их amour éternel[99], Фанза начала терроризировать его, настаивая, чтобы они поженились. Пол колебался, и тогда она подключила родных. Ее отец и два брата, довольно злобные типы, заявились в École des Beaux-Arts[100], что находится всего в километре отсюда. Они пригрозили Полу кастрацией, если он не женится на Фанзе. А также нажаловались директору колледжа, и Пола тут же отстранили от работы. Правда, наш просвещенный директор сказал, что примет Пола назад, если он вернет Фанзе ее честное имя. Примерно сутки братья Фанзы не выпускали Пола из его квартиры. Потом отец Фанзы пришел к Полу вместе с дочерью, имамом и адвокатом. Потребовал, чтобы Пол их впустил. Фаиза билась в истерике, крича, что она умрет, если Пол не женится на ней. Пол запаниковал, открыл им дверь. Был исполнен ритуал бракосочетания, практически под дулом пистолета. Пол произнес клятвы, подписал правовой документ и попытался поцеловать невесту, но та наговорила ему оскорблений и ушла с отцом, напоследок сказав, что завтра ее братья вернутся и отвезут его в их новое семейное гнездышко в Рабате. «Я нашел тебе место преподавателя английского языка», – сообщил Полу его новоявленный тесть. А братья предупредили, что они внизу будут охранять все ходы и выходы из здания, так что пусть и не мечтает о том, чтобы удрать в аэропорт. Оставшись один, Пол в полнейшей панике скорей давай звонить мне. Я сказал, что он умом тронулся, согласившись вступить в брак, и пообещал вытащить его из этого кошмара. Что я и сделал. Где-то через три часа я перезвонил Полу, велел взять с собой паспорт, небольшую сумку и ровно в полночь подняться на крышу дома. Сам я облачился в джеллабу с капюшоном. Я не знал, предупредила ли Фаиза братьев о том, что у Пола есть толстый друг-художник, который, возможно, попытается прийти к нему на помощь, но рисковать не стал. В общем, одетый в джеллабу, спрятав лицо в капюшоне, я приехал в его quartier[101]. Пол жил в районе, где здания стоят почти вплотную одно к другому, расстояние между крышами не больше метра. Но прыгать нужно было точно. Не допрыгнешь – грохнешься с десятого этажа. Я дал взятку управляющему соседнего дома, чтобы он пустил меня на крышу. Это обошлось мне в семьсот дирхамов – небольшое состояние по тем временам. Но я только что продал одну картину и понимал, что, если не вывезу Пола из страны, он растратит свою жизнь на женщину, которая, при всей ее богемности и приверженности идеям феминизма, в будущем обещала стать сварливой каргой.

Братья Фаизы были не дураки. Я обнаружил, что они наняли человека наблюдать за черным ходом многоквартирного дома, в котором жил Пол. Задний вход находился рядом со зданием, на которое Пол должен был перепрыгнуть. Как бы то ни было, я ушел и вернулся примерно без четверти двенадцать. Один из братьев Фаизы занял позицию перед домом Пола. Когда я вошел в соседнее здание – все в той же в джеллабе с капюшоном, надвинутым на лицо, – управляющий сообщил, что их человек по-прежнему охраняет черный ход. Я поднялся на крышу. Даже тридцать лет назад мне было не просто преодолеть подъем в десять этажей. Пол уже стоял на соседней крыше, со страхом таращась на расщелину между двумя зданиями. Он боялся прыгать и от ужаса прирос к месту. Мне пришлось подать ему сигнал зажигалкой. Он не шелохнулся, и тогда, помнится, я прошипел ему: «Здесь всего один метр. Не прыгнешь – приговоришь себя к рабскому супружеству с женщиной, которая зароет в землю твой талант, твое дарование. Стой на месте – и ты умрешь. Либо прыгай – и будешь жить».

Конечно, он прыгнул. Правда, при приземлении умудрился подвернуть ногу, что несколько усложнило наш спуск с десятого этажа. Но в конце концов мы спустились. Управляющий вывел нас коридорами к заднему выходу. Перед тем как выйти на улицу, Пол надел джеллабу, которую я принес. Опираясь на мое плечо, он вышел в заднюю дверь и заковылял прямо мимо соглядатая, приставленного братьями Фанзы следить за тем, чтобы ее любовник-американец не сбежал. Тот, заметив, что Пол хромает, взял его под руку с другой стороны и помог дойти до того места, где я припарковал свой разбитый «пежо». Пол, к его чести, несмотря на дикую боль, не издал ни звука. И так глубоко спрятал лицо в капюшоне, что полностью сошел за местного. Соглядатай спросил меня, почему Пол хромает. Я объяснил, что он глухонемой и стал жертвой бандитов. К счастью, этот соглядатай, не чуждый сострадания к страждущим и убогим, оказался настолько глуп, что поверил в выдуманную мной нелепую историю. Даже на прощание пожелал нам обоим удачи.

Я знал, что отец Фанзы, имевший связи, благодаря своей должности в марокканском Центробанке, наверняка выставил наблюдателей в аэропорту, во всяком случае, позаботился о том, чтобы Пол не смог сесть в самолет, улетавший в Штаты. Поэтому я шесть часов вез его до Танжера – а в ту пору автострад не было – и там посадил его на паром, в шесть утра отплывавший в Малагу. Даже снабдил его песетами, чтобы он мог показать свою лодыжку врачу, снять на ночь номер в гостинице и купить билет на поезд до Мадрида… А потом… – Бен Хассан щелкнул пальцами. – Оп! И Пол Лейен исчез из моей жизни.

– Но он же наверняка связался с вами по возвращении в Штаты? – спросила я.

Бен Хассан покачал головой.

– Он возместил вам затраты?

Бен Хассан покачал головой.

– Что произошло, когда родился ребенок?

– Что произошло? Фаиза испила всю чашу позора матери-одиночки. Ей на несколько лет запретили работать в lycée, и она с трудом сводила концы с концами, занимаясь репетиторством и даже работая уборщицей в чужих домах, поскольку почти все родственники от нее отреклись.

– Наверно, она пыталась связаться с Полом.

– Пыталась. Но тщетно. Вместе с отцом они пришли в американское посольство и потребовали от них содействия – чтобы Пола экстрадировали в Марокко, где бы он стал жить с ней одной семьей. Американский консул сказал, что они могут найти в Америке адвоката, который отыщет мистера Лейена и обяжет выплачивать деньги на ребенка, но заставить его вернуться они не в состоянии. Фаиза писала ему несколько раз, посылала фотографии маленькой дочери, но Пол хранил молчание. Даже когда я написал ему, после того…

Бен Хассан взял бокал с вином, залпом осушил его и снова наполнил.

– После чего? – спросила я.

– Отец Фаизы пришел в ярость, – помедлив, продолжил Бен Хассан, – когда узнал, что Полу удалось выскользнуть из дома незамеченным. Он обрушил свой гнев на сыновей, а те, в свою очередь, избили несчастного бедолагу, которого наняли охранять черный ход. Так его отдубасили, что он несколько месяцев пролежал в больнице. Потом, по приказу отца, взялись за управляющего соседним зданием и выяснили у него, кто помог бежать их зятю. Управляющий назвал мое имя. В тот же вечер они отловили меня, когда я выходил из École des Beaux-Arts. Затащили в глухой закоулок и молотком раздробили мне все пальцы.

– Вы серьезно? – прошептала я в ошеломлении. – Неужели?

Бен Хассан поднял ладонь:

– Размозжили все пальцы до единого. Всмятку. Ни одной косточки не уцелело. Боль была до того дикая, что я потерял сознание. Несколько часов спустя меня нашел дворник. Слава богу, он побежал в колледж, нашел двух моих коллег, которые еще были на работе – проводили занятия с вечерней сменой. Они вызвали полицию и pompiers[102] и вместе со мной поехали в больницу. И слава богу, что поехали. Дежурный врач, увидев, в каком ужасном состоянии мои пальцы, собрался их ампутировать. Мои коллеги – оба художники – настояли на том, чтобы врач не принимал опрометчивых решений. Но все равно пальцы были до того изувечены, что я больше года проходил с гипсом на обеих руках. Мне повезло. Нашелся один хирург-ортопед из Франции. Он решил сменить обстановку, и его на три года откомандировали сюда, в одну из крупных больниц Касабланки. Мой случай его заинтересовал, и он убедил меня согласиться на серию экспериментальных операций по реконструкции кистей. Всего я перенес десять операций, после которых последовал трехгодичный курс физиотерапии. Тем негодяям понадобилось всего две-три минуты, чтобы уничтожить мои руки, а я потом лечился более трех лет – мучительные операции, восстановление функций кистей, – чтобы снова научиться держать ручку.

Я не знала, что на это сказать. Разве только:

– Пол знал, какую цену вы заплатили за то, что помогли ему бежать?

– Я ему написал. Точнее, надиктовал письмо, поскольку после нападения прошло всего два месяца. Объяснил, какая беда со мной приключилась из-за того, что я отвез его в Танжер. Я не просил ни денег, ни вознаграждения. Просто хотел, чтобы он знал о том, что произошло, что эти ублюдки сотворили со мной.

– Что ответил Пол?

Бен Хассан снова потянулся за вином, и я впервые заметила, что ему стоит немалых усилий взять бокал за ножку и что пальцы у него не столько толстые, сколько деформированные.

Он отпил большой глоток вина. Я видела, что он пытается сохранить самообладание, обуздать кипящий в нем гнев.

– Ответом Пола было… молчание. Через пару месяцев я отправил ему еще одно письмо. И несколько наших общих друзей-коллег из школы пытались сообщить ему про меня. И Фаиза – к ее чести, после того «инцидента» она отреклась от братьев и отца – неоднократно пыталась связаться с ним, умоляя его хотя бы написать мне… Но он упорно молчал.

– Ее братья и отец понесли наказание?

– Полиция арестовала всех троих. Но у папы имелись связи. Состоялся суд, на котором братья заявили, что набросились на меня после того, как я попытался пристать к одному из них. Поскольку дело было в 1980-х, суд принял заявление о гомосексуальных приставаниях в качестве реабилитирующего довода. Мы с ними достигли мирового соглашения во внесудебном порядке, они обязались выплатить мне сто тысяч дирхамов…

– Но это же чуть больше одиннадцати тысяч долларов.

– В ту пору на эти деньги можно было купить квартиру, что я и сделал. Купил квартиру, в которой сегодня вы будете ночевать.

– А что же ваши руки?

– Французский хирург сотворил чудо. Он реконструировал кисть, воссоединил некоторые нервные окончания, так что я снова обрел чувствительность. Но не полностью. Даже сегодня…

Бен Хассан достал из кармана пиджака зажигалку, щелкнул ею и поднес пламя к левому мизинцу – и даже не поморщился, когда огонь опалил кожу.

– Как видите, – продолжил он, – онемение остается. И держать в руке кисть, даже после десяти операций и физиотерапии… в общем, что тут говорить… с живописью пришлось расстаться. Те картины, что вы видели в моей квартире… à la recherche du temps perdu[103]. Древняя история.

– Даже не знаю, что сказать. Ужасно все это.

– Ужасно. Однако в китайской каллиграфии символ, обозначающий «кризис», подразумевает два понятия: опасность и возможность. У меня после нападения на мои руки появилась возможность стать – как бы это выразиться? – посредником. Тем, кто пускает в ход свое влияние, дает взятки, изготавливает фальшивые документы, улаживает конфликты.

У меня на языке вертелся вопрос, который я не осмеливалась задать. Но Бен Хассан сам заговорил об этом:

– Вам, наверно, хочется узнать, что стало с отцом и братьями Фаизы после того, как они купили мне квартиру. Фанза, как я уже сказал, от них отреклась. Она регулярно навещала меня в больнице, позаботилась о том, чтобы друзья сделали косметический ремонт в моей квартире. Не скажу, чтобы мы когда-то были друзьями. Фаиза – озлобленная, разочарованная в жизни женщина. Потеря Пола явилась для нее тяжким ударом, от которого она так и не оправилась, тем более что следующим мужчиной в ее жизни стал биржевой маклер, который, по моему мнению, был Не Самый Умный Принц, хотя в гольф играл неплохо. Она пыталась играть роль достопочтенной супруги глупца, пусть тот и неплохо зарабатывал. К тому времени, когда Самира достигла подросткового возраста, мать с дочерью уже не очень ладили, отношения между ними были сродни тем, что показывают в каком-нибудь плохом фильме с участием Джоан Кроуфорд[104] – все геи, даже в Северной Африке, любят Джоан Кроуфорд. Потом биржевик потерял все, в том числе дом, который они называли своим. Несколько месяцев Самира жила у меня в гостевой комнате, затем на время уехала во Францию, но, не имея carte de séjour, работу найти не сумела. Она могла бы получить американский паспорт, ведь ее отец – американец, но Пол отцовства своего не признавал и не отвечал на ее письма, в которых Самира просила его о встрече или чтобы он подтвердил американским властям, что она – его дочь… в общем, из-за этого у нее возникали всякие административные трудности. И она все сильнее ожесточалась против него.

Фаиза тем временем умудрилась настроить против себя директора лицея, где она преподавала. Но как раз тогда на одной коктейльной вечеринке – здесь, в городе, – она познакомилась с человеком по имени Хамсад, ставившим фильмы на одной из киностудий в Уарзазате. Спустя несколько месяцев она уже перебралась на край Сахары – место, конечно, живописное, но, на мой взгляд, через три дня там уже хочется волком выть. Тем не менее с дочерью они отдалились друг от друга, зато в ее жизни появился относительно состоятельный мужчина, который готов был заботиться о ней, и даже работа для нее нашлась в институте иностранных языков, что открылся там… в общем, она снялась с места и уехала в пустыню. Это было пять лет назад. Правда, через полтора года ее роману пришел конец. Хамсад показал ей на дверь. Полагаю, она до сих пор преподает там в языковом институте. И Самиру она поддерживала, когда та забеременела и ее любовник-иностранец вернулся во Францию.

– Значит, история повторилась.

– Если не считать, что в данном случае джентльмен – его зовут Филипп – повел себя относительно благородно. Он ежемесячно платит Самире на ребенка примерно пятьсот евро и также дал половину денег на квартиру, которую она приобрела для себя и сына.

– А вторую половину предоставил мой муж.

– Как я уже говорил, когда Пол прошлой осенью внезапно связался со мной – очевидно, сразу же после той маленькой операции, которую он сделал втайне от своей новой жены, чтобы лишить ее возможности зачать от него ребенка, – я даже растерялся. Слушая, как он уныло, виноватым голосом клянет себя за то, что был Самире плохим отцом, я – как бы это выразиться? – увидел свой шанс…

– Чтобы отомстить?

– Поквитаться.

– И что вы под этим подразумеваете?

– На протяжении нескольких недель мы вели переписку по электронной почте и дважды разговаривали по телефону. Судя по голосу и тону его писем, Пол становился все более неуравновешенным и как будто одержимым. Тем более что он дважды писал Самире, и она ответила ему по электронке, что вообще не желает иметь с ним дела, что нельзя через тридцать лет просто так взять и войти в ее жизнь, надеясь, что между ними возможны какие-то отношения. Вот тогда-то Пол прямо и спросил у меня, может ли он чем-то помочь дочери. К тому времени у меня уже созрел план.

Я судорожно соображала. Мне по роду моей профессии нередко случалось сталкиваться с недоброжелательными налоговыми инспекторами, которые говорили одно, а делали другое, и нечистоплотными клиентами. Я за версту чуяла обман, мошенничество, коварство.

– Вы решили загнать его в ловушку.

– Я решил дать ему то, что он хочет – что, как подсознательно считает сам месье Пол, он заслуживает, если интерпретировать это на некоем экзистенциальном уровне. Заставить его заплатить за то, что он бросил свою дочь и ни разу не предложил помощь, даже просто не выразил сочувствие своему лучшему другу, чья жизнь, в некотором смысле, загублена. И не в последнюю очередь из-за его безрассудства и бессердечия. Я сказал ему, что его дочери не хватает одного миллиона дирхамов на покупку квартиры и взять такую сумму под залог она не может.

– Это правда?

– Скажем так: она не просила денег, а ее любовник дал ей достаточно, чтобы внести взнос за небольшую двухкомнатную квартиру в этом квартале.

– И вы внушили ему, что он сумеет наладить отношения с Самирой, если оплатит половину стоимости ее квартиры?

– Возможно.

– Ну и, очевидно, сказали, что ссудите ему деньги, если он приедет в Марокко, чтобы подписать документы и вручить вам первый платеж?

Бен Хассан снова сложил ладони пирамидой, глядя на меня сквозь свой рукотворный храм:

– Совершенно верно.

– Где же вы с ним встретились, если без меня он здесь никуда не ездил?

– Омар отвез меня в Эс-Сувейру. Мы очень недурно пообедали в кафе «У Фуада», пока вы совершенствовали свой французский и гуляли по пляжу, если мне не изменяет память. Он подписал документы и отдал мне платеж за первый месяц. И поскольку, как я вижу, вы разбираетесь в финансово-правовых тонкостях, я позволил себе принести сюда договор займа, составленный местным нотариусом, который, по моей просьбе, тоже там присутствовал.

Бен Хассан достал из кармана пиджака документ на трех страницах, составленный на французском и арабском языках. Я пробежала глазами договор, весь до последней страницы, где корявая подпись моего мужа стояла рядом с печатью и подписью нотариуса. На второй странице я нашла нужную мне информацию (которую сумела понять en français): условия займа. Пол обязался выплачивать взятые в долг один миллион дирхамов в течение десяти лет из расчета по 160 000 дирхамов в год, по 13 300 дирхамов в месяц, то есть около 1500 долларов в месяц, или 18 000 долларов в год. За преподавание в университете Пол получал 100 000 долларов в год и еще, может быть, тысяч пятнадцать зарабатывал продажей рисунков. После уплаты налогов, страховки и своей доли по закладной у него оставалось 40 000 долларов на покрытие расходов по машине и мобильному телефону, на питание, на оплату занятий в спортивно-оздоровительном комплексе, своей доли коммунальных услуг и месячной аренды домика на побережье Мэна, куда мы позволяли себе ездить каждое лето. Его обязательные расходы на самое необходимое составляли 500 долларов в неделю, сверх которых у Пола оставалось всего ничего. И если он взял заем, который будет ему обходиться по $1500 ежемесячно… это просто безумие.

Я швырнула договор Бен Хассану:

– Вы, конечно, придумали отличный план мести своему другу. И получите знатную прибыль с этой маленькой ссуды.

– Мадам, я не «Сосьете Женераль» или «Чейз Манхэттен»[105]. Я – бизнесмен, которому пришлось изыскивать ресурсы, чтобы финансировать своего друга.

– Теперь я понимаю, почему Пол так настаивал, чтобы эти недели мы провели в Марокко. Вы отказывались дать ему деньги, пока он сюда не прилетит. Потому что в этом случае он у вас в руках, по сути, в капкане. Готова поспорить, вы даже не сказали Самире, что ее отец дал ей миллион дирхамов…

– На прошлой неделе она расплатилась за квартиру, переедет туда через месяц. Пожалуй, я допустил оплошность, не упомянув, что Пол помог ей.

Говоря это, Бен Хассан едва сдерживал улыбку.

– Черта с два. Вы хотели, чтобы он пришел к ней домой, а она захлопнула перед ним дверь.

– Может быть. Но не забывайте, madame, что в Касабланку он сбежал лишь потому, что вы поймали своего мужа на его маленькой лжи.

– И он, наверно, в панике позвонил вам и попросил, чтобы вы помогли ему встретиться с Самирой. Вы дали ему ее адрес, но не предупредили Самиру о том, что он появится, – знали, какова будет ее реакция.

– Месть – блюдо, которое лучше есть холодным.

– И как же вы отомстили за себя отцу и братьям Фаизы?

– Это вам предстоит узнать. Еще раз хочу сказать, мадам Робин, нет слов, как я вами восхищен. И мой вам совет, честный и откровенный: плюньте вы на все это. Завтра поезжайте в аэропорт, бросьте мужа. Пусть с ним будет то, что будет.

– И если Пол не сможет платить вам ежемесячные проценты?..

Бен Хассан разнял ладони и остановил на мне свой взгляд. Взгляд столь же ледяной, сколь и пугающий.

– Что будет с вашим дражайшим супругом, если он не выполнит свои обязательства передо мной? Я с огромным наслаждением буду смотреть, как Омар молотком раздробит ему пальцы, все до единого.

Глава 16

Едва Бен Хассан озвучил свою угрозу, у меня возникло искушение плеснуть ему в лицо содержимое своего бокала. Несколько напряженных мгновений я обуздывала свой порыв. Он понял мои намерения и, подняв вверх палец, произнес:

– Если вы устроите сцену и опозорите меня публично, я этого так не оставлю.

– Вы – гангстер.

– Можно и так сказать. Но я еще и ваш единственный друг здесь.

– «Друг», заманивший моего мужа в…

– Ваш супруг сам виноват в своих несчастьях. Он обратился ко мне. Умолял, чтобы я помог ему вернуть дочь. Я помог.

– И заодно отомстили.

– Он знал, под какие проценты я ссужаю деньги. И принял мои условия. Он знал, что ему придется приехать в Марокко, чтобы подписать бумаги, и теперь вам известна истинная причина, которая привела вас сюда этим летом. И на это он тоже согласился. Я предупредил его, что найти дорогу к сердцу Самиры будет не просто, ведь она выросла с мыслью, что отец бросил ее, вычеркнул из своей жизни. Сама она до двадцати пяти лет, должно быть, каждый год писала Полу. Даже после ужасной ссоры с матерью она не расставалась с наивной надеждой, что он все же окажется хорошим отцом и спасет ее от отчаяния и одиночества. Словом, Пол полностью сознавал, что, пытаясь восстановить связь со своим запутанным прошлым, он рискует попасть в весьма сомнительное и опасное положение. Но он все равно отправился за океан, прямо в мои распростертые объятия. И вы, невинное создание, которому известно все про беглых отцов и мужчин, которые вечно ведут рассуждения со своими многочисленными противоречивыми «я»… вы должны перестать опекать его и дать ему возможность ради разнообразия побыть взрослым. Но вы ведь на это не пойдете, да? Поэтому вам хочется плеснуть мне в лицо вино – и тем самым заслужить мое недовольство. Но, думаю, вы и сами поняли, это было бы опрометчиво с вашей стороны.

– А то вы поломаете мне пальцы? Или, может быть, меня ждет та же участь, что постигла отца и братьев Фанзы?

– Не помню, чтобы я что-то упоминал про их «участь».

– Но ведь их больше нет, так?

– Этого я не говорил.

– Потому что я не спрашивала. А вот теперь спрашиваю.

– Почему бы вам не выяснить это у Фанзы? Вы ведь туда теперь отправитесь, верно? В принципе, я готов облегчить вам задачу и дать ее адрес в Уарзазате.

– Теперь вы читаете чужие мысли?

– Читаю. Я знаю, что вы не можете просто взять и уйти даже от того, кто предал вас и вовлек вас в неприятности…

Бен Хассан вытащил блокнот с элегантной серебряной ручкой, записал что-то, вырвал листок и вручил его мне:

– Здесь телефон и адрес мадам Фанзы. Название отеля, в котором остановился Пол, вы уже знаете.

– Почему вы не отправите за ним Омара?

– Потому что срок следующего платежа еще не наступил. Конечно, если вы предпочтете расплатиться со мной сейчас…

– У меня нет при себе такой суммы наличными.

– А кредитные карты я не принимаю. Как бы то ни было, у него в запасе десять дней. Но мое приглашение остается в силе. Вы можете переночевать в моем доме.

– Шутите?

– Просто пытаюсь быть великодушным. В противном случае вы проведете ночь в автобусе, который отправляется с Центрального вокзала в одиннадцать часов. Я это знаю, потому что вчера вечером этим же рейсом уехал Пол. Путешествие ужасное, с остановкой в Марракеше, часов десять. Есть еще самолет, вылетает завтра утром в шесть пятьдесят. «Ройял Эр Марок». Но покупать билет в последний момент – дорогое удовольствие. Примерно пять тысяч дирхамов в один конец. Автобус обойдется всего в сто пятьдесят дирхамов. Выбор за вами, madame.

– Как только я покину ресторан, вы позвоните Фанзе и предупредите, что я еду туда.

– Ошибаетесь. Звонить я ей не стану. Отныне пусть событиями управляет элемент неожиданности. Интересно было бы увидеть лицо месье Пола, когда вы внезапно объявитесь у него в номере. Или, может быть, застанете его в постели мадам Фанзы.

– Я готова к любым неожиданностям.

– Уважаю дальновидных людей. Однако, прежде чем исчезнуть в ночи, отведайте один из знаменитых фирменных десертов. В этом заведении пахлава – настоящий деликатес. И patron, вне сомнения, предложит нам к le thé à la menthe отменный digestif. До отхода автобуса почти сорок пять минут. Такси довезет вас за десять минут…

Я встала и надела рюкзак, не зная, каким должен быть мой следующий шаг.

– Уже уходите? – спросил Бен Хассан. – Жаль.

– Вы обещаете, что не станете ни с кем связываться в Уарзазате?

– Madame, я всегда держу свое слово. Именно поэтому, давая в долг деньги, я всегда напоминаю клиентам, что гарантирую отсутствие каких-либо эксцессов, пока они вовремя вносят платежи. Если догоните своего мужа, передайте ему, что я ожидаю увидеть его через десять дней. Обязательно. И если вы надеетесь, что сумеете тайно вывезти его из страны и скрыться от меня… прошу вас, подумайте как следует…

Потом, неторопливо отодвинув стул и так же неторопливо подняв из-за стола свое необъятное тело, он сдержанно поклонился и произнес:

– Bon voyage.

Я посмотрела на Бен Хассана долгим, пристальным взглядом, пытаясь донести до него, что я его не боюсь. Хотя, если честно, он вселял в меня ужас.

Я вышла на улицу, но как быть дальше – не знала. Мне требовалось подумать хорошенько, взвесить все «за» и «против». Я глянула на часы: до отправления автобуса оставалось сорок минут. Такси я нашла бы без труда, вокруг их стояло множество. Но меня страшила сама мысль о том, что мне придется десять часов, причем всю ночь, трястись в автобусе, следующем на юг через Атласские горы. Однако своим бюджетом я должна была распоряжаться аккуратно и потому решила поспешить в кафе «Парижское», подключиться к Интернету и выяснить, остались ли места на завтрашний утренний рейс и не разорит ли меня покупка одного билета.

Кафе находилось в трех минутах ходьбы. Я заказала мятный чай, предупредив официанта, что, возможно, через десять минут я уйду. Потом открыла свой ноутбук и, просмотрев несколько туристических сайтов, выяснила, что билет до Уарзазата стоит 5400 дирхамов, но сайт «горящих» авиабилетов предлагал его за 2600 дирхамов – чуть меньше, чем за 300 долларов. Не дешево, но все дешевле, чем брать по официальной цене. Я забронировала билет. Принесли чай. Я уведомила официанта, что больше не тороплюсь. Выпила «марокканского виски». Исцеляющий напиток нейтрализовал тяжесть в желудке, появившуюся после съеденного в ресторане, и мгновенно успокоил нервы.

Я продолжила поиски в Интернете и нашла отель «Особенный», расположенный всего через три улицы от кафе. Однозвездочный, с минимальными удобствами, но относительно чистый, судя по фотографиям спартанских номеров, и дешевый. Они не предлагали услугу бронирования через Интернет, но я спросила у официанта, можно ли позвонить из кафе. Он дал мне свой мобильный и отказался взять у меня десять дирхамов за его использование:

– Если вы звоните кому-нибудь в Касабланке…

Я заверила его, что звонок местный, и быстро набрала телефон гостиницы. Объяснила, что мне нужен номер до четырех часов утра.

– Нет проблем.

Пять минут спустя я уже была в гостинице. Почему так много задрипанных заведений величают себя «Особенными»? За стойкой регистрации сидел пожилой мужчина в лоснящемся костюме. Я заплатила наличными, попросив разбудить меня в четыре утра и вызвать такси ровно на половину пятого.

– Все будет сделано, – пообещал он.

– Только не забудьте громко постучать в мою дверь в четыре часа утра. Я на вас надеюсь.

Номер был совсем простенький. Мебель зачуханная, только самое необходимое. Неудобная двуспальная кровать, жесткие застиранные простыни, покрывало с цветочным узором. Раковина, туалет, крошечная душевая кабинка со слабым напором воды. Я разделась, почистила зубы, затем нанесла на лицо чудо-крем. Вспомнив, что через пять часов я снова буду на ногах, я обругала себя за то, что днем не нашла книжного магазина, где можно было бы выбрать что-нибудь на полках англоязычной литературы.

Потом в голове стали тесниться всякие мысли, одна за другой. Как Пол отреагирует на мое прибытие в Уарзазат? Как он отнесется к тому, что мне все известно про Бен Хассана и что нам надо придумать, как незаметно покинуть Марокко? Кажется, я читала где-то, что марокканские власти закрыли границу с Алжиром после страшной кровопролитной гражданской войны 1990-х годов. Сможем ли мы, не имея визы, пробраться в Мавританию по американским паспортам? Действительно ли Бен Хассан послал своих людей наблюдать за портом в Танжере?

Но все эти резонные вопросы заслонили воспоминания об отце. Мне было восемнадцать, я только что приехала в Университет штата Миннесота. Во второй день учебы отец позвонил мне из Лас-Вегаса (откуда ж еще?!) и сообщил, что ему улыбнулась удача и он наконец-то нашел достойную работу, о которой мечтал.

– Отличная новость, детка, – сказал он. – Я только что с важного собеседования по поводу места начальника в руководстве казино. Вице-президент по кадровым вопросам во «Дворце Цезаря»[106]. Мужик, проводивший собеседование, сказал, что я на голову выше всех остальных кандидатов. Так что, сдается мне, скоро мы с твоей мамой будем распевать «Да здравствует Лас-Вегас»[107]. Как только мой Джон Хэнкок [108] будет стоять на договоре о найме, я сразу же на Рождество организую нам поездку на Гавайи, которую я много лет обещал тебе и маме.

– Спешки никакой нет, папа. Гавайи никогда не возглавляли список моих приоритетов.

– Если захочешь в следующем семестре перевестись в Колумбию[109]…

– Папа, в Миннесоте мне предложили полную стипендию.

– Ты меня без ножа режешь, Робин. Моя малышка достойна учиться в любом университете Лиги плюща, а ей пришлось согласиться на заштатный вуз, потому что ее непутевый папаша не в состоянии оплатить ее обучение.

– Не думай об этом. Ты замечательный отец.

– Я не заслуживаю твоей доброты.

Связь прервалась. Поскольку этот разговор имел место в 1993 году, до эры мобильных телефонов, я не могла узнать, с какого номера звонил отец. А сам он так и не перезвонил, хотя я целый час ждала у телефона в общежитии, надеясь, что нам с отцом удастся договорить.

Ждала я тщетно.

Мне позвонили лишь в шесть часов утра. Это была мама. И голос у нее был до того глухой, что я с трудом разобрала слова:

– Вчера вечером умер твой отец.

Помнится, меня обволокла звенящая тишина, в которой потонули даже все периферийные шумы.

– У него случился сердечный приступ после того, как он проиграл в кости пять тысяч.

Это ей сообщила полиция Лас-Вегаса. Отец всю ночь выигрывал, а потом поставил все фишки на один бросок. И проиграл. На этот раз он не перенес удара собственного самовредительства, который оказался слишком тяжелым даже для его психики. Сердце отца не выдержало, и он умер. С тех пор я сотни, тысячи раз и так и этак прокручивала в голове ту картину, сложившуюся в моем воображении из тех кратких подробностей, которые сердито поведала мне мама. Меня захлестнуло горе – казалось, я теперь одна в целом свете, – которое отчасти подпитывал упрек, еще долгие месяцы, годы непрерывно звучавший у меня в ушах; надрывный вопль души, который, если честно, никогда не затихал: Ты была обязана его спасти.

Значит, и теперь мною движет то же чувство вины? И чего же я пытаюсь добиться: ищу возможность искупить вину? Неужели я каким-то образом убедила себя, что – несмотря на страшное предательство, на осознание того, что меня обманули, – мне все равно необходимо уберечь мужа от опасности, чтобы загладить вину перед своим катастрофически беспечным любящим отцом, который один только и дарил меня любовью, пока в мою жизнь не вошел Пол Лейен? Возможно ли, что я наконец-то обрету хоть какой-то покой, если теперь сделаю то, чего не сумела сделать в свое время, потому что была слишком молода и не искушена в жизни: заставлю его сойти с тропы, которая ведет в пропасть? Поэтому сейчас я сижу в номере убогого дешевого отеля – одна, обессиленная, на грани отчаяния – и, с трудом ворочая извилинами воспаленного мозга, думаю, как мне отыскать Пола и разрулить эту безнадежную ситуацию?

Я сумею найти выход. Я должна найти выход. Я найду выход.

Веки мои отяжелели. Потом темнота, несколько часов глубокого забытья, затем громкий стук в дверь. Я быстро приняла душ и ровно в половине пятого села в такси и поехала в аэропорт. Ночная Касабланка оставалась таким же чужим безликим городом, каким сегодня я его уже немного видела, городом, застроенным уродливыми современными сооружениями.

В аэропорту, получив посадочный талон, я подошла к билетной кассе «Ройял Эр Марок», где меня уведомили, что мой перебронированный билет до Нью-Йорка пропадет, если сегодня я не вылечу в Америку предусмотренным расписанием рейсом.

– Но я уже меняла билет, – указала я. – Пожалуйста, перебронируйте еще раз.

– Билет вам перебронировали в исключительном порядке, кто-то из начальства, – ответил кассир. – Попробуйте связаться с ним до отправления самолета в полдень, может быть, он сумеет еще раз в исключительном порядке поменять вам билет на другой рейс. Больше ничем не могу вам помочь, madame. Примите мои извинения.

Рейс на юг осуществлял маленький турбовинтовой самолет всего на тридцать мест. Всходило солнце, когда мы поднялись в воздух. Поскольку летели мы на низкой высоте, вид из иллюминатора открывался более чем интригующий. Особенно когда через двадцать минут мы миновали Марракеш и под нами выросли гребни Атласских гор. Настоящие суровые альпийские пики, скалистые, часто перерезаемые дорогами с крутыми подъемами и спусками. Между ними – восхитительные долины и селения, льнущие почти к отвесным склонам. Одну вершину даже венчал снег.

А потом, откуда ни возьмись, пески. Словно кто-то щелкнул топологическим переключателем, переместив нас из местности с изрезанным рельефом в мир бескрайней засушливости. Пески были не белые, а цвета блеклой красной охры. И перекатывались, как некие странные волны разнообразных форм и высоты. Дюны, алые в лучах восходящего солнца. Пески, простирающиеся в бесконечность. Пески, которые могли похоронить вас с равнодушной беспощадностью. Необъятное море песка, какого я даже мельком не видела прежде. Легендарное царство, известное на весь белый свет, в котором большинство обитателей нашей планеты никогда не бывали. Абсолютно пустынное пространство. Сахара.

Мы шли на посадку, пролетая над зданиями, которые чем-то напоминали картины походов французского Иностранного легиона 1930-х годов. Сразу же за ними лежали пески – агрессивная первобытная стихия, подступавшая к самым границам города. Несмотря на тревогу, на напряжение, на страх того, что ждало меня впереди, впервые увидев Сахару, я замерла от восхищения.

В аэровокзале, здании военного стиля послевоенных лет, было жарко, летали мухи. В зале прибытия я увидела справочное бюро. За стойкой сидела молодая женщина в хиджабе. Я назвала отель. Она его знала и сказала, что до него очень быстро можно доехать на такси. Я также показала ей листочек, на котором Бен Хассан написал адрес Фаизы. Молодая женщина достала карту Уарзазата, отметила на ней отель, про который я спрашивала, и желтым маркером обозначила маршрут до дома Фаизы. Пять минут пешком, добавила она.

– Больше тридцати дирхамов за такси не платите, – предупредила она. – Если таксист не согласится, пригрозите, что пожалуетесь на него мне, Фатиме. Он меня знает. И все остальные тоже.

Как ни странно, таксист согласился на тридцать дирхамов, не торгуясь. А отель «Оазис» действительно находился очень близко, чуть в стороне от широкой главной улицы, которая в столь ранний час, казалось, еще только просыпалась. Я рассматривала местную архитектуру, апатичных людей в кафе, знойное марево. Кондиционер в такси не работал, а, если верить показаниям на приборной панели, температура достигала сорока трех градусов по Цельсию. К тому времени, когда мы доехали до отеля – по сути, за каких-то пару минут, – легкая одежда, что была на мне, взмокла от пота.

«Оазис» на первый взгляд такой же, как наш отель в Эс-Сувейре, только чуть более обшарпанный. В вестибюле, по крайней мере, было прохладно, и грузная женщина за стойкой регистрации встретила меня приветливо. Когда я объяснила, что я – супруга Пола Лейена, она плотно сжала губы.

– Месье Лейен только что вышел на прогулку, – сказала она.

– В самом деле?

– Вас это удивляет?

– Просто мне кажется, что еще рановато для прогулки.

– Месье Лейен… он вернулся в гостиницу где-то в три часа ночи, как доложил мне ночной портье. Был очень пьян. Мне неприятно, что приходится вам это сообщать, madame.

– А мне неприятно это слышать.

– Он очень громко кричал в своем номере поздно ночью. Ночному портье пришлось подняться к нему и сказать, чтобы он вел себя тише. Месье Лейен был в жутком состоянии. Пил вино и плакал. Стал извиняться, когда ему сказали, что он не дает спать другим гостям.

Я закрыла глаза, силясь обуздать свои чувства. Да, я злилась на Пола. Но я и боялась за него – боялась, что он прямой наводкой несется в пропасть.

– Вы не знаете, куда он мог отправиться? – спросила я.

– Нет. Но Уарзазат – маленький город. А он ушел всего пять минут назад. Поищите в кафе на авеню Мухаммеда V.

– Примите мои извинения за все те неудобства, что он вам доставил.

– Я очень рада, что вы приехали, madame. Если пообещаете, что сегодня ночью он не будет шуметь, я позволю вам обоим остаться здесь. Если б вы не приехали, я выставила бы его из гостиницы.

Мне хотелось подняться в номер, сбросить с себя рюкзак и принять душ, перед тем как снова выйти на жару. Но я понимала, что время дорого, что мне необходимо немедленно найти Пола.

– Позвольте вопрос, madame, – обратилась я к женщине. – Из Уарзазата, помимо рейсов в Касабланку, есть прямой авиарейс до Парижа?

– В пять часов вечера по понедельникам, пятницам и воскресеньям. И поскольку сегодня воскресенье…

– Пожалуйста, не могли бы вы выяснить, есть ли места на сегодняшний рейс, пока я схожу за мужем?

– С удовольствием, madame. Если хотите, оставьте свою сумку здесь. Я прослежу, чтобы она была в целости и сохранности.

– Благодарю вас за доброту и любезность.

– Удачи, madame.

Я тоже желала себе удачи.

Перед уходом я достала из рюкзака паспорт Пола и сунула его в застегивающийся на пуговицу карман своих брюк.

Я вышла на улицу, свернула в пыльный переулок, где какой-то мальчишка – лет семи, не больше – доил козу. Белая жидкость струилась в пустую консервную банку. Он поднял голову и, улыбаясь мне, предложил:

– Свежее молоко всего за десять дирхамов.

Я ответила ему улыбкой и пошла дальше, обходя стороной двух пожилых женщин, лица которых скрывали черные паранджи. Опираясь на клюки, они медленно ковыляли под палящим солнцем. Как можно носить такое тяжелое черное мусульманское одеяние в этом пекле? Одна из старух протянула руку. Я остановилась, полезла в кошелек, нашла монету в пять дирхамов и положила ей в ладонь. А она вдруг сомкнула пальцы на моей руке и хрипло прошептала:

– Faites attention, madame.

Будьте осторожны.

Что ей известно такого, о чем не ведаю я?

Я свернула еще на одну узкую улочку и наконец вышла на центральную магистраль города – авеню Мухаммеда V Лейтмотивом местной архитектуры был песчаник цвета необожженного кирпича, как в крепостях колониального периода. Через пару минут ходьбы мне уже так напекло голову, что я шла как пьяная. Я остановилась у небольшого ларька, где купила шляпу-панаму цвета хаки и литровую бутылку воды, которую тут же залпом почти ополовинила. Потом следующие двадцать минут ходила от кафе к кафе, высматривая на террасах и внутри своего мужа. С паспортом Пола в руках я подходила к каждому официанту и, показывая фотографию мужа, спрашивала, не видели ли они этого человека за последние несколько минут, подчеркивая, что мне нужно найти его во что бы то ни стало. Все официанты со всей учтивостью отвечали, что они, увы, его не встречали.

В одном кафе мужчина лет пятидесяти пяти, несколько тучноватый, но относительно неплохо сохранившийся, в повседневной одежде марокканского торговца (кремовые слаксы, серое поло, псевдоитальянские мягкие кожаные туфли), услышав, что я интересуюсь Полом, поднялся из-за своего столика.

– Может быть, я смогу вам помочь, – обратился он ко мне на отличном английском, жестом приглашая меня за свой столик. Он представился месье Рашидом и вызвался угостить меня кофе.

– Вы видели этого человека? – спросила я, показывая страничку паспорта с фотографией мужа.

– Вообще-то видел. Но сначала, думаю, вам нужно что-нибудь выпить.

– Где конкретно вы его видели?

– На этой улице несколько минут назад.

– Можете сказать, где именно?

– Мне бы хотелось сперва узнать, как вас зовут.

Я назвалась.

– Что ж, Робин, позвольте угостить вас citron pressé, а потом мы сядем в мою машину – у меня очень просторный и комфортабельный «мерседес» – и поедем его искать. А если не найдем, может быть, вы согласитесь пообедать со мной.

Я встала:

– Благодарю за то, что отняли у меня несколько драгоценных минут моего времени.

Мужчина оторопел от моей отповеди:

– Не надо говорить со мной таким тоном.

– Вы ведь его не видели, да? Просто надеялись воспользоваться беспомощностью женщины, оказавшейся в бедственном положении.

– Вы всегда столь агрессивны?

– А вы всегда столь коварны?

– Теперь я понимаю, почему ваш муж сбежал.

Он произнес это с ухмылкой на лице, потом добавил что-то по-арабски сидевшим рядом мужчинам, которые с насмешливым любопытством наблюдали за нами. Тут-то я и сорвалась.

– Что за хрень ты сейчас сказал? – прошипела я.

Он опешил, услышав брань из моих уст.

– Madame не стесняется в выражениях.

– Только когда меня вынуждает к тому какой-нибудь хмырь с маленьким пенисом.

Теперь вид у него стал такой, будто я ударила его в пах.

– Давай переведи своим дружкам, что я сейчас сказала, – бросила я и поспешила на улицу, силясь сдержать бушевавшую во мне ярость.

И вдруг остановилась как вкопанная.

На другой стороне улицы стоял мой муж.

На нем была все та же одежда – белая рубашка и шорты, – в какой он при мне покинул номер отеля два дня назад. Лицо заросло щетиной, длинные седые волосы косо свисали набок. Даже при белом свете утра посреди Сахары я видела, что он изнурен, растерян.

– Пол! Пол! – закричала я.

Но, едва его имя слетело с моих губ, по авеню Мухаммеда V загрохотал огромный грузовик длиной с городской квартал. Пол, казалось, не услышал меня, а может, мои крики потонули в грохоте приближающейся фуры. Не раздумывая, я кинулась через дорогу, но тут же шарахнулась назад, оглушенная пронзительным сигналом грузовика, водитель которого яростно размахивал руками. Я едва не попала под колеса «рено», двигавшегося в противоположном направлении. Водитель нажал на тормоза и в открытое окно стал на меня орать. Посетители всех кафе поблизости, повставав со своих мест, наблюдали за спектаклем, устроенным чокнутой американкой, которая пыталась добраться до своего сбежавшего мужа, теперь стоявшего буквально в нескольких шагах от нее.

Через пятнадцать секунд грузовик проехал, и я приготовилась перебежать улицу, заключить в объятия своего мужа и заверить его, что, несмотря ни на что, я по-прежнему его люблю и что сегодня вечером мы улетим в Париж от всего этого безумия.

Но когда грузовик проехал…

Пол уже исчез.

Ошеломленная, я с минуту пыталась осмыслить этот факт. Пол испарился.

Я поспешила к тому месту, где только что его видела. Посмотрела на север, посмотрела на юг. Забежала в маленькую кондитерскую, перед которой он недавно стоял. Там сидели всего два посетителя, да еще пекарь стоял за прилавком.

– Кто-нибудь видел американца? – закричала я. – Очень высокий, длинные седые волосы?

Все трое испуганно вытаращились на меня. Пекарь покачал головой, и я снова выскочила на улицу, взглядом ощупывая каждый уголок в моем поле зрения: я была уверена, что Пол где-то рядом. Поблизости находились два кафе, и я помчалась по улице к ним. Ни там, ни там Пола не оказалось. Быстрым шагом я вернулась на прежнее место, думая, что, может быть, сразу же возле кондитерской есть какой-то переулок, в который он шмыгнул. Ни переулка. Ни Пола. Я снова поспешила по тротуару. Увидела первую боковую улицу, отходящую влево, и свернула на нее. Она оказалась широкой, с рядами современных многоквартирных жилых зданий по обеим сторонам. Ни Пола. Ни магазинов, ни ресторанов, ни кафе, в которые он мог бы нырнуть. Я снова вернулась на авеню Мухаммеда V. От беготни по сорокаградусной жаре я уже начинала валиться с ног. Пола по-прежнему нигде не было видно. Я снова остановилась на том месте, где видела его менее трех минут назад. Стояла и в недоумении думала, как я могла потерять его в ту же секунду, что нашла.

У меня оставалось еще полбутылки воды. Спрятавшись от солнца под навесом кондитерской, я прислонилась к стене и допила бутылку. Я уже была как в дурмане. Неожиданно чья-то рука легла мне на плечо. Пол!

Но нет, это был пекарь, вышедший из кондитерской со складным стулом, пирожным и бутылкой лимонада. Он настоял, чтобы я села. Сам усадил меня на стул. Убедившись, что я начала есть, насыщая кровь сахаром, который мне был необходим, он вернулся внутрь и вскоре опять вышел с салфеткой, смоченной в холодной воде. Обмотал салфеткой мою шею – очевидно, в пустыне это был скорейший способ облегчить мучения человека, страдающего от обезвоживания. Действительно, помогло. Через несколько минут я уже чувствовала себя чуть лучше. Отказавшись взять у меня деньги, хозяин кондитерской снова спросил по-французски, уверена ли я, что не упаду в обморок. Сказал, что по его просьбе один из его помощников мог бы проводить меня до гостиницы. Я несколько раз поблагодарила его, сказав, что искренне тронута его добротой.

– Желаю удачи, madame.

Неужели он тоже прочел отчаяние в моих глазах?

Я поднялась со стула, проверяя, держусь ли я на ногах. Они были немного ватные, но все же достаточно упругие. Я перешла через бульвар, собираясь вернуться в гостиницу и проверить, не возвратился ли Пол в мое отсутствие, и вдруг вспомнила, что забыла предупредить женщину за стойкой регистрации, чтобы она не сообщала Полу о моем приезде. Какая же я дура! Но только я пересекла авеню Мухаммеда V и, срезая путь, пошла через ту же узкую улочку, где я встретила мальчика, доившего козу, буквально шагах в пятнадцати передо мной высокий мужчина резко свернул вправо, в еще более узкий проход. Его рост и растрепанные седые волосы не оставляли сомнений, что это Пол. Я окликнула его, но он не отреагировал на мой голос. Я припустила бегом, стремясь его нагнать. Но, добежав до того узенького переулка – чуть более метра в ширину, – Пола я не увидела. А поблизости не было дверных проемов, в которых он мог бы скрыться. Даже когда через тридцать метров я достигла арки, то увидела за ней лишь двух стариков, готовивших чай на маленькой газовой плите. Я показала им фото на паспорте. Ответом мне были озадаченные взгляды. Я вернулась в переулок – до того узкий, что даже руки не вытянуть, – пытаясь понять, куда же он мог спрятаться. Может, Пол вышел где-то дальше? Я поспешила в конец переулка и наткнулась на тупик. По верху стены тянулась ржавая колючая проволока, перелезать через которую было страшновато. Потрогав стену, я обнаружила, что на ощупь она как мокрый мел. Даже очень цепкая кошка не смогла бы вскарабкаться по ней.

Я зажмурилась, желая быть где угодно, только не здесь, и также понимая, что нужно выбираться с этой глухой улочки. И я пошла назад, по своим же следам, пока снова не оказалась в большом переулке. Глядя по сторонам, словно безумная, я вернулась в отель.

За стойкой регистрации сидела та же женщина, которая встретила меня в первый раз.

– Не нашли? – поинтересовалась она.

Я покачала головой.

– Может, скоро сам придет. Если хотите подняться в номер…

– Хотелось бы.

– Правда, в номере пока еще не убирали.

– Пустяки. У меня к вам одна маленькая просьба: когда муж вернется, пожалуйста, не говорите ему, что я в номере. Он немного не в себе, может и убежать, если узнает, что я здесь. Я очень надеюсь, что, когда он поднимется в номер, я сумею его уговорить, чтобы мы сегодня же уехали.

– Кстати, по билетам у меня хорошая новость. На парижский рейс пока еще есть семь свободных мест. Правда, поскольку до вылета осталось всего несколько часов, билеты обойдутся дорого – по пять тысяч двести дирхамов на человека. Однако, если вы все же соберетесь лететь, дайте мне знать не позднее часа дня. D'accord?[110]

– D'accord.

Номер был с кондиционером. И относительно просторный. Правда, с балкона, выходившего на узкий глухой переулок, видна была только стена, находившаяся на расстоянии всего десяти футов[111]. Но что особенно меня огорчило, так это беспорядок в номере. Перекрученные простыни, на подушках пятна крови. Неужели рана на его голове все еще кровоточит? Всюду скомканная бумага. Пепельница, полная окурков (а он ведь бросил курить почти сразу после нашего знакомства). Бутылки с остатками вина. А в ванной – нет, это уж слишком! – грязный унитаз.

Я дернула за цепочку бачка. Сняла трубку телефона в номере и позвонила вниз, попросив, чтобы прислали горничную. Потом вернулась в ванную, высыпала содержимое пепельницы в унитаз и еще раз его смыла. Нашла коробок спичек, зажгла парочку, расхаживая между ванной и комнатой, пыталась заглушить вонь туалета и потных простыней, пропитавшую оба помещения. Опорожнила винные бутылки и принялась собирать и разглаживать валявшуюся тут и там скомканную бумагу. Истерзанные рисунки с изображением одинокого человека на пустом пространстве, под которым, вероятно, подразумевалась пустыня. Незавершенные рисунки. В каждом из них было видно, что Полу никак не удавалось придать законченность лицу мужчины – мужчины столь высокого, что он, казалось, возвышается над дюной. На всех автопортретах лицо представляло собой гротескную гримасу. На одних лицо Пола плавилось, на других было выжжено солнцем до неузнаваемости. Среди этих отвергнутых бредовых набросков я нашла несколько едва начатых писем. Моя любовь… Дорогая Робин… ты вышла замуж за человека, который приносит несчастья… Особенно напугали меня две записки, уже частично сожженные, ибо в обеих на обгоревших клочках бумаги повторялось одно и то же слово:

Кончено.

Одна из этих записок и вовсе лишила меня присутствия духа, потому что слово «кончено» в ней, как мне показалось, было выведено кровью.

В дверь постучала горничная. Я попросила ее минутку подождать в коридоре, а сама тем временем быстро позапихивала в урну всю бумагу, сняла с подушек окровавленные наволочки, собрала в кучу грязные полотенца, чтобы не пугать человека. Снова я подчищала за своим мужем и даже, извиняясь за бардак в номере, сунула 30 дирхамов в руку очень юной жизнерадостной горничной.

– Mon mari est bordélique, – объяснила я ей. Мой муж не очень аккуратный человек.

Хаос в номере горничную, казалось, ничуть не удивил.

– Я и не такое видела, – сказала она.

Она попросила, чтобы я вернулась через полчаса.

– Все снова будет в полном порядке.

Разве что по мановению волшебной палочки.

Все мои мысли сейчас занимало только то страшное слово – кончено – на клочках бумаги, валявшихся меж уродливых автопортретов. Я боялась, что, если не спасти…

Нет, даже не думай об этом. Пол здесь, в Уарзазате. Скоро вернется в гостиницу. Я посмотрела на часы. Начало десятого утра. Если он объявится в течение четырех часов, мы купим билеты на парижский рейс и улетим от всего этого.

Но сначала… Я спустилась в вестибюль. Женщина за стойкой регистрации спросила, может ли она чем-то мне помочь. Она также сказала, что ее зовут Ясмина. У меня вдруг возникла потребность поделиться с кем-нибудь своей бедой – не вдаваясь в пикантные подробности, просто сообщить, что у моего мужа случился нервный срыв, что он исчез из нашего отеля в Эс-Сувейре и я через Интернет выяснила, что он находится здесь.

– Вы можете как-то помочь, чтобы отыскать его или хотя бы задержать его здесь и посадить нас на самолет до Парижа?..

– Наручников у меня нет, – ответила женщина, чуть улыбнувшись. – Но есть человек, который работает здесь по ночам. Зовут его Юсуф, и обычно он спит до одиннадцати утра. Но если вы согласитесь заплатить ему, скажем, триста дирхамов, думаю, он не возмутится, если я позвоню ему сейчас, подниму с постели и отправлю искать вашего мужа по всему Уарзазату. Он знает каждый уголок в городе. И людей всех здесь знает. Если ему не удастся отыскать вашего мужа, значит, он потерялся в песках.

Я отдала ей триста дирхамов, решив, что это невысокая плата за то, чтобы кто-то нашел Пола.

Юная горничная, спустившись вниз, доложила, что в номере убрано и что она зажгла ароматическую свечку с запахом жасмина, чтобы «очистить» воздух. Прямо так и сказала. Я снова поблагодарила ее и Ясмину за добросердечие.

– Если оставите свою грязную одежду в коридоре под дверью, мы выстираем и высушим ее меньше чем за два часа.

Я вдруг почувствовала себя невероятно усталой – короткий ночной сон, адаптация в свирепом зное Сахары, утренняя беготня по жаре в поисках Пола, которые ни к чему не привели… сейчас мне хотелось одного: принять душ и залезть под чистые простыни. Я поднялась в номер, разделась догола, всю одежду скинула за дверь. Потом целых десять минут стояла под душем. Перед тем как забраться в кровать, застеленную свежим бельем, я позвонила вниз и попросила Ясмину разбудить меня в час дня… если только Пол не объявится раньше.

В сон я провалилась мгновенно. Потом – внезапно – зазвонил телефон. Окна были закрыты ставнями, и в сумраке я увидела светящиеся цифры – 13:02 – на маленьком будильнике, что стоял на прикроватной тумбочке. Я была в номере одна. Никаких признаков Пола. Я сняла трубку.

– Вы просили вас разбудить, madame, – услышала я голос Ясмины.

– А мой муж?

– О нем пока никаких известий. Но Юсуф его ищет и регулярно по телефону докладывает о результатах поисков. Увы, никаких следов.

– Я спущусь через несколько минут. Не могли бы вы вызвать для меня такси?

– Но ведь парижский рейс только в пять часов.

– Я не в аэропорт. Мне нужно…

Я взяла горку бумажек, которые вытащила из кармана перед тем, как бросить грязные вещи за дверь, нашла листок с адресом Фанзы, написанным Бен Хассаном. Продиктовала адрес по телефону. Ясмина сказала, что это в пяти минутах езды от гостиницы и что горничная несет мне в номер мою выстиранную одежду.

Четверть часа спустя я уже ехала в такси к комплексу многоквартирных домов, расположенному неподалеку от входа на киностудию «Атлас». Комплекс представлял собой сооружения из железобетона, в которых сочетались элементы стилей модерн и брутализм 1970-х годов. Всего было три отдельных здания, высотой в семь-восемь этажей. Я попросила таксиста высадить меня у корпуса Б. Расплатившись с водителем, я поднялась по бетонной лестнице к квартире № 402. Чтобы успокоиться, сделала глубокий вдох и позвонила в дверь, не ожидая ничего хорошего: подумала, либо дома никого нет, либо меня встретит разгневанная женщина, которая не захочет со мной общаться, скажет, чтобы я убиралась восвояси и никогда здесь не появлялась.

Но после третьего звонка дверь отворилась. На пороге стояла женщина, на удивление высокая и стильная, но дико худая, с лицом, которое некогда было прекрасным, а теперь морщинистым и оплывшим. В одной руке она держала дымящуюся сигарету, в другой – бокал розового вина.

– Итак, – произнесла она прокуренным голосом, – наконец-то ты здесь.

– Вы знаете, кто я такая? – спросила я.

– Разумеется. Ты – другая жена.

Глава 17

– Полагаю, ты немного пьешь, – сказала Фанза.

– Да, немного, – подтвердила я.

– А я пью много.

Она жестом предложила мне сесть на диван с обивкой из коричневого вельвета. Я находилась в скромной однокомнатной квартире. Бетонные стены, выкрашенные в белый цвет. Кресло-качалка из гнутой древесины. Абстрактные полотна с композициями из разбрызганных красок. Старый ковер. Несколько фотографий в рамках, на которых запечатлена Самира на разных этапах взросления. Кондиционер, неплохо охлаждавший воздух, но работавший с тихим жужжанием. Парочка ламп, которые, как и все остальное убранство, казались устаревшими лет на двадцать. Балкон с видом на наступающую пустыню.

Заметив, что я разглядываю комнату, где всюду стояли пустые бокалы из-под вина, подносы с грязной посудой и вообще царил беспорядок, Фанза кашлянула, как заядлая курильщица, и сказала:

– Я тебя сюда не приглашала и за бардак извиняться не собираюсь. В свое оправдание могу лишь сказать, что в апреле у меня изменились личные обстоятельства и мне в срочном порядке пришлось искать другую квартиру. Порой жизнь – это цепь разочарований. Особенно в том, что касается мужчин, ты не согласна?

И она снова закашлялась.

– С вами все хорошо? – спросила я.

– Нет, конечно.

Худая, как палка, она была одета в черные холщовые штаны и черную холщовую рубашку; ее тонкие запястья обвивали штук девять золотых и медных браслетов. Седина еще не тронула ее длинные прямые иссиня-черные волосы. Но кожа была загрубевшая, и на зубах виднелся коричневый налет от табака.

Она исчезла на кухне и через минуту вернулась с охлажденной бутылкой розового вина и вторым бокалом.

– Марокканское, но хорошее.

– Как и почти все вина, что я здесь пила.

– Значит, Малыш Пол взял в жены молодую женщину, – произнесла она, снова закурив.

– Не такая уж я молодая.

– Лет на двадцать моложе меня… по моим меркам, девчонка. Но важно не это, а то, что ты – его жена.

– Как и вы.

– Вообще-то наш брак продлился всего минут десять, наверно… а потом был аннулирован.

– Аннулирован? В самом деле?

– Ты удивлена?

– Мне сказали, что вы до сих пор его жена.

– Тот, кто это сказал – и я догадываюсь кто, – просто хотел задурить тебе голову. Я определенно бывшая жена Пола.

Фаиза плеснула в бокал вина и протянула его мне. Я подняла бокал, но она в ответ сдержанно кивнула, заявив:

– Не будем притворяться подругами. И потом, через сорок минут мне урок давать – разговорный английский. Конечно, общение с тобой на разговорном английском помогло бы мне в профессиональном плане, но твое присутствие не вызывает у меня особого восторга.

Я извинилась за то, что явилась к ней без предупреждения и приглашения.

– Но я очень волнуюсь за Пола.

– Угораздило же тебя связаться с этим козлом. Да, да, он самый настоящий козел. Козел, которому следовало бы ногу себе прострелить из «Калашникова», перезарядить и еще раз разрядить в себя всю обойму.

Фаизу снова стал душить кашель. Когда приступ прошел, она вином смочила горло и сказала:

– Мне всегда говорили, что курение до добра не доведет. Но без сигарет моя жизнь была бы еще более невыносимой. Хотя ты, наверно, вообще никогда не курила. Наверно, ты из тех американок, кто посещает спортзал шесть дней в неделю.

– Я знаю, что Пол к вам приходил, – произнесла я, не поддаваясь на провокацию.

– Пол приходил ко мне с просьбой. Умолял, чтобы я помогла ему наладить отношения с дочерью. Естественно, я отказалась.

Я глотнула вина, тщательно подбирая слова:

– Я понимаю, почему вы прогнали его. Ведь он долгие годы не вспоминал ни о вас, ни о вашей дочери. Прошу вас, поймите меня правильно: до вчерашнего дня я даже не подозревала о вашем с Самирой существовании. Однако Пол сейчас находится в состоянии тяжелейшего психического расстройства, и он пропал.

– Дай бог, чтобы на этот раз уж навсегда. Я не осуждаю людей, склонных к саморазрушению. Это личный выбор. Вот я, например, выкуриваю по сорок сигарет в день. Только я приношу вред одной себе. А Пол, разрушая себя, губит всех на своем пути. Вчера вечером, выставляя его за дверь, я сказала ему, что он окажет всем огромную услугу, если покончит с собой.

Пауза.

– Ваша ненависть не знает границ, – наконец промолвила я.

– А ты, можно подумать, мать Тереза.

– Да, я, скорей всего, разведусь с Полом, когда мы вернемся в Штаты. Но прежде я должна увезти его домой. Подальше от Бен Хассана.

– Этот жирный боров… он может стать для тебя и лучшим другом, и самым страшным кошмаром.

– Вы по-прежнему поддерживаете с ним связь?

– Учитывая, что он, возможно, убил моего отца и двух моих братьев? Что ж, я его не осуждаю.

– Так их больше нет?

– Да, они все теперь в земле. Надеюсь, ответ ты получила. Стоял ли за этим Бен Хассан? Большой вопрос. – Фанза плеснула еще вина в наши бокалы и продолжила: – Если их убил Бен Хассан, я не стала бы его осуждать. После того как он помог Полу избежать вынужденного брака – кажется, так у вас говорят? – они искалечили ему руки, поставили крест на его карьере художника. В наказание полиция и суд взяли с них только небольшой денежный штраф. А Бен Хассан с тех пор не мог держать в руке кисть. Отец поступил как самый настоящий головорез, и я до того была возмущена его поведением, что сразу же порвала всякие отношения и с ним, и с братьями. Эти вообще были тупыми марионетками, делали все, что говорил отец. Например, переломали пальцы человеку, который провинился лишь в том, что оказал помощь своему другу.

– А вас саму чувство вины не мучило? Если верить рассказу Бен Хассана, который он поведал мне вчера вечером, вы, явившись к Полу, пригрозили, что вас убьют, если он на вас не женится…

Фаиза затушила окурок в пепельнице:

– Ты вообще представляешь, что значит быть женщиной на Востоке? Родные и слышать ничего не желали, как только выяснилось, что я беременна. Умышленно ли я забеременела? Скажем так: мы были неосторожны. Нет, я не предохранялась. И надеялась, что Пол женится на мне и увезет меня из Марокко в Штаты. Так что с моей стороны это был исключительно корыстный расчет. Но в ту пору мы с Полом любили друг друга… по крайней мере, какое-то время. Я даже сказала ему: «Женись на мне, сделай мне грин-карту, и, как только мы приедем в Штаты, я пойду своим путем». Пол колебался, и я совершила роковую ошибку, сообщив о беременности отцу. С того момента мы были обречены. Папа просто не способен был действовать тонко и умно. Всегда пускал в ход тяжелую артиллерию. Он любой ценой должен был добиться своего и наказывал всякого, кто пытался ему помешать. Что и произошло с беднягой Бен Хассаном.

– И в конечном счете он убил ваших братьев и отца?

– Как я уже говорила, до сих пор ничего не известно. Мой отец погиб в автомобильной катастрофе, где-то между Касабланкой и Марракешем. В машине он был один. Согласно отчету полиции, у его «мерседеса» отказали тормоза. Им не удалось установить, копался в них кто-то или нет, но бытовало мнение, что кто-то ослабил тормозные колодки, и поэтому, когда перед отцом выскочил мотоцикл и он нажал на тормоза, результатом стала авария. Он потерял управление машиной. «Мерседес» трижды перевернулся и затем загорелся. Все детали так сильно обгорели, что невозможно было установить, подстроена авария или нет. Мотоциклиста, разумеется, не нашли. Но сам факт, что автокатастрофа произошла ночью на пустой дороге… в общем, и я, и многие другие считали, что это было тщательно спланированное преступление. Настолько тщательно спланированное, что у полиции даже не нашлось оснований, чтобы возбудить дело.

Потом лет семь спустя погиб мой брат Абдулла – якобы повесился в своем доме на Коста-дель-Соль. Абдулла неплохо преуспел в торговле ковровыми покрытиями и линолеумом. Довольно поздно – ему было за сорок – он женился на очень красивой, но очень глупой женщине, растил двух дочерей, в которых души не чаял, возился с ними, когда бывал дома, что случалось не часто. Часть своего бизнеса он перенес в Испанию, где купил petit bourgeois домик на берегу моря – никакого вкуса у человека – и не выказывал никаких признаков того, что у него депрессия или что он психически неустойчив. Труп обнаружила его любовница, девушка из местного бара. Какое-то время она считалась главной подозреваемой. Но дело в том, что Абдулла с годами сильно растолстел, стал почти таким же, как Бен Хассан. Так что едва ли она сумела бы повесить его. Подозрение вызвало то, что в тот вечер он принял большую дозу снотворного – целых три таблетки. Девушку и ее парня многие месяцы подозревали в сговоре с целью убийства. Но я всегда была убеждена, что за всем этим стоит Бен Хассан.

– Почему вы не уведомили полицию о своих подозрениях?

– И что бы я им сказала? Что пятнадцать лет назад мой отец велел двум своим сыновьям совершить жестокий акт насилия над человеком, который за минувшие годы хитростью и коварством завоевал репутацию Главного Решальщика в Касабланке и Рабате и имеет большие связи во многих эшелонах власти? Никто в госадминистрации и финансовых кругах никогда не решится назвать своим другом такого негодяя, как Бен Хассан. И он это знает. Но не переживает. Главное, у него есть «связи». Грязные, позорные связи, но они обеспечивают ему и какому-нибудь молодому парню, с которым он спит в тот или иной момент, относительный уровень скромного комфорта. Да, я злобствую, как старая карга. Разболталась что-то. Просто вчера вечером, когда я вышвырнула отсюда нашего мужа, мне никак не удавалось заснуть. А сегодня утром у меня два занятия. Пришлось принять «декседрин»[112], чтобы взбодриться. Вторую таблетку выпила пятнадцать минут назад, как раз перед твоим приходом. Вино в сочетании с ее возбуждающими свойствами творит чудеса. Своего рода эффект инь-ян получается.

Молчание. Я поставила свой бокал, неожиданно ощутив гул в голове от алкоголя и послеполуденного зноя пустыни, который с трудом развеивал свистящий чахоточный кондиционер.

– Вы не рассказали про своего второго брата, – наконец промолвила я.

– Про Дрисса? Он был еще глупее, чем Абдулла. Так и не женился. И успехов больших не добился. Работал у брата в Касабланке, вел учет товара. После «самоубийства» Абдуллы – я знаю, как это было на самом деле, – человек, купивший компанию, уволил Дрисса. Поскольку семья наша в деньгах не купалась, а то немногое, что Дрисс унаследовал, он тратил на рулетку и проституток, кончил он тем, что стал водителем лимузина в компании, занимавшейся перевозкой людей из аэропорта в один из пятизвездочных отелей Касабланки. Каждое лето на неделю он ездил в Агадир – наш паршивый курорт, где организуют отдых с полным комплексом услуг. Однажды вечером пошел искупаться, отплыл от берега, может, метров на пятьдесят. Его переехал быстроходный катер. Надвое раскроил ему череп. Ну а поскольку катер был быстроходный, он быстро и умчался. Неизвестно, кто им управлял, никто не видел его регистрационных номеров. Дело в том, что Дрисс любил плавать вечерами, а это была его пятая ночь в Агадире. Поэтому я абсолютно уверена, что кто-то следил за ним, изучал его привычки.

Фанза пожала плечами. Снова глотнула вина. Снова закурила.

– Мне не нравится, что ты молчишь, – наконец произнесла она. – Как будто осуждаешь, черт возьми.

– Ваш английский достоин восхищения.

– Как и твоя ирония.

– Я не иронизирую. Просто пытаюсь осмыслить то, что вы рассказали.

– А что тут осмысливать? Я никогда в лоб не спрашивала Бен Хассана, не по его ли милости погибли все мои родные. Потому что он проявил себя очень хорошим другом по отношению ко мне и к моей дочери. Десять лет назад, когда Самира оттолкнула меня – после того, как я переехала сюда; впрочем, у нас и без того было много разногласий, – он в Касабланке по-отечески опекал ее и также способствовал тому, чтобы мы с ней в конце концов помирились, за что я всегда буду ему благодарна. Как тебе известно, она забеременела от одного французского бизнесмена. Так вот Бен Хассан заключил с ним сделку от имени Самиры, по условиям которой француз был волен возвратиться к своей семье, жене и ребенку, но обязался выплачивать Самире по триста евро в месяц…

– Бен Хассан упоминал другую сумму – пятьсот евро.

– Может, он платит Бен Хассану пятьсот, а тот дает ей триста. И что с того?

– Но это значит, что Бен Хассан прикарманивает в год две тысячи четыреста евро.

– Ну да, Малыш Пол говорил мне, что ты бухгалтер. Разумная, грамотная женщина. Интересно, чем ты думала, связывая свою судьбу с человеком, который приносит одни несчастья?

Я открыто встретила ее взгляд:

– Я думала о сексе – и это было истинное наслаждение. Я думала о том, как это сексуально быть женой настоящего художника, причем наделенного подлинным талантом. Я думала о том, как это чудесно, что отцом нашего ребенка будет творческая личность.

Произнося эти слова, я чувствовала, что у меня туманится сознание, что мою смелость поглощает усталость. Может, это вино на меня так действовало, или безграничное отчаяние сидевшей напротив меня ожесточенной женщины, или мое наивное желание достичь взаимопонимания с той, которая некогда мечтала о семейной идиллии с Полом, как и я, и которую он тоже предал.

Я сделала глубокий вдох, чтобы обрести ясность мысли, и продолжила:

– Я думала, что с Полом в мою жизнь войдут романтика приключений, культура и свобода. Свобода от всех капканов американской современности. Но Полу нужны были все эти капканы – красивый уютный дом, членство в спортивно-оздоровительном клубе, возможность проводить лето в Мэне, вкусная еда, изысканное вино, – пусть сам он при этом критиковал нашу материалистичную культуру. И он знал, что все это я преподнесу ему на блюдечке, потому что мне свойственно то, чего он напрочь лишен: чувство ответственности. И искренняя вера в нас. В нашу жизнь, в наше совместное будущее. Конечно, я глубоко заблуждалась, полагая, что смогу его изменить. Так что да, вы правы. Я связала свою судьбу с человеком, который приносит одни несчастья. Виновна по всем статьям. Тем не менее, несмотря на все это, на все то, что он сделал, я не хочу, чтобы Пол пострадал.

Молчание. Фанза снова закурила – должно быть, уже пятую сигарету.

– Ждешь, что я похвалю тебя за прямоту, за откровенность?

– Я просто хочу знать две вещи.

– Валяй.

– Вам известно, что Бен Хассан убедил Пола взять заем на покупку квартиры для вашей дочери?

– Какой еще заем?

– Бен Хассан сказал мне, что Филипп дал Самире один миллион дирхамов на покупку квартиры в Касабланке.

– Глупости. И то хорошо, что французик согласился выплачивать ей пособие на ребенка. Но миллион дирхамов? Полный бред. Самира живет в квартире площадью пятьдесят метров, которую она снимает за две тысячи дирхамов в месяц – относительно дешево для района Готье в Касабланке. Знаешь, она ведь преподает литературу в университете. Ее специализация – меланхолия в романтизме. Докторскую она защищала во Франции, в Экс-ан-Провансе. Ее диссертацию даже опубликовали. Да, я очень горжусь дочерью. И мне нравится быть бабушкой ее чудесного сына. Но чтобы французик дал ей на квартиру миллион дирхамов…

Я чувствовала, как тиски стресса сдавливают меня все сильнее, ибо я начинала понимать, что за игру затеял Бен Хассан.

– По словам Бен Хассана, – произнесла я, – когда Пол связался с ним, умоляя, чтобы он помог ему восстановить отношения с Самирой, он сказал, что самый быстрый способ войти в ее жизнь – дать ей миллион дирхамов на покупку квартиры.

– И Пол согласился?

– Боюсь, что так. Бен Хассан показал мне подписанный Полом договор займа. За один миллион дирхамов он должен выплатить миллион шестьсот.

– Впервые слышу. Если б он дал эти деньги Самире или купил бы ей квартиру… мы с Самирой теперь относительно близки… она бы мне сообщила. За миллион дирхамов она могла бы купить квартиру площадью сто метров в районе Готье. Она была бы на седьмом небе от счастья. То есть… получается, ваш муж позволил себя обдурить.

Я снова взяла бокал с вином, который недавно отставила. Надолго приникла к нему, пытаясь усвоить услышанное.

– В общем, Пол пропал… – проронила я.

– Ну, здесь уж, кроме себя, тебе винить некого. Я слышала про то, что он тайком сделал вазэктомию.

– Пол рассказал?

– Нет. Бен Хассан.

– Вот сволочь. Полагаю, вчера вечером или сегодня утром он позвонил вам и предупредил, что я на пути в Уарзазат.

– Позвонил. А тебе, я уверена, пообещал, что не станет мне звонить. А еще я уверена, ты теперь сожалеешь, что сообщила ему про то, как Пол тебя предал. Не перестаю удивляться. Как такая умная женщина…

– Да, я была наивна. Наивна, потому что была полна надежд. Не очень удачное сочетание. Теперь мне известно, что Бен Хассан обманул Пола. Ссудил ему деньги якобы для того, чтобы передать их вашей дочери, но не передал. Разве это называется не «присвоение чужого имущества»?

– Это все домыслы. Ты читала договор займа? А Пол? Сомневаюсь. Знаешь, что я думаю – теперь, когда выяснилось, что Бен Хассан затеял очередную новую игру? Все это, конечно, предположения, но готова поспорить, что после того, как Самира родила моего внука, Бен Хассан связался с Полом, сообщив, что тот стал дедушкой и что Самира отчаянно нуждается в его помощи. Возможно, приплел и то, что Самира вычеркнула его из своей жизни как ужасного человека и несуществующего отца, потому что Пол не ответил ни на одно из ее писем, которые она писала ему все эти годы. Однако, если Пол найдет для нее деньги на покупку квартиры, Самира его простит и позволит играть роль дедушки в жизни его внука. Таким образом Пол также искупит свою вину перед Бен Хассаном за то, что некогда навлек на него большие неприятности. Конечно, Бен Хассан – это Бен Хассан, и, возможно, отправляя Полу письмо по электронке, он просто зондировал почву, хотел посмотреть, удастся ли ему по прошествии стольких лет сыграть на чувстве вины Пола. Зная своего толстого «друга», я уверена, он полагал, что счет не будет закрыт, пока он не найдет способ прищучить Пола. Только Бен Хассан не мог знать – пока ты его вчера не просветила, – что его сообщение пришло сразу же после того, как Пол пообещал тебе ребенка, а потом подверг себя стерилизации, что, как догадывался Пол, положит конец вашему браку, едва правда откроется. И Пол, получив письмо Бен Хассана, решил, что у него появился шанс исправить свои ошибки и воссоединиться со своим единственным ребенком. Наверно, поэтому два дня назад Пол пришел к Самире домой, ожидая, что она примет его с распростертыми объятиями, как человека, который наконец-то восстановил свое доброе имя в ее глазах. А она его прогнала. И тогда он кинулся к Бен Хассану, а тот утешил его и вбил ему в голову, что, может быть, если он отправится на юг, в Уарзазат, я помогу ему найти дорогу к сердцу Самиры.

– Бен Хассан сделал все это, чтобы сломать его. Он расправился с вашим отцом, с братьями. Теперь добрался до Пола. Пол – последний из четверки, которая загубила его карьеру. И он отомстил за себя.

– Но при этом он остается человеком, который страдает от ожирения, он влачит унылое существование. Он лишился возможности воплотить в жизнь свою сокровенную мечту – стать великим художником. Местью разве это исправишь?

Я допила вино. Фаиза глянула на часы.

– У меня больше нет желания беседовать, – заявила она. – И вообще, скоро у меня занятие. Его мне тоже не хочется проводить, но это моя работа. А моя работа, пусть незначительная и ничтожная, придает какой-никакой смысл моему существованию. Поэтому я прошу тебя уйти.

– У меня последний вопрос…

– Какой?

– У вас сложилось впечатление, что Пол подумывает о самоубийстве?

– Или последует моему совету и покончит с собой? Дело было так… Я сказала ему, что он разрушил мою жизнь, что он разрушил жизнь дочери, что он разрушил жизнь Бен Хассана. Потом я сказала, что мне известно про то, как он обманом заставил тебя поверить, будто хочет, чтобы ты родила ему ребенка. Тут у него вообще голову снесло.

– И что он сказал?

– «Я все испортил». Потом я велела ему уйти. Он расплакался, умолял простить его. А я сказала, что вышвыриваю его, как он когда-то вышвырнул меня из своей жизни.

– Значит, вы тоже ему отомстили. Это что-нибудь изменило?

Фаиза закурила очередную сигарету.

– Ничего не изменило. Совсем ничего.

Она прошла к выходу и распахнула дверь.

– Уходи.

– Мне жаль, что вы так озлобленны.

– А ты нет?

Я ушла.

Послеполуденный зной стал еще более пугающе нестерпимым. Я во все глаза высматривала такси. Мой мозг вращался, как барабаны игрового автомата, и не находил решений. Точно я знала одно: мне необходимо срочно отыскать Пола и хотя бы успокоить его страхи, сообщив, что он ничего не должен Бен Хассану.

Остался ли у Пола его экземпляр договора о займе? Можно ли найти в Касабланке адвоката, который расторг бы соглашение и привлек Бен Хассана к суду за мошенничество, а также убедил власти наказать его за незаконное присвоение чужих денег?

Что за бред?! Если у Бен Хассана, как сказала Фанза, есть связи на самом верху, в лучшем случае можно было надеяться лишь на то, что он оставит нас в покое, когда я увезу Пола домой.

Проехавшее мимо такси затормозило чуть поодаль, когда водитель заметил мои неистовые взмахи. Через пять минут я уже снова была в отеле. Пока мы ехали, я внимательно смотрела по сторонам в надежде увидеть Пола. Когда я вошла, Ясмина вытаращила глаза:

– Почему вы не с месье Полом?

– С Полом?! Вы нашли его?

– Он вернулся в отель.

– Что?!

– Он вернулся. Может, минуты три-четыре назад. Просил передать вам вот это.

Она вручила мне конверт, на котором характерным почерком Пола была выведена буква «Р».

– Вы не могли не увидеть его, когда подъехали на такси.

– Будь он у гостиницы, я бы его увидела.

– Но он вышел буквально минуту назад. Может, и того меньше. Отправился на автовокзал. Чемодана при нем не было, но он сказал, что едет на юг. Вы не могли разминуться.

– Да вот разминулись. – Я была на грани отчаяния. – Он пешком пошел?

Ясмина кивнула.

Я развернулась. Такси, что довезло меня до гостиницы, уже уехало.

– Как туда добраться? – вскричала я.

– Тут пешком пять минут ходу. Выйдите на главную улицу, поверните налево и идите прямо, пока не увидите вокзал. Он напротив автозаправки Q8[113]. Только поспешите – автобус, на который он собрался сесть, думаю, отойдет очень скоро.

С конвертом в руке я помчалась по лабиринту улочек, выскочила на авеню Мухаммеда V и понеслась по ней, не замечая испепеляющей жары и горячего асфальта, обжигавшего мои ступни через подошвы сандалий. Я была уверена, что вот-вот увижу впереди рослую фигуру Пола, его длинные седые волосы, колыхающиеся в такт его пружинящей походке. Так быстро я сроду не бегала. Неожиданно глаза застлал туман, и сквозь пелену я увидела впереди вокзал и стоявший там автобус. Я мчалась, рассекая раскаленный воздух, до того плотный, до того вязкий. Меня мотало из стороны в сторону. О боже, нет… вон он садится в автобус.

– Стой, подожди! – закричала я.

Нет, не может быть. Дверь закрылась, автобус тронулся с места. Я видела, что люди в находившихся рядом кафе, услышав мои крики, стали махать водителю, требуя, чтобы тот остановился. Но автобус уже выехал с вокзала и катил по центральной магистрали Уарзазата. До вокзала я добежала через полминуты после отхода автобуса. Ноги подо мной подкосились, и я рухнула на землю. На мгновение отключилась. Ко мне подскочили какие-то люди. Двое мужчин помогли мне дойти до столика ближайшего кафе. Один из них ринулся внутрь, второй нагнул мою голову так, чтобы я держала ее между коленями. Первый мужчина вернулся к столику с мокрой салфеткой, которой он обмотал мою шею, потом помог мне выпрямиться. Мое лицо мгновенно покрылось испариной. Мне дали бутылку холодной воды, я осушила ее в считаные секунды.

Эти двое все спрашивали, как мое самочувствие, нужна ли мне помощь, почему я бежала как угорелая.

Конверт все еще был у меня в левой руке. Я попросила еще воды и вскрыла письмо. Мне с трудом удавалось сосредоточить взгляд, но я все же сумела прочитать строчки, наспех написанные Полом:

Я выдохся, исчерпал себя. Дошел до последней черты. Не ищи меня. Дай мне сделать то, что я должен сделать.

Я очень виноват перед тобой. И не заслуживаю прощения.

Поэтому я исчезаю. Навсегда.

Ты – любовь всей моей жизни. Я понял это только теперь.

Прощай.

П.

Подняв голову от письма, я посмотрела на лица людей, сгрудившихся вокруг меня. Было видно, что они крайне обеспокоены моим душевным и физическим состоянием.

– Куда отправился тот автобус? – спросила я.

– В Тату.

– Что такое Тата?

– Город к югу отсюда в шести часах езды.

Закрыв глаза, я мгновенно приняла решение.

– Когда следующий автобус в Тату?

Глава 18

Один из мужчин, пришедших мне на помощь, оказался таксистом. Он настоял на том, чтобы отвезти меня в отель, и денег не взял. Ясмина, увидев, как я подхожу к двери гостиницы, кинулась ко мне и завела в вестибюль. Дала выпить воды. Одной из горничных велела принести мокрое полотенце, которое она положила мне на шею, затем сказала, что мне нужно подняться в номер и лечь, а она тем временем проверит, есть ли еще билеты на парижский рейс, поскольку на самолет я успевала.

– Он уехал в Тату, – сообщила я. – Следующий автобус отходит туда через полтора часа. Я еду на нем.

– Но до Таты ехать шесть часов. И вообще это у черта на рогах.

– Он грозился покончить с собой, – объяснила я, размахивая письмом. – Если к вечеру я доберусь туда, есть шанс успеть до того…

– Madame, я сейчас же позвоню gendarmes, автобус остановят и вашего мужа заключат под стражу.

В словах Ясмины было рациональное зерно. Но я руководствовалась совершенно иной логикой. Я была убеждена, что, если Пол попадет в руки властей, Бен Хассана тотчас же оповестят. А принимая во внимание то, что он все еще жаждет мести, одному богу известно, какие ужасы он уготовит для Пола. Два дня в марокканской тюрьме сломают его. Нет. Достаточно будет и двух часов, чтобы Пол утратил остатки разума. Особенно если учесть умение Бен Хассана использовать свои жуткие связи. Я еще живо помнила, какая участь постигла отца и братьев Фаизы, и мне не составляло труда представить, как Пол, находясь под стражей для обеспечения безопасности, «кончает жизнь самоубийством». А официальные лица (наряду со всеми остальными, от Бен Хассана до Самиры с Фаизой и этой добрейшей женщины за стойкой регистрации) охотно подтвердят, что Пол пребывал в психически неуравновешенном состоянии и в итоге просто взял и повесился в психушке. За 5000 дирхамов Бен Хассан с легкостью подстроит его «самоубийство».

– Я поеду этим автобусом, – сказала я Ясмине. – Потому что только я, я одна сумею уберечь его от беды.

– Прошу вас…

– Это не обсуждается!

Мой резкий возглас заставил Ясмину отшатнуться.

– Простите, – прошептала я.

Она ласково взяла меня за плечо:

– Заклинаю, идите в свой номер, примите душ, прилягте, позвольте мне позвонить gendarmes.

– Решение принято. И предупреждаю: если по прибытии в Тату я выясню, что полиция сняла его с автобуса…

– Даю вам слово. Я никуда не стану звонить. Однако у вас есть еще немного времени, поэтому, умоляю, поднимитесь в номер, примите душ и выпейте еще как минимум литр воды. У вас может начаться обезвоживание.

Я последовала ее совету, попросив вызвать мне такси меньше чем через час.

После душа я снова оделась, стараясь изгнать из головы противоречивые мысли о том, насколько мудро я поступаю, отправляясь за Полом в Тату. У меня нет выбора, твердила я себе. Это я сказала Полу, что он недостоин жить. Пусть он предал меня, но это я, поддавшись ярости, спровоцировала весь этот кошмар. И вот теперь он, похоже, всерьез вознамерился покончить с собой. Да, я в панике, я в смятении, но единственный способ положить этому конец – добраться до него прежде, чем он совершит роковой шаг.

Спустившись вниз, я предложила Ясмине денег за то, что она позволила мне задержаться в номере еще на несколько часов. Она не взяла.

– Вы очень добры ко мне, – сказала я.

– Жаль, что я не могу убедить вас остаться.

– Я должна все уладить.

Ответом мне был взгляд, который говорил: ничего вы не должны… и сами это понимаете. Потом она вручила мне визитку отеля с номером своего мобильного телефона, записанного на обратной стороне:

– Если понадобится моя помощь, вы знаете, где меня искать.

Спустя полчаса я сидела в автобусе, следовавшем на юг. Это был реликт 1980-х – облезлый, с протершимися сиденьями и закоптелыми окнами. Ни кондиционера, ни вентиляции.

К счастью, в Уарзазате нас село всего десять человек, и в моем распоряжении всю дорогу было целых два места. Вместе со мной ехали четыре пожилые женщины, полностью укутанные в паранджи, трое мужчин столь же преклонных лет, молодая мать с двумя детьми и застенчивая девочка-подросток. Она несколько раз посмотрела на меня, очевидно недоумевая, как я оказалась в этом автобусе. Я улыбнулась ей, а потом погрузилась в свои мысли. Местность, по которой мы проезжали, частично представляла собой оазисы – деревья, пашни, – частично обступавшие их пески. Порой пейзаж за окнами менялся: силуэты суровых гор на горизонте; густонаселенная деревня с суком, где на склоне дня все еще шла бойкая торговля; палатки бедуинов, раскинувшиеся вдоль дороги. Меня не покидало ощущение, что с каждым километром мы все глубже продвигаемся в пустоту. Разве вчера я не прочитала в Интернете, что в переводе с берберского языка Уарзазат означает «без шума, без суеты»? Глядя на меркнущий ландшафт – на пески, приобретающие медный оттенок в лучах заходящего солнца, – я начинала понимать, почему в сравнении с остальными марокканскими городами, где вечно царили гвалт и столпотворение, Уарзазат слыл вратами не только пустыни, но и беспредельной тишины, в которую я дерзнула ступить. Когда смотришь на Сахару, непрерывно расширяющую свои границы, становится ясно, почему создается впечатление, что она подобна необитаемой планете, изолированной от кутерьмы и хаоса внешних миров. Хотя, наверно, это тоже иллюзия. Посмотришь на море голых песков, по которым бредут двое бедуинов-родителей со своими детьми, и изумляешься извечной простоте мироздания. Реальность куда сложнее: необходимость найти воду, найти деньги на еду и прочие насущные нужды. Ежедневная борьба за выживание в суровой беспощадной Вселенной.

Без шума… без суеты.

Жизнь – это шум, суета. Можно убежать на край света, и шум, суета все равно настигнут нас. Потому что демоны, живущие в нас, никуда не исчезают – даже в тишине Сахары.

Автобус сделал остановку в крохотном селении у небольшой речки. Я купила стакан мятного чая у мужчины с хмурым лицом. Неподалеку я увидела сарай, в котором находился туалет – деревянная коробка с импровизированным сиденьем, сооруженная над ямой в земле. Вонь там стояла одуряющая. Я выскочила из туалета, задыхаясь, хватая ртом воздух. Но даже на закате жара была удушающая.

Я снова села в автобус. Попыталась задремать. Но тряска и тревога не давали заснуть. Тата – городок небольшой, рассудила я. В лучшем случае всего несколько отелей. Буду заходить во все гостиницы, пока не найду Пола. Утешу его, успокою. Потом позвоню Ясмине в Уарзазат, попрошу, чтоб она забронировала для нас билеты на следующий рейс до Парижа. Завтра к полудню мы вернемся в ее гостиницу. Я…

Строила планы, как обычно. В надежде воззвать к здравомыслию человека, который не способен мыслить здраво. Фанза – при всей ее озлобленности и мстительности – одно подметила точно: Пол превращал в хаос жизнь всех вокруг себя. Но существовало отличие между Полом, с которым я познакомилась три года назад – который делал вид, будто не замечает той неразберихи, что он сеет вокруг, – и тем человеком, что оставил мне, по всем признакам, суицидальную записку. Ему больше не удавалось убежать от себя. Но он мог исчезнуть в Сахаре.

Автобус ехал и ехал, часы текли медленно. Солнце скрылось, и жар чуть-чуть спал, но мое путешествие от этого не стало более приятным. На какое-то время я все-таки задремала. Проснулась неожиданно, когда автобус с визгом остановился, а водитель, сигналя, закричал:

– Тата!

Мы находились на парковке у городской стены. Я спала, привалившись к рюкзаку. Только я сошла с автобуса, ко мне подскочили двое парней – обоим чуть за двадцать, оба пытались, без особого успеха, отращивать бороды, оба в бейсболках, оба ощупывали меня взглядами.

– Привет, красавица, – по-французски обратился ко мне один из них.

– Нужна помощь провожатого? – спросил второй.

Я показала им страничку паспорта с фотографией Пола:

– Я ищу этого человека – своего мужа.

– Я знаю, где он, – сказал первый парень.

– Знаешь? – уточнила я. – Честно?

– Пойдем с нами, мы покажем… – предложил второй, но тут вмешался водитель автобуса.

Он начал кричать на парней по-арабски, несколько раз повторив «imshi». Те, ничуть не смутившись, стали пререкаться с ним, пока водителя не поддержал еще один мужчина, лет пятидесяти восьми, в темном костюме. Юнцы явно получали удовольствие от перепалки. Тот, что постарше – развязный, самонадеянный, – все скользил взглядом по моей фигуре и, на повышенных тонах препираясь с двумя моими защитниками, одновременно отпускал наглые реплики в мою сторону («Не хочешь пойти со мной на свидание?» «Обожаю американок». «Зачем тебе твой муж? Тебе нужен кто-нибудь помоложе».). В конце концов мужчина в костюме, с сигаретой в зубах, роняя пепел на пиджак, пригрозил полицией, и парни ретировались.

Месье Самонадеянный напоследок подмигнул мне и сказал:

– Может, как-нибудь в другой раз.

Едва они удалились, мужчина в костюме вручил мне визитку и объяснил по-французски, что он работает в небольшом отеле в черте города и может предложить мне очень чистый хороший номер за триста дирхамов… обычно его сдают за пятьсот. Если я голодна, он уговорит повара задержаться и приготовить для меня ужин. Я вытащила паспорт Пола и показала ему фотографию, спрашивая, знает ли он, где я могу найти своего мужа.

– Когда он прибыл?

– На предыдущем автобусе.

– Исключено.

– Почему? Я сама видела, как он в него садился.

– Я встречал тот автобус – я встречаю все прибывающие автобусы. Среди пассажиров был только один европеец – немец лет семидесяти, путешествующий в одиночку.

– Может, он сошел, когда вы отвернулись?

– Madame, клянусь, никто из пассажиров, приезжающих в Тату, не может ускользнуть от моего внимания. Хотите, проверьте в других отелях.

У меня вдруг снова возникло ощущение, что я стремительно лечу вниз.

– Я дам вам пятьдесят дирхамов, если вы проведете меня по всем отелям.

– Но, уверяю вас…

– Сто дирхамов.

Мужчина пожал плечами и кивком предложил следовать за ним.

Мы прошли через арку, что вела в центр Таты. Город представлял собой лабиринт. Темные кривые улицы. Почти неосвещенные. Мы остановились у захудалой гостиницы, снаружи выглядевшей как настоящая ночлежка. Из-за стойки регистрации вышел мужчина жалкого вида – глаза запавшие, взгляд затравленный. Он поприветствовал моего провожатого. Они обнялись, перекинулись парой фраз. Меня попросили показать паспорт Пола. Портье покачал головой, махнув рукой куда-то в темноту ночи. Я настояла, чтобы он еще раз внимательно посмотрел на фото. А вдруг все-таки видел? Портье снова покачал головой.

За десять минут мы обошли три отеля. Осталась только гостиница, в которой я намеревалась переночевать. В каждом из трех отелей процедура была одна и та же: я показывала страничку паспорта с фотографией Пола и спрашивала, не остановился ли там этот человек, портье в ответ качал головой.

Когда мы уходили из последнего отеля, я спросила у своего провожатого, как его зовут.

– Нагиб, madame.

– В котором часу отходит первый автобус на Уарзазат?

– В пять утра.

– Значит, во сколько я должна покинуть отель?

– В четыре сорок пять будет нормально. Тут идти всего десять минут, да еще под горку.

– Под горку, под горку, – пропел откуда-то сбоку чей-то голос – глумливо, насмешливо.

Из темноты выступили те двое молодых наглецов, что пристали ко мне, когда я сошла с автобуса. Они закурили. Тот, что заигрывал со мной, даже приподнял бейсболку, с издевкой приветствуя нас. Нагиб рявкнул на парней – бросил что-то сердитое в их сторону, – и тогда месье Самонадеянный сказал мне по-французски:

– Мы не хотели вас оскорбить, madame.

И они снова растворились в темноте.

– Вы их знаете? – спросила я.

– К сожалению. Они из Марракеша. Работают в бригаде, что ремонтирует дорогу здесь неподалеку. Две недели как приехали и ведут себя, словно боссы из большого города. Дураки, но безобидные. Ну что, теперь в мой отель?

Мы начали подниматься по узкой дорожке, что вела на холм, похожий на вавилонский. Тропинка круто забирала вверх, но ночь выдалась лунная, так что нам не приходилось спотыкаться в темноте. К тому времени, когда мы взобрались на вершину, я уже пыхтела как паровоз, в горле пересохло. Непростой оказался подъем. Какая-то женщина в хиджабе настояла, чтобы я села, и дала мне бутылку воды. Нагиб взял мой паспорт и триста дирхамов, сказав, что он сам заполнит все необходимые регистрационные бланки. Женщина предложила мне отведать кускус из барашка, и я охотно согласилась, поскольку почти ничего не ела весь день и сейчас умирала с голоду. Нагиб, вернувшись, повел меня в номер. Гостиница имела удивительную планировку. Внутри она была похожа на замок с большими открытыми пространствами и галереей, которая тянулась по внешней стороне сооружения. С нее открывался вид на лежащий внизу городок. На небе сияла полная призрачная луна.

Мой номер находился под самой крышей: простой, хорошо обустроенный, чистый, с двуспальной кроватью и вполне приличным душем. Я заплатила Нагибу сто дирхамов и поблагодарила его.

– Завтра утром в шесть тридцать я снова буду здесь на посту, – сказал он. – Вам незачем уезжать в пять утра, есть восьмичасовой автобус. Вы успеете и выспаться и позавтракать, и к двум часам будете в Уарзазате.

– Могло так быть, что мой муж сошел где-то между Уарзазатом и Татой?

– Автобус делает остановки в разных селениях, но только по просьбе пассажиров. Так что да, он мог сойти по пути, но это все крошечные селения, там нет ни гостиниц, ни ресторанов.

– А водитель предыдущего автобуса, случаем, не здесь где-нибудь сейчас?

– Нет. Он вернулся в Уарзазат вечерним автобусом в качестве пассажира. Здесь будет только завтра, и я не знаю, как с ним связаться. Вы могли бы дождаться его возвращения, а потом мы вместе расспросили бы его.

– Пожалуй, я все-таки поеду первым автобусом, – сказала я.

– Как угодно, madame. Вот вам мой телефон, если вдруг понадоблюсь.

Вытащив из кармана блокнот и ручку, он записал свой телефон и листочек дал мне.

– Большое спасибо, Нагиб.

– Когда вы будете готовы поужинать?

– Максимум через пятнадцать минут. Просто хочу принять душ и освежиться.

– Я скажу повару, что вы скоро будете.

Через четверть часа я пришла на террасу, служившую столовой. Это была восхитительная открытая площадка, где стояли шесть-семь столиков. Кроме меня здесь находился всего один постоялец, сухопарый седовласый мужчина в очках с круглыми стеклами в тонкой металлической оправе, в синей рубашке с коротким рукавом, шортах песочного цвета и ортопедических сандалиях на ногах. Перед ним на столе, прислоненная к винной бутылке, стояла книга – «Der Zauberberg»[114] Томаса Манна. Наверное, это был тот самый немец, что прибыл на предыдущем автобусе. На том же автобусе, которым ехал Пол! Этот человек наверняка что-нибудь знает о нем. Я тотчас же подошла к его столику. Немец поднял голову. Лицо у него было морщинистое, но не дряблое, а в голубых глазах как будто притаилась тихая печаль… или, может, это я на всех проецировала свою собственную печаль?

– Прошу прощения, – обратилась я к нему по-английски, – я не говорю по-немецки.

Он улыбнулся, и я продолжила:

– Зато я очень хорошо знаю английский и неплохо – французский… Простите, что отрываю вас от ужина.

– Я уже поужинал, – ответил немец тоже по-английски, показав на пустые тарелки. – Но если вы собрались поесть и вам нужна компания…

Он жестом предложил мне занять место за столиком напротив него.

– Вы очень любезны. Я сяду, спасибо. Но прежде мне хотелось бы задать вам один неотложный вопрос.

– Спрашивайте, конечно.

– Вы приехали на автобусе, который отправился из Уарзазата сегодня в два часа дня?

– Совершенно верно.

– Вы видели этого человека?

Из кармана своих брюк я достала паспорт Пола и открыла его на странице с фотографией. Немец несколько мгновений внимательно рассматривал снимок.

– Боюсь, никого похожего в этом автобусе не было.

– Вы уверены?

– Я ехал на самом заднем сиденье, и, когда садился в Уарзазате, мне пришлось пройти через весь салон, мимо всех, кто уже был в автобусе.

– Но он сел перед самым отправлением.

– Помнится, когда последний человек поднялся в автобус, я посмотрел на него. Это был водитель.

– Сэр, ну как же так? Я ведь своими глазами видела, как он сел в этот автобус.

– И кто же этот «он»? – спросил немец, кивая на фото.

– Мой муж.

Он сразу проявил заинтересованность:

– Вы садитесь, садитесь. – Немец показал на пустой стул. – Меня зовут Дитрих.

Я тоже представилась. Мы обменялись рукопожатием.

– Германия – одна из пятидесяти стран, в которых я всегда хотела побывать, – произнесла я, меняя тему разговора.

– Если посетите наши края, помимо Берлина, Гамбурга и Мюнхена, обязательно прокатитесь по Romantische Strasse[115] – и сделайте остановку в Ротенбурге-на-Таубере. Этот средневековый городок расположен между Вюрцбургом и Нюрнбергом. Во время войны его разбомбили, но теперь он полностью восстановлен. Sehr gemütlich[116], как мы говорим. Очень тихий красивый город – место, которое я называю своим домом вот уже тридцать лет. У меня в Ротенбурге была очень преданная паства. Я отошел от дел в прошлом году.

– Вы священник?

– Пастор. Лютеранин. С недавних пор пенсионер.

– Позвольте узнать, что привело вас в Сахару в середине лета? – спросила я.

Дитрих помолчал немного, собираясь с мыслями.

– Помнится, в одном английском романе я читал про человека, который приехал в этот уголок мира после того, как перенес большое горе. И автор писал: «Он бороздил просторы Северной Африки, пытаясь развеяться». Так вот я приехал сюда в это жаркое время года, чтобы развеяться.

– Вы тоже перенесли большое горе?

Он кивнул, снова собираясь с мыслями:

– На Рождество я похоронил жену, с которой прожил сорок четыре года.

– О боже, какой ужас. Внезапная смерть?

– Да, скоропостижно скончалась. Аневризма сосудов головного мозга. Дома встала из-за обеденного стола, чтобы взять что-то из холодильника. И вдруг испуганное лицо, дикая боль, и она на полу. Я подскочил к ней, а она уже умерла. Знаете, фраза есть: «Во цвете лет нас настигает смерть».

И я тут же добавила:

– Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Это из «Книги общей молитвы»[117]. Приходится знать такие вещи, если воспитан в традициях епископальной церкви.

– Это также название и первая строчка латинского антифона[118] Media Vita In Morte Sumus. И в поэзии часто встречается. Например, Рильке[119] использовал это выражение в одном из своих стихотворений… а теперь вот я пускаю пыль в глаза.

– Ну что вы! Ваша эрудированность достойна восхищения. Мне приятно с вами беседовать.

– А вы надеялись, что будете беседовать со своим мужем?

– Конечно, – ответила я. На глаза снова навернулись слезы.

– Простите, что лезу в душу.

– Вам не за что извиняться.

– Хотите вина? – предложил Дитрих.

– Спасибо, не откажусь.

Он взял бутылку, еще почти полную, и налил мне вина. Тщедушная женщина принесла мне кускус. Я поблагодарила ее и извинилась за то, что по моей милости она в столь поздний час все еще на ногах.

– Pas de problème[120], – сказала она почти шепотом и вновь скрылась в кухне.

Дитрих, к его чести, направил разговор в более нейтральное русло. Он расспрашивал меня про мою работу, интересовался, как так получилось, что я журналистику променяла на бухгалтерское дело, заметил, что, копаясь в финансовых документах своих клиентов, я, должно быть, узнаю о них массу интригующих подробностей. Я расспросила Дитриха про студенческие годы в Гейдельберге и выяснила, что у него два сына, адвокат и налоговый инспектор («Нам есть о чем поговорить»). Первый живет в Нюрнберге, второй – в Мюнхене.

Я доела кускус. После второго бокала вина меня уже трясло гораздо меньше. Но теперь мне требовалось выговориться – спокойно рассказать про свою жизнь с Полом, начиная с того, какие сомнения и тревоги относительно него терзали меня до замужества, и кончая тем, как я узнала про его чудовищное предательство и в какой кошмар это в результате вылилось.

– Честно говоря, – подытожила я в конце своего монолога, – я не уверена, что именно Пола я видела на авеню Мухаммеда V Мне казалось, я и до этого всюду его встречала. Но, когда я окликала его на улицах Уарзазата, он не оборачивался, хотя находился всего в нескольких шагах от меня. И мне не дает покоя письмо, что он оставил для меня, – письмо, в котором он намекает, что собирается покончить с собой. В минуты отчаяния я невольно думаю, что мне привиделся призрак.

– У вас нет оснований считать его умершим. Вы же сами говорили, что женщина в гостинице подтвердила, что он покинул отель перед самым вашим возвращением от его бывшей жены.

Я кивнула. Дитрих потягивал вино, размышляя.

– Здесь мне хотелось бы высказать две мысли, – наконец произнес он. – Во-первых, почему, как вы думаете, бывшая жена и довольно опасный друг, Бен Хассан, так озлоблены против вашего мужа? Одна из причин заключается в том, что на определенном уровне он вел себя как старорежимный колониалист. Он приехал в бедную страну. Использовал в своих интересах многих, с кем ему довелось общаться. Многим из них нанес непоправимый вред. Потом собрал свои вещи и был таков, сбросив с себя всю ответственность за весь тот хаос, что он здесь посеял.

Но во всей этой истории меня поражает другое – ваше отчаянное чувство вины. Он предал вас самым отвратительным образом. Вы же просто уличили его во лжи. То, что вы рассказали – как он клялся, что хочет от вас ребенка, а потом сделал то, что сделал, – это ужасно. Его поступок – надругательство над вашими чувствами, над вашей душой, и вы, на мой взгляд, избрали весьма элегантный подход, представив ему свидетельства его вопиющего преступления. Это говорит о том, что вы зрелый, серьезный человек. И то, что вы пытаетесь отыскать его с тех пор, как он исчез из Эс-Сувейры, то, что вы сейчас здесь, посреди бескрайних песков, одна, все еще пытаетесь спасти его от самого себя… Робин, словами не передать, как я вами восхищаюсь.

Мои глаза наполнились слезами. Я опустила голову, силясь не расплакаться. Дитрих взял меня за руку, ободряюще стиснул ее, словно говоря: мужайтесь.

– Все образуется, – сказал он. – Представьте, что жизнь – это лабиринт. Но вы не потеряли способность ориентироваться в его запутанных ходах. Самое страшное, на мой взгляд, это утрата надежды… и осознание, что ты ко многому был слеп.

– Да нет, я прекрасно видела, какой он… но сознательно игнорировала все предупредительные знаки, красноречиво указывавшие на то, что он не способен нести ответственность, а ведь без этого совместную жизнь не построить.

– Порой потребность надеяться в нас столь велика, что мы не замечаем другие более очевидные истины. И что еще нам остается, как не продолжать пытаться смотреть на вещи чуть более разумно?

– Как вы.

– Не переоценивайте мои возможности. У меня, как и у любого человека, есть свои недостатки и изъяны. И брак мой едва ли можно назвать идеальным.

– Он продлился сорок четыре года.

– Продлился. Но шесть лет мы жили врозь, и в течение того времени у нас были другие партнеры. Расстались мы по моей вине: я дал слабину и увлекся другой женщиной, одной из своих прихожанок. Это вызвало массу проблем и серьезно сказалось на моей карьере священника. Путь к воссоединению… то было необыкновенное путешествие. Трудное. И довольно мучительное. Но в результате мы потом прожили вместе еще двадцать удивительных лет. Потом – внезапно – она умерла. Герте было всего шестьдесят восемь. Как я обычно говорил прихожанам, которых постигла трагедия, нам не дано предугадать, что уготовано нам Господом.

– Вы действительно полагаете, что это Его десница «покарала» вашу жену?

Дитрих улыбнулся:

– Мне приятно, что вы владеете языком Ветхого Завета. У меня нет стопроцентной уверенности в том, что это именно Он, всевидящий, всем управляющий Господь, решает наши судьбы. Для меня Бог – более сложное понятие. Знаете, еще Монтень писал: все мы должны смириться с тем, что жизнь непознаваема.

– Я считаю, что можно быть одновременно верующим и думающим человеком.

– Но самой вам так и не удалось проникнуться идеями веры? – спросил Дитрих.

– Да нет, вера во мне сильна… вера дает стимул жить, идти вперед. Но сейчас, сколь бы мне ни хотелось пасть на колени и молить Его о том, чтобы Он вернул мне мужа, я уверена, что буду говорить сама с собой.

– Тем не менее сегодня вечером я буду молиться за вас… за ваше путешествие в одиночку по этой Niemandsland. Ничейной земле. Как та, что простирается за Татой. На прошлой неделе, в другом уголке Сахары, я два дня провел в дюнах. Отправился туда на машине, сам сидел за рулем, что было очень рискованно, ибо, стоит съехать с дороги, и ты уже в песках. Мне пришлось арендовать внедорожник. Хозяин гостиницы предлагал мне нанять водителя. Но я должен был совершить это путешествие в одиночку. Соло.

– И что вы пытались доказать, разъезжая по бездорожью Сахары? Общались с Богом?

Дитрих снял очки и потер глаза.

– Со своим одиночеством.

– С одиночеством перед лицом горя?

– Конечно. А также с одиночеством перед лицом Господа. И наконец понял, что Он не может дать мне ответы, которые я ищу.

– Однако вы по-прежнему веруете?

– Верую. Не по привычке или из потребности в ритуалах, хотя я очень люблю церковные обряды. Наверно, я не расстался с верой еще и потому, что во мне живет потребность постичь загадку жизни. Что для нас реальность? Что – мираж? Почему мы всю жизнь пытаемся отделить одно от другого? И когда мы умираем, когда наше телесное «я» прекращает свое существование, если это просто исчезновение сознания… значит, что тогда?

– Это великая тайна бытия, – сказала я.

Дитрих посмотрел на часы:

– Я обещал сыну Хорсту, что сегодня поздно вечером свяжусь с ним по «Скайпу». Он сейчас разводится. Ему всего тридцать два, у него маленькая дочь – моя внучка, – и он очень расстроен, хотя давно уже несчастен в браке. Но он решил поддаться унынию. И я его понимаю. Бывало, и сам в трудные моменты жизни впадал в депрессию.

– Вы очень хороший отец. Так поздно, а вы ему будете звонить.

– Родитель – пожизненная работа. Для родителей дети всегда остаются детьми. Ты всегда близко к сердцу принимаешь их переживания, с волнением следишь за тем, как они пробивают себе дорогу к счастью… или к несчастью.

– Родитель… для меня это уже несбыточная мечта.

– Не говорите так.

– В октябре прошлого года мне исполнилось сорок.

– Если учесть уровень современной медицины, то у вас еще есть время.

– Хотелось бы верить.

– Должен признаться, не ожидал я, что такой вот разговор у меня состоится в Тате, – сказал Дитрих. – Верующий человек, что живет во мне, возможно, даже решил бы, что судьба не случайно свела нас сегодня вместе. Даже когда тебя душит отчаяние одиночества или одолевают сомнения, кто-то придет и напомнит тебе, что ты не один на белом свете.

– Прекрасно сказано. Последний вопрос. Бог откликнулся на ваш зов, когда вы в полнейшем одиночестве, подвергая себя опасности, странствовали по Сахаре?

– Разумеется.

– И что Он сказал вам, позвольте узнать?

– Он сказал, чтобы я возвращался туда, где безопасно.

– Хороший совет.

Дитрих встал:

– Я уезжаю завтра восьмичасовым автобусом. Так что, если вам нужен попутчик до Уарзазата…

– Мне необходимо уехать на автобусе, который отходит в пять часов утра.

– Вы не успеете выспаться.

– Верно. Но завтра во второй половине дня прямой рейс в Париж. Я попробую улететь этим рейсом. И чтобы быть в Уарзазате ко времени, мне нужно ехать самым первым автобусом.

Теперь и я поднялась из-за стола. Пожала Дитриху руку. Он сдержанно, почти чопорно поклонился, демонстрируя старосветскую учтивость, здесь, в самом сердце пустыни.

Спустя пять минут я уже была в своем номере, где кондиционер работал на полную мощность. Невольно я размышляла о том, какой мудрый совет дал Всевышний Дитриху, когда тот искал уединения на пустынных просторах грозной Сахары.

Возвращайся туда, где безопасно.

Я достала свой ноутбук. Вошла в сеть, нашла сайт по продаже авиабилетов и забронировала места на три завтрашних рейса: из Уарзазата в Париж, из Парижа в Бостон, из Бостона в Буффало, куда должна была прибыть в 9.45 вечера по местному времени. Этот билет на места в эконом-классе, купленный за считаные часы до вылета, обошелся мне в нелепо баснословную сумму – 1700 долларов. Но ведь это просто деньги. А мне пора было положить конец безумию и вернуться домой.

Заплатив за билет кредитной картой, я послала Мортону срочное сообщение по электронной почте:

Надеюсь, твой «Блэкберри» у тебя под рукой, ведь ты, я знаю, собираешься встречать меня сегодня в Буффало в 9 вечера. Я еще в Марокко, поэтому не трудись. Объясню все при встрече в офисе через два дня. Я вылетаю завтра и прибуду поздно. Да, мне есть что тебе рассказать.

Я отправила письмо, потом поставила маленький будильник на четыре пятнадцать утра. Для меня по любым меркам это был долгий трудный день, и мне пришлось напомнить себе, что вчера в это самое время я ночевала в отеле Касабланки, хоть и спала недолго. Надо же, как может перекоситься жизнь за короткий промежуток времени.

Теперь, пребывая в более уравновешенном состоянии, располагающем к размышлениям – особенно после интересного ужина со священником-немцем, – я поняла, что, едва мною было принято решение «покинуть корабль» и вернуться в Штаты, исступление, не отпускавшее меня последние дни, мгновенно улеглось. Что ж, раз важное решение принято, можно со спокойной душой лечь спать – всего на несколько часов.

В 04.15 звонок будильника резко выдернул меня из сна. Я заставила себя принять душ. После оделась, убрала в свой небольшой рюкзак все вещи, что доставала на ночь, и покинула гостиницу.

На небе еще светила луна, и в предрассветных сумерках мне приходилось внимательно смотреть под ноги при спуске в лежащий внизу городок. Автовокзал находился за пределами городской стены, от которой до него была всего минута ходу. Я посмотрела на часы и поняла, что буду на месте за десять минут до отправления автобуса.

Достигнув конца спуска, я разглядела у стены две курящие фигуры. Они сразу отшвырнули сигареты, едва я попала в их поле зрения. Неожиданно я заметила две одинаковые бейсболки. Это были те двое парней, что заигрывали со мной накануне вечером.

– Привет, красавица, – обратился ко мне тот, что был более разговорчив и понаглее. Теперь они стояли прямо передо мной, и мой мозг выдал сигнал тревоги.

– Рано вы на ногах, – произнесла я как можно более непринужденно, а сама судорожно смотрела по сторонам, думая, как бы протиснуться мимо них. Но они полностью блокировали узкую тропинку.

– Мы хотели попрощаться, – сказал месье Самонадеянный.

– Что ж, до свидания, – ответила я.

Я попробовала быстро пройти мимо второго парня, державшего банку с какой-то жидкостью и тряпку. Но только я сделала шаг, месье Самонадеянный поймал мои руки и заломил их мне за спину. Я попыталась кричать, но его приятель в считаные доли секунды сунул тряпку мне под нос. Она была пропитана жидкостью, источавшей едкий запах химикатов. Брыкаясь и пиная пустоту, я старалась не вдыхать токсичные пары, но он с силой прижал тряпку к моему лицу, одновременно за волосы оттянув назад мою голову, так что я больше не смогла задерживать дыхание.

Едва я сделал вдох, ядовитые пары ударили в голову. Это происходит не со мной. Не со мной.

И в глазах померкло.

Глава 19

Когда я очнулась, мне снова захотелось нырнуть в темноту. Потому что быть в сознании – значит ждать приближения неминуемой смерти.

Я находилась в неизвестности. Меня подбрасывало вверх-вниз. Швыряло из стороны в сторону. Голову как будто раскололи надвое. К горлу подступала тошнота, но я с ней боролась, потому что рот был туго перетянут тряпкой и, если б меня стошнило, я рисковала захлебнуться рвотной массой. Руки были привязаны к ступням. Двигаться я не могла.

Я лежала в открытом кузове грузовика. Еще была ночь, но уже начинал брезжить рассвет. Я заставила себя на мгновение приподняться, но вокруг увидела одну пустоту. Грузовик снова тряхнуло, и я опять повалилась на пол кузова.

Меня везли в Сахару. Я знала, что со мной произойдет, как только мы отъедем подальше от всяких следов цивилизации. и также знала, что меня убьют после того, как изнасилуют. Тело закопают в песках. Потом на восходе вернутся в свою бригаду, ремонтирующую дорогу, и будут вести себя так, будто ничего не случилось. К тому времени, как станет известно, что я пропала, от меня уже не останется и следа. Краем глаза я увидела свой рюкзак. Он лежал в кузове рядом с пластиковой канистрой, которая от тряски подползла ко мне и билась о мое лицо. Судя по запаху, исходящему от крышки, в канистре был бензин.

Меня изнасилуют и задушат. Потом обольют бензином и сожгут, а обугленные останки закопают в зыбучих песках.

Я начала кричать. Кричала через кляп. Кричала как помешанная. Кричала в отчаянной надежде, что кто-нибудь меня услышит. Кричала гневно, яростно. Кричала от изумления. Кричала от ненависти. Кричала от ужаса.

Я напрягла мышцы рук и ног, пытаясь расслабить веревки. Безнадежное занятие. Руки были слишком крепко привязаны к ногам, узел был слишком тугой – без ножа не справиться. Я дергала руками и ногами, отчаянно пытаясь пальцами – затекшими от того, что были перетянуты запястья, – распутать узел. Тщетно. Веревки только сильнее врезались в тело, отчего онемение конечностей усиливалось, и я со страхом думала, что нарушение кровообращения приведет…

Это происходит не со мной… Не со мной…

Но это происходило именно со мной. Небо светлело. Я была абсолютно уверена, что ждать уже осталось недолго. Их замысел был таков: до восхода солнца изнасиловать и задушить. Тело кремировать, останки закопать, на рассвете вернуться и…

Я не прекращала попыток освободиться: извивалась, дергалась и так и этак. Когда поняла, что мне не выпутаться, мои приглушенные крики переросли в истерический плач. Я умру, но прежде перенесу самое страшное унижение, какое только можно вообразить, а потом меня постигнет чудовищная смерть – от удушения. И я не в силах им помешать.

Грузовик начал замедлять ход и в конце концов остановился. Мотор заглушили. Я услышала, как открылись и со стуком захлопнулись обе дверцы. Шаги. Потом голос:

– Хорошо спала, красавица?

Он залез в кузов и принялся гладить мои волосы. Я стала сопротивляться, и он наотмашь ударил меня по левому уху. Дикая боль сопровождалась гулом в голове. Я вскрикнула, за что получила кулаком в челюсть. На мгновение отключилась. Когда очнулась, ощущение было такое, что у меня сломана скула. Гаденыш, за волосы оттягивая назад мою голову, размахивал ножом перед моими глазами.

– Попробуешь сопротивляться, я тебя порежу, – прошипел он. – Сиськи отрежу, может, глаза выколю. Ты этого хочешь, сучка?

Я замотала головой, поскуливая от страха. Ярость на его лице сменилась широкой пугающей улыбкой.

– Станешь сопротивляться – пожалеешь. Веди себя смирно, и все будет очень хорошо. Ясно?

Для острастки он сильно дернул меня за волосы. Взвизгнув, я кивнула несколько раз.

– Вот и умница, – произнес он, поглаживая меня по щеке. Потом крикнул что-то по-арабски, и в кузов забрался его сообщник, с ножом в руке. – Мой друг разрежет веревки, вытащит кляп, – сказал гаденыш. – Будешь сопротивляться?

Я замотала головой.

– Умница.

Перекрикиваясь по-арабски, они разрезали веревки и вытащили кляп у меня изо рта. К рукам мгновенно прихлынула кровь, и я содрогнулась. Наказанием за это непроизвольное движение мне был резкий щелчок по уху.

– Я же сказал, сучка, не дергайся.

– Прости, прости, – прошептала я.

– Скажи, что хочешь этого, – шепотом потребовал он.

Я напряглась и тут же вскрикнула от удара.

– Скажи, что ты этого хочешь, – повторил он.

– Я этого хочу.

– Дернешься – порежу.

Мои развязанные руки он закинул мне за голову, а сам, с помощью сообщника, разрезал веревки на лодыжках, затем приподнял меня за ягодицы, расстегнул молнию на моих брюках и стянул их вместе с трусиками. Свободной правой ладонью я незаметно шарила возле себя, пытаясь найти что-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Я знала, что у меня в запасе считаные секунды, но под руку ничего не попадалось. Пока мои пальцы не наткнулись на канистру. Только мне удалось схватиться за крышку, я почувствовала, как мои ноги широко раздвинули. Я подняла глаза и увидела над собой гаденыша со спущенными штанами. Он уже был возбужден.

– Будешь сопротивляться? – спросил он, взбираясь на меня.

Я покачала головой, заметив краем глаза, что его подельник стоит на земле, складывая нож и щелкая зажигалкой «Зиппо». Было видно, что он боится, но ждет своей очереди. Не отнимая правой руки от крышки канистры, левой я коснулась плеча своего обидчика, нежно погладила его. Он расплылся в улыбке:

– Хочешь меня, да?

Я кивнула. Он снова широко улыбнулся, безуспешно тыкаясь в меня головкой пениса, потому что я была абсолютно сухая внутри.

– Ноги шире, – приказал гаденыш.

Сплюнув в ладонь, он слюной смочил губы моего влагалища и вонзился в меня. Я ощутила дикую боль, будто меня разорвали. Закрыв глаза, он бесновался во мне. Левой рукой я стиснула его плечо, подстраиваясь под его толчки, чтобы он думал, будто мне это нравится, а пальцами правой тем временем неистово откручивала крышку канистры. Его стоны звучали все громче, пенис затвердел еще больше, готовясь извергнуть сперму. Крышка наконец чуть отвинтилась, из канистры потекла тонкая струйка бензина. Вот тогда-то свободной рукой я погладила его по лицу. Он поднял веки, и я ногтями впилась в его глаза, выцарапывая их. Хлынула кровь, он заорал как резаный. Я схватила канистру и облила его бензином. Он спрыгнул с кузова, упал на землю, прижимая ладони к лицу. Из его глазниц фонтаном била кровь. В мгновение ока я спрыгнула с грузовика, выхватила зажигалку из руки его оторопевшего сообщника, зажгла ее и швырнула в своего насильника. Все это заняло, наверно, три секунды. Раздалось громкое шипение. Огонь зажигалки воспламенил бензин. Гаденыш потонул в языках пламени.

Его душераздирающим воплям вторил крик его сообщника, на которого я тоже теперь накинулась. Метя пальцами ему в глаза, я царапала ему щеки. Изловчившись, он кулаком ударил меня в лицо, и я упала на колени. Он со всей силы ногой нанес мне удар по голове.

И мир снова померк.

Глава 20

К жизни меня вернула жара. Жара, грозившая довершить то, что не успели насильники, – убить меня. Когда я очнулась, сознание было затуманено, все мое существо раздирала адская боль. Голова была разбита, скула сломана, губы рассечены. В одном ухе звенело, пульсация в висках причиняла невыносимые страдания.

Я лежала лицом в песок. Я знала это, потому что, когда наконец-то разомкнула веки, в глаза сразу забился песок, отчего я резко села и от боли снова чуть не повалилась на землю. Схватившись за голову, я несколько мгновений сидела зажмурившись, пока не почувствовала опаляющий жар. Я поняла, что на мне нет штанов. Ощущение было такое, что вся нижняя часть моего тела обуглилась.

Я попыталась встать, но не удержалась на ногах. Я рухнула на колени, однако обжигающий песок заставил меня вытянуться в струнку. Но я тут же свернулась в три погибели. Потому что увидела его – вернее, то, что от него осталось. Он все так же стоял на коленях. Весь обугленный. Почти все его черты обгорели до неузнаваемости, но часть лица, как ни странно, осталась нетронутой огнем.

Я отвернулась, и меня стошнило. Рвотные массы извергались из меня с таким лютым неистовством, что я снова, обессилев, упала. Но раскаленный песок заставил меня опять вскочить на ноги.

И тут я вспомнила все, что со мной произошло. Каждую жуткую подробность того, что случилось с тех пор, как меня похитили. Все, что сделали они. Все, что сделала я, – свидетельство моего деяния находилось прямо передо мной. И удар кулаком в лицо. И удар ногой по голове, от которого я потеряла сознание. От которого я до сей минуты пребывала в беспамятстве.

После рвоты я ощутила нестерпимую жажду; к тому же я сильно обгорела за то время, что лежала без сознания под лучами немилосердного солнца. Сколько времени я здесь? Инстинктивно я глянула на свое запястье, думая, что, должно быть, с меня сняли часы. Но отцовский «Ролекс» все еще был на мне. Равно как и кольца – подаренное по случаю помолвки и обручальное. Часы показывали 8.23 утра. Стрелки на циферблате расплывались перед глазами – возможно, тот последний удар ногой по голове повредил мой зрительный нерв. Да еще и палящее солнце обесцвечивало пустыню. Я попробовала сделать шаг вперед и ощутила под ногой что-то мягкое. Посмотрела вниз и чуть снова не упала. Сквозь пугающую пелену на глазах я разглядела перед собой желтовато-коричневые брюки. Мои брюки и трусики, что стянул с меня этот гаденыш перед тем, как изнасиловать. Перед тем, как я его подожгла.

С огромным трудом я нагнулась и подняла с песка свои вещи. Одевание превратилось в пытку. Когда трусики и брюки снова были на мне, я заметила свои сандалии, которые тоже с меня сняли, а также, рядом с собой, следы колес. Следы колес, которые убегали вперед на несколько метров, делали разворот и потом…

Он уехал. Припечатав меня ногой по голове, тот выродок, вероятно, сразу запрыгнул в грузовик и укатил прочь. Бросив своего сообщника полыхать в огне, а его жертву в бессознательном состоянии – умирать в беспощадных песках, которые неминуемо ее убьют, причем с такой жестокостью, что смерть от удушения была бы куда предпочтительнее. Потому что, подняв глаза от петли, оставленной колесами грузовика, я не увидела…

Ничего.

Ничего, кроме песков.

Они простирались в бесконечность. Пески жженого бежевого цвета. Пески, напоминающие лунный пейзаж, с кратерами, с окаменелыми дюнами. Безграничная иссушенная пустота на дальней стороне луны.

И никаких признаков жизни, куда ни посмотри.

Ничего, кроме следов от колес. Тот выродок, умчавшись на грузовике, увез с собой все мои документы и средства связи с внешним миром. Мой паспорт, мои кредитные карты, остатки наличных денег, бронь авиабилета, ноутбук. Он также забрал то немногое, что было у меня из запасной одежды, в том числе шляпу от солнца. Я осталась посреди пустыни без ничего. Без воды. Без каких-либо вещей, которые могли бы хоть как-то защитить меня от висящего в вышине огненного шара. Без документов, удостоверяющих мою личность.

Я глянула на почерневший труп своего насильника. Такая же участь постигнет и меня. Я протяну в лучшем случае еще несколько часов. Упаду где-нибудь, сраженная солнечным ударом, обессилев от обезвоживания и мучительной жажды. И умру медленной смертью. Если меня когда-нибудь найдут – а это маловероятно, ведь меня завезли в такую даль, куда немногие отважатся заехать, – мой труп уже настолько обуглится на солнце, что…

Нет, нет, не думай об этом. Нельзя об этом думать. Нужно попытаться найти помощь. Или источник воды. Или…

Я снова стала всматриваться в горизонт. Ничего. Ни точечки вдали, которая указывала бы хоть на какое-то подобие цивилизации. Ничего, кроме следов от колес.

Тот выродок развернулся и поехал назад. Просто иди по его колее, и в конце концов…

Умрешь. Ибо ты находишься за много километров от тех мест, где есть жизнь.

Уткнувшись взглядом в колею, я пошла по ней неуверенным, неровным шагом. В голове стучало, перед глазами плыло, нестерпимо хотелось пить. Я чувствовала, как солнце испепеляет мою макушку.

Но я заставляла себя идти по следу колес. У меня не было выбора. Остаться на месте – значит обречь себя на верную гибель.

Меня шатало из стороны в сторону. Должно быть, я шла уже добрых четверть часа. Каждый шаг давался с трудом, во рту засохла слизь рвотных масс, слюны почти не было, горло начало сдавливать. Значит, именно так наступает смерть от жажды? Пищевод постепенно сжимается из-за отсутствия воды в организме, и ты в конце концов задыхаешься.

Моя смерть.

Я чувствовала, что начинаю спотыкаться.

Моя смерть.

Кто заметит, что меня больше нет на белом свете? Кто опечалится, что я больше не хожу по этой земле? Сочтет ли Пол – если он еще жив, – что в моей гибели есть и его доля вины? А кроме него, кто еще стал бы скорбеть обо мне? Возможно, кое-кто из друзей да коллеги по работе. А так… сорок лет моей жизни на этой планете сгинут без следа. Память, что я оставлю после себя, будет столь же эфемерна и недолговечна, что и отпечатки моих сандалий на песке Сахары.

Споткнувшись, я упала на одно колено. Песок обжигал кожу, но у меня не было сил подняться. Мне хотелось воззвать к небесам, молить Господа о спасении. Но разве вправе я обращаться к Всевышнему, если сомневаюсь в Его существовании? Разве вправе я потребовать: Не покидай меня… научи, как выбраться из этой пустыни, из этого ада.

Мое второе колено утопло в песке. Я попыталась сглотнуть слюну. Закрыла глаза. Голова едва не лопалась. Вот и все. Это конец. Последние мгновения моей жалкой жизни. Закинув назад голову, я открыла глаза и воззрилась прямо на огненный диск, который убивал меня.

Да приидет Царствие Твое.

Солнце палило прямо на меня.

Да будет воля Твоя.

Я упала ниц. Покинула этот мир.

Ни ослепительно-яркого света. Ни какого-то потустороннего перевалочного пункта. Ни божественного суда. Только мрак. Где я оставалась, пока…

Пока не почувствовала прикосновение чьей-то руки. И шепот на незнакомом языке. Шепот звучал все громче, словно голос находился прямо у моего уха:

– Salaam, salaam… es-hy, es-hy…

Я открыла один глаз. Видела я нечетко, как в тумане.

– Es-hy… es-hy.

Я попыталась открыть рот, но спекшиеся губы не разжимались. У меня не было ни сил, ни желания что-то делать, тем более как-то реагировать на прикосновение руки, теребившей меня за плечо. А тонкий голосок все шелестел:

– Salaam, salaam…. es-hy, es-hy…

Девичий голосок.

Одним глазом я различила силуэт маленькой фигурки в халате. Все ее лицо, за исключением глаз и рта, закрывал развевающийся головной платок. Судя по голосу и отсутствию силы в руке, пытавшейся привести меня в чувство, рядом со мной на корточках сидела девочка.

Может, это какой-то посредник, посланный сопровождать меня в загробный мир?

Но тогда почему она разговаривает по-арабски?

– Salaam, salaam…. es-hy, es-hy…

Привет. Привет.

Я знала, что означает «es-hy». Так всегда говорила одна из горничных в отеле Эс-Сувейры, когда пыталась разбудить портье, вечно спавшего за стойкой.

Просыпайся, просыпайся.

Но мне только и удавалось, что держать приоткрытым один свой глаз. И очень хотелось снова провалиться в мрак.

Неожиданно я ощутила жидкость на своих губах.

– Ma’a… ma’a… shreb, – напевно произносил тонкий голосок.

И опять мои губы смочила жидкость. Я широко открыла рот…

– Ma’a… ma’a.

Вода.

Мое горло разжалось.

Вода.

Вместе с этим пришло и осознание, что я все еще на этом свете. В Сахаре. Лежу на песке. Еле дышу, но живая. Еще живая. И в рот мне льется вода.

– Bellati… bellati, – произнес тонкий голосок.

Мое лицо накрыли какой-то тряпкой.

И я снова осталась одна.

В следующую секунду меня окутал мрак.

Потом вдруг темноту прорезал все тот же тоненький голосок. и еще два других. Более взрослых. Мужских. Они что-то кричали друг другу. Потом мне:

– Shreb… shreb.

Кто-то снял тряпку с моего лица и приподнял мою голову. Кто-то еще стал вливать мне в рот воду. Поначалу я захлебывалась. Мужчина, приподнимавший мою голову, крепко держал меня, пока я давилась. Он чем-то вытер мне рот и снова осторожно поднес бутылку к моим губам. На этот раз я сумела проглотить жидкость. И стала пить. Пила, пила и пила. Вода струилась и струилась в меня. В какой-то момент я опять начала захлебываться. Мужчина вытер мне рот и снова заставил пить. Он будет поить меня до тех пор, пока не убедится, что водный баланс в моем организме более или менее восстановлен. Понятия не имею, сколько длился этот процесс. Могу сказать только, что вода в какой-то степени прояснила мое сознание, так что я смогла увидеть двоих мужчин с суровыми морщинистыми лицами, которые спасали мне жизнь. Я также слышала голос того, кто отдавал приказания. Потом меня подняли и положили на матрас. Я ощутила запах навоза. Потом кто-то вскарабкался ко мне. Открыв один глаз, я увидела девочку, которая нашла меня в пустыне. Сейчас она сидела рядом. Робко улыбнувшись, она снова накрыла мою голову покрывалом и взяла мою руку в свои ладони. Я почувствовало впереди какое-то движение. Наклонная поверхность, на которую меня положили, постепенно становилась горизонтальной. Щелканье хлыста, крик осла. Телега, на которой я лежала, медленно покатила по пустыне. Я снова провалилась в забытье.

Не знаю, сколько я пробыла без сознания. Очнулась я уже совершенно в другом месте. Открыв глаза, увидела свечи и два газовых фонаря, освещавшие нечто похожее на стенки палатки. Удивляло уже то, что я сумела открыть оба глаза. А еще то, что на меня смотрела пожилая женщина с лицом, похожим на барельеф. Во рту у нее торчали всего четыре-пять зубов. Заметив, что я пришла в себя, она воскликнула:

– Allahu akbar!

Я попыталась сесть, но была очень слаба. Пожилая женщина, тихим голосом обращаясь ко мне, осторожно прижала мою голову к чему-то, что по ощущениям напоминало раскладушку. Подошла еще одна женщина – помоложе, симпатичная, улыбчивая.

– Hamdilli-la!

Она пальцами тронула мое лицо. Я вздрогнула. Даже столь легкое давление на щеку отозвалось во всем теле острой болью. Женщина тотчас же отдернула руку и принялась раскаиваться, тем более что старуха криком отдала ей какое-то приказание. Через минуту в мое лицо уже бережно втирали какое-то целебное масло. Вот тогда-то я и заметила, что вся нижняя часть моего тела от самого пояса практически голая. Я лежала на чем-то, похожем на носилки; мои ноги и бедра были накрыты кусками ткани; на промежность была наложена белая повязка, на которой проступала запекшаяся кровь.

Едва я увидела кровь, на меня сразу нахлынули страшные воспоминания: грузовик, насильник, дикая разрывающая боль.

Я задрожала. Молодая женщина моментально приобняла меня, зашептала по-арабски, успокаивая, раз даже показала на окровавленную повязку и разразилась длинным потоком утешающих слов, словно говоря: Я знаю, что произошло, и это ужасно. Но ты поправишься.

Тем временем старуха принесла дымящуюся кружку, от которой исходил странный аромат. Она кивком велела молодой женщине помочь мне сесть и заставила меня выпить этот травяной отвар, имевший горьковато-сладкий вкус. Он подействовал на меня усыпляюще. Не прошло и минуты, как я снова погрузилась в сон.

Когда я очнулась, было уже светло. Я все еще чувствовала себя невероятно слабой и беспомощной, звон в ушах не прекращался. Мне также нестерпимо хотелось в туалет. Но стоило мне попытаться сесть, я потеряла равновесие и повалилась на койку. В этот момент я увидела, что девочка, которая нашла меня, вскочила со своего матраса в углу палатки и поспешила ко мне. Полусонная, она широко улыбнулась мне. Я сумела выдавить ответную улыбку.

– Parlez-vous français? – спросила я.

Девочка покачала головой, потом подняла палец: «Подожди!» – и выбежала из палатки. Я услышала, как она что-то крикнула кому-то. Через несколько минут девочка вернулась с очень красивой молодой женщиной, которую я видела – когда? вчера? Сколько времени прошло с тех пор, как я умирала в пустыне, до того момента, когда я очнулась здесь? Одному Богу известно. Но когда женщина сняла паранджу, я сообразила, что уже видела ее.

– Salaam alaikum, – обратилась она ко мне.

Девочка стояла рядом, держась за ее джеллабу.

– Mema, – сказала она.

– Твоя мать? – уточнила я. Обе отвечали мне недоуменными взглядами. Я повторила вопрос, подобрав более похожее слово: – Мама?

Помогло. Они обе заулыбались, закивали.

Я спросила молодую женщину, говорит ли она по-французски. Смутившись, она покачала головой.

– Не беда. – Я попыталась улыбнуться, но внезапно ощутила дурноту.

Молодая женщина велела дочери выйти из палатки. Мочевой пузырь у меня уже едва не лопался. Я вспомнила, что на уроках французского Сорайя иногда вставляла в разговор арабские слова, с помощью которых мне было бы легче общаться с местным населением на улицах Эс-Сувейры.

Она научила меня нескольким фразам. Например:

– Aynal hammam?

Где туалет?

Услышав от меня арабскую речь, женщина просияла. Стала что-то быстро отвечать мне, но я не поняла ни слова. Она жестом попросила меня немного подождать, а сама кинулась в дальний конец палатки и вернулась с длинной черной джеллабой. В палатку возвратилась старуха. Увидев, что молодая женщина помогает мне надеть халат, она закричала на нее. Та объяснила, что мне нужно в туалет (во всяком случае, я услышала «al-hammam» в потоке ее слов).

Под руководством старухи мне помогли надеть джеллабу. Лежа на койке, я чувствовала слабость, но, когда я попыталась встать, силы совсем оставили меня. Однако руки у старухи были крепкие и жесткие, как клещи. Она заставила меня принять вертикальное положение. Я хотела посмотреть, в каком состоянии мои ноги и промежность, однако старуха, взяв меня за подбородок, заставила поднять взгляд вверх. Молодая женщина с дочерью тем временем убрали с меня все повязки и тряпки. Потом, все так же не позволяя мне смотреть вниз, они осторожно облачили меня в джеллабу. Старуха протянула мне паранджу и принялась объяснять, подкрепляя свои слова жестикуляцией, что мне нужно надеть и это, поскольку al-hammam – она показала на выход из палатки – находился на улице. Я согласно кивнула. С помощью молодой женщины она закрепила на моем лице платок, и я тут же почувствовала себя как лошадь в шорах. Смотрела на мир через узкую горизонтальную прорезь, начисто лишившую меня бокового зрения. Ноги жутко саднило, будто с них содрали кожу. Лицо вообще, казалось, где-то не на месте. Идти было мучительно трудно. Все три женщины поддерживали меня, когда я стала делать свои первые робкие шаги.

Выйдя из палатки, я зажмурилась от ударившего в глаза горячего воздуха и яркого света. Насколько я могла судить, меня привезли на какую-то лагерную стоянку, где под сенью немногочисленных и не очень ветвистых деревьев были разбиты несколько палаток. Может, это оазис? Платок мешал смотреть по сторонам. Я видела только то, что находилось передо мной: редкие деревья, палатки и простиравшиеся дальше пески.

Женщины подвели меня к маленькой палатке. Когда девочка откинула ее полу, старуха сказала, чтобы мы немного подождали, а сама исчезла внутри и спустя минуту вышла с зеркалом, которое она прятала в складках своей джеллабы. Это привлекло мое внимание и обострило чувство страха. Старуха не хотела, чтобы я смотрела на себя.

Когда я показала на зеркало, она по-матерински погрозила мне пальцем, словно отчитывая ребенка, который увидел то, что ему не полагалось видеть. Потом, отдавая распоряжения, она жестом велела матери с дочерью завести меня в туалет.

Отхожее место представляло собой ведро, неподалеку стояла бадья с водой. Девочка задрала на мне джеллабу. Но когда я попыталась взглянуть на свои ноги, которые, как я подозревала, были сильно обожжены солнцем, ее мать поступила так же, как некоторое время назад, в палатке, старуха. Она ладонью приподняла мой подбородок, чтобы я смотрела вверх, а не вниз.

Они усадили меня на ведро, и из меня хлынуло. Мочеиспускание сопровождалось пугающе сильным жжением. Молодая женщина вцепилась в мое плечо, помогая мне перетерпеть боль. Когда я опорожнила мочевой пузырь, девочка подошла к бадье с водой, смочила тряпку и дала ее мне. Прикоснувшись тряпкой к промежности, я едва не взвыла от боли. Молодая женщина, заметив мои страдания, снова крепко взяла меня за плечо, жестами давая понять, что я должна потерпеть и не бояться, со временем все заживет.

Меня снова привели в жилую палатку. Старуха помогла мне снять паранджу и джеллабу. Когда я была раздета догола, меня опять уложили на койку. Девочка, стоя надо мной, отвлекала мое внимание на себя и трогала меня за подбородок каждый раз, когда я пыталась отвести от нее взгляд. Я чувствовала, что мои ноги вновь смазывают маслами, потом какую-то мазь наложили мне на скулы и вокруг глаз. Я ощутила горячий аромат странного травяного зелья – того самого, что был призван погрузить меня в глубокий сон. Меня опять усыпляли. Пожилая женщина, приподняв мою голову, поднесла к моим губам дымящуюся кружку. Я в несколько глотков выпила обжигающий отвар. Спустя мгновения я уже проваливалась в обволакивающую темноту, думая: Покину ли я когда-нибудь это место? Впрочем, какая разница?

Глава 21

Постепенно я начинала замечать ход времени – как текут минуты, часы, дни, – когда находилась в сознании. А это бывало нечасто, поскольку процесс моего выздоровления подразумевал употребление дважды в день травяного снадобья, которое погружало меня в сон почти на девять часов.

Интересно, что этот «питательный отвар» был на редкость дурманящим, но после него, как ни странно, я просыпалась с ясным умом.

Хотя в моем случае «ясный ум» – это преувеличение. Удары, нанесенные мне по голове, вероятно, вызвали сильное сотрясение мозга и повреждение внутреннего уха. Лишь через некоторое время я поняла, почему старуха лекарша постоянно меня усыпляла. При лечении черепно-мозговой травмы больному необходимо обеспечить полный покой.

Старуху звали Майка. Ее дочь – красивую молодую женщину, что не отходила от меня, – Титрит. А девочку, которая нашла меня и спасла мне жизнь, Наимой.

Их имена я узнала в тот день, когда Майка решила, что я могу обходиться без восемнадцатичасового сна. До этого травяное снадобье затемняло сознание до такой степени, что в него просачивалась лишь самая насущная информация. Но в то утро, когда Майка не дала мне очередную дозу отвара, сразу же после полудня в голове заметно просветлело. Ткнув в себя пальцем, я объяснила, что меня зовут Робин.

– А вы кто?

Первой меня поняла Наима. Показав на бабушку и мать, она назвала их имена, а потом звонким смелым голоском представилась сама:

– Наима!

Ее бабушка закатила глаза, словно хотела сказать, что столь бурное проявление чувств простительно лишь для юных. Но когда я в знак одобрения выставила вверх большие пальцы, Наима повторила мой жест, с радостью и гордостью демонстрируя маме и бабушке, как это здорово у нее получается. Титрит, подбадривая дочь, смеялась и хлопала в ладоши, наблюдая, как Наима марширует по палатке, но Майка вскоре положила конец веселью. Она жестом велела мне встать и подойти к ней без чьей-либо помощи. Впервые, с тех пор как Наима нашла меня в пустыне, мне разрешили самостоятельно сделать несколько шагов. Поначалу я колебалась, думала, что не смогу, не спотыкаясь, пройти в другой конец палатки, до которого было не более шести футов[121]. Я приготовилась махом преодолеть это расстояние, но Майка выставила вперед ладони, давая понять, что сейчас главное – не торопиться. Я последовала ее совету, осторожно ставя одну ногу перед другой, проверяя, держу ли я равновесие, остро сознавая, до чего же я еще слаба. Но мне удалось пройти в дальний конец палатки, за что Титрит с Наимой наградили меня аплодисментами. Майка же просто сдержанно кивнула.

Палатка. Здесь была койка, на которой я так много спала. Грязный пол. Газовая лампа. Два ведра: одно для мытья, другое – с питьевой водой. Два табурета для гостей. Один матрас на полу. Мир, в котором я жила как минимум неделю, может, дней десять, может, дольше.

Добравшись до дальнего конца палатки, я была вынуждена присесть на один из невысоких табуретов: мне стало дурно. Майка коснулась моей головы, махнула одной рукой и выставила вперед обе ладони. Я поняла это так: Ты еще не совсем здорова. Из-за травмы головы какое-то время тебя еще будет мучить слабость, так что не будем торопить события. Потом она велела мне встать, а Титрит с Наимой – помочь мне выпростаться из скромной белой ночной сорочки, которую Титрит принесла мне несколько дней назад и в которой я недавно спала. Мои ноги и бедра все еще облепляла пропитанная маслами белая ткань, от которой исходил травяной лекарственный запах. Окровавленную повязку на промежности ежедневно меняли, и хотя кровотечение давно прекратилось, Майка продолжала со всей деловитостью два раза в день смазывать какой-то мазью губы моего влагалища и само влагалище.

Сейчас она решила, что пора мне взглянуть на свои раны… или, может быть, проверить, как идет процесс заживления. Женщины принялись раздевать меня и убирать с моих ног повязки. Я инстинктивно отвернулась. Если раньше я стремилась увидеть, что со мной сотворили преступники, то теперь, когда я начала приходить в состояние некой искаженной нормальности, меньше всего мне хотелось рассматривать свое обезображенное тело. Ведь тогда неминуемо встанет вопрос, как мне жить после того, как я покину эту палатку, и смогу ли я когда-нибудь вернуться к прежней жизни. Или, если я очень сильно изуродована, захочу ли.

Майка – проницательная опытная женщина – с ходу распознала мои страхи. Не признававшая сюсюканья, она на минуту вышла из палатки, пока Титрит с Наимой меня раздевали, и вскоре вернулась с зеркалом. Теперь, когда я стояла голая, она принялась снимать повязки с моих ног. Мои нижние конечности, да и лицо были сильно обожжены, ведь я, полуголая, без сознания несколько часов пролежала под палящим солнцем. Когда повязки наконец-то убрали – а я отказывалась смотреть на себя, – Майка не грубо, но твердо нагнула мою голову. Мои бедра иссекали длинные красные рубцы, некоторые на вид были темные, другие уже начали бледнеть. На голенях тоже краснели отвратительные ожоговые пятна. Но больше всего меня встревожили скопления беловато-красных пупырышков по всей длине ног. Особенно много их было сосредоточено на правом бедре.

– Что это? – спросила я, с испугом показывая на скопища крошечных волдыриков.

Майка начала что-то говорить, объясняя (быстро-быстро постучала большим пальцем о средний и, сомкнув их кончики, стремительно поднесла к моему бедру), что, пока я находилась без сознания, меня покусали какие-то насекомые. Она даже слово французское попробовала произнести:

– Des puces.

Блохи. Песчаные блохи. Я читала про них в одном из путеводителей по Марокко, которые во множестве штудировала перед поездкой в Северную Африку. Эти паразиты распространены в Сахаре. Они выползают на восходе, безжалостно набрасываясь на всякую плоть, что оказалась поблизости, будь то человек или животное. Плотность укусов шокировала. Майка, видя мой испуг, как всегда, жестами старательно объяснила, что со временем болячки исчезнут.

– А ожоги? – спросила я, показывая на глубокие красные рубцы; некоторые из них все еще пузырились.

Майка провела руками вниз, словно говоря: Постепенно заживут. Потом она взяла меня за плечо – довольно крепко, но ободряюще – и произнесла одно слово:

– Shaja'a.

В моем лице отразилась озадаченность, и она, постучав по моей груди в том месте, где находилось сердце, и по голове, указательным пальцем приподняла мой подбородок. И тут меня осенило.

– Courage?[122] – уточнила я по-французски.

Титрит энергично кивнула несколько раз, сказав что-то Майке. Та выразила согласие. Размахивая пальцем перед моим лицом, словно строгая мать-настоятельница, она повторила:

– Shaja'a.

Наима тотчас же, подражая бабушке, погрозила мне пальцем, повторив несколько раз:

– Shaja'a, shaja'a, shaja'a.

На сей раз даже ее обычно хмурая бабушка улыбнулась.

Майка поставила зеркало прямо перед моей промежностью, дабы я увидела, что половые губы почти зажили. Она попросила Титрит принести банку с самодельной мазью, которой она лечила мои внутренние разрывы. Потом, жестом велев мне чуть раздвинуть ноги, окунула пальцы в целебную мазь и принялась обследовать мои половые органы. Делала она это сноровисто и деловито. Но меня больше поразило другое: Наиму не прогнали из палатки. Напротив, она подошла ближе, зачарованно наблюдая за тем, как ее бабушка производит осмотр. Эти женщины исповедовали абсолютно прагматичный неханжеский подход к тому, что многие эвфемистически называют «женские дела». Меня это удивляло, а для моего пока еще неустойчивого душевного состояния было просто необходимо. На мой взгляд, они поступали благоразумно, вовлекая в свои священнодействия девочку – не объяснив, я уверена, причин моих травм, – снимая покров тайны с интимных частей женского тела. Вот ведь Наима стоит и спокойно смотрит, как ее бабушка с предельной внимательностью старательно мнет и ощупывает мое лоно. То, что я не испытывала боли – лишь небольшой дискомфорт, – я восприняла как хороший знак. Закончив осмотр, Майка сжала кулак, выставляя вверх большой палец (она тоже переняла этот жест после того, как я показала его Наиме). Размахивая руками, она дала понять, что, по ее мнению опытной врачевательницы, внутри все зажило.

Теперь настало время увидеть то, на что я особенно боялась смотреть: свое лицо. Как там говорится: лицо – зеркало души? Если это так, значит, моя душа все еще покорежена и покрыта шрамами. Только Майка дала мне зеркало, ее дочь, я заметила, забеспокоилась, словно ждала, что я утрачу самообладание при одном взгляде на сохраняющиеся повреждения, обезображивающие мои черты. Я зажмурилась, сделала глубокий вдох и подняла веки.

Первое, что мне бросилось в глаза, – это красные участки обожженной кожи на лбу и на щеках, а также множество мелких укусов. Те несколько часов, что я лежала на песке лицом вниз, на мне пировали блохи. И снова Майка жестами показала, что со временем болячки исчезнут. Как и багровый рубец на подбородке. Но еще больше меня шокировал обесцвечивающийся кровоподтек, покрывавший всю мою левую щеку до самого глаза, под которым тоже темнел синяк. Левое ухо было чуть деформировано от удара, который нанес мне насильник, – от удара, после которого в голове у меня стоял непрекращающийся гул. А губы все еще прорезали глубокие трещины, как будто они были рассечены.

Я опустила зеркало. Попыталась сдержать всхлип. Не удалось. Я превратилась в страхолюдину. При виде своего уродства я сразу вспомнила все те ужасы, что свалились на меня, – и как сама я в приступе временного умопомешательства гонялась за человеком, которого мне следовало вычеркнуть из своей жизни тотчас же, как только я узнала про его чудовищное предательство.

Из глаз хлынули слезы. Титрит обняла меня, я зарылась головой в ее плечо. Но Майка не собиралась смотреть, как я жалею себя. Она буквально оторвала меня от своей дочери и, сердито грозя костлявым пальцем, похожим на восклицательный знак, разразилась яростной тирадой, почти крича на меня на языке, который был вне моего разумения, но который к этому моменту я каким-то образом сумела понять. Следя за ее жестикуляцией, я постигла суть ее отповеди:

Не смей себя жалеть. Что случилось, то случилось. Ты выжила. Ты не умерла. Ты сможешь ходить. Ты сможешь иметь детей. Твое лицо заживет. И ноги тоже. Да, наверно, останутся шрамы, но они не будут тебя уродовать. У каждого из нас есть шрамы. А твой долг перед самой собой – вернуться к прежней жизни, когда ты будешь к тому готова. И больше никакого нытья. Здесь это недопустимо. Я этого не потерплю, потому что ты, я знаю, не размазня. Ясно?

Речь Майки была столь страстной (и громкой), что Наима спряталась за юбки матери. Я, словно провинившаяся девчонка, стояла с опущенной головой и боролась со слезами, сознавая, что Майка абсолютно права. Хочу я того или нет, мне придется переступить через весь этот ужас – выбора у меня нет.

Но Майка также ясно дала понять, что отправляться в дорогу мне еще рано. Она показала десять пальцев, потом четыре, подразумевая, что, возможно, отпустит меня через две недели. Вот тогда-то я и завела разговор – с помощью жестов, – о котором со страхом думала уже некоторое время. Я объяснила, что парни, совершившие надо мной насилие, еще и ограбили меня. У меня нет денег, вообще ничего. Майка пожала плечами, словно говоря: Зачем тебе здесь деньги? Ты— наша гостья. Подкрепляя свои жесты словами, я сказала:

– Но мне неудобно, что я пользуюсь вашим гостеприимством, а отблагодарить вас ничем не могу.

Майка мгновенно меня поняла и разгорячилась еще больше, заявляя (по крайней мере, именно так я истолковала ее пылкую речь):

Причем тут деньги? Ты – наш гостья. Мы позаботимся о тебе. Поможем встать на ноги. Когда поправишься, придумаем, как тебе добраться домой.

Я рассыпалась в благодарностях. Майка выставила вперед ладонь, словно говоря: Пожалуйста… и хватит об этом. Потом она велела мне снова лечь в постель, и Титрит с Наимой принялись обрабатывать мои раны: делали холодные компрессы, смазывали маслами и бальзамами больные места.

В течение следующих десяти дней на меня снизошло просветление – во многих смыслах. Меня по-прежнему поили снотворным – каждый вечер, примерно в восемь часов. И хотя Майка больше не усыпляла меня два раза в день, ночную дозу она увеличила, чтобы я спала двенадцать часов. Я понимала, что так она лечит травмы головы. Я редко покидала свою небольшую палатку, а у меня не было ни книг, ни бумаги с ручкой, чтобы чтением или записями заполнить часы бодрствования. Не говоря уже про современные развлечения – Интернет, телевизор или хотя бы радио, – которые обычно многим помогают коротать время. Меня не спешили знакомить с жизнью становища, я почти все время находилась одна, предоставленная собственным думам и размышлениям. По мере того как туман в голове – результат сотрясения мозга – рассеивался и я училась передвигаться самостоятельно, по мере того как шоковое состояние, в котором я жила, трансформировалось во вполне функциональное оцепенение, пребывая в одиночестве по девять часов в день, я только и делала, что пыталась проанализировать свою жизнь – ничего другого мне просто не оставалось.

Майка, взявшая на себя заботу о моем здоровье, также настояла на том, чтобы я снова начала нормально питаться, поскольку после нападения (я это чувствовала) я очень сильно похудела. Однажды я попыталась надеть свои песочные брюки, которые были на мне, когда меня похитили, и которые Титрит выстирала, но, как ни затягивала завязки на поясе, штаны все равно с меня сваливались. По приезде в Марокко я весила не более пятидесяти пяти килограммов, но за то время, что я пребывала в полукоматозном состоянии, питаясь крошечными порциями хлеба, кускуса и овощей, я заметно похудела, и Титрит – широкобедрая: она имела отменный аппетит – намекнула, что мне необходимо потолстеть.

За стенками палатки жарило нещадно. Наконец-то я окрепла настолько, что сама могла ходить в туалет. Меня также приглашали трапезничать со всей семьей. Майка дала понять, что, хоть я здесь и гостья, я должна соблюдать местные обычаи. Мне в обязательном порядке приходилось надевать паранджу, когда я покидала палатку, и я, разумеется, не собиралась выражать свой феминистский протест. Эти люди спасли мне жизнь. Они взяли меня к себе. Выходили. И не просят ни цента за свою безграничную доброту и великодушие. Разве вправе я пренебречь их просьбой закрывать свое лицо вне стен отведенной мне палатки?

Но в палатке мне, как и всем женщинам этого маленького селения, дозволялось не прятать лицо.

Я находилась, как выяснилось, среди берберов. О том, что это за люди, мне немного рассказал Идир, муж Титрит и отец Наимы. Он был одним из тех, кто вернулся за мной вместе с Наимой. Мне хотелось спросить у нее, что она делала одна в пустыне. Я могла лишь догадываться, что ей разрешали бродить по пустыне в окрестностях оазиса, которого я так и не увидела: оказывается, он скрывался за каменной стеной, сливавшейся с пыльным горизонтом, если смотреть на нее со стороны пустыни. О существовании маленького мирка за этой стеной можно узнать лишь тогда, когда найдешь саму стену, которая столь хорошо замаскирована, что ее не разглядеть ни с какого расстояния. Идир был несколько старше Титрит, его изборожденное морщинами лицо и гнилые зубы позволяли предположить, что ему уже пошел шестой десяток, хотя я подозревала, что суровая жизнь в бескрайних песках любого старила преждевременно. Титрит, судя по ее цветущему облику и безупречно гладкой коже, вероятно, было самое большее едва за тридцать. Идир разговорчивостью не отличался, но немного знал французский, вполне достаточно для того, чтобы мы с ним могли понять друг друга. Он объяснил, что берберы – это не племя, а народ, населяющий Алжир, Тунис и даже Египет, но больше всего берберов в Марокко, особенно к югу от Уарзазата.

– Вы в нашей стране, – сказал Идир. – Пусть официально мы подчиняемся Рабату, королю… но землю, на которой мы обитаем, мы воспринимаем как наше собственное королевство.

Вторым мужчиной в этом маленьком поселении был Иммельдин, муж Майки. На нем, как и на его жене, лежал отпечаток суровой жизни под немилосердным солнцем Сахары. Он много курил – вообще не выпускал сигареты изо рта. За те две недели, когда я каждый вечер ужинала вместе с их семьей, мне редко доводилось слышать его голос, и я часто подумывала о том, что он считает меня обузой. Как оказалось, вместе с Идиром он немного занимался земледелием в оазисе, выращивая травы и кое-какие овощи, которые они раз в месяц продавали на базаре в Тате. Еще они держали несколько молочных коз. Женщины на ткацком станке ткали простые коврики с традиционным узором, а также вязали кружевные вещи и шапочки типа тех, что носили Идир и Иммельдин.

– Они делают очень хорошие вещи, – сказал мне Идир на своем примитивном французском. – Каждый месяц к нам приезжает друг – Аатиф. На грузовике, на котором он едет в Марракеш. Он забирает все, что сделали наши женщины, и продает товар торговцу. В прошлом месяце он привез нам две тысячи дирхамов! Таких больших денег мы еще не получали! Целое состояние!

Я подумала про своего мужа, покупавшего бутылку вина за 230 долларов, что он едва ли мог себе позволить. И про то, как за несколько недель до отъезда в Марокко я пригласила на ужин представителя одной из компаний – нашего потенциального клиента – и вызвалась оплатить счет на 300 долларов в одном из лучших ресторанов Буффало. А здесь семья из пяти человек целый месяц жила на 2000 дирхамов (и это в лучшем случае). Из слов Идира я поняла, что обычно им платят за изделия как минимум в два раза меньше. Титрит с Наимой, я видела, расплылись в улыбках, когда он это сказал, потому что именно они – вместе с Майкой – работали за ткацким станком.

Старинный ткацкий станок – орудие их труда – стоял под парусиновым навесом на четырех шестах, врытых в землю. Однажды утром я пришла туда посмотреть, как работают женщины. В парандже и джеллабе я чувствовала себя как в сауне. Но три женщины будто бы и не замечали сумасшедшей жары. Наблюдая за Майкой, которая, отдавая приказания, с дьявольской скрупулезностью завязывала узелки, я невольно удивлялась, как ей удается выполнять столь тонкую работу в длинном одеянии, да еще с плотным покрывалом на лице, прятавшим все ее черты, кроме глаз. Титрит отдавала предпочтение более легким тканям кремового или беловатого цвета с желтым или серым оттенком, но она тоже была полностью укутана в материю, скрывавшую все ее тело целиком. Только Наима – пока еще слишком юная, чтобы носить паранджу, – обходилась джеллабой и головным платком. Как и ее мать с бабушкой, она, казалось, никогда не обливалась потом, а вот я покрывалась испариной каждый раз, стоило мне выйти из палатки в одеянии, прятавшем от внешнего мира все мое физическое существо, за исключением глаз и ладоней.

Когда я предложила Майке свою помощь, она попыталась научить меня основным приемам ткачества, но через несколько минут я стала задыхаться от жары, и она велела мне вернуться в палатку.

Вода была в дефиците. В оазисе, как я обнаружила, имелась скважина, из которой живительную жидкость выкачивали старым насосом. Ее нормировала Майка. Мне четыре раза в день выдавали старую пластиковую бутылочку с водой, – чем я и должна была довольствоваться. И это означало, что подолгу находиться под открытым небом до наступления ночи для меня было рискованно. Также два раза в день мне давали большое ведро воды для того, чтобы я могла помыться. Ну и в туалете тоже стояло ведро воды с тряпкой, чтобы обтереться после справления нужды.

Образованием Наимы занималась Титрит. Ежедневно после обеда девочка под руководством матери по нескольку часов читала, писала и постигала азы математики. Однажды утром Наима, взволнованная, вбежала ко мне в палатку. Оказывается, отец с дедушкой ездили продавать свою продукцию на базар, и папа привез ей большую книгу. Приключения Тинтина. На арабском языке. Она показала мне большую глянцевую обложку, местами немного помятую. Я тоже читала книги Эрже, когда была в возрасте Наимы, и сейчас попыталась объяснить ей, что да, я все знаю про отважного бельгийского репортера Тинтина и его верного жесткошерстного фокстерьера по кличке Снежок. Я попросила Наиму почитать мне немного. Она забралась ко мне на колени и стала читать всю книгу, порой голосом изображая Тинтина, его собаку и крайне эгоистичного капитана Хэддока. Слушая дивный напевный голосок Наимы, чувствуя, как она прижимается ко мне, я испытывала щемящую тоску – до того мне хотелось иметь ребенка. И столь же щемящую печаль, ведь я знала, что ребенка у меня никогда не будет.

Увлеченно внимая Наиме, я не заметила, как Титрит вошла в палатку и остановилась, с улыбкой наблюдая за нами. Наконец, когда мой взгляд упал на нее, я несколько оторопела, подумав, что, возможно, ей не нравится, что ее дочь сидит у меня на коленях. Однако Титрит, заметив мою тревогу, жестом дала понять, что она не сердится, и даже сказала что-то Наиме, после чего девочка продолжала читать.

Позже в тот же день, когда она вернулась одна, чтобы сменить мне повязки, Титрит, тронув мои кольца, обручальное и в честь помолвки, жестом изобразила объятия, а затем коснулась своей головы. Так она спрашивала: Где твой муж? В ответ я развела руками, сказав:

– Ушел.

Титрит с сочувствием посмотрела на меня, потом тронула мой живот и рукой очертила округлость, подразумевая беременность.

– Я хочу ребенка. Но… – ответила я, качая головой.

Английского, может, она и не знала, но суть моих слов, безусловно, поняла.

– Insha 'Allah, – произнесла Титрит.

Да будет на то воля Аллаха.

Дни шли медленно. Я все еще была слаба и физически, и психологически, и вялость моего нынешнего существования меня ничуть не волновала. Каждый вечер я ужинала с семьей приютивших меня берберов, завтрак и обед мне приносили в палатку, Майка с Титрит по целому часу врачевали мои раны, но самым ярким событием дня для меня был час, проводимый в обществе Наимы, навещавшей меня ближе к вечеру. Утром она помогала маме с бабушкой за ткацким станком, затем несколько часов постигала науки вместе с матерью, а после прибегала ко мне в палатку. Как-то, в один из первых дней нашего тесного общения, Наима, показав на свой рот, произнесла:

– Английский.

В ответ я показала на свой рот и сказала:

– Arabie. – Я еще в Эс-Сувейре узнала, что это слово означает «арабский».

Следующие десять дней или около того мы учили друг друга словам, выражениям, числам на своих родных языках. Я научилась по-арабски считать до десяти. Наима освоила английские местоимения: я, мне, ты, вы, он, она, оно. Я запомнила такие фразы, как «Shukran min fadocik» (Спасибо за ужин), «Min fir shreb» (Мне нужна вода), «Fin wan mfouk» (Ты – мой друг). Наима радовалась, что она уже знает английский алфавит до «М» – я ей пообещала, что каждый день мы будем выучивать по две новые буквы.

Когда час нашего общения подходил к концу, приходила Титрит. Наима целовала меня на прощание, и на следующие два часа, до ужина, я оставалась одна. Хотелось бы похвастать, что за те долгие часы, что я проводила наедине со своими мыслями, я пришла к какому-то решению относительно того, как мне быть дальше, приняла на вооружение совет Майки смириться с тем, что случилось, и идти вперед. Но зачастую итогом моих раздумий становились приступы паники. Жуткое ощущение, что я лечу в пропасть. В памяти всплывали мучительные картины того, что произошло в пустыне. Обезображенный облик моего насильника после того, как я нанесла ответный удар. Я была в ужасе от того, что меня вынудили сделать. Неужели я действительно убила человека? Меня бросало в дрожь от того, что я обнаружила в себе такую грань.

Я знала, что еще не вышла из состояния шока. Когда бы я ни задумалась о мире, лежавшем за пределами этого глухого места, куда меня транспортировали, я понимала, что не могу оставаться здесь до бесконечности. И чувствовала, что сама мысль о возвращении к жизни вне этого оазиса пока не доступна моему разумению.

Меня радовало, что дни здесь текут медленно. Я замечала, что Идир, хоть он и мог общаться со мной на примитивном французском, держится от меня на расстоянии. Он никогда не намекал, что я обуза для его семьи. Но, как женщине, мне не было доступа в его жизнь, за исключением вечерних трапез. И я не роптала на то, что меня вежливо игнорируют, мирилась и с тем, что мне приходится носить паранджу. Идир почти не разговаривал со мной за ужином, но зачастую по той простой причине, что в палатке, где мы все ели, стоял маленький телевизор с проволочной антенной, ловившей всего один марокканский канал. Поскольку электричества в нашем маленьком поселении не было, телевизор питался от автомобильного аккумулятора, который заряжался от кабеля для запуска от внешнего источника небольшого старого грузовика. На этой машине мужчины возили свою продукцию на рынок.

Однажды вечером, придя на ужин, я увидела, что все пятеро членов семьи сидят, сгрудившись, у светящегося экрана и смотрят вечерние новости. Вдруг на экране за диктором появилась фотография. Фотография белой женщины. Поскольку вещание шло на арабском языке, а изображение было не очень четким, я не сразу сообразила, что по телевизору показывают…

Наима смекнула быстрее. Вытянув шею в мою сторону, она ткнула пальцем в экран. И произнесла одно из английских местоимений, которым я ее научила:

– Ты.

Глава 22

Телерепортаж: моя фотография. Фотография Пола. Кадры с места преступления – обнесенный желтой лентой полицейского ограждения участок выжженной земли. А потом – о боже, хуже быть не может – кадры пресс-конференции инспектора полиции Муфада, яростно потрясающего моей фотографией, словно говоря: Это наша главная подозреваемая.

Ты.

Я. Объявлена в розыск.

Я. Теперь представшая перед этими добрыми самаритянами беглой преступницей. Которая объявлена в розыск в связи с исчезновением ее супруга, а также в связи со смертью еще одного человека, погибшего в пустыне.

Я судорожно соображала. Почему полиция решила, что я имею отношение к обгоревшему трупу в пустыне? Значит, выродок, помогавший насиловать меня, вернулся в Тату? И в панике состряпал историю, которую и скормил полиции? Он тревожился за своего друга, который накануне вечером познакомился с американкой и пригласил ее на романтическое свидание: предложил на рассвете покатать ее по Сахаре на арендованном ею автомобиле. Полицейские обнаружили обугленное тело его приятеля, а я исчезла бесследно, и это навело их на мысль, что в какой-то момент я набросилась на него, ситуация вышла из-под контроля, я сожгла тело и укатила в…

Нет, это полный бред. Ты приехала на автобусе. Ты не арендовала автомобиль в Тате. Работник гостиницы, в которой ты ночевала, на допросе в полиции наверняка вспомнил бы, что, когда мы поднимались в его отель, у лестницы ошивались два юных мерзавца. Тогда каким образом, почему полиция увязала труп в пустыне с исчезновением Пола… и с тем фактом, что я тоже исчезла? Против меня свидетельствовало еще и то, что я фактически сбежала из-под домашнего ареста в Эс-Сувейре, чем привела в ярость инспектора Муфада. На телеэкране он тыкал указательным пальцем в мое фото так, словно я представляла угрозу для общества или была ускользнувшим от правосудия военным преступником. Очевидно, у полиции имелась какая-то улика, позволившая связать меня с обгоревшим трупом в Сахаре.

Возможен и другой вариант: тот выродок вернулся в Тату, пытался целый день работать, но все больше и больше поддавался панике, поскольку у него был мой рюкзак, который он где-то спрятал. А потом внезапно он придумал гениальное решение проблемы. И он вернулся в пустыню, бросил мой рюкзак рядом с трупом, возвратился в Тату, сообщил о пропаже своего друга, сказав, что тот катал американку… и все, больше никаких подробностей. Как мы оказались в глухом уголке Сахары… и важно ли это, если учесть, что рядом с трупом находился мой рюкзак, неопровержимо доказывающий мою вину? Вот почему теперь меня разыскивают по подозрению в причастности к исчезновению мужа и убийству парня, чей обезображенный труп был найден в песках.

– Что они говорят? – спросила я Идира.

Он отмахнулся от моего вопроса, внимательно слушая репортаж. Меня это встревожило. Как и еще больше посуровевшие лица Майки и ее мужа. Титрит, напротив, не скрывала своих эмоций: было видно, что она потрясена и расстроена. Когда она ладонями закрыла уши Наимы, не давая ей слушать то, что говорят по телевизору, я поняла, что дело плохо.

Репортаж окончился. Иммельдин с Идиром о чем-то с жаром заспорили. Титрит попыталась вмешаться, но муж и мать прикрикнули на нее. Наима заплакала. Меня охватила паника.

– Пожалуйста, объясните, что там говорили, – попросила я Идира.

Иммельдин вдруг ни с того ни с сего рявкнул на меня, да так злобно, что Наима спряталась за мать.

– Вы идите, – обратился ко мне Идир. – Поесть мы вам принесем.

– Позвольте, я объясню…

– Идите!

Я обмотала лицо платком и вернулась в свою палатку, находившуюся на удалении всего нескольких метров. Страх перерос в безумный приступ паники. Словно помешанная, я мерила шагами крошечное пространство. Воображение рисовало самые чудовищные сценарии, в том числе и такой: Идир с Иммельдином сдают меня полиции и я оказываюсь в грязной камере, где регулярно подвергаюсь издевательствам со стороны охранников, а инспектор Муфад из Эс-Сувейры устраивает мне ночные допросы, чтобы сломить меня, и я в конце концов подписываю признательные показания, сознаваясь в том, что в порыве ярости я убила Пола на берегу океана, а тело его утопила, и что я согласилась на ночную увеселительную поездку с двумя чудовищами и, когда один из них позволил себе небольшую вольность, я разозлилась и…

Прекрати это безумие, шикнула я на себя. Но мой мозг был слишком воспален. В те мгновения, когда ко мне возвращалась ясность мысли, я твердила себе, что это наконец-то проявились последствия психологической травмы, которую я получила в результате изнасилования и старательно подавляла в себе. Но эти мгновения просветления длились доли секунды и тонули в рыданиях. В голове мелькали ужасные картины моего детства, когда нашу семью выселяли из домов и квартир, а вместе с этими тяжелыми воспоминаниями пришло и осознание: Опять то же самое. Меня вынуждают покинуть место, где я чувствовала себя в безопасности. Меня вынуждают покинуть семью, которая меня приютила и одарила своей любовью и благоволением – никто и никогда еще не был так добр ко мне. Теперь эта моя новая семья отвергнет меня, вышвырнет в злобный мир, который проглотит меня сразу же, как только я шагну за пределы этого маленького оазиса.

Я захлебывалась рыданиями и никак не могла остановиться; казалось, еще чуть-чуть, и у меня начнется истерика. Я кружила по палатке как заводная, едва не врезаясь в ее углы – того и гляди завалю. Неожиданно в палатку вбежали Майка с Титрит. Титрит сразу заключила меня в объятия, усадила на койку, стала укачивать, нашептывая слова утешения, которых я не понимала, но знала, что она пытается успокоить меня. Я зарылась лицом в ее плечо, изливая свое горе. Она все так же меня обнимала, но Майка держалась в стороне. Возможно, она знала, – учитывая то, что мне пришлось пережить, – что этот срыв давно должен был произойти. Возможно, она также понимала, что меня страшит лежащий за оазисом мир. В общем, она дала мне возможность выплакаться до изнеможения. Едва мои рыдания стихли, она тут же подошла и помогла Титрит переодеть меня в белую сорочку, в которой я обычно спала. Уложив меня на койку, она намазала бальзамом – совсем другим (с запахом пачули и ромашки) – мои виски и лоб, потом этим же снадобьем натерла мои ступни и, усадив меня, заставила выпить двойную дозу отвара, которым меня потчевали на ночь.

Перед тем как провалиться в сон, я успела схватить Майку и Титрит за руки и произнести одно слово:

– Shukran.

Когда я проснулась и взглянула на часы, было уже почти одиннадцать следующего дня. Я обалдела. Неужели я проспала тринадцать часов? Встав с постели и переодеваясь из сорочки в джеллабу, я отметила, что физически чувствую себя гораздо крепче, чем прежде. Потом я задумалась о том, что будет, если Идир сдаст меня полиции, и снова впала в трясучее состояние. Но все же сумела одеться, обмотать лицо платком и дойти до туалета, не поддаваясь панике.

Когда вернулась к палатке, увидела возле нее Идира.

– Я хотел бы с вами поговорить, – сказал он.

– Конечно. – Я жестом пригласила его в палатку.

Идир решительно покачал головой, и я тотчас же пожалела о своей бестактности: он ни за что не остался бы в палатке наедине с женщиной, которая не приходится ему матерью, женой или дочерью. Идир показал на палатку, в которой мы ужинали. Я последовала за ним, сняв паранджу, когда мы вошли в палатку. Мы там оказались не одни. Титрит резала овощи, готовила обед. Она ни разу не взглянула на меня. Идир склонился над маленькой газовой плиткой, зажег ее, поставил кипятиться воду в небольшом чайнике, открыл жестяную банку, бросил большую горсть мяты в заварочный чайник, залил ее кипятком, подождал несколько минут, пока настоится. Ни слова не было сказано, пока он заваривал чай. Наполнив два стакана, один он дал мне и кивнул с серьезным видом в ответ на мое «спасибо». Затем кивком предложил мне сесть на один из двух табуретов.

– Я знаю, что с вами произошло, – заговорил он на своем неуверенном французском. – Я очень вам сочувствую и не хочу вас судить. Но… вас ищет полиция. Если им станет известно, что вы здесь, нас обвинят в укрывательстве. У нас возникнут проблемы. Вы должны уйти.

Я кивком дала понять, что понимаю его решение.

– Я знаю, что у вас украли все деньги и документы, – продолжал он.

– Я не знаю, что мне делать. После нападения мне очень нездоровилось… и я всегда, до конца своих дней, буду помнить доброту – вашу и всей вашей семьи. Но я пока еще не думала, как мне быть дальше.

Идир пожевал губами.

– Человек, который забирает на продажу ковры и другие вещи, которые делают наши женщины… он будет здесь сегодня ближе к вечеру. Я попрошу его взять вас с собой. Он поедет в Марракеш, но обычно по пути он делает много остановок.

– Вы должны предупредить его, что меня разыскивает полиция.

– Конечно, я его предупрежу. Он – мой друг. А сейчас идите в свою палатку. Подумайте о том, как раздобыть деньги и документы – вам понадобится и то и другое. Жена позовет вас, когда приедет машина. Этого человека зовут Аатиф.

Идир напоследок кивнул и покинул палатку.

Пару минут спустя, вернувшись в свое крошечное жилище, которое я собиралась покинуть через несколько часов, я попыталась придумать, как решить свою неразрешимую проблему. Задача эта была не из легких. Примерно с час или два, вспомнив свои профессиональные навыки, я оценивала имеющиеся в моем распоряжении активы. Их практически не было. Допустим, я нашла бы телефон, позвонила в США Мортону и попросила прислать мне денег. Допустим, история моего исчезновения попала в международные информационные службы и получила распространение в Интернете – не бог весть какое событие, но сообщение о муже и жене, которые пропали в одной из североафриканских стран, причем по отдельности, да еще при скандальных обстоятельствах, вызовет интерес. Даже если Мортон переведет деньги в какой-нибудь банк или отдаленный филиал компании «Томас Кук»[123], чтобы получить их, я должна буду предъявить паспорт. Документов, удостоверяющих мою личность, у меня нет. Зато есть «небольшая проблемка», которую создал для меня вчерашний вечерний телерепортаж. Странное возникает ощущение, когда смотришь программу новостей, в которой ты сама фигурируешь, причем не просто как человек, которого ищет полиция, а как главный подозреваемый. Памятуя о том, как Муфад потрясал моей фотографией, я не сомневалась, что похороню себя заживо, если сдамся на милость властей.

Значит, о переводе денег из-за океана не могло быть и речи, тем более что марокканское ФБР и Интерпол наверняка отслеживали все возможные денежные переводы на мое имя. И раз уж мое фото показали вчера по телевизору, не исключено, что оно будет регулярно появляться на телеэкранах до тех пор, пока меня не задержат. Возможно, марокканская полиция разместит объявления о розыске с моей фотографией в почтовых отделениях, банках и вообще всюду, где иностранцы могут получить деньги. Достаточно ли они искушены в современных методах розыска и контроля, чтобы установить адрес моей электронной почты и фиксировать все входящие и исходящие сообщения? Когда Пол только предложил эту поездку, я молча набрала в поисковой строке «Гугла» «терроризм в Марокко» – хотела убедиться, что эта страна действительно не является зоной повышенной опасности для туристов, как утверждал мой муж. Если не принимать во внимание сообщений о взрыве бомбы в туристическом кафе в Марракеше в апреле 2011 года и предостережений относительно поездок на экстремально жаркий юг, во всех статьях, которые я прочитала, отмечалось, что Марокко – относительно спокойная страна. Но, как и в любой другой стране, где бродит призрак терроризма, в Марокко действуют вполне эффективные антитеррористические и разведслужбы, а значит, силовые структуры держат под своим контролем все телекоммуникационные сети и Интернет. А раз на меня устроена охота в национальном масштабе, стоит мне отправить или получить сообщение по электронной почте, тотчас же прозвучит сигнал тревоги и будет определено географическое местоположение точки отправления или получения этого письма. Да, можно было бы позаимствовать у кого-нибудь телефон и позвонить в Штаты, но, если, не имея паспорта, я лично не смогу востребовать деньги, какой смысл рисковать? Тем более что марокканские спецслужбы и здешнее американское посольство наверняка известили Агентство национальной безопасности США и ФБР о моем исчезновении, и те тоже отслеживают звонки, поступающие в мой офис, ко мне домой и коллегам по работе.

Размышляя о своих нерадужных перспективах, я покручивала два своих кольца, украшавших один из пальцев моей левой руки. Вот тогда-то меня и осенило. Три года назад, делая мне предложение во время романтического уик-энда на Манхэттене, Пол повел меня покупать кольца – по случаю помолвки и обручальное – в салон «Тиффани». Он только что продал несколько литографий и настаивал, чтобы я выбрала очень красивое кольцо с бриллиантом и обручальное из белого золота, которые вместе стоили 17 000 долларов. Когда я вслух выразила беспокойство по поводу того, что это очень дорого, Пол, обращаясь к весьма любезной и церемонной продавщице, шутливо заметил: «Моя будущая жена гораздо лучше, чем я, умеет подсчитывать баланс доходов и расходов». Продавщица, вежливо улыбаясь, смерила оценивающим взглядом Пола – его длинные седые волосы, кожаную куртку, черные джинсы – и сказала, что у него отменный вкус. Он небрежно бросил на прилавок свою кредитную карту, а я подумала, что мне достался в супруги восхитительно романтичный, импульсивный мужчина и хорошо бы еще, чтобы у него нашлись средства расплатиться по счетам в следующем месяце (не нашлись).

Но теперь… теперь на левой руке у меня красовалось целое состояние. В Марракеше, куда едет водитель, наверняка найдутся несколько серьезных ювелиров, которые пожелают купить мои кольца. Конечно, я не выручу их реальной стоимости, но смогу получить вполне приличную сумму. Может быть, потом найду еще одного водителя, который доставит меня в Касабланку. Заявлюсь к Бен Хассану. Помашу деньгами перед его продажным носом, чтобы он изготовил для меня один из своих фальшивых паспортов. Потом найду еще одного водителя, который отвезет меня в Танжер, а оттуда на пароме – в Испанию. Как только я окажусь на другом берегу – вне зоны влияния марокканских спецслужб, – я позвоню Мортону и адвокату. Может быть, им удастся уговорить американское посольство в Мадриде выдать мне новый паспорт, по которому я смогу вернуться домой.

Ну вот, уже хоть что-то. Какой-никакой план. Путешествие до Марракеша наверняка будет не из простых, но я решила, что подумаю об этом позже, когда познакомлюсь с водителем, оценю его, узнаю, сколько он просит за свою услугу. Если у меня будет много наличности, рассудила я, Бен Хассан сразу снабдит меня паспортом и, может, даже велит Омару отвезти меня на север и посадить на паром. За хорошие деньги он на многое пойдет.

Но сначала…

Был тяжелый момент, когда меня навестили Титрит с Наимой. Они принесли мне ранний обед – питу[124] и кускус. Наима подбежала ко мне, обняла меня за ноги и, всхлипывая, произнесла вместе три английских слова, которым я ее научила:

– Ты уходить нет.

Я опустилась возле нее на корточки, и она, плача, уткнулась лицом в мое плечо. В какой-то момент я подняла голову и увидела, что в глазах Титрит тоже стоят слезы. Еще с минуту я обнимала Наиму, а потом высвободилась из ее объятий. Обнимая ее, я сказала:

– Я не хочу уезжать. Не хочу покидать тебя. Но я должна ехать домой.

Я коснулась своей головы и груди – там, где сердце.

– Ты всегда будешь здесь и здесь.

Наима печально улыбнулась и тоже коснулась своей головы и сердца.

– Здесь и здесь, – повторила она, с восхитительной мелодичностью выговаривая каждое слово.

Я сняла с шеи серебряную цепочку и показала Наиме подковку из серебра высшей пробы, что подарила мне моя лучшая подруга Рут, когда я на выходные приехала к ней в Бруклин после того, как мы с Полом решили завести ребенка. Рут очень обрадовалась моему известию и вечером того же дня вернулась домой с этой вот маленькой элегантной подвеской-талисманом. Конечно, всякий талисман бессилен перед операцией, которая все шансы забеременеть сводит к нулю. Но, может быть, она помогла мне – хоть чуть-чуть – выжить в пустыне и оказаться здесь.

Я надела цепочку на шею Наимы, объяснив, что это подарок моей лучшей подруги. И поскольку мы с ней теперь тоже лучшие подруги – я донесла эту мысль до нее, показав на нас обеих, а потом коснувшись своей головы, – я хочу, чтобы цепочка с подковкой была у нее. Взяв подвеску своими маленькими пальчиками, Наима с изумлением разглядывала ее. Несколькими мгновениями позже в палатку вошла Майка с моей одеждой в руках. Наима подбежала к бабушке, с гордостью демонстрируя ей подарок. Майка серьезно улыбнулась внучке, а потом вручила мне мои свежевыстиранные брюки и белье. Она также принесла чистую джеллабу и паранджу и жестами объяснила, что это я должна взять с собой, что это мне может понадобиться в дороге. Потом она сделала нечто совершенно ей не свойственное – неожиданно обняла меня. Взяв меня за плечи, она одним своим заскорузлым пальцем тронула мое лицо и сказала:

– Allah ybarek feek wal'ayyam al-kadima.

Фраза, которую я регулярно слышала в Марокко. Благословение, молитва матери: Да хранит тебя Аллах.

Раздалось тарахтенье въехавшей в оазис машины. Мы все замерли, слушая, как мотор заурчал, сбавляя обороты, и заглох. Это прибыл мой водитель.

Глава 23

Его звали Аатиф. На первый взгляд он не внушал доверия. Низенький, маленькое, но выпирающее брюшко, редеющие волосы, неполный рот коричневатых зубов, тусклые глаза. Примерно моего возраста, но жертва изматывающего существования. У него был внедорожник марки «ситроен», как минимум пятнадцатилетний, некогда белый, а теперь поцарапанный, помятый, с двумя передними сиденьями и вполне вместительным багажником. В общем, на вид не машина, а драндулет на последнем издыхании. В Аатифе меня сразу поразила его застенчивость. В отличие от Иммельдина, он не был скуп на слова, не держался отстраненно. Не производил он и впечатления властного, независимого человека, как Идир. Скорее он тушевался в присутствии окружающих. Безобидный. Неуверенный в себе, робкий простофиля.

Когда Идир подозвал меня, возникла некоторая неловкость. Я приподняла паранджу, и Аатиф вздрогнул. То ли не ожидал увидеть белую женщину (хотя Идир конечно же предупредил его, что я – американка), то ли его испугало мое все еще обезображенное лицо. Трудно сказать. Не раздумывая, я протянула ему руку в знак приветствия. Аатиф с ужасом посмотрел на меня, будто я обнажила перед ним грудь. Когда он пожимал мою руку, я отметила, что ладонь у него холодная и влажная.

Радовало то, что Аатиф говорил по-французски. Довольно просто, как и я, но увереннее, чем Идир. Едва мы с ним обменялись первыми фразами, мне стало ясно, что мы сумеем объясниться.

Идир доложил, что он уведомил Аатифа о том, в силу каких обстоятельств я оказалась в оазисе, и тот знает, что меня ограбили, что я осталась без денег и без документов и что я расплачусь с ним, когда мы доберемся до Марракеша.

– Вам известно, что меня разыскивает полиция? – уточнила я у Аатифа.

Он кивнул.

– Вас это тревожит?

Он пожал плечами.

– То есть вы готовы рискнуть? Мне бы не хотелось подвергать вас опасности.

Он снова пожал плечами и сказал:

– Две тысячи дирхамов за то, что я отвезу вас в Марракеш. D'accord?

На мой взгляд, это была вполне разумная цена, ведь, если меня поймают, ему тоже не поздоровится.

– Согласна. Только для начала мне нужно будет продать в Марракеше свои украшения. Я с вами обязательно расплачусь. Обещаю.

Он снова пожал плечами. Потом произнес:

– D'accord.

– Сколько, по-вашему, мы будем добираться до Марракеша?

Аатиф задумался на мгновение.

– Три дня.

– Три дня! Но ведь из Уарзазата на машине туда ехать всего несколько часов, а до Уарзазата отсюда, должно быть, часов семь.

– Я по пути забираю товар, который потом отвезу на сук в Марракеше и продам знакомому торговцу. Придется делать много остановок, много людей зависит от меня. Как и ваши друзья здесь.

– Но… если мы будем в дороге три дня, где мы будем ночевать? У меня нет денег на отели и еду.

– На отели у меня тоже денег нет. В багажнике лежат две постельные скатки. Ночевать будем в машине.

Мне это совсем не нравилось. Я многозначительно посмотрела на Идира, взглядом спрашивая, можно ли доверять этому человеку. Он быстро кивнул. Аатиф заметил наш немой диалог и, почти не глядя на меня, произнес:

– Вы будете в безопасности.

– Хорошо.

Следующие десять минут Идир с Иммельдином загружали в «ситроен» коврики, кружевные салфетки и мужские шапочки, которые заняли всего десятую часть багажника. Я видела, что Идир ведет торг с Аатифом, явно надеясь, что тот в следующем месяце привезет им за изделия хорошие деньги. Судя по тому, как он хлопал себя по карманам и показывал на бедный огород, разбитый под одним из деревьев, его семья остро нуждалась в деньгах. Как же я жалела, что у меня нет 5000 дирхамов, которые можно было бы вытащить из кармана и отдать им прямо сейчас.

– Когда я доберусь до Марракеша и продам свое кольцо, – сказала я Идиру, поднимая ладонь, – я попрошу Аатифа, чтобы он часть денег привез вам.

Идир тут же замахал руками:

– Мы приютили вас, потому что вы нуждались в помощи. Вы ничего нам не должны.

– Даже не знаю, как вас благодарить…

Идир снова замахал руками, но потом подумал немного и едва заметно поклонился в мою сторону. Наима стояла рядом с ним. Он коснулся подковки на цепочке, что девочка теперь с гордостью носила на шее, и опять поклонился мне.

Аатиф захлопнул багажник. Все, пора ехать. Титрит, снова заплакав, ненадолго привлекла меня к себе. Майка, казалось, тоже едва не плакала, но было видно, что она твердо решила не давать волю слезам. Когда она стиснула мое плечо, я заметила, что правую руку она сжимает в кулак, демонстративно давая понять, что она одобряет мой поступок – то, как я дала отпор своим обидчикам. Наима посмотрела на отца, взглядом спрашивая у него разрешения, и подбежала ко мне. Я опустилась на корточки. Она нежно-нежно поцеловала меня в обе щеки. Что любопытно, в глазах ее не было слез, она ничем не выдавала своего горя, которое захлестнуло всех нас, женщин, в палатке, ненадолго ставшей моим прибежищем. Здесь, в присутствии отца, дедушки и гостя, она сознавала, что должна сдерживать свои чувства. В следующую минуту Наима бегом вернулась к отцу и подняла к нему лицо, ожидая одобрения. Он похвалил ее одним из своих характерных кивков.

Мне Идир тоже кивнул на прощание. Как и Иммельдин.

– Поехали? – спросил Аатиф. Теперь кивнула и я.

Спустя мгновения я уже сидела в «ситроене». Три женщины встали у окна с моей стороны. Аатиф сел за руль, захлопнул за собой дверцу, повернул ключ зажигания и рывком тронул машину с места. Мы начали выезжать из оазиса. Я поймала взгляд Наимы. Она вскинула руку, стараясь казаться храброй. Укрытая паранджой, я заплакала. Дочь, о которой я всегда мечтала. Дочь, которой у меня никогда не будет. Чудесная девочка, которую я больше не увижу.

Когда Аатиф отъехал ярдов на сто[125], к краю оазиса, я еще раз оглянулась на маленький клочок якобы пахотной земли, затерявшийся в бескрайней песчаной пустоте. Весь их мир. Который на время и для меня стал целым миром. Теперь же мне предстоит выживать в недобром мире, что лежит впереди.

Подпрыгнув на ухабе, мы проехали через каменную арку, отделявшую оазис от пустыни. Аатиф потянул рычаг и сказал:

– Полный привод. Иначе здесь не проедешь.

Мы покатили по пустыне, следуя по едва заметной колее, оставленной колесами ранее проезжавших машин. Через минуту я вытянула шею, силясь разглядеть оазис. Но он уже исчез. Его блеклая стена слилась с обесцвеченным горизонтом.

В салоне царил беспорядок: обивка сидений разодрана, на полу мусор, лобовое стекло забрызгано песком и усеяно дохлыми мухами, пепельница забита окурками. И жара несусветная. Я опустила стекло со своей стороны. Этого делать не следовало. Поскольку автомобиль уже набрал скорость, песок, фонтаном вылетавший из-под колес, полетел в окно. Аатиф тут же сбавил ход.

– Паранджу можно снять, – сказал он.

– Точно?

– Я ничего против не имею. Тем более что кондиционера в машине нет. Так что, если хотите снять и джеллабу…

Я мгновенно насторожилась: дал о себе знать посттравматический синдром.

– Это вы к чему? – резко спросила я.

Аатиф посмотрел на меня с испугом:

– Я не хотел вас оскорбить. Просто подумал, в своей привычной одежде вам будет удобнее.

– Где здесь можно переодеться?

Аатиф затормозил и вылез из машины, потом прошел к багажнику и достал сумку с моей выстиранной одеждой – той, в которой меня нашли несколько недель назад. Он принес мне вещи.

– Можете переодеться за машиной. Я пока прогуляюсь, покурю. Когда будете готовы, позовите меня.

Все это он произнес тихим, смущенным, но рассудительным голосом.

– Спасибо, – поблагодарила я, выбираясь из «ситроена».

Аатиф обошел капот и, закуривая на ходу, зашагал прочь.

Одет он был в свободную рубаху, свободные коричневые штаны и сандалии; макушку прикрывала шапочка. Я смотрела ему вслед. Через минуту он остановился, но ни разу не обернулся в мою сторону. Я быстро скинула джеллабу. Правда, чувство облегчения, что я испытала, высвободившись из тяжелого савана, мгновенно исчезло, когда мое покрытое шрамами тело обожгло сахарское солнце. В считаные секунды я натянула на себя холщовые брюки и простую белую сорочку, купленные в Касабланке, и крикнула Аатифу, что я готова. Он развернулся и медленно пошел ко мне. И в это мгновение меня затрясло. Впервые с тех пор, как я очнулась в песках – изнасилованная, избитая, еле живая, – я снова оказалась на бескрайних просторах немилосердной Сахары. Возникло ощущение, что пустыня заглатывает меня целиком, и, оглушенная паникой, я привалилась к дверце джипа. Аатиф, направлявшийся к машине, увидел, что происходит, и устремился ко мне бегом. Когда он добежал до меня, отдуваясь и обливаясь потом, я цеплялась за ручку дверцы, как за спасательный круг в бурном океане.

– Вам помочь? – спросил он.

Я кивнула.

– Можно взять вас за руку?

Я снова кивнула.

Одной рукой Аатиф накрыл мою ладонь, обхватившую ручку дверцы, второй крепко взял меня за плечо.

– Отпустите, пожалуйста, – сказал он. – Я помогу вам сесть в машину.

Я повиновалась, в буквальном смысле рухнув к нему в объятия. Пусть Аатиф на вид был маленьким и приземистым, но, отцепляя мои пальцы от дверцы и усаживая меня в пассажирское кресло, он продемонстрировал удивительную силу.

Когда я благополучно устроилась в машине, Аатиф прошел к багажнику, порылся там и вернулся с бутылкой воды, все еще покрытой конденсатом. Может, у него в багажнике есть какой-то простенький холодильник?

– Попейте, – предложил он, протягивая мне бутылку.

Я выпила пол-литра и вернула ему бутылку. Он сделал несколько небольших глотков и снова отдал ее мне.

– Вам нужно пить постоянно.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Большое спасибо. Простите, что вспылила. У меня не самые приятные воспоминания о пустыне.

– Знаю. Идир мне рассказал. Ужас. Очень вам сочувствую. Но…

Он завел мотор. «Ситроен» обнадеживающе затарахтел. Аатиф включил передачу, мы тронулись с места, и он закончил:

– …я доставлю вас в Марракеш.

Все еще пребывая в мучительном, тревожном возбуждении, я откинулась на спинку кресла. Аатиф закурил, молча ведя машину по пустыне. Примерно через час солнце начало садиться, омывая Сахару сиянием сумеречных красок. Как же мне хотелось восторгаться и восхищаться этой пугающе первозданной красотой. Но единственное, что мне удавалось, это не скатываться в бездну, где маячили призраки недавно пережитого кошмара.

Аатиф, к его чести, не сказал ни слова, пока мы бороздили пески. Он лишь курил одну сигарету за другой, время от времени поглядывая на меня – проверял, не теряю ли я самообладание. Я была благодарна ему за то, что он не давил на меня своим вниманием, давая возможность отгородиться от кошмара… хотя бы на час или два.

Тяжелые травмы страшны своими последствиями. Ты от них отмахиваешься. Убеждаешь себя, что «справишься». Но очень скоро начинаешь понимать, что, раз пережив ужас, ты будешь помнить об этом всю жизнь. Даже если в конечном счете ты примиришься с тем, что случилось, придешь в некое согласие с омерзительностью произошедшего, это вечно будет с тобой. Твой мир изменится безвозвратно из-за того, что тебя постигло.

Машину тряхнуло, и мы из песков выехали на асфальтированную дорогу. Увидев впереди указатель на Тату, я содрогнулась.

– Не волнуйтесь, – успокоил меня Аатиф. – Мы туда не поедем. Но я сейчас остановлю машину, и вы снова наденете джеллабу и паранджу.

– Зачем?

– Через два-три километра полицейский блокпост.

– Откуда вы знаете?

– Я проезжал его несколько часов назад.

Аатиф замедлил ход. Мы находились на пустынном участке дороги, ведущей в Уарзазат. Он затормозил, сказав, что, поскольку уже стемнело, я могу спокойно переодеться под открытым небом. Правда, если какая-нибудь машина появится на дороге и осветит меня фарами…

– Я быстро, – пообещала я.

Выскочив из «ситроена», я схватила сверток со своей одеждой и меньше чем через минуту уже была в джеллабе и парандже. Только я переоделась, на дороге за нами засверкали фары приближающегося грузовика.

– Молодец, – похвалил меня Аатиф, когда я проходила мимо.

– А если полиция потребует, чтобы я предъявила документы? – спросила я.

Аатиф достал из бардачка марокканское удостоверение личности какой-то женщины примерно моих лет, наделенной грубоватой красотой. И мрачной, как и все лица на казенных зернистых фото, снятые крупным планом.

– Ваша жена? – поинтересовалась я.

– Сестра.

– А ей разве не нужны ее документы?

– Уже нет. Она умерла.

– Молодая совсем.

– Рак не щадит ни молодых, ни старых.

Аатиф закурил очередную сигарету.

– В общем, когда полиция нас остановит, я скажу, что вы – моя сестра.

– А если они станут задавать мне вопросы?

– Не станут. Потому что вы в парандже. А потребовать, чтобы вы показали лицо, они могут лишь в том случае, если примут вас за террористку. Я часто езжу по этим дорогам. Не скажу, что знаю всех полицейских или что они знают меня…

– Но, если вы из этого района….

– Я живу в селении, которое находится очень далеко от Уарзазата. Если б мы ехали через тот département, у меня и мысли бы не возникло выдать вас за мою сестру. Там ее все знают. Знают, что она умерла. А здесь… без проблем.

– Но если меня все же начнут допрашивать?

– Молчите. Я скажу им, что вы глухонемая.

Пять минут спустя мы подъехали к блокпосту. Двое полицейских в форме своим автомобилем наполовину перегородили дорогу. Они поприветствовали Аатифа и попросили предъявить удостоверение личности. Он вручил им два комплекта документов. Один из полицейских посветил на меня фонарем. Мои глаза были едва видны в щели паранджи, но я смотрела строго вперед, и мгновением позже фонарь погас. Аатифа попросили выйти из машины. Я услышала, как он отвечает на вопросы, потом открывает багажник. Я сидела, скованная страхом, который все нарастал. Я знала, что не выдержу напряжения, если на меня снова направят луч фонаря. И тогда полицейские сразу поймут, что я и есть та самая женщина, которую разыскивает все Марокко.

Но через пару минут Аатиф снова сел за руль, полицейский пожелал ему доброй ночи, и мы поехали дальше.

Аатиф опять закурил, глубоко затянулся сигаретой и выпустил огромное облако дыма. От облегчения.

– Первый блокпост позади, – наконец произнес он.

Глава 24

Мы заночевали на окраине небольшой деревушки, которая, по словам Аатифа, находилась в получасе езды от Таты. Это селение, глухое местечко в стороне от разбитой проселочной дороги, что ответвлялась от шоссе, по которому мы ехали, называлось Сиди-Бутазарт. Оно лежало на пути к первой деревне, в которой Аатиф намеревался остановиться завтра утром. Я не хотела располагаться на ночлег близ Таты, и Аатиф предложил разбить лагерь здесь.

– Я знаю один тихий уголок, где нас никто не увидит, – сказал он.

Этот тихий уголок оказался клочком пахотной земли, на котором стояло одно-единственное хилое дерево. Неподалеку паслись несколько коров и коз. Как и прежде, Аатиф постарался убедить меня, что во время нашего совместного путешествия он намерен вести себя исключительно корректно: взяв две постельные скатки, он разложил их по обе стороны от машины. Каждая представляла собой тонкий хлопчатобумажный матрас с двумя легкими простынями и сеткой, которую он посоветовал мне надеть на лицо, когда я лягу спать, на тот случай, если песчаные мошки проснутся рано. В оазисе, где я недолго жила, днем от песчаных мошек спасу не было. На ночь они куда-то исчезали, но с восходом солнца снова вылетали на охоту. Именно поэтому, объяснил Аатиф, здесь важно спать ложиться рано и вставать перед самым рассветом.

– Будильник здесь не нужен, – добавил он. – Вместо него москиты.

Свет угасал. Аатиф перешел на свою сторону, расположился на своей постели, очевидно лицом к Мекке, пал ниц, стоя на коленях и касаясь лбом матраса, несколько минут провел в вечерних молитвах. Помолившись, открыл багажник джипа и достал из него пенополистироловый ящик, из которого вытащил маленькую газовую плитку, кастрюлю, две тарелки и две вилки, и приготовил простой ужин, состоящий из хлеба с кускусом, в который он добавил морковь. За ужином – мы ели на моей стороне – я попросила его рассказать о себе. И Аатиф поведал мне, что родом он из селения под названием М’хамид, которое находится в четырех-пяти часах езды отсюда. Оно стояло в конце мощеной дороги, которая брала начало от Уарзазата, пролегала через довольно крупный берберский город Загору и оканчивалась в его деревне. Дальше простиралась Сахара. Аатиф считал себя бербером, и к правительству в Рабате у него было двойственное отношение.

– Я с уважением отношусь к полиции, – сказал он, – к чиновникам, которые следят за порядком в нашей области. Но стараюсь не иметь с ними дела, не допускать, чтобы они меня контролировали. И таких, как я, много. Это одна из причин, по которой я согласился доставить вас в Марракеш. Если вы скрываетесь от них…

– Вы думаете, что я причинила зло своему мужу.

– Причинили или нет – меня это не касается.

– Клянусь, я не сделала ничего плохого.

– Что ж, я вам верю.

– Но вы также должны понимать…

И я на одном дыхании поведала ему свою историю. В подробности не вдавалась, не назвала причину исчезновения Пола – сказала только, что он меня предал и я об этом узнала. Я также объяснила, что инспектор полиции Муфад из Эс-Сувейры задался целью сфабриковать на меня дело. Рассказала про друга моего мужа из Касабланки, который обманул Пола. И про то, что произошло в Тате и после.

Аатиф слушал молча. Когда я закончила свою повесть, он прикурил очередную сигарету от окурка.

– Тот полицейский из Эс-Сувейры… я знаю людей, пострадавших от таких, как он. Они решают для себя, что ты виновен. Загоняют тебя в угол – подтасовывают доказательства и все остальное, добиваясь, чтобы тебя осудили. Это не берберы.

Затем я объяснила свой план: продам кольца в Марракеше, доберусь до Касабланки, дам денег этому сомнительному типу, выдавшему себя за друга моего мужа, чтобы он сделал мне фальшивый паспорт и вывез меня из страны.

– Я хочу быть откровенна с вами. Не хочу ничего скрывать. Хочу, чтобы вы знали, какому риску себя подвергаете.

– Перед отъездом в оазис я видел ваше лицо по телевизору, – сказал Аатиф. – Поэтому, когда Идир сообщил, что это вас я должен доставить в Марракеш… – Он ненадолго умолк. Едва заметная улыбка скользнула по его губам. – Теперь я знаю, что мы должны перехитрить того инспектора полиции. Что ж, игра есть игра, n'est-ce pas?[126]

Ночное небо завораживало. В оазисе меня почти всегда укладывали спать на закате. Здесь я впервые увидела все великолепие ночного небесного пейзажа. Ночь в пустыне изумительно ясная. Небо усеяно звездами. Как будто от него исходит божественное сияние. У себя на родине, даже в сельской местности, в каких-то десяти милях от Буффало, в идеально ясную ночь не увидишь и тридцати процентов того, что сверкало и мерцало здесь. Словно я открыла для себя доселе неведомый элемент Вселенной. Отец всегда говорил, что, глядя на звезды, особенно остро ощущаешь свою ничтожность. Но сейчас – в свете недавних событий – лучистый блеск необъятного неба заряжал меня энергией. Я смотрела на звезды – и понимала: в сравнении с космосом все сущее ничтожно, значит, все, что составляет нашу сущность, приобретает первостепенное значение. И действительно, что еще у нас есть, кроме наших жизней, наших судеб?

– Небо потрясающее, – поделилась я своими впечатлениями с Аатифом.

– Да, красивое, – согласился он, но без особого восторга в голосе.

– Жаль, что я не верю в Небеса, в некое вечное блаженство. Я подумала об этом, когда увидела, как вы молитесь.

– В вечное блаженство верить необходимо. Особенно если жизнь тяжелая.

– Вера – дело сложное.

Аатиф поразмыслил с минуту.

– Нет, верить просто. И хорошо.

– У вас есть дети?

Заметив, что он напрягся, я извинилась за бестактность.

Аатиф снова закурил. Сделав несколько длинных затяжек, он спросил, не хочу ли я чаю, сообщив, что Майка снабдила его сбором трав для отвара на несколько дней, для того самого отвара, который меня регулярно усыплял. Это была хорошая новость, ибо я переживала, что не смогу спать под небом пустыни.

– Не отказалась бы.

Аатиф налил в кастрюлю воду из большого пластикового контейнера, что стоял в багажнике, и поставил ее на плитку кипятиться. Зная, что снотворное быстро подействует, я сказала Аатифу, что хочу переодеться в ночную сорочку перед тем, как выпить отвар. Он встал и удалился на некоторое расстояние. Я достала свою сумку и быстро переоделась, затем отбежала строго в противоположную сторону от Аатифа, задрала сорочку и оросила пески. Странно так долго обходиться, думала я, без всего того, что я принимала как должное – например, без туалета, Интернета или хотя бы телефона. Еще более странно, что я к этому привыкла, – а что делать?

Выпив кружку чая, я пожелала Аатифу спокойной ночи, залезла под простыни, надела на голову сетку и устремила взгляд на сияющее небо. Прямо перед тем, как меня сморил сон, я глянула на своего спутника. Стоя на середине пролегавшей рядом грунтовой дороги, он курил сигарету и тоже смотрел в необъятную лучезарную неведомую ширь. Я заметила, что Аатиф отер глаза. Он что, плачет?

Но потом волшебные свойства чая оказали свое воздействие, и мир на время исчез.

Аатиф был прав. Песчаные мошки, вылетавшие на охоту с первыми проблесками рассвета, пробуждали ото сна быстрее всякого будильника. Наверно, штук десять этих вредных тварей танцевали на сетке, накрывавшей мое лицо. Небо светлело.

Аатиф был уже на ногах, заваривал чай. Он несмело махнул мне рукой в знак приветствия.

– Хорошо спали? – спросила я.

– Нормально.

– Куда мы сегодня?

– Вернемся на большую дорогу. Заедем в несколько селений. Вам лучше укутаться. Возможно, нам встретятся блокпосты.

И я снова надела наряд восточной женщины. К тому времени, когда мы тронулись в путь, я уже обливалась потом.

– Первая остановка – Тиссинт. Ехать примерно час, – сказал Аатиф.

Мы поехали к шоссе. Сегодня утром солнце, казалось, жарило еще более немилосердно. Когда я опустила защитный козырек, чтобы солнечный свет слепил не так сильно, Аатиф достал из бардачка темные очки в красной пластиковой оправе:

– Вот, наденьте.

Я поблагодарила его, но, когда сняла паранджу, чтобы надеть очки, он зашипел:

– Немедленно закройте лицо!

Я посмотрела вперед. Мы доехали до поворота. Прямо перед нами находился блокпост с полицейским автомобилем, перегородившим дорогу так, что мимо могла проехать только одна машина. К счастью, мы двигались за большим грузовиком, но я заметила, что один из полицейских посмотрел в нашу сторону как раз в тот момент, когда я укрылась под паранджой. Увидел ли он меня? Если увидел, значит, это начало конца?

Полицейские со всей строгостью досматривали грузовик: велели водителю предъявить документы, открыть кузов, показать все, что там есть.

– Если вам зададут вопрос, не отвечайте, – шепнул Аатиф.

– А если потребуют, чтобы я сняла паранджу?

– Молчите.

Грузовик пропустили, и мы подъехали к блокпосту. На стекле полицейского автомобиля с одной из сторон заднего сиденья было прилеплено объявление с моей фотографией и текстом на арабском и французском языках. Французская надпись перевода не требовала:

Personne disparue – Recherchée par la police[127].

Аатиф тоже увидел объявление и крепче стиснул руль. Молодой полицейский – на вид не больше двадцати двух лет, – просунув голову в окно, потребовал предъявить удостоверения личности. Аатиф держал их под рукой. Тем временем полицейский постарше открыл багажник и стал ворошить аккуратно уложенные коврики и кружевные изделия. Молодой офицер, проявляя неусыпную бдительность, стал расспрашивать о чем-то Аатифа, потребовал документы на машину, которые Аатиф ему вручил, потом повторил вопросы своего коллеги относительно товара в багажнике. Аатиф отвечал со всей учтивостью. Но, когда молодой полицейский вспылил, он тоже чуть повысил голос. Затем офицер постарше бочком подошел к моему окну и обратился ко мне по-арабски. Страх пронизывал каждую клеточку моего существа. Слава богу, полицейский не мог видеть, что я взмокла от пота. Как и наказывал Аатиф, я смотрела прямо перед собой, на дорогу, и не отвечала. Офицер, раздражаясь, просунул руку в окно и тронул меня за плечо. Я повернулась к нему, но по-прежнему хранила молчание. Аатиф начал что-то сердито говорить ему. Не знаю, что уж он ему сказал, но полицейский оставил меня в покое. А Аатиф все говорил и говорил, сопровождая свою речь жестикуляцией: махнул в сторону багажника, постучал себя в грудь, показал на меня. Молодой офицер переглянулся со своим коллегой постарше, потом они оба с нашими документами отошли к своей машине. Я обратила взгляд на Аатифа. Он не смотрел на меня и, вцепившись в руль, силился сохранять самообладание. Глянул на полицейский автомобиль, на объявление с моим фото и закрыл глаза, явно сожалея, что я сижу в его машине. Мне хотелось что-нибудь сказать, но я понимала, что должна держать рот на замке. Казалось, мы ждали целую вечность, пока полицейский постарше зачитал данные наших документов по рации (выдаст ли централизованная система проверки, что женщина, под именем которой я путешествую, на самом деле умерла?) и вернулся к нам.

Но, вместо того чтобы приказать мне выйти из машины и открыть лицо, он отдал оба удостоверения Аатифу и махнул рукой: проезжайте.

Аатиф буркнул «спасибо», завел мотор, и мы поехали.

Спустя пять минут блокпост остался далеко позади, мы катили по пустой дороге.

– Я задыхаюсь, – произнесла я, поворачиваясь к Аатифу. – Мне нужно снять эти одежды.

Аатиф промолчал, но я чувствовала, что он недоволен. Сняв паранджу, в зеркале заднего обзора я увидела свое отражение: волосы мокрые, лицо красное, в глазах застыл ужас. Аатиф дал мне бутылку с водой.

– Допейте, – сказал он. – Вам нужно. В следующем селении мы пополним запасы воды.

– Простите.

– За что? Вы выполнили мои указания. Полиция… эти просто оказались очень упертыми. Когда офицер спросил про вас, я объяснил, что вы душевнобольная и его не поймете. Он потребовал доказательств. Я сказал, чтобы он снял с вас паранджу и допросил, только потом пусть пеняет на себя. Вот тогда-то он и пошел на попятную. Но вы видели: у них листовки. Блокпосты на дорогах – обычное дело, но сейчас их слишком много. Вас ищет полиция, по центральным дорогам ехать опасно. До Тазенахта блокпостов больше не будет, а все селения, где я забираю товар, находятся на этой дороге. Завтра, когда поедем назад, поищем другой путь.

– Повезло нам с документами вашей сестры.

– Мы похоронили ее всего две недели назад. Наверно, ее смерть еще не зарегистрировали в компьютерной системе Рабата.

– Но ведь это ужасно. Нельзя было вам так скоро приниматься за работу.

– Я должен работать. У сестры остались двое детей. Их отец служит в армии. Его часть стоит в Западной Сахаре, возле Мавритании. Денег он присылает мало. За детьми смотрит мама, но она вдова и старая уже. Так что я должен работать.

– Послушайте, сейчас мы чуть не попались. Я не хочу, чтобы у вас из-за меня возникли неприятности и вы потеряли средства к существованию…

– Я обещал доставить вас в Марракеш. И я вас туда доставлю.

Через десять минут мы въехали в селение Тиссинт. Ряд низеньких домишек, пыльных, облепленных мухами; мясная лавка с окровавленными тушами; несколько кафе; слесарная мастерская; всюду шатающиеся без дела молодые парни; вонь разлагающихся нечистот на испепеляющей жаре. Клиенткой Аатифа оказалась крупная энергичная женщина, которая жила в крошечном домике с односкатной крышей на окраине селения. Она стала настойчиво предлагать нам выпить чаю. Я слышала, как Аатиф что-то объясняет ей насчет меня, очевидно ссылаясь на мое психическое нездоровье. Робко улыбаясь мне, она помогла ему загрузить в машину изысканно украшенные бархатные покрывала на кровать и чехлы на подушки. Перед самым нашим отъездом она схватила правую руку Аатифа в обе свои, о чем-то умоляя его.

Когда мы снова тронулись в путь, направляясь к следующему пункту назначения, я поинтересовалась у него, о чем она его так страстно просила.

– Она сказала, что ее муж болен. У них двое детей. Поскольку он лежит в больнице – и долго не проживет, – они полностью зависят от выручки за ее изделия, которые я продаю знакомому торговцу в Марракеше.

– Вам приходится с ним торговаться ради своих клиентов?

– Конечно. Он – бизнесмен и стремится купить товар как можно дешевле.

– Значит, вы ведете торг в их интересах?

– И в своих тоже. Я получаю тридцать пять процентов от сделки. Чем дороже я продам товар клиентов, тем больше получу сам.

– И сколько эта женщина попросила выручить за свои изделия?

– Она сказала, что ей нужно полторы тысячи дирхамов. А значит, я должен продать ее изделия чуть больше чем за две тысячи дирхамов. Это не так-то просто. Торговец говорит, что сейчас спрос на рынке низкий. Не так много туристов, как раньше, хоть в Марокко и относительно спокойно. Но я все равно стараюсь выторговать для них как можно больше.

– Вы можете жить на свой заработок?

Аатиф, казалось, несколько опешил от столь прямолинейного вопроса, но ответил:

– Хватает на то, чтобы содержать себя. Чтобы содержать семью…

– У вас есть семья?

– Только еще одна сестра, она живет в Загоре. Школьная учительница. Из всех нас только у нее одной нормальное образование. Муж ее тоже учитель, у них двое детей. Так что я – дядя.

– Но своих детей и жены у вас нет?

– Пока нет. Но я встретил женщину, которая мне очень нравится. Ее зовут Хафеза. Она чуть моложе меня. Ей двадцать восемь. Она – швея. Очень хорошая, и у нее доброе сердце. Она тоже мечтает иметь много детей, как и я. Она из моего селения, и я, соответственно, знаю ее семью. Я также знаю, что ее руки просили несколько мужчин, но она очень разборчива. Равно как и, увы, ее отец. Он заявил мне, что не выдаст за меня Хафезу, хоть она и хочет стать моей женой, пока я не куплю дом.

– Он требует, чтобы вы сразу купили целый дом?

– Не сразу… но он хочет, чтобы я – как это говорится? – внес задаток.

– Первый взнос?

– Точно.

– И сколько это?

– Я нашел небольшой домик. Четыре комнаты. Скромный, но достаточно просторный. Цена… сто тысяч дирхамов. За последний год я скопил тысяч десять, может быть. Но в банке говорят, что выдадут мне ссуду под сорок тысяч.

– И отец Хафезы не идет на уступки?

– Пока я не смогу переехать в тот дом, женой моей она не станет.

– Да, жесткие условия.

– Жаль, что не получается зарабатывать быстрее. По возвращении в деревню я ремонтирую велосипеды – это мое второе ремесло. Но это приносит, может, триста – четыреста дирхамов в месяц.

Сорок тысяч дирхамов. Чуть меньше пяти тысяч долларов. Значит, сам дом стоит примерно двенадцать тысяч четыреста долларов. Меньше, чем самый обычный автомобиль в Америке. Сумма, ставшая камнем преткновения между Аатифом и его мечтой о жене, о собственной семье.

– Вы никогда не были женаты? – спросила я.

Он покачал головой.

– Странно.

– Почему?

– Вы – очень хороший, порядочный человек. Таких не много.

Аатиф смутился, но в то же время чувствовалось, что он горд собой – трогательная реакция.

– Не надо так говорить.

– Почему?

– Зазнаюсь, – ответил он, широко улыбаясь.

Аатиф закурил. Улыбка быстро угасла на его лице.

– Десять лет назад, – стал рассказывать он, – я сделал предложение одной женщине из моего селения, Амине. Она ответила согласием. Потом однажды из Уарзазата приехал один человек. Пекарь по имени Абдул. Владелец трех пекарен. Он познакомился с Аминой. А через неделю вернулся, встретился с ее отцом и попросил у него ее руки. Конечно, отец дал согласие. Потому что у него были деньги, а у меня – нет.

– Теперь я понимаю, почему вам так важно найти сорок тысяч дирхамов.

– Я никогда не скоплю таких денег. Ее отец дал мне год сроку.

– А банк отказывается ссудить вам больше?

– Один мой кузен работает в банке Загоры. Только поэтому мне согласились выдать ссуду. Но я так мало зарабатываю…

По выражению лица Аатифа я поняла, что он хотел бы поскорее сменить тему, что он вообще редко с кем обсуждал эти свои проблемы… тем более с женщиной.

Мы остановились в селении под названием Мелимма, где пожилая женщина загрузила в джип несколько десятков белых льняных скатертей и салфеток. Мне там впервые за многие недели посчастливилось сходить в нормальный туалет, со смывом. Потом мы заехали в Фум-Згуид и Алугум – крошечные деревеньки с глиняными домами, несколькими местными лавками, парочкой кафе и множеством мужчин, молодых и старых, без дела слоняющихся по улицам. В каждом селении Аатифа встречали тепло и радушно. Было ясно, что женщины, чьи изделия он доставляет на рынок, доверяют ему как честному посреднику. И у всех интерес вызывала путешествующая с ним женщина в парандже, которой требовалось много воды. На каждой остановке я просила Аатифа купить нам еще пару литров, поскольку, укутанная в паранджу, я сильно потела, отчего у меня начиналось обезвоживание. Аатиф ловко отделывался отговорками, объясняя мое присутствие, и добавлял, что я от рождения немая и умственно отсталая.

К тому времени, когда мы покинули Алугум по занесенной песком проселочной дороге, которая лишь местами имела асфальтовое покрытие, день клонился к вечеру, и я уже больше не могла находиться в плену строгого мусульманского одеяния.

– Наверно, теперь уже можно ненадолго снять паранджу?

Аатиф задумался.

– К ночи доберемся до Тазенакхта. Это – город, а не деревня. Я знаю там одно местечко, где можно заночевать. Разве что до того времени… По этой дороге мало кто ездит, она ведь грунтовая. Полиция редко выставляет здесь блокпосты. Так что, если нужно переодеться…

Он остановил машину и отошел в сторону, дымя сигаретой. Я выпросталась из паранджи и джеллабы и натянула на себя холщовые брюки с рубашкой, на которых остались пятна пота со вчерашнего дня. После заточения, в котором мне приходилось жить, я почувствовала себя вольной птицей.

Когда мы поехали дальше, Аатиф вдруг произнес:

– У вас нет детей. Вы сами так решили?

Собравшись с мыслями, я объяснила свои проблемы с первым мужем и со вторым. Я была уверена, что Аатиф сочтет меня бракованным товаром, раз уж двое мужчин не захотели иметь от меня детей. Но его замечание меня удивило и обезоружило.

– Значит, вам не повезло с мужчинами.

– Или, может, я выбирала мужчин…

– …которые вас не достойны.

Я собралась было поблагодарить его за столь лестный отзыв, как вдруг мы оба услышали рев приближающегося сзади мотоцикла. Аатиф мгновенно напрягся. Я тоже.

– Притормозите, – шикнула я, думая, что успею выпрыгнуть из машины и спрятаться за ней, дожидаясь, пока мотоцикл проедет мимо.

– Поздно, – прошипел он в ответ.

Мотоцикл уже поравнялся с нашим джипом, идя на обгон. На нем ехали парень и девушка – обоим за двадцать, оба в джинсах и джинсовых рубашках, оба европейцы. Девушка улыбнулась нам, проезжая мимо, но, увидев меня, пихнула парня, сидевшего за рулем, и что-то сказала ему настойчивым тоном.

– Прибавьте газу, – велела я Аатифу.

Поздно. Мотоцикл остановился прямо перед нами, парень с девушкой слезли с него, сняли свои шлемы. Оба на вид были спортивного телосложения, состоятельные. Они замахали нам, чтобы мы остановились. Аатиф посмотрел на меня, взглядом спрашивая, что делать.

– Я разберусь с ними, – сказала я.

Аатиф остановился. Я выбралась из машины. Парень с девушкой подошли ко мне.

– Parlez-vous français? – спросил парень. Судя по выговору, он был француз.

Я кивнула.

– С вами все в порядке? – спросила девушка.

– Да, вполне. А что?

– Вы та самая американка, которую все ищут?

– Повсюду расклеены ваши фотографии. Мы их видели.

Нужно было что-то решать. Если я стану отрицать, это вызовет подозрения или…

– Да, я та самая американка. А этот человек везет меня в ближайшее отделение полиции. Мы скоро прибудем туда, и все поймут, что со мной все в порядке.

– А что случилось?

– Долгая история.

– Мы могли бы поехать с вами.

– Вы очень любезны, но в этом нет необходимости.

Я видела, что они смотрят на Аатифа, оценивают его: опасен ли он, удерживает ли меня помимо моей воли?

– Мне будет спокойнее, если мы проводим вас до Тазенакхта, – сказал парень.

– Спасибо за столь великодушное предложение. Но уверяю вас, от этого человека мне опасность не грозит. Напротив, он не раз спасал меня.

Парень с девушкой переглянулись. Я чувствовала, что у них вызывает сомнение мое психическое состояние, тем более что я старалась не выказывать нервозности, и это бросалось в глаза.

– Если хотите, я могу поговорить с вашим водителем, – вызвался парень.

Пора было положить конец этим нелепым препирательствам.

– Я крайне признательна вам за доброту. Но…

– Вы согласны встретиться с нами в полиции Тазенакхта?

Черт бы побрал этих добрых самаритян. И я тоже хороша: черт меня дернул снять паранджу. Нужно что-то быстро придумать.

– Давайте так. Кажется, на центральной улице там есть кафе. Скажем, встретимся там через час? И вы сами убедитесь, что со мной все в порядке.

– Нужно ехать за ними, – шепнула девушка своему спутнику, явно не предназначая свои слова для моих ушей.

– А мне через полчаса нужно позвонить в Париж. Давай заедем в полицию, сообщим, что видели ее по пути в Тазенакхт, и дальше пусть сами разбираются…

– Конечно же сообщите, – сказала я. – Только я ведь и сама к ним приду, как только мы приедем в город…

Парень с девушкой снова переглянулись и опять посмотрели на Аатифа.

– Ладно, – наконец согласился парень. – До встречи в Тазенакхте.

– В кафе на главной улице, – напомнила я, надеясь, что таковое там есть. – Выпьем пива.

Парень глянул на часы. У него явно был запланирован звонок. Вынужденные покинуть меня, они вернулись к своему мотоциклу и умчались в направлении горизонта.

Только они скрылись из виду, я бегом кинулась к машине. Аатиф понял, что переговоры с французами прошли не очень гладко.

– Уезжаем с этой дороги, – сказала я. – Немедленно.

Глава 25

Аатиф быстро перебирал возможные варианты. Если мы поедем назад на юг к шоссе у Фум-Згуида, то упремся в тупик, поскольку на восток тянулась грунтовка. Он знал это, потому что его родное селение М’хамид лежало точно по прямой в пятидесяти километрах отсюда. В пустыне же колея пролегала через коварные песчаные дюны, в которых автомобили увязали, а в летнее время года, когда воздух раскаляется чуть ли не до температуры кипения, это более чем опасно: можно запросто умереть ужасной смертью.

– Даже если там есть прямая дорога на М’хамид, будет очень трудно довезти вас до моего селения.

– Ясно.

– А если поедем на запад, к Фум-Згуиду, дорога выведет нас намного южнее. Тогда нам придется ехать на север через Агадир. Это большой туристический город. Там много полицейских.

И Аатиф принял следующее решение. Есть еще одно место, куда он обычно заезжает за товаром, – крошечное селение Асака. Отсюда до него десять километров, если двигаться в глубь страны по узкой дороге, пролегающей по пустыне. Там живет клиентка, которую он собирался навестить через две недели. Но у нее всегда есть готовые изделия на продажу.

– Я скажу ей, что у меня в багажнике осталось немного свободного места. От ее дома отходит еще одна дорога. Где-то там и заночуем.

– Полиция не станет нас там искать?

– Французские туристы сообщат им, что вы ехали с марокканцем. Если нам повезет, они не упомянут марку машины. В любом случае, таких автомобилей здесь полно. Но вам снова придется надеть паранджу. Только так мы сумеем добраться до Марракеша. В путь тронемся завтра на рассвете. Полиция Тазенакхта, скорей всего, решит, что мы движемся на юг. Возможно, по дороге мы встретим блокпост, но я надеюсь, что нам снова удастся их одурачить, если они увидят, что я еду с женщиной в парандже.

Зайдя за машину, я снова замаскировалась. Потом, в сгущающихся сумерках, мы поехали дальше – отклонились чуть-чуть на север, затем свернули прямо на дорогу, убегающую в пустыню. Эта, в отличие от грунтовок, по которым мне приходилось ездить прежде, была коварной – неровная песчаная колея с множеством выбоин и рытвин. Мы тряслись по ней – долго и мучительно – со скоростью менее пятнадцати километров в час. Вокруг простиралась пустыня, как и там, где притулился оазис, – отдаленная глухомань. Только почему-то не было ощущения открытого пространства. Скорее казалось, что мы движемся к кому-то тупику, откуда нет выхода. По узкой голой тропе, ведущей в никуда.

– Теперь понятно, почему полицейские не захотели бы последовать за нами сюда, – промолвила я.

– Именно поэтому мы должны оставаться здесь до восхода солнца.

Почти целый час ползли мы до деревеньки Асаки, состоявшей всего из четырех домов. В том, у которого мы остановились, обитали мужчина лет пятидесяти с чем-то, его молодая жена и четверо детей, на вид совсем еще малыши, не старше шести лет. Жена была еще красива, но явно измучена жизнью. Она орала на детей. Орала на мужа, который сидел на табурете с несчастным видом и курил. Она орала на Аатифа, отчитывая его за что-то, пока двое ее детей постарше по распоряжению матери загружали в багажник пошитые ею джеллабы. Когда ее муж предложил Аатифу чаю, он отказался. Махнул на дорогу, очевидно объяснив, что нам нужно поскорее быть на севере.

Как только Асака осталась позади, Аатиф свернул на дорогу, до того узкую и утопающую в песках, что наш «ситроен» едва на ней умещался. Подпрыгивая и кренясь из стороны в сторону, мы катили с четверть часа, пока не достигли небольшого расчищенного пятачка, где стояла колонка с насосом. Здесь мы припарковались и устроились на ночлег. Поскольку машина до отказа забита товаром, сказал Аатиф, мы можем больше никуда не заезжать, а прямиком отправиться в Марракеш, куда мы прибудем завтра к вечеру, но только если тронемся в путь до рассвета. Меня это вполне устраивало. Чем скорее я доберусь до Марракеша, тем скорее продам свои украшения.

– Воду из колонки лучше не пить, – предупредил Аатиф, доставая канистру с водой из багажника, до того плотно загруженного товаром, что там почти не оставалось места для запасных емкостей с бензином и водой, которые он вез с собой.

На чистой воде Аатиф приготовил чай и кускус. Я спросила, можно ли умыться водой из колонки. Он сказал, чтобы я ограничилась четырьмя-пятью горстями, ибо воды здесь мало и ее нужно экономить. Возможно, следующему человеку, который придет сюда, вода будет нужнее.

Аатиф поставил вариться кускус и пошел прогуляться. Я разделась и накачала воды. Первая порция жидкости имела отвратительно бурый цвет, вторая – более нейтральный, третья на вид казалась относительно чистой. У меня не было ни мыла, ни зубной щетки (последний раз зубы я чистила в Тате), ни тазика. И все же, немного ополоснувшись, даже в такой грязной воде, я сразу почувствовала себя посвежевшей. Не обтираясь, я на мокрое тело надела сорочку.

– Та женщина… она всегда жалуется, всегда злится, – сказал мне Аатиф за ужином. – Но моя Хафеза не такая. Она очень добрая, в злую мегеру никогда не превратится.

Я подумала, что любой озлобится, пытаясь растить четверых детей у черта на рогах, да еще в полной нищете, но в ответ сказала:

– Я рада, что вы нашли хорошую женщину.

– Я буду счастлив, если смогу дать ее отцу то, что он просит. У вас в Америке тоже выкуп дают?

– Нет, не совсем так. Но когда любовь проходит, все сводится к деньгам, вы уж мне поверьте.

– Деньги в жизни – не самое главное, – заметил он. – Но без них…

– Что бы еще вы хотели, помимо дома для себя и Хафезы?

– Мобильный телефон. В моем бизнесе он бы мне очень пригодился. Одно время у меня был телефон, но он обходился слишком дорого. Потом я стал копить на дом, и от телефона пришлось отказаться. Ну а так, разве что новый телевизор. Моему уже пятнадцать лет, очень плохо показывает. Ну и конечно, Хафеза захочет обставить дом.

Лицо Аатифа светилось надеждой, и это было трогательное зрелище. Но вдруг он не найдет нужную сумму на то, чтобы заполучить руку любимой женщины? Я боялась за него. Нет, я не думала, что он будет сломлен, но считала, что его постигнут новые разочарования.

Опустилась ночь. Я разложила свою постельную скатку, но возле машины земля была слишком неровная. Я сказала Аатифу, что переберусь спать за небольшую дюну, всего в нескольких шагах от «ситроена». Пожелав ему спокойной ночи, я перенесла свою постель в другое место. Потом, выпив свою вечернюю порцию снотворного отвара, который приготовил для меня Аатиф, я залезла под простыни и надела на голову москитную сетку. Глядя на звезды, я думала: Завтра я буду в большом городе. Увижу ли я когда-нибудь ночное небо, столь необъятное и чистое, как это?

Заснула я быстро. Потом неожиданно в мой сон ворвались голоса. Злые, угрожающие. Они звучали все громче, и я пробудилась. Еще было темно. Я посмотрела на часы. Четыре двенадцать утра. Я выползла из-под простыней, подкралась к краю дюны и, чуть высунув из-за нее голову, увидела четверых мужчин – их возраст я определить не смогла, – окруживших Аатифа. Двое из них держали его, двое других опустошали багажник. Когда Аатиф стал умолять грабителей, один из них ударил его по лицу. Я спряталась за дюной и давай скорей выкапывать ямку в песке. Сняв с себя оба кольца и отцовский «Ролекс», я положила свои сокровища в ямку, засыпала их и место пометила камнем. И продолжала сидеть, не дыша, с ужасом представляя, что может произойти дальше.

Снова голоса, снова мольбы Аатифа. Глухой звук удара по телу, плач Аатифа. Потом дверцы машины открылись и захлопнулись. Аатиф напоследок еще раз умоляюще вскрикнул, мотор заурчал, по песку заскрипели колеса удаляющегося автомобиля. Я выждала пять минут и, убедившись, что грабители больше не вернутся, выкопала кольца с часами и кинулась к Аатифу. Он лежал на земле, держась за живот, и громко плакал.

– Воры, грабители… Все забрали.

Я попыталась помочь ему встать, но он вздрогнул от моего прикосновения.

– Вы как? – спросила я.

– Они ударили меня по лицу, ударили в живот, забрали весь товар. Даже бумажник мой нашли и украли мои четыреста дирхамов. Все мои деньги…

Аатиф поднялся на колени, опустил лицо в ладони и снова заплакал.

– Не везет мне, – всхлипывал он. – Совсем не везет. Жизнь… она такая суровая.

Стараясь подбодрить его, я положила руку ему на плечо.

– Вы живы, – сказала я. – Какой-нибудь выход есть всегда.

– Выход? Выход? Да я же разорен.

– Вовсе нет.

– Те воры… они уничтожили меня. Забрали весь товар, что был в машине. У меня нет денег, чтобы доехать до Марракеша…

– Сегодня вы заправлялись. А также наполнили две канистры, которые возите в багажнике. Их украли?

– Не знаю.

Я бросилась к машине, заклиная некую могущественную силу на переливающихся огнями небесах сделать так, чтобы я нашла те две полные канистры. Я открыла багажник. Ура! Вот они красавицы, стоят рядышком с двумя полными канистрами воды.

– Бензин у нас есть, – констатировала я. – Две полные канистры плюс почти полный бак. Этого нам хватит, чтобы доехать до Марракеша?

Аатиф кивнул.

– Одна хорошая новость есть. Теперь такой вопрос: сколько в сумме могли бы получить за свои изделия те, у кого вы взяли товар?

Он быстро произвел в уме расчеты.

– По максимуму… может, тысяч восемь дирхамов.

– И вы получили бы тридцать пять процентов от общей цены. Значит, вам нужно было бы продать весь товар за двенадцать тысяч дирхамов.

Аатиф изумленно посмотрел на меня:

– Вы так быстро считаете.

– Это моя работа. Итак, если мы тронемся в путь прямо сейчас, сколько у нас займет дорога до Марракеша?

– Часов десять – двенадцать.

– Вы знаете там хорошего ювелира?

– У меня есть знакомые знакомых, которые знают ювелиров.

– Тогда поступим так. Дадим тем ублюдкам полчаса на то, чтобы они подальше убрались отсюда, потом в путь. Я до самого Марракеша буду ехать в парандже, чтобы мы могли спокойно миновать блокпосты. Добравшись до города, мы найдем ювелира, который купит мои украшения за ту сумму, какую я хочу за них выручить, и я дам вам две тысячи дирхамов за то, что вы довезли меня… и еще двенадцать тысяч за украденный товар. Таким образом, вы расплатитесь с клиентами, которые полагаются на вас. И сами тоже заработаете.

– Я не могу на это согласиться, – выразил протест Аатиф.

– Придется. Ведь это из-за моей глупости мы угодили в переделку. Если б я не сняла паранджу, французы бы меня не увидели. Нам не пришлось бы съезжать с шоссе. И вас бы не ограбили. Так что вам ничего не остается, как принять эти деньги. Договорились?

Подавив всхлип, Аатиф потер глаза грубыми руками:

– Я не заслуживаю такой доброты.

– Заслуживаете. Мы все достойны доброты. Должно же и вам когда-то повезти, monsieur.

Он встал, несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, и наконец спросил:

– Thé à la menthe?

– Сейчас это было бы в самый раз, – ответила я.

После леденящего пробуждения и ужасающей мысли о том, что история могла бы повториться, если бы я не спряталась за дюной, бурление адреналина в крови только-только затихало. Я почувствовала, что меня начинает бить дрожь, и обхватила себя руками. Аатиф заметил, что мои нервы дали сбой, и сделал нечто совершенно неожиданное: положил руку мне на плечо.

– О’кей, le thé, – произнес он, пытаясь улыбнуться. – А потом… в Марракеш.

Глава 26

До Марракеша мы добирались почти тринадцать часов. Жуткая была поездка. У Аатифа, когда он впервые сел за руль после ограбления, дрожали руки. Он расплакался. Я держала его за плечо, пока он не успокоился. Потом, закурив, он завел мотор, и мы поехали. Около часа мы тряслись по бугристым песчаным дорогам. Наконец колеса нашего джипа коснулись твердого покрытия. Радости нашей не было предела. Еще и потому, что по пути не было ни одного блокпоста. Когда мы покатили на север, в Тазенакхт, я спросила у Аатифа, не намерен ли он сообщить о грабеже в полицию.

– Только хуже будет. В Марокко не так много бродячих грабителей, хотя меня предупреждали, чтобы я держался подальше от проселочных дорог. Допустим, я сообщу в полицию. Допустим, этих бандитов поймают. И что потом? Они отсидят год в тюрьме, потом выйдут и придут за мной. Неоправданный риск.

– Я чувствую себя очень виноватой за то, что вынудила вас поехать той дорогой.

– Не вините себя. Я несколько раз ночевал у той деревни, и на меня никто никогда не нападал. Нам просто не повезло.

Зато нам повезло в Тазенакхте. Да, там стоял полицейский блокпост, но мы миновали его за считаные минуты. Полицейские проверили наши документы, осмотрели пустой багажник, задали несколько вопросов и пропустили. Потом мы четыре часа ехали по пустыне. Остановились только раз – чтобы залить в бак одну канистру бензина. Выпили немного воды, доели остатки питы. Я забежала за заброшенный дом справить нужду. Мы оба остро сознавали, что у нас вообще нет денег и нам просто необходимо к ночи добраться до Марракеша.

У блокпоста перед Уарзазатом, когда молодой полицейский принялся засыпать меня вопросами, Аатифу пришлось рассказать свою «жалостливую» байку о том, что у меня не все в порядке с головой. Но полицейский все равно продолжал обращаться ко мне. Я сидела неподвижно и тупо смотрела вперед, молясь про себя, чтобы он поскорее отстал. Видя, что я никак не реагирую, полицейский чуть разгорячился, пока Аатиф не объяснил ему, что я глухонемая (он все показывал на свои уши). Явно подозревая что-то неладное, полицейский подозвал своего коллегу постарше и объяснил ему ситуацию. Показывая на мою паранджу, он давал понять, что хочет увидеть мое лицо. Офицер постарше – на вид ему было пятьдесят с хвостиком – подошел к нам и вступил в разговор с Аатифом. Не знаю, что уж он ему сказал, но полицейский поверил ему и жестом показал своему коллеге, что нет нужды продолжать допрос. Взмахом руки он велел нам проезжать.

Когда мы отъехали от блокпоста, я заметила, что Аатиф крепко сжимает руль, пытаясь побороть приступ паники.

– Чуть не попались, – промолвила я.

Он согласно кивнул. Несколько раз. И сказал, что, если повезет, до Марракеша полицейских кордонов мы не встретим.

В Уарзазате, когда мы катили по авеню Мухаммеда У я внимательно смотрела по сторонам, питая тщетную надежду, что Пол каким-то чудом вдруг где-то материализуется. А Аатифу, чувствовалось, было больно находиться здесь. Все то время, что мы ехали по центральному проспекту, он сосредоточенно смотрел на дорогу. Мне отчаянно хотелось найти своего пропавшего мужа, а он столь же отчаянно мечтал о том, чтобы не наткнуться взглядом на женщину, которая разбила ему сердце, сбежав в Уарзазат к зажиточному пекарю. Каждого из нас, так или иначе, терзает наше любовное прошлое и настоящее.

– Впереди… сложный участок пути, – сообщил Аатиф. – Вы боитесь высоты?

И часом позже я по-настоящему познала страх высоты, ибо мы поднялись почти на шесть тысяч футов[128] и ехали по однополосной дороге с крутыми спусками и подъемами, прижимаясь к отвесной стене Атласских гор.

Примерно через каждые сто ярдов[129] – слепой поворот, за которым таились разные препятствия: идущий навстречу грузовик; пастух, погоняющий стадо из двух десятков коз; молодой безбашенный марокканец на мотоцикле, который едва не врезался в нас и, выкрикивая оскорбления, умчался за другой крутой поворот.

Эта дорога через горный перевал Тизи-а-Тиша поистине внушала ужас: одно неверное движение – и улетишь в пропасть. Со своего пассажирского кресла я видела головокружительно глубокое ущелье, край которого находился буквально в шаге от наших колес. Не было ни стенки, ни дорожного ограждения – ничего, что могло бы помешать падению.

– Зимой, когда снег, здесь вообще жутко, – сказал Аатиф.

В разгар лета эта дорога тоже была сродни «русским горкам». Каждый новый поворот – испытание для водителя: нужно и вираж преодолеть, и избежать возможного столкновения. Даже на самых опасных участках Аатиф не выпускал изо рта сигарету, да еще напевал себе под нос. Слушая его гудение, звучавшее все громче и напряженнее, я вдруг вспомнила одну поездку с отцом. Мне тогда было пятнадцать лет, мы ехали из Чикаго в Миннеаполис, и на автостраде нас застигла снежная буря. Несмотря на то что видимость была нулевая, отец продолжал вести машину со скоростью 60 миль в час[130], всю дорогу мурлыча себе под нос («Умчи меня на Луну»[131] – не слабо, да?), игнорируя мольбы мамы сбавить ход. Аатиф не лихачил – напротив, был крайне осмотрителен и осторожен за рулем. По этой дороге он ездил два раза в месяц, и она каждый раз изматывала его донельзя, признался он мне.

– Каждую неделю здесь случается как минимум одна страшная авария, – сообщил Аатиф.

– Но мы не станем жертвами трагедии этой недели.

– Insha' Allah.

Однако трагедия с нами чуть не произошла. Мы проезжали через одно горное селение, и какой-то мальчишка лет семи, гоняя мяч, выскочил на дорогу прямо перед нами. Аатиф нажал на тормоза, и нас понесло к обрыву, на краю которого примостилась деревня. Я закричала, закрыла лицо руками. Аатифу каким-то чудом удалось остановить автомобиль за секунду до того, как наши передние колеса нырнули бы с отвеса. Мальчишка убежал, напуганный тем, что чуть сам не попал под машину и нас не угробил: мы по его вине едва не рухнули вниз, в лежащую внизу долину (с высоты не менее тысячи футов[132]). В салоне воцарилась звенящая тишина. Аатиф, как всегда в состоянии стресса, крепко стиснул руль, пытаясь успокоиться. Потом закурил.

Сделав несколько глубоких затяжек, он дал задний ход, и мы двинулись дальше.

– Вот это и была бы авария недели, – проговорил он.

Дорога пошла вниз и становилась менее опасной. Угроза гибели в случае аварии миновала, мы ехали по более ровной местности, где не было столь крутых отвесов. Вечерело. Мы залили в бак последнюю канистру бензина, доели хлеб.

– Где ваш ювелир? – спросила я.

– Сначала мы заедем на сук, навестим моего знакомого торговца. Он ждет, что я привезу товар, и будет разочарован, когда увидит, что в машине пусто. Но он, возможно, кое-кого знает.

– В котором часу мы доберемся до Марракеша, если будем ехать, как сейчас?

– К восьми… если не будет блокпостов.

Но при въезде в город нас ждал один блокпост, перед которым скопилось огромное количество машин, вереницей растянувшихся на четверть километра. Почти сорок минут мы ползли к началу очереди.

– Они не только вас ищут, – объяснил Аатиф перед тем, как к нам подошли полицейские. – Им нужны террористы.

Но затор образовался столь плотный, что полицейские, бегло просмотрев наши документы, тут же дали нам отмашку.

Марракеш. Я ожидала нечто историческое. Не была готова к тому, что увижу современные жилые кварталы. Торговые центры с большими международными универмагами. Отели мировых фирм. Запруженные транспортом улицы. Вся экономика города откровенно ориентирована на туристов. Мы припарковались возле знаменитого сука, представляющего собой огромную открытую площадь, где заклинатели змей пугали посетителей своими ползучими гадами, среди людей бегали без присмотра обезьяны, стоял несчастный верблюд, на которого люди взбирались, чтобы сфотографироваться. Мужчины приставали ко всем иностранкам, которые шли в одиночку. Гиды предлагали провести эксклюзивную экскурсию по суку. Я увидела своего соотечественника, американца лет под пятьдесят, в отглаженном деловом костюме, очень чопорного. Он шел с женой, одетой в голубые брюки и рубашку того же цвета. Дорогу ему преграждал какой-то человек, от которого ему не удавалось отвязаться.

– Оставь меня в покое, черт возьми! – рявкнул американец.

Его жена сердито посмотрела на меня, когда я, укутанная в джеллабу и паранджу, проходила мимо, – видимо, не жаловала она наряд восточных женщин.

Обойдя стороной все сувенирные лавки и магазинчики, торгующие коврами, резными и кожаными изделиями, мы прошли по какому-то проходу и оказались на базаре внутри базара. Здесь были мужчины в костюмах, пожилые господа в безукоризненно чистых джеллабах; здесь располагались почтенные заведения, торгующие золотом. Здесь витал дух старинных респектабельных денег Марракеша, отгородившихся от блеяния дешевой торговой арены, которую показывали приезжим с Запада.

Аатиф привел нас в оптовый магазин, где молодой парень лет тридцати, в черной трикотажной рубашке и черных тренировочных штанах с логотипом «Армани», в очках «Версаче» и с множеством блестящих побрякушек на запястьях, в том числе большими часами «Брайтлинг», поприветствовал его небрежным кивком. В одной руке он держал мобильный телефон, еще один сотовый лежал перед ним на столе, на котором я также увидела калькулятор, пачку «Мальборо» и зажигалку, на вид из чистого золота. Парень смерил меня подозрительным взглядом и, ткнув пальцем в мою сторону, спросил у Аатифа, зачем я явилась в его магазин. Во всяком случае, я так интерпретировала его слова, поскольку Аатиф начал излагать (а я слишком часто слышала эту его сказку и почти наизусть выучила то, как она звучит по-арабски) печальную историю несчастной женщины в парандже. Потом его голос изменился, стал жалобным, и я поняла (по его жестам и грустному голосу), что он рассказывает об ограблении, объясняя, почему он приехал с пустыми руками. Парень закурил, демонстративно не предложив сигареты Аатифу, и выпустил дым в лицо моему другу. Мне очень не понравилась его заносчивость. Как смеет это расфуфыренное ничтожество помыкать Аатифом? Почему борьба за выживание, которую ведет честный человек, воспринимается как слабость? Можно было лишь догадываться, как этот хмырь ведет себя с женщинами, относится к ним с презрением, как к вещам, хотя сам, должно быть (но это уж я размечталась), в постели ни на что не способен. Мне очень хотелось скинуть паранджу и отчитать его по первое число за жестокость. Но я знала, что тем самым подпишу себе приговор, и потому сидела и молча слушала, как он поносит Аатифа. В конце концов этот хмырь махнул рукой, прогоняя Аатифа, словно муху, и сказал, чтобы он покинул его магазин.

Аатиф, казалось, был сломлен, имел вид побитой собаки; в его глазах стояли слезы. Я последовала за ним, но потом обернулась и посмотрела прямо на парня. Он встретил мой осуждающий взгляд, сквозь сетку паранджи выражающий ему презрение. Крикнул мне что-то по-арабски. Я продолжала смотреть на него. Он показал на дверь, очевидно говоря, чтобы я проваливала. Я продолжала смотреть на него. Он занервничал, что-то забормотал, гася сигарету и закуривая новую. Потом снова рявкнул, требуя, чтобы я ушла, но все в его голосе и движениях выдавало беспокойство. Я продолжала смотреть на него. Он взял свой телефон и отошел в другой конец помещения, пытаясь сосредоточиться на переписке по электронной почте. Я продолжала смотреть на него. Явно напуганный, он повернулся ко мне спиной. Я вскинула руку, тыча в его сторону указательным пальцем, словно это – орудие обвинения. Он стоял, не зная, что делать. А потом поступил так, как поступают все нахалы, когда им дают отпор. Повернулся и выскочил в заднюю дверь.

Я вышла на улицу. Аатиф, с красными глазами, стоял у магазина и курил.

– Что он вам сказал? – спросила я.

– Он сказал, что я идиот, раз позволил себя ограбить. Из-за меня он остался без товара, и ему плевать, если я на следующей неделе привезу ему полную машину новых изделий. Он также сказал, что в качестве извинения мне придется заплатить ему пять тысяч дирхамов, если я хочу, чтобы он снова начал вести со мной дела.

– Вам не нужно больше иметь с ним никаких дел.

– Но с ним и с его отцом я работаю уже пять лет. Других контактов у меня в Марракеше нет.

– Я уверена, вы сумеете найти кого-то получше – такого партнера, который не ведет себя как избалованный мальчишка.

– Но он был надежный партнер.

– И наверняка торговался за каждый дирхам.

– Ну да, он не самый приятный человек. Но…

– Никаких «но». Поспрашиваете здесь и найдете другого торговца, который с радостью согласится покупать изделия ваших клиентов и будет относиться к вам с уважением. Которого вы, безусловно, заслуживаете.

Аатиф поразмыслил с минуту и показал на небольшой магазинчик на противоположной стороне переулка:

– Вон ювелирная лавка.

Сменил тему разговора.

Аатифу пришлось пойти к ювелиру вместе со мной, ибо я опасалась снять паранджу и вызвать к себе нежелательный интерес. Нас встретил дюжий мужчина с грубыми манерами. Аатиф объяснил, что я хочу продать. Ювелир протянул свою мясистую ладонь, и я опустила в нее два кольца. Он взял лупу и подарил моим украшениям, наверно, секунд десять своего внимания. Потом объявил по-арабски цену Аатифу. Тот, наклонившись, прошептал мне на ухо:

– Пять тысяч дирхамов.

Я протянула руку, ладонью вверх. Ювелир вернул кольца. И мы ушли.

Рядом находилась еще одна ювелирная лавка. Ее хозяин – мужчина лет шестидесяти, в лоснящемся коричневом костюме, с такими же коричневыми зубами – оказался более вежливым. Но и он принял меня за дурочку. Когда Аатиф шепнул мне на ухо предложенную сумму – десять тысяч дирхамов (полагаю, он уведомил ювелира, что я все же немного слышу) – и я покачала головой, хозяин лавки тотчас же повысил цену до пятнадцати тысяч. Я снова покачала головой, и он сказал:

– Двадцать тысяч. Окончательная цена.

Как и в первый раз, я протянула руку за своими украшениями. Надев кольца, я кивком попрощалась, и мы ушли.

Мною стало овладевать отчаяние. Я опасалась, что мне придется отдать свои украшения за бесценок, но потом мой взгляд упал на магазинчик более высокого класса в углу переулка, где мы теперь стояли. Над входом висела вывеска: Abbou Joaillier. Готовясь к поездке, я прочитала где-то, что в Марокко есть небольшая еврейская диаспора. Так вот, рядом с вывеской «Ювелир Аббу» красовалась выложенная изразцами звезда Давида. В окно я рассмотрела мозаичный декор, прилавок из красного дерева и большой солидный стол, за которым элегантный мужчина лет шестидесяти пяти взвешивал на маленьких весах бриллианты. Когда я вошла, мужчина встал. Строгий костюм в тонкую полоску с двубортным пиджаком, отглаженная голубая сорочка, черный галстук. По-отечески доброе лицо. На носу очки с двухфокусными стеклами. Я заметила фотографии, на которых он, помоложе, был запечатлен перед ювелирным магазином на 48-й улице (он стоял прямо под табличкой с ее названием). Ювелир обратился ко мне по-арабски. И я решила рискнуть. Конечно, я подвергала себя огромнейшей опасности, но при удачном исходе могла получить за свои украшения неплохие деньги. Я скинула паранджу. При виде белой женщины ювелир опешил.

– Полагаю, судя по фотографии, вы говорите по-английски, – произнесла я.

– Говорю, madame.

Он жестом предложил мне сесть. Аатиф, стоя в углу, нервничал оттого, что я открыла лицо. Я повернулась к нему и сказала, что он, если хочет, может выйти на улицу покурить. Аатиф с радостью согласился и, поклонившись ювелиру, вышел. Как только дверь за ним закрылась, ювелир вручил мне свою визитку: Исмаил Аббу.

– И вы некогда работали в Нью-Йорке? – уточнила я.

– Я прожил там пятнадцать лет. Я и сейчас владею долей в нью-йоркском магазине и раз в год езжу туда.

– Что заставило вас вернуться в Марокко?

– Семья, – ответил он, чуть закатив глаза. А потом пристально посмотрел на меня, и я поняла, что последует. – Простите мой вопрос, madame, но не может так быть, что я уже видел ваше лицо?

– Возможно… – осторожно произнесла я, тщательно подбирая слова. – Это имеет значение?

Ювелир с минуту поразмыслил.

– Позвольте предложить вам чаю?

– Вы очень любезны, но я предпочла бы сразу перейти к делу. Не могли бы вы опустить жалюзи на окне на то время, пока мы будем обсуждать условия сделки?

Я видела, что он задумался. И чувствовала, что он решает для себя, стоит ли рисковать, связываясь со мной. Я также заметила, что он поглядывает на мои кольца: с большим бриллиантом и обручальное с вкраплениями из мелких бриллиантов – на левой руке.

– Как вам будет угодно, madame.

Ювелир встал, прошел к двери и повернул табличку той стороной, где, полагаю, было написано «Закрыто». Потом опустил жалюзи на двери и окне, одновременно включив несколько ламп. Затем снова сел напротив меня:

– Чем могу служить, madame?

Я сняла оба кольца и положила их перед ним:

– Мне нужно продать эти вещи, и по хорошей цене. Мой муж купил мне эти кольца в «Тиффани».

– На углу Пятой авеню и 57-й улицы, – добавил с улыбкой ювелир.

– Совершенно верно. Кольцо невесты – платиновое. Бриллиант – 1,1 карата. И поскольку компьютер, я вижу, у вас есть, вы можете спокойно свериться с прейскурантом на сайте «Тиффани» – я и сама недавно сверяла, когда переоформляла на него страховку. Кольцо с большим бриллиантом стоит тринадцать тысяч долларов. Обручальное – в стиле «Этуаль», из платины, с семью бриллиантами весом ноль семьдесят пять карата. Стоимость по прейскуранту…

– Полагаю, четыре тысячи долларов на 57-й улице, – перебил он меня.

– Потрясающе.

– Это моя профессия. А вот ваша осведомленность меня поражает. Вы тоже имеете отношение к ювелирному делу?

– Вообще-то я бухгалтер.

Пауза. Ювелир сложил вместе кончики пальцев. Потом сказал:

– Да, я читал где-то об этом.

Итак, все карты раскрыты: он точно знал, кто я такая, но все равно собирался иметь со мной дело. Во всяком случае, я на это надеялась.

– Вы позволите посмотреть кольца? – спросил ювелир.

– Разумеется.

Следующие десять минут он внимательно рассматривал кольца через лупу, взвесил оба на весах, подошел к компьютеру, открыл сайт «Тиффани», потом, извинившись, взял свой мобильный телефон и несколько минут с кем-то говорил приглушенным голосом. О боже, в полицию звонит. Но, словно прочитав мои мысли, ювелир ободряюще мне улыбнулся. Повесив трубку, он объяснил, что, прежде чем назвать цену, ему нужно было посоветоваться со своим деловым партнером.

– Итак, это действительно бриллианты в платине от Тиффани. И в США их розничная стоимость в совокупности составляет семнадцать тысяч долларов. Но мы в Марракеше, и, как вы понимаете, здесь такой суммы за них я предложить вам не могу.

– Сколько же вы предлагаете?

– Сорок пять тысяч дирхамов.

– Семьдесят тысяч.

– Исключено. Пятьдесят тысяч. Это почти шесть тысяч долларов.

– Если бы я обратилась к кому-то из ювелиров в районе Сороковых улиц, мне дали бы за них не меньше двенадцати тысяч.

– Но вы в Марракеше. Пятьдесят две тысячи пятьсот.

– Вы, я знаю, в ближайшие дни продадите эти кольца как минимум за сто тысяч дирхамов. Шестьдесят пять тысяч.

– Шестьдесят. И это мое последнее слово.

– Продано, – сказала я, протягивая ему руку.

Месье Аббу пожал ее и чуть заметно поклонился. Я видела, что он глаз не сводит с часов на моем запястье.

– Винтажный «Ролекс Эксплорер» 1960-х? – спросил он.

– 1965 года выпуска. Часы принадлежали моему покойному отцу. Мне их недавно оценили в пятнадцать тысяч долларов.

– Можно взглянуть? – спросил ювелир.

Я сняла часы и дала ему. Месье Аббу внимательно осмотрел их, потом объяснил, что он должен вскрыть корпус и проверить работу механизма. Ловко сняв крышку, он под лупой внимательно рассмотрел механизм. Потом по компьютеру уточнил рыночную стоимость часов. Извинившись, снова с кем-то поговорил по телефону тихим голосом.

Положив трубку, произнес:

– Могу предложить самое большее пятьдесят тысяч дирхамов.

– Восемьдесят.

– Исключено. Шестьдесят.

– Я уверена, что у вас на примете уже есть богатый клиент, который мечтает о таких часах и готов заплатить вам за них не меньше ста тридцати тысяч.

– Шестьдесят пять.

– Семьдесят тысяч, – сказала я и добавила: – И это мое последнее слово.

Теперь ювелир протянул мне руку:

– Договорились, madame. А теперь я настаиваю, чтобы вы выпили со мной чаю.

Я согласно кивнула. Месье Аббу поднялся и, открыв дверь в помещение, что находилось в глубине магазина, отдал какое-то распоряжение. Пока мы ждали, когда нам принесут чай, он спросил, нужна ли мне еще какая помощь.

– Мне нужно добраться до Касабланки, но незаметно.

– У вас есть документы, удостоверяющие личность?

– Человек, который меня привез… он дал мне на время чужое удостоверение. И поскольку я была в парандже…

– Ясно. Но почему не попросить этого человека отвезти вас в Касабланку?

– Не хочу и дальше его впутывать в свои проблемы.

Месье Аббу забарабанил пальцами по прилавку, раздумывая.

– Пожалуй, я смогу вам помочь.

Молодой человек лет двадцати пяти, на вид усердный, тоже в костюме с двубортным пиджаком, принес чай. И немало удивился, увидев белую женщину, ту самую, в джеллабе, перед которой на столе лежала паранджа. Месье Аббу по-арабски что-то ему объяснил. Они перебросились еще парой слов. Чай был налит, мы подняли бокалы.

– За ваше благополучное возвращение домой, – провозгласил месье Аббу. – Позвольте узнать, как вы планируете покинуть Марокко?

– Мне нужен новый паспорт. Полагаю, у вас нет знакомых, специализирующихся в этой сфере деятельности?

Мне очень не хотелось обращаться к Бен Хассану.

Месье Аббу улыбнулся сочувственно, но с сожалением:

– Я с радостью поручу своему помощнику Махмуду доставить вас в Касабланку. Он повезет вас в одном из моих «мерседесов», и вы с комфортом доберетесь до большого города. Так что, если цена в три тысячи дирхамов вас устроит…

– С любым здешним таксистом, я уверена, мне удастся сторговаться на половину того, что просите вы.

– Не спорю, madame. Но в моем «мерседесе», сидя на заднем сиденье как богатая женщина, имеющая собственного водителя, вы спокойно проскочите через любые блокпосты, что могут повстречаться вам сегодня вечером. С обычным водителем…

– Хорошо, согласна. Три тысячи.

– Нам, конечно, придется поговорить с вашим водителем. Может, он доверит вам то чужое удостоверение еще на день-два.

– Да, без него никак. Однако, прежде чем перейти к другим делам, не могли бы вы показать мне сто тридцать тысяч дирхамов? Вы уж простите мое нетерпение, но…

– Не нужно извиняться. Бизнес есть бизнес. Ваши кольца и «Ролекс» останутся здесь, перед вами, пока я буду брать из сейфа оговоренную сумму.

Месье Аббу скрылся в соседней комнате, но Махмуд остался, не сводя глаз с товара и наблюдая за входом. Я спросила его, говорит ли он по-французски. Махмуд кивнул.

– Долго отсюда ехать до Касабланки?

– Какой quartier вам нужен?

– Готье.

– Я знаю, где это. Хороший район. В это время суток доедем за два с половиной часа. Туда есть одна дорога, autoroute, она почти все время идет прямо.

Вернулся месье Аббу. Он принес несколько толстых пачек банкнот в банковских упаковках и положил деньги передо мной. Я внимательно пересчитала купюры, разделив их на две части. Одну стопку убрала в карман джеллабы. Потом спросила месье Аббу, не позволит ли он мне поговорить с Аатифом в его магазине.

– Без проблем, – ответил он. – Позвать его?

– Да.

– Аатиф – очень хорошее имя. Вам известно, что оно означает на арабском?

Я покачала головой.

– Сострадающий.

Махмуд открыл дверь и окликнул Аатифа. Месье Аббу спросил, нужно ли оставить нас наедине, но Аатиф взмахом руки дал понять, что это не обязательно. Я жестом предложила ему занять место за столом рядом со мной. Аатиф смотрел на большую горку денег, что лежала перед ним.

– Это вам, – сказала я.

В его лице отразилось ошеломление.

– Нет, это очень много. Мы договаривались, что я доставлю вас в Марракеш за две тысячи дирхамов.

– Да. И еще я пообещала вам двенадцать тысяч за украденный товар. Но теперь решила, что вы заслужили поощрение. Здесь сто тысяч дирхамов.

Аатиф изумленно посмотрел на меня:

– Но… зачем?

– После того как вы расплатитесь с клиентами, на оставшиеся деньги – вместе с вашими сбережениями – вы сможете купить дом и жениться на Хафезе.

Молчание. Аатиф опустил лицо в ладони.

– Вы очень добры, – через какое-то время произнес он.

– Как я уже говорила, вы заслуживаете доброго отношения.

– Но…

Месье Аббу положил ладонь Аатифу на плечо и что-то шепнул ему по-арабски. Потом Аатиф вдруг взял обе мои руки в свои и сказал:

– Наконец-то мне повезло.

На что я ответила:

– И мне тоже.

Я повернулась к месье Аббу.

– Аатифу нужен новый оптовик в Марракеше, – обратилась я к нему по-французски, чтобы Аатиф тоже понимал, о чем мы говорим, – которому он мог бы продавать изделия, что он привозит с юга. Торговец, с которым он прежде вел дела, отвратительный тип.

Месье Аббу спросил у Аатифа, как зовут того торговца. Услышав имя, он закатил глаза.

– Противный, глупый мальчишка, – прокомментировал он. – Вы будете здесь завтра?

– Наверно, – отвечал Аатиф. – Мы вчера мало спали, а сегодня весь день были в пути…

– Где вы сегодня заночуете? – осведомился месье Аббу.

Аатиф пожал плечами.

– У нас здесь есть маленькая комнатка для гостей. Очень скромная, но чистая. Прошу вас, оставайтесь. Я буду очень рад. И вы окажете мне честь, если согласитесь поужинать со мной. В двух минутах ходьбы отсюда есть хороший ресторан. А завтра утром я познакомлю вас с несколькими торговцами. Все это мы можем обсудить за ужином. D'accord?

Аатиф отвечал ему своей фирменной застенчивой улыбкой.

– D'accord.

Я спросила у Аатифа, не одолжит ли он мне документы сестры еще на несколько дней. Пообещала, что вышлю их ему по почте, если он даст свой адрес.

– Пожалуйста, оставьте документ у себя. Сестра была бы только счастлива, что ее удостоверение послужило столь благой цели.

Я глянула на запястье и только потом сообразила, что часов на руке больше нет. Все, что оставалось у меня от отца. Мое единственное наследство. Утрачено навсегда. Но я была уверена, что отец, будучи человеком, который умел ценить жизнь во всех ее проявлениях («Нужно исходить из обстоятельств», – часто говорил он мне), согласился бы, что деньги, вырученные мной за его единственную дорогую вещь, попали в хорошие руки.

– Одиннадцать минут десятого, – подсказал месье Аббу.

Значит, в Касабланке я буду ближе к полуночи. Я взяла блокнот, что лежал на столе, на верхнем листочке написала адрес своей электронной почты и дала его Аатифу.

– Здесь указано, как связаться со мной, – произнесла я. – Пришлите свои свадебные фотографии.

Аатиф встал и, снова взяв меня за руки, сказал:

– Allah ybarek feek wal’ayyam al’kadima.

Улыбнувшись, я повторила его благословение.

Да хранит тебя Аллах.

Спустя десять минут, снова спрятавшись под паранджой, я мчалась в Касабланку. Месье Аббу вызвался проводить меня до «мерседеса», за рулем которого сидел Махмуд. Когда мы подошли к этому почтенному черному автомобилю, выпущенному в начале 1980-х, как мне сказали, я дала Махмуду клочок бумаги, на котором Бен Хассан написал свой адрес.

– Без проблем, – кивнул Махмуд. – У нас есть GPS.

Месье Аббу вручил мне свою визитку, сообщив, что на обратной стороне записан номер его мобильного телефона.

– Возникнут трудности – звоните, – сказал он. – С паспортом я помочь не могу, но, если возникнут сложности, у меня есть некоторые связи. И кстати, дорога до Касабланки за мой счет.

– Вы очень добры.

– Считайте, что это мицва[133].

Мицва. Еврейская карма. Я рассмеялась:

– Никогда не думала, что услышу в Марракеше иврит.

– Жизнь полна сюрпризов.

– Да, это я уже поняла.

– И мицва всегда должна воздаваться мицвой.

– Воистину. Только редко так бывает.

Теперь я взяла его за руки:

– Очень приятно иметь с вами дело, monsieur.

– Не вами, madame.

С этими словами он открыл заднюю дверцу «мерседеса» и проводил меня из своей жизни.

Через пятнадцать минут мы покинули Марракеш и неслись по автостраде, ведущей на север. С Махмудом мы договорились, что полиции, если нас остановят и начнут допрашивать, он объяснит, что служит шофером у моего отца, а я психически нездорова и т. д. и т. п.

Но за два с половиной часа, что я ехала в «мерседесе», нас ни разу не остановили. Сидя сзади, наслаждаясь прохладой салона, которую обеспечивал кондиционер, я впала в некое оцепенение. На въезде в Касабланку нас ждал полицейский блокпост, но офицер, заглянув в машину и увидев водителя в костюме и женщину в парандже, взмахом руки пропустил нас в город.

Примерно в полночь мы затормозили перед многоквартирным жилым зданием, которое Бен Хассан называл своим домом. Я всучила Махмуду две тысячи дирхамов – хоть он и выразил протест, говоря, что хозяин не разрешил ему брать с меня денег, – и попросила, чтобы он подождал меня с час.

– Если в течение часа я не выйду, возвращайтесь в Марракеш. Но если до этого времени вы мне понадобитесь…

– Я подожду.

Дело в том, что, если у меня не будет фальшивого паспорта, которым, я надеялась, снабдит меня Бен Хассан, мне ничего не останется, как поставить на себе крест. Но если вдруг Бен Хассан решил провести ночь вне дома или обстоятельства сложатся не в мою пользу, я хотя бы попробую уговорить Махмуда отвезти меня в Танжер. А там придется искать дельца черного рынка, чтобы с его помощью выбраться из страны. Я рассчитывала, что, если помашу перед Бен Хассаном десятью тысячами дирхамов, он добудет для меня необходимые документы и даже к утру доставит меня на север, к парому, отплывающему в Испанию.

Я вылезла из «мерседеса» и торчала у подъезда, пока на улицу не вышла молодая пара. Перед тем как дверь за ними закрылась, я проскользнула в подъезд и по крутой лестнице бегом поднялась на пятый этаж, где находилась квартира Бен Хассана. Позвонила в дверь. Мне никто не открыл. Позвонила еще раз. Никакой реакции. Я нажала на кнопку звонка и не отнимала палец целую минуту.

И дверь вдруг отворилась. Бен Хассан, в просторном халате с пятнами пота, имел такой вид, будто я подняла его с постели.

Казалось, он пришел в замешательство, увидев перед собой женщину в парандже. Я открыла лицо. В его чертах отразилось потрясение, но он быстро принял невозмутимый вид.

– Хм… к нам заскочила женщина, объявленная в розыск.

Протиснувшись мимо него в квартиру, я сказала:

– Мне необходимо принять душ. И еще мне нужен паспорт.

Глава 27

Горячий душ. Настоящее мыло, настоящий шампунь.

Зубная щетка и зубная паста. Большое полотенце. Постель с чистыми простынями. А перед сном поздний ужин и – очень кстати – несколько бокалов вина.

Самые обычные удобства воспринимаются как немыслимая роскошь, если лишиться их на длительное время.

С Бен Хассаном я держалась настороже, хотя из предыдущего опыта общения с ним знала, что он не чужд сострадания. Увидев, что я валюсь с ног и, мягко выражаясь, не благоухаю свежестью, он поднял с постели Омара и дал ему необходимые указания. Когда я направлялась в ванную, мне предложили одну из джеллаб Омара, чистую, из тонкого хлопка. Она вполне мне подошла, ведь я сильно похудела, а сам Омар был тщедушный. Он также позаботился о том, чтобы вся моя одежда была выстирана. Искупавшись (я минут двадцать блаженствовала под душем), я вытерлась, надела чистую джеллабу и, когда вышла из ванной, увидела, что для меня накрыт стол.

Ароматное вино действовало как исцеляющий бальзам. А пастилла – пирог из голубятины с добавлением корицы, харисы[134] и миндаля – оказался на редкость вкусным. По пути из Марракеша я решила, что в разговоре с Бен Хассаном не стану упоминать ни про Пола, ни про его мошеннический заем на покупку квартиры для Самиры. У меня было одно желание – как можно скорее достать новый паспорт и добраться до Танжера. Но когда Бен Хассан предложил воспользоваться его гостеприимством – принять горячий душ, переодеться во все чистое, поужинать и переночевать, – я не устояла перед соблазном, поскольку была слишком изнурена. В ванной, вытираясь, я рассматривала отметины на лице и ногах. Синяки от побоев практически исчезли, но скула при прикосновении отзывалась болью, а запавшие глаза и темные круги под ними выдавали во мне человека, которого мучает бессонница. На лице следы ожогов постепенно затягивались, а вот на ногах рубцы все еще были красные. Я знала, что мне нужно безотлагательно пройти осмотр у врача на предмет выявления возможных венерических заболеваний и разрывов влагалища. А также сделать МРТ лица и всей головы. И проверить ухо, так как звон не прекращался. Неужели у меня лопнула барабанная перепонка, когда мой обидчик кулаком нанес мне удар по левому уху, а потом ногой припечатал меня по голове?

Интересно, что обо всем этом известно Бен Хассану? Раз он назвал меня «женщиной, объявленной в розыск», значит, он в курсе, что это в связи с исчезновением моего мужа. Без сомнения, он также видел телерепортаж об обгорелом трупе в пустыне.

Но я не имела ни малейшего намерения обсуждать с ним все это. Решила, что поужинаю, переночую здесь, не откажусь от предложенной мне чистой одежды. Сторгуюсь в цене за новый паспорт и с божьей помощью завтра к полудню уже буду на пути домой.

Поэтому я ела пастиллу и пила вино, предоставив Бен Хассану вести беседу.

– Должен признать, из того, что я слышал про ваши подвиги, вы весьма находчивы, – говорил он. – Жаль, что вы подверглись физическому насилию. Сочувствую. Я, конечно, не врач, но подозреваю, у вас сломаны одна-две кости в районе левой глазницы. Однако, насколько я понимаю, ваш обидчик понес заслуженное наказание? Я – не полиция, а значит, кто я такой, чтобы спрашивать, как вам удалось его сжечь? Или что вы делали с ним в пустыне?

Я посмотрела прямо в его тучное лицо:

– Тот парень и его сообщник схватили меня на улице в Тате, чем-то брызнули в лицо, усыпили, вывезли в Сахару, изнасиловали там и бросили умирать.

– И вы нанесли ответный удар.

– Я этого не говорила.

– Разумеется. Как и его сообщник.

– Значит, его нашли?

– Это вам самой предстоит узнать. Но полагаю, вы рассчитываете завтра уже покинуть страну…

– Вы можете это устроить?

– За определенную цену.

– И какова ваша цена?

– Давайте обсудим это утром.

– Я предпочла бы обсудить это сейчас. Мне нужен фальшивый паспорт. И, кроме вас, в Марокко я больше не знаю никого, кто мог бы сделать для меня такой документ. Потому я и здесь.

– Пользуетесь моим гостеприимством.

– Я могу уйти, monsieur.

– Куда же вы пойдете? Снова облачитесь в свое местное одеяние? Вообще-то вы молодец, что сообразили спрятаться за паранджой, дабы проехать все эти блокпосты. Как вам удалось обойти проблему документов?

– Я нашла выход.

– Не сомневаюсь.

– Так сколько вы хотите за фальшивый паспорт?

– Сегодня мы настроены исключительно по-деловому.

– Мне необходимо это знать.

– Полагаю, при ограблении у вас отняли все.

– Совершенно верно. Но я не буду просить у вас ссуду.

– Умная женщина. Однако, если у вас нет наличности…

– Немного есть.

– И где вам удалось достать деньги?

– В Марракеше продала все свои украшения.

Бен Хассан внимательно посмотрел на мою левую руку:

– Действительно. От вашего брака не осталось и следа.

– Разве что душевные шрамы.

– Должно быть, вы выручили немалую сумму, я вижу, что у вас на руке больше нет коллекционного «Ролекса».

– Мне нужно было расплатиться по долгам.

– Ах, ну да. Очевидно, кто-то оказал вам помощь и содействие в том, чтобы ускользнуть от полиции. И вероятно, потребовал кругленькую сумму за свои услуги.

– В действительности это самый благородный человек из всех, кого я знаю.

– Я искренне рад за вас… благородные мужчины – большая редкость в вашей жизни.

– Включая моего нынешнего собеседника, – заметила я.

– Итак… я правильно понял, что денег у вас мало?

– Вы говорили мне, что стандартная цена за фальшивый паспорт – десять тысяч дирхамов.

– Я говорил, что это обычный тариф для друзей. Если же клиент проблемный – например, находится в розыске, – ставка утраивается. Так что, боюсь, вам придется раскошелиться на тридцать пять тысяч.

– Я могу заплатить двадцать, и это с перевозкой в Танжер. Вы, я уверена, можете поручить Омару отвезти меня туда.

– Это будет стоить еще пять тысяч дирхамов.

– Так ведь ехать всего несколько часов.

– Вы не учитываете, что эта поездка будет сопряжена с большим риском.

– Я надену паранджу и поеду по документам, которые у меня есть. Потом, когда мы доберемся до порта, я переоденусь в свои обычные вещи и предъявлю паспорт, который вы мне дадите.

– Ну и ну. Оказывается, вы уже все продумали. Похвально. и все же мы с Омаром сильно рискуем. Однако в знак своего доброго расположения к вам я попрошу двадцать пять тысяч дирхамов – за все!

Я протянула руку:

– Договорились.

Бен Хассан, казалось, испытывал крайнюю неловкость, пожимая мне руку. Как и в прошлый раз, у меня было такое ощущение, что я трогаю горячую влажную подушку.

– В котором часу завтра будет готов мой паспорт? – спросила я.

– Поскольку сейчас уже половина второго ночи, я хочу поспать до десяти утра. На изготовление паспорта уйдет примерно час. Сфотографируем вас прямо здесь, вся необходимая аппаратура у меня есть. Нужно будет поставить штемпель о въезде и данные загрузить в компьютерную систему иммиграционной службы. Для этого я должен буду связаться с человеком, который может это сделать. Вы бегло говорите по-французски, и посему я решил, что вы будете француженкой. Однако компьютеры теперь есть даже у работников иммиграционной службы в порту Танжера. Мой коллега позаботится о том, чтобы дата вашего въезда в страну высветилась на экране, когда они просканируют паспорт…

– За это придется заплатить дополнительно?

– Разумеется, нет. Все включено. Завтра мы подберем для вас имя. Ничего вычурного. За ночь придумаем.

– Прекрасно. Мне тоже нужно поспать.

– Постель для вас готова.

– Последний вопрос. В мое отсутствие мой муж нигде не объявлялся?

– Нет, его никто не видел с тех пор, как вы попытались нагнать его в Уарзазате.

– Откуда вам это известно?

– У меня есть свои источники.

– Его другая жена?

– Возможно. И я знаю, что вам не терпится спросить, почему я не отдал Самире деньги, которые Пол занял у меня ей на квартиру. И связывался ли я с ним, чтобы сказать, что, оплатив квартиру для дочери и внука, он тем самым искупит вину за свое отсутствие в жизни Самиры?

– Разве я как-то намекала, что меня это волнует?

– Мой источник в Уарзазате сообщил, что мой поступок вас возмутил. Дело в том…

– Дело в том, monsieur, что при любом контакте с вами возникает впечатление, что ты попал в зеркальный коридор. Куда ни посмотри – сплошь обман, иллюзия. Пусть будет так. Я не хочу знать, почему Самира не получила деньги. Или специально ли вы все это подстроили, чтобы заманить в ловушку моего ныне пропавшего мужа. Пусть это будет на вашей совести… если таковая у вас есть. Завтра вы получите от меня двадцать семь тысяч дирхамов за час работы и пятичасовую поездку в Танжер, которую совершите не вы. Следовательно, на сегодняшний вечер наши с вами дела закончены. Благодарю за гостеприимство.

Последовало очень долгое молчание, во время которого Бен Хассан встал и налил нам обоим eau de vie[135].

– Я не совсем согласен с вашей оценкой моей личности, madame, – наконец произнес он. – Не спорю, я хитер. И очень злопамятен. Но я также превосходный друг. Каковым был по отношению к вашему мужу все те годы. А в итоге… – Он показал обе свои изломанные деформированные руки. – Все мы по-своему боремся с несправедливостью и напастями, что валятся на нас, madame. Все мы по-своему справляемся с трудностями, что встают на нашем пути. И каждого из нас, бывает, одолевает ярость… даже если, как в вашем недавнем случае, ярость, что вы обрушили на своего обидчика, была вполне оправданна. Припертые к стенке, некоторые из нас смиряются с неизбежным, а другие – как вы, как я – свирепеют. И наносят ответный удар с такой же жестокостью, с какой напали на нас. Ибо мы знаем, что в наше время главный интерес в жизни тот же, что и в ту эпоху, когда люди жили в пещерах, – остаться в живых. Вы – боец. И за то вам мое почтение. Но не пытайтесь приплести сюда нравственный аспект. Вы такая же, как я. Вы убили, чтобы остаться в живых.

– С одной лишь разницей – вы убили из мести.

– Нет, разница только в том, что у меня, в отличие от вас, не было возможности нанести ответный удар незамедлительно. Обе искалеченные руки поставили меня в крайне невыгодное положение. Но в конце концов я нанес ответный удар, доказав, что подобные звери меня больше никогда не испугают. И всем остальным дав это понять… хотя, разумеется, в этих убийствах я никогда не признавался. Не было необходимости. Все и так знали. Как знали и то, что им никогда не удастся повесить на меня эти преступления – я слишком умен и прозорлив, чтобы попасться. Но главный урок, который все вынесли из моего акта возмездия, заключался в следующем: Теперь вы знаете: я готов убить, чтобы выжить.

Пять минут спустя я уже была в гостиной одна. Живший во мне аналитик жаждал развенчать извращенную логику попыток Бен Хассана провести параллель между нами, но это желание вытесняла одна простая мысль: Завтра к этому времени я буду в Испании. И навсегда избавлюсь от влияния Бен Хассана, если только сама не соглашусь руководствоваться принципами нравственности в его понимании. Воспоминания о содеянном так и так будут мучить меня. Сильно мучить. Так зачем еще забивать голову его ядовитыми рассуждениями сегодня ночью, когда я впервые за многие недели собираюсь лечь спать в нормальную постель, застеленную нормальным бельем?

Поскольку минувший день выдался архитрудным – я встала до восхода солнца, на моих глазах ограбили и избили Аатифа, – сон быстро сморил меня.

Потом, проснувшись, долго соображала, где я нахожусь. Ощущение было такое, что я пробыла без сознания очень длительное время. Я встала и вышла в коридор. Бен Хассана я нашла в его «офисе».

– Кого я вижу?! – воскликнул он, заметив меня. – Долго же вы спали.

– Который час?

– Без нескольких минут полдень.

– О боже…

– Не волнуйтесь. Примите душ. Я велю Омару приготовить для вас завтрак. А сам тем временем кое-куда позвоню, и потом мы перейдем к делу.

– А времени хватит?..

– Чтобы позаботиться обо всем и отправить вас домой? Вполне. А теперь идите. Чем скорее искупаетесь и оденетесь…

Я поспешила в ванную, отметив не без удовольствия, что, как и в прошлый раз, для меня оставили фен и выстиранную одежду. Бен Хассан был опасный тип, но он умел изобразить заботливого хозяина. Спустя двадцать минут я уже была на кухне, пила кофе и ела круассаны. Вдруг звонок в дверь. Омар пошел открывать, а на кухне появился Бен Хассан.

– Нравится завтрак?

Из коридора донеслись голоса.

– У вас гости? – осведомилась я.

– У нас гости. Минувшей ночью, после того как вы легли спать, я много размышлял о нашем разговоре. Также учел степень риска и тот факт, что с некоторыми клиентами опасно иметь дело, потому что у них слишком скандальная слава. Как у вас, например. И в связи с этим мне подумалось, что я не должен подставлять под удар своих друзей и партнеров. Помогая вам сбежать из страны, мы, вне сомнения, навлекли бы на себя гнев людей, которые сейчас находятся здесь в коридоре и хотят побеседовать с вами. Они из Sûreté. По-вашему, из ФБР.

– Ублюдок, – прошипела я.

– Спорить не буду. Скажите спасибо, что я дал вам возможность принять душ, хорошо поесть и выспаться, прежде чем вызвать их.

Потом Бен Хассан крикнул что-то по-арабски. Через пару минут меня окружили трое мужчин в штатском и полицейский в форме. Один из следователей, обращаясь ко мне по-французски, попросил, чтобы я подтвердила свою личность. Я представилась.

– Мы предпочли бы не надевать наручники… – сказал он.

– Я не стану оказывать сопротивление.

– И правильно, madame.

Под конвоем всех четверых – двое шли передо мной, двое сзади – я направилась к выходу. Бен Хассан вызвался проводить нас до двери.

– Будете в Касабланке, милости просим, – напутствовал он меня. – И помните: главное – выжить.

Все так же под конвоем я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Меня усадили в автомобиль без опознавательных знаков, и в сопровождении двух полицейских машин с включенными сиренами мы помчались по улицам города. Никто из следователей не сказал мне ни слова. Я закрыла глаза. Почему меня удивляет, что все так кончилось?

Окна машины были затемнены, и я не видела, куда мы направляемся. Спустя четверть часа через лобовое стекло я разглядела квартал современных зданий. Мы нырнули в туннель и через какое-то время остановились в подземном гараже. Сначала машину покинули все мои конвоиры, потом позволили выйти мне. Та же диспозиция: двое передо мной, двое – сзади. Меня подвели к двери, которая отворилась лишь после того, как один из полицейских набрал код. Стены внутри были выкрашены в казенный зеленый цвет. Мы поднялись по какой-то лестнице, прошли по бетонному коридору. Наконец меня завели в комнату, где из обстановки были только металлический стол, четыре стула и зеркало – наверняка двухстороннее, чтобы наблюдать за допросом подозреваемых.

Полицейские оставили меня в этой комнате, а сами повернулись и вышли, не сказав ни слова. Дверь за ними закрылась с угрожающим глухим стуком. Я услышала, как задвинули щеколду. Неужели вы и впрямь думаете, что я попытаюсь сбежать? – хотелось крикнуть мне, но вместо этого я села на стул и опустила лицо в ладони, думая: Что бы ты ни совершила, требуй адвоката и отказывайся отвечать на их вопросы.

Но потом вдруг щеколда снова отодвинулась, и дверь отворилась. В комнату вошла белая женщина лет тридцати восьми в отглаженном льняном костюме и столь же безупречно отутюженной белой блузке. Она протянула мне руку:

– Я так рада, что наконец-то могу познакомиться с вами, Робин.

Я пожала протянутую руку, пытаясь определить, кто эта женщина и что она делает здесь, в отделении марокканской полиции.

– Элисон Конуэй, заместитель консула США в Касабланке. У нас мало времени, поскольку инспектор аль-Бадизи и переводчик прибудут с минуты на минуту. До их прихода мне хотелось бы объяснить…

Закончить фразу она не успела. Дверь распахнулась, и в комнату шагнул мужчина лет сорока пяти. Густые черные волосы, аккуратные усы, светло-коричневый костюм. Он пожал мне руку и представился инспектором аль-Бадизи. С собой у него была папка с документами, которую он положил на стол. Я попросила воды. Он крикнул кому-то в коридор. Тем временем к нам присоединилась еще одна женщина. Суровые черты лица, черные волосы, стянутые на затылке в тугой узел, черный костюм. На вид ей было под пятьдесят.

– Это мадам Зар, – сказал инспектор. – Она будет мне переводить.

– Но мы и так уже говорим по-французски.

Заместитель консула, устроившись рядом со мной, положила руку мне на плечо:

– Я сочла, что лучше, для ясности, вести разговор при помощи переводчика, чтобы исключить двусмысленные толкования.

– Что происходит? – шепнула я ей по-английски.

– Позвольте инспектору высказаться, – шепотом отвечала она. – Вам все объяснят.

Принесли воды. Дверь закрылась. Инспектор сел, открыл папку и вынул из нее несколько экземпляров, как мне показалось, одного и того же документа. Потом он поднял голову и, воззрившись на меня с суровой непроницаемостью, как подобает официальному лицу, начал свою речь. Через каждые несколько предложений он делал паузу, и переводчик переводила его слова на английский язык.

– Madame, от имени Его Величества и правительства выражаю вам глубочайшее сочувствие в связи с тяжелыми испытаниями, выпавшими на вашу долю. Заместитель консула Конуэй подтвердит, что мы работали в тесном сотрудничестве с Консульством США в Касабланке, занимаясь вашими поисками. И мы очень рады и довольны, что сейчас вы здесь с нами, живая и, я надеюсь, относительно здоровая.

Я ничего не сказала. Просто кивнула в знак того, что услышала его официальное заявление.

– Как ни прискорбно, но нам придется сейчас обсудить события, имевшие место в одном из районов Сахары в сорока трех километрах от города Таты. Нам известно, что там произошло…

– Что вам может быть известно? – не выдержала я. – Это я там была. И то, что произошло, случилось со мной, причем не по моей воле.

Заместитель консула стиснула мою руку.

Я на мгновение смежила веки, силясь овладеть собой, потом открыла глаза и произнесла:

– Простите, что перебила вас, инспектор. Последние несколько недель для меня были очень тяжелыми.

– Не нужно извиняться, madame. Напротив, это мы должны принести вам свои извинения, принимая во внимание то, что вам пришлось пережить. Как я уже сказал… нам известно, что случилось в пустыне.

С этими словами он пододвинул к себе документ – очевидно, подготовленное заявление – и начал читать, излагая «факты»: я искала в Сахаре своего пропавшего мужа, и в Тате, когда я покинула гостиницу, направляясь на автостанцию, чтобы первым автобусом уехать в Уарзазат, меня похитили и усыпили хлороформом. Преступников звали Абдулла Талиб и Имад Шуэйб. Обоим по двадцати одному году, оба уроженцы Марракеша, оба работали в бригаде на строительстве дороги близ Таты. Они ограбили меня и избили до бесчувствия. Но потом воры стали ссориться из-за моих денег и вещей. Они подрались, Имад пырнул ножом Абдуллу, а потом, поддавшись панике, поджёг его тело и вернулся в Тату. Когда через несколько дней он попытался продать в Марракеше мои компьютер и паспорт, торговец уведомил полицию. После ареста Имад Шуэйб во всем сознался, и ему было так совестно за совершенные им преступления, что он от стыда повесился в тюремной камере, куда его поместили до суда.

Когда инспектор дошел до этой части заявления, мои плечи напряглись. Я собралась было сказать что-то, но заместитель консула Конуэй снова взяла меня за руку, намекая, что мне лучше промолчать. Я сразу поняла, что зачитывает мне инспектор. Он излагал официальную версию событий, в которой была опущена постыдная для страны (с ориентированной на туристов экономикой) информация о том, что женщину, приехавшую с Запада, похитили, изнасиловали и бросили умирать под солнцем Сахары. Оставалось только гадать, действительно ли мой похититель повесился после того, как из него выбили «признание», или ему помогли «покончить с собой» – для всеобщего удобства, чтобы закрыть дело. Меня, конечно, крайне возмутило, что в официальном заявлении ни слова не сказано об изнасиловании, но, прагматик по роду своей профессии (человек, который привык подсчитывать прибыли и убытки), я понимала, что делают власти. Они предлагали мне верный выход из непростого положения, исключавший возможность каких-либо обвинений в мой адрес или проведения расследования по требованию родственников моих обидчиков (ведь убийство, даже в целях самообороны, остается убийством и должно быть расследовано). Концы были подчищены таким образом, чтобы дело могло быть закрыто раз и навсегда.

Инспектор продолжал зачитывать заявление, объясняя, что меня, лежащую без сознания, подобрала в пустыне семья берберов. Они выходили меня и помогли добраться до Касабланки. Интересно, подумала я, им действительно известны имена моих спасителей или это тоже часть официальной версии?

– Именно так все и было, monsieur, – перебила я его. – Я обязана жизнью тем людям, которые меня спасли, и человеку, доставившему меня сюда.

Лицо инспектора чуть передернулось, словно мое откровение застало его врасплох. Тогда-то я и поняла, что они ничего не знают ни про Майку и ее семью, ни про Аатифа, ни про то, как я добралась сюда в его машине, прячась под паранджой. Они выдумали берберскую семью, чтобы как-то объяснить, почему на протяжении нескольких недель обо мне не было ни слуху ни духу. А раз так, значит, моим друзьям-берберам нечего опасаться визита представителей Sûreté, которые могли бы устроить им допрос. Никто не будет их беспокоить.

Заместитель консула Конуэй бросила на меня многозначительный взгляд, давая понять, чтобы я позволила инспектору закончить свою речь.

– Мне приятно слышать, что вам оказали помощь граждане нашей страны, – сказал он. – И мне хотелось бы добавить, что те, кто напал на вас… те преступники… это не наш народ.

– Поверьте, monsieur, я это знаю, – ответила я. – Очень хорошо знаю.

– Мы подготовили официальное заявление на английском, французском и арабском языках. Заместитель консула Конуэй внимательно ознакомилась со всеми тремя вариантами и может подтвердить, что все три идентичны. Мы хотим, чтобы вы их подписали… разумеется, после того, как сами их прочтете. Мы также были бы вам очень признательны, если вы согласитесь сфотографироваться со мной. Снимок будет опубликован в средствах массовой информации для того, чтобы показать, что вы живы и здоровы, ибо ваше исчезновение вызвало беспокойство и в нашей стране, и за рубежом. Мы связались с гостиницей в Эс-Сувейре, где вы с вашим мужем остановились. Все ваши вещи упаковали и переслали сюда, в Касабланку. Они дожидаются вас в гостинице «Мансур». Это превосходный отель, и сегодня вы там будете нашей гостьей: пользуйтесь всем, что вам нужно, расходы запишите на номер. При аресте Имада Шуэйба мы изъяли у него ваш паспорт. – Инспектор пододвинул ко мне по столу мой паспорт. – Мы также выяснили, что у вас был забронирован билет до Нью-Йорка рейсом авиакомпании «Ройял Эр Марок», которым вы должны были вылететь несколько недель назад, но так и не вылетели. Мы связались с авиакомпанией, и они перебронировали билет без доплаты на другой рейс – самолет отправляется завтра в полдень. Мы договоримся, чтобы вас бесплатно отвезли в аэропорт.

Значит, рано утром, пока я спала, Бен Хассан, вероятно, позвонил своему человеку в полиции и сообщил, что я нахожусь у него дома, но попросил не беспокоить меня, пока я не встану и не приведу себя в порядок. Тем временем о том, что я нашлась, уведомили консульство США, и машина марокканских властных структур завертелась: была быстро состряпана удобная версия событий и все подготовлено к тому, чтобы завтра я могла покинуть страну.

– Я крайне признательна вам за заботу, – произнесла я. – Но остается один важный вопрос. Что-нибудь известно о моем муже? Есть хоть какие-то предположения, где он может быть?

Поджав губы, инспектор взял еще один документ:

– В тот день, о котором идет речь, ваш супруг рано утром выписался из отеля «Оазис» и был замечен идущим из города. Местный туристический гид по имени Идрисе, собираясь приступить к работе на своем джипе, увидел, что месье Лейен идет прямо в пустыню. Он остановился и спросил у вашего супруга, не нужна ли ему помощь, поскольку месье Лейен направлялся в самую бесплодную часть Сахары, где нет оазисов, и при этом был без головного убора и не имел при себе ни рюкзака, ни фляги с водой. Ваш супруг ответил гиду, что он ни в чем не нуждается, и зашагал в глубь Сахары. С тех пор его больше не видели.

– И в котором часу это было? – осведомилась я.

– По словам гида, примерно в половине восьмого утра.

– Но это невозможно, – возразила я. – Я прибыла в Уарзазат в семь часов утра и в то утро раза три видела своего мужа.

– Вы с ним говорили? – спросил инспектор.

– Нет. Он всегда ускользал от меня. Но работница отеля сообщила мне, что он ненадолго возвращался в гостиницу в два часа дня, а потом отправился на автостанцию с намерением сесть в автобус на Тату. Я последовала за ним. Увидела его впереди. На тот автобус не успела и поехала следующим.

Инспектор еще плотнее сжал губы, с задумчивым видом изучая какие-то документы.

– Вот здесь у меня показания гида и работницы отеля. Повторяю… она сказала, что ваш муж выписался из гостиницы в семь часов, а гид подтвердил, что говорил с ним в семь тридцать. Здесь все записано черным по белому.

– Но я же сама его видела.

– Если вы его видели, – спросил инспектор, – почему он не откликнулся на ваш зов?

– Он меня избегал. Но та женщина в отеле… я хорошо помню свой разговор с ней, когда я вернулась со встречи…

Я умолкла. Почувствовала, что, если скажу еще что-нибудь, возникнут вопросы относительно моего психического здоровья. Вопросы, на которые я и сама не хотела отвечать. Я закрыла глаза. Представила Пола, убегающего от меня на улицах Уарзазата. Представила сцену у стойки регистрации в отеле после того, как я навестила его другую жену: по словам Ясмины, я с ним только что разминулась. Представила его развевающиеся седые волосы и рослую фигуру вдалеке, когда он шел на автобус, а я мчалась за ним, пытаясь догнать. В реальности того, что произошло со мной после, я не сомневалась. На моем теле еще оставались шрамы от ран, которые мне нанесли при нападении. И обгорелый труп был найден. Я открыла лежавший передо мной паспорт: да, мой. Все осязаемо, все реально. Все это действительно со мной приключилось. Но те часы в Уарзазате, когда Пол был всюду и нигде… неужели он мне привиделся? Что это было? Галлюцинация, мираж?

– С вами все хорошо, Робин? – спросила заместитель консула Конуэй, кладя руку мне на плечо.

– Нет.

Наклонившись, она зашептала мне на ухо:

– Я не вправе советовать вам как официальное лицо – это не входит в сферу моей компетенции. Но, говоря между нами, на вашем месте я подписала бы это заявление. По моему настоянию наши юристы и переводчики тщательно изучили все три документа. Они абсолютно идентичны и позволят вам покинуть Марокко с чистой совестью. Никаких претензий со стороны местных властей к вам не будет.

Значит, она тоже подозревала (точнее, знала), что обгорелый труп в пустыне – дело рук отнюдь не сообщника, который «покончил с собой», находясь в заключении.

– Дайте им то, что они просят, – продолжала она. – Подпишите заявление, сфотографируйтесь для прессы, переночуйте в пятизвездочном отеле, в котором для вас сняли номер, а завтра улетайте домой. Они все очень умно устроили. Добросовестно подошли к делу. И я настоятельно советую вам не мудрить.

Я снова закрыла глаза. И увидела в воображении Пола. Вот он рисует на балконе нашего номера в Эс-Сувейре. Я принесла ему бокал вина. Он обольстительно улыбнулся мне, сказал, что любит меня. Я моргнула. Пол исчез. Я опять моргнула. Пол нырнул в тот переулок в Уарзазате, как всегда ускользнув от меня. Но он все еще был материален. Я опять моргнула. Ничего. Пусто, как в Сахаре.

Я открыла глаза. Инспектор смотрел на меня озабоченно.

– Вы хотите немного подумать, madame? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Я хочу домой. Где подписать?

Глава 28

Четыре часа утра. Я села в постели. Я не могла припомнить ни единой подробности кошмарного сна, от которого только что пробудилась. Чувствовала только присутствие чего-то опасного, гнетущего. Чего-то неясного. И это что-то сжималось вокруг меня.

Но потом я открыла глаза и сообразила, что нахожусь в роскошном гостиничном номере, застеленном коврами и уставленном мягкой мебелью. Несколькими часами ранее, заселившись в отель и поднявшись в свой номер, я увидела ожидающие меня два чемодана, которые доставили сюда из Эс-Сувейры. Каково же было мое потрясение, когда я обнаружила, что мои вещи перемешаны с одеждой Пола. Тот, кто упаковывал наши чемоданы в Эс-Сувейре, не отличал мужскую одежду от женской. Всего за десять минут я заново уложила свои вещи и приготовила одежду, в которой полечу завтра. Разбирая вещи Пола, я не чувствовала ни гнева, ни боли – только глубокое оцепенение. Заместитель консула Конуэй – она настояла, чтобы я обращалась к ней по имени, Элисон, – проводила меня до гостиницы в полицейском автомобиле без опознавательных знаков. Его предоставил нам инспектор после того, как я подписала официальное заявление и снялась с ним на фото, которое для всего мира будет означать: Дело закрыто. Правда, я заручилась обещанием полиции, что эта фотография попадет в прессу не раньше, чем я сяду в самолет и вылечу в США. Я не хотела, чтобы на меня все пялились в аэропорту. Хотела уже быть дома к тому времени, когда будет обнародована информация о том, что я благополучно выбралась из североафриканских «джунглей».

– Вы молодец, хорошо держались, – похвалила меня Элисон, когда мы вошли в гостиницу. Персонал предложил нам выпить чаю, пока для меня готовят номер. – Они хотели свернуть это дело побыстрее, без лишней шумихи. И очень рады, что вы им подыграли.

– А что еще мне оставалось?

– У многих, кто пережил нечто подобное… давно бы уже проявились признаки посттравматического стресса. А вы не расклеились перед инспектором, не утратили самообладания. Я искренне вами восхищаюсь.

– У меня было несколько недель, чтобы более или менее прийти в себя. И я хотела бы попросить вас об одной услуге.

Я объяснила, что в пустыне живет одна семья, которая приютила и выходила меня. Описала, где примерно находится оазис, который эти люди в данный момент называют своим домом. Отдала Элисон оставшиеся 28 000 дирхамов и спросила, не сможет ли она совершить маленькое чудо и доставить эти деньги им.

– Ничего не обещаю, – сказала она, – но попытаюсь.

– Полицию желательно не привлекать. Насколько я успела понять, они с опаской относятся к официальным властям.

– Берберы?

Я кивнула.

– Да, найти их будет непросто.

– Можно задать вам прямой вопрос?

– Разумеется.

– Полиция проводила поиски в том районе пустыни, где последний раз видели моего мужа?

– Несомненно. И пока ничего не нашли.

Под «ничего», я знала, она подразумевала, что не было обнаружено ни тела, ни усохшего трупа, обуглившегося на солнце и объеденного стервятниками.

– А тот гид, что видел его… он опознал именно Пола?

– Я читала отчет Sûreté Уарзазата. По его описанию, это был белый мужчина почти двухметрового роста, шесть футов пять дюймов, худой, с длинными седыми волосами и отросшей щетиной на лице – видимо, он не брился несколько дней. Похож на вашего мужа?

Я закрыла глаза и снова увидела волосы Пола, в беспорядке спадающие на плечи. Он спешил на автобус, отходивший с автостанции Уарзазата, и мои оклики только заставляли его ускорить шаг.

– Да, похож.

– Конечно, это мог быть другой белый мужчина примерно тех же лет и телосложения, решивший в тот день прогуляться по пустыне. Я справлялась у своих коллег из других консульств и посольств. Ни у кого из них нет информации о пропаже еще одного мужчины с такими же внешними данными.

Задавая свой следующий вопрос, Элисон тщательно подбирала слова.

– Вы по-прежнему настаиваете, что видели вашего мужа на улицах Уарзазата спустя несколько часов после того, как он, по утверждению свидетелей, исчез?

– Я видела то, что видела. Но всегда ли истинно то… что мы видим? Или это просто то, что мы хотим видеть?

Элисон с минуту поразмыслила над моими словами.

– Поверьте – и я знаю, что говорю, потому что несколько лет назад потеряла сестру: она погибла в автокатастрофе; я тоже ехала в той машине, пассажиром, – когда, казалось бы, вы оправились от травмы как таковой, пережитое вдруг ни с того ни с сего всплывает и хватает вас за горло. Так что не удивляйтесь, если теперь, когда вы вне опасности, вас начнут мучить кошмары.

Сегодня в четыре часа утра кошмары начались. Я почувствовала присутствие в комнате некой темной силы, которая, казалось, вот-вот сомкнется вокруг меня и уничтожит. Я не могла определить, кто или что это. Как я отреагировала? Встала с постели и какое-то время мерила шагами комнату, потом что-то накинула на себя, спустилась вниз с чемоданом, в котором лежали вещи Пола, и отдала их бездомному лет сорока пяти, лежавшему в канаве неподалеку от отеля. Просто поставила перед ним чемодан и вручила ему пятьсот дирхамов из той тысячи, что оставила себе на чаевые и текущие расходы. Нищий вытаращил глаза, когда увидел, сколько денег я сунула ему в руку.

– Почему мне? – спросил он.

– А почему бы нет?

Вернувшись в номер, я сделала себе очень горячую ванну и сидела в ней почти с час. Сидела, отмокала и вдруг расплакалась, причем навзрыд, так что не могла остановиться. Наконец, обессилев от слез, я вытерлась и заставила себя лечь в кровать, надеясь снова заснуть. Но я уже была настолько взвинчена, что ни о каком сне не могло быть и речи. Я включила ноутбук и увидела, что Мортон ответил на мое сообщение, которое я отослала ему после того, как заселилась в отель. В своем письме я уведомляла его, что жива и завтра (теперь уже сегодня) обязательно прилечу в Буффало. Я также упомянула, что Пол пропал без вести, предположительно, погиб. Ответ Мортона содержал исключительно практическую информацию, никаких охов и ахов, никаких сантиментов:

Буду встречать в аэропорту. Очень рад, что ты в безопасности. Что касается Пола: тебе должно быть известно, что по законам штата Нью-Йорк человек, пропавший без вести, может быть объявлен умершим не раньше чем через семь лет. Но с юридической точки зрения мы можем сделать кое-что, чтобы тебя защитить. Подробности при встрече. Всего хорошего. Мортон.

P.S. Теперь, зная, что с тобой все в порядке, я наконец-то могу лечь спать.

Мортон в своем репертуаре: ультрапрагматизм даже в самых сложных обстоятельствах.

Остаток дня прошел как в тумане. В половине десятого, согласно договоренности, за мной в гостиницу заехал полицейский автомобиль без опознавательных знаков. По прибытии в аэропорт я зарегистрировалась и в сопровождении двоих полицейских, которым было поручено посадить меня в самолет, в особом порядке прошла все виды предполетного контроля. Встретивший нас представитель авиакомпании препроводил меня и мой эскорт в отдельный зал, где полицейские оставались со мной до объявления посадки. Потом они сопроводили меня к выходу и проследили, чтобы я села в самолет. Хотели убедиться, что я покинула страну.

Спустя восемь часов я стояла перед сотрудником иммиграционной службы на паспортном контроле в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди. Я ждала, что меня станут засыпать вопросами, но, очевидно, на сайте Министерства внутренней безопасности против моей фамилии не стояло «пропала без вести» (или же, может быть, консульство США в Касабланке вовремя подсуетилось). Сотрудник иммиграционной службы проверил мой паспорт и спросил, надолго ли я уезжала из страны. Я ответила, и он уточнил:

– Вы были только в Марокко?

– Да, только в Марокко.

– По работе?

– Нет, путешествовала.

– Должно быть, интересное было приключение.

– О да, – ответила я, помедлив пару секунд.

Когда я наконец приземлилась в Буффало, меня встретил Мортон. Он по-отечески обнял меня и заметил, что выгляжу я гораздо лучше, чем он ожидал.

Мортон есть Мортон, он не стал выпытывать подробности. Правда, по дороге домой он уведомил меня, что «Буффало сан» перепечатала сообщения международных пресс-служб о том, что я нашлась в Марокко живой и здоровой. Он показал мне газетную вырезку с фотографией, на которой я, на вид какая-то контуженная, пожимаю руку инспектору аль-Бадизи из Касабланки. Мортон также доложил, что в офис несколько раз звонили мои бывшие коллеги из «Сан» с просьбой взять у меня интервью.

– Я позволил себе ответить им, что ты не хочешь общаться с прессой и просишь, чтобы тебя оставили в покое.

– Правильно.

В ту первую ночь по возвращении домой я поняла, что мне невыносим вид пыльных мрачных комнат, где все напоминает о том, как мы жили здесь вместе с Полом. Заснуть мне так и не удалось. На следующее утро я позвонила администратору одной из гостиниц в центре города, которому я помогала разобраться со счетами, сказала, что хотела бы снять на несколько недель апартаменты, и спросила, во сколько мне это обойдется. Через полчаса он перезвонил и назвал вполне разумную цену. В тот же день после обеда я переехала в гостиницу. Потом связалась со своим врачом, которая велела мне немедленно приехать к ней. Доктор Харт наблюдала меня в течение десяти лет. Умная, деловая женщина, под шестьдесят. Прямолинейная, практичная, но отзывчивая. Я заметила, как она внимательно посмотрела на мое лицо, когда я вошла к ней в кабинет. Я спросила, следила ли она за историей моего исчезновения.

– Конечно, хотя информации было мало. Сообщили только, что вы с вашим мужем пропали без вести. А вчера в газете я прочитала, что вы нашлись.

Я рассказала доктору Харт, что последние ночи меня мучают бессонница и ощущение, что вокруг меня сдвигается гнетущая темнота. Я рассказала про обман Пола и о том, как предъявила ему доказательства его предательства, которые он увидел в мое отсутствие. Рассказала про похищение и изнасилование. Но ни словом не обмолвилась про то, как поступила со своим обидчиком. Этим секретом, я знала, я не могу поделиться ни с кем. И не только потому, что марокканские власти очень кстати исключили этот факт из официальной версии событий. Просто любой секрет перестает быть секретом, если им с кем-нибудь поделиться (даже с самыми верными друзьями). Даже заместитель консула Конуэй – а она наверняка знала подлинную суть дела – повторила свой совет, прощаясь со мной:

– Между нами… на вашем месте я бы очень избирательно рассказывала о том, что произошло в пустыне. Марокканские власти облегчили вам задачу, подготовив официальную версию событий, под которой вы поставили свою подпись. Обо всем остальном лучше помалкивать.

Я согласилась с ее доводами. Но ко времени встречи с доктором Харт – всего через сорок восемь часов после того разговора – у меня в воображении постоянно возникали живые воспоминания, раз за разом повторялись картины того, как меня насилуют и я отвинчиваю крышку канистры. И раз за разом повторялось в замедленном режиме то мгновение, когда я выхватила зажигалку из руки сообщника своего насильника и швырнула ее на его облитое бензином тело. И как я – теперь я это признавала – в эйфории ненависти с удовлетворением смотрела, как он вспыхивает, корчится в муках и вопит от боли.

Пусть Бен Хассан – жирный моральный урод, но он, с присущей ему проницательностью, затронул самую больную струнку в моей душе, когда сказал:

Но не пытайтесь приплести сюда нравственный аспект. Вы такая же, как я. Вы убили, чтобы остаться в живых.

Неутешительная мысль. Она терзала меня днем и ночью. Особенно ночью. В действительности всю ночь.

Доктор Харт искренне посочувствовала мне, узнав, что Пол тайком сделал себе вазэктомию, ведь несколько месяцев назад мы с ней долго и обстоятельно беседовали по поводу того, что мы с мужем решили завести ребенка.

– Даже представить не могу, какой ужас, какое потрясение, чувство полнейшей опустошенности вы испытали, когда его обман открылся. Ну а то, что в результате разоблачения у него сдали нервы и он сбежал и вы стали гоняться за ним по всему Марокко и в итоге подверглись физическому насилию в пустыне… наверное, это не профессионально с моей стороны, но честно вам скажу: мне ничуть не жаль вашего мужа. Вы чувствуете себя очень виноватой?

– Чувство вины усиливают бессонница и приступы паники… и еще страх, что я, возможно, заразилась венерической болезнью.

Всю следующую неделю я сдавала всевозможные анализы и проходила тщательное обследование. Мне во многом повезло. Никаких паразитов в моем организме не нашли. Венерических болезней тоже. Осмотр у гинеколога показал, что внутренние повреждения почти полностью зажили. У меня не лопнула барабанная перепонка, а, видимо, случилось нечто вроде контузии ушного канала, которая через несколько недель пройдет. Компьютерная томография не выявила повреждений левой скулы. Не было у меня, как я опасалась, и «перелома скуловой кости» в области глазницы (как выражаются специалисты), хотя под левым глазом все еще оставался полутемный круг. «Со временем исчезнет», – заверил меня врач. Дерматолог, которого я затем посетила, сказал, что шрамы на лице сгладятся, а вот на ногах, возможно, останутся едва заметные рубцы.

В первые же выходные после моего возвращения в Буффало прилетела моя подруга Рут. Я постелила ей на диване в гостиной своего двухкомнатного номера в отеле и поведала обо всем, что приключилось со мной в Марокко, выпустив лишь одну важную подробность. Рут слушала меня вытаращив глаза. Было видно, что рассказ о моем счастливом избавлении потряс ее до глубины души. Когда я упомянула, что теперь меня мучает бессонница, она заметила:

– Ты вернулась в мир фармацевтики и психологии. А спать тебе нужно. Попроси своего врача, чтобы прописала тебе снотворное. И, если хочешь знать мое мнение, тебе следует сходить на прием к специалисту, который способен помочь…

– Что? Попробуй принять то, что случилось? Отрешись от прошлого? Я знаю, что визиты к психотерапевту пошли бы мне на пользу. Просто…

Я не хотела заканчивать фразу. Иначе мне пришлось бы сказать: Я не намерена сидеть в кабинете психотерапевта и думать, как бы мне не проболтаться о том, что я сожгла живьем своего насильника и при этом испытывала пугающе мстительное ликование, пока его сообщник ногой не припечатал меня но голове. Эту скрытую грань своего существа я не желала обнаруживать ни перед кем. Слишком страшную тайну я хранила, и пусть она остается во мне: тайна за семью печатями.

Но все же по настоянию доктора Харт я стала принимать антидепрессанты, которые также являлись снотворным. Правда, она предупредила, что их воздействие, возможно, проявится через неделю. На самом деле через десять дней, в течение которых меня не покидало гнетущее ощущение – предчувствие чего-то плохого. Зачастую в сознании неожиданно вспышками высвечивались обрывки воспоминаний, что не лучшим образом сказывалось на моем душевном состоянии.

Наконец я стала засыпать по ночам.

Раз в неделю доктор Харт встречалась со мной, отслеживая, как идет процесс выздоровления, особенно в том, что касалось сна и «зоны призраков», в которую я нередко попадала. Она тоже несколько раз советовала мне обратиться к психотерапевту.

– Если у вас болит зуб, вы идете на прием к стоматологу, – доказывала она. – Так почему бы раз или два не посетить психотерапевта? Я знаю хорошего врача, который лечит эмоциональные травмы.

Мне хотелось крикнуть: «Хватит уже об этом!», но я тактично сказала:

– Знаете, я постепенно сама справлюсь.

Я с головой ушла в работу. Поставив перед собой задачу во что бы то ни стало вернуться к нормальной жизни, я не позволяла себе расслабиться, трудилась по двенадцать – тринадцать часов в сутки и уже через месяц после возвращения заполучила в клиенты большую корпорацию – сеть хозяйственных магазинов, действовавшую в маленьких городках штата Нью-Йорк. Через полтора месяца я вернулась из гостиницы домой. Но лишь по прошествии еще десяти дней я наконец-то решилась войти в мастерскую Пола. На столе, за которым он обычно работал, лежала бандероль, та самая, что я отправила из Касабланки в свой офис. Мортон взял ее с собой в аэропорт, когда встречал меня, а я по приезде домой бросила сверток в мастерской. Теперь, спустя несколько недель, я наконец вскрыла бандероль и стала просматривать папку, которую Пол оставил у Фуада. Заставляя себя переворачивать листы, я разглядывала его великолепные рисунки, на которых были гениально запечатлены Эс-Сувейра и «la vie marocaine»[136] во всем их сложном многообразии. При виде его восхитительных творений я с новой силой ощутила всю горечь утраты и предательства, чувство вины, ужас, что я испытала, узнав о его исчезновении, ужас того, что мне самой пришлось пережить, ужас одиночества: я осталась одна в нашем доме, меня переполняет тоска по несбывшимся надеждам, я пытаюсь не поддаться смятению, гневу, печали. Не выдержав, я зарыдала и проплакала добрых полчаса, изливая свое горе.

Наконец, успокоившись, я прошла в ванную, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Я понимала, что раны, телесные и душевные, возможно, всегда будут напоминать о себе, но я обязана со временем научиться жить с той болью, что они доставляют.

Часом позже, налив себе бокал вина, я открыла Интернет и нашла сдаваемый в аренду домик в Адирондакских горах на берегу Верхнего Саранакского озера. Снять его можно было уже с завтрашнего дня, и владелец (с ним я пообщалась в чате), живший неподалеку, в Лейк-Плэсиде, пообещал, что к ночи в доме наведут порядок и все подготовят к моему приезду. Он также предупредил, что Интернет там отсутствует, а мобильная связь, мягко выражаясь, ненадежна.

– Меня это не смущает, – сказала я, и мы договорились о цене за месяц аренды.

Завершив переговоры, я собрала одну сумку с одеждой, в другую уложила с десяток книг, которые уже несколько лет все обещала себе прочитать. Перед тем как лечь спать, по электронной почте написала Мортону:

Прости, что сбрасываю на тебя маленькую бомбочку, но сегодня вечером я решила уехать куда-нибудь в сельскую глушь и спрятаться там на месяц. Каждые несколько дней я буду приезжать в кафе, где есть Интернет, и справляться, нет ли каких срочных дел на работе, требующих моего вмешательства. В остальное время буду вне досягаемости. Как ты на это смотришь?

Мортон ответил незамедлительно.

Оставайся вне досягаемости и на месяц забудь про электронную почту и мобильный телефон. Тебе, несомненно, нужно побыть одной. По целому ряду причин. Спрячься и поразмышляй.

И я спряталась. Домик оказался простой, чистый, идиллический. И обособленный. Стоял в конце частично заасфальтированной дороги, один-одинешенек – соседей в округе не было. Ближайшее селение, куда я дважды в неделю ездила за продуктами, находилось на удалении десяти миль. Я спала. Читала. Стряпала. Слушала по радио классическую музыку и джаз. Целый месяц я не открывала компьютер и не прикасалась к мобильному телефону. В нескольких шагах от домика брала начало тропинка, тянувшаяся вдоль озера. Каждый день я совершала трехчасовую прогулку по берегу. И размышляла. О присущей мне некой ригидности, зачастую заставлявшей меня, еще до Марокко, рассматривать жизнь как громадную балансовую ведомость с графой убытков, в которую я непременно должна внести изменения. О своей маниакальной тяге что-то исправить, привести в порядок. О своем потрясающем, сводящем с ума отце, который на многое в моей жизни отбрасывал тень. И о том, что меня, рациональную, гиперорганизованную женщину, всегда влечет к мужчинам, которых, как мне казалось, я способна уберечь от саморазрушения, от чего мне не удалось спасти отца.

Поиски любви – особенно если ты недополучила ее от одного из родителей – могут привести к самым разным коварным умозаключениям. Неужели я всегда жила с ожиданием – на подсознательном уровне, – что меня предадут? И почему, когда дело доходило до такого важного шага, как вступление в брак, я выбирала мужчин, которые, я инстинктивно чувствовала, не сумеют обеспечить мне стабильное, надежное существование, в чем мне было отказано в детстве?

Жизнь может измениться с полоборота, любил поговаривать мой отец. Он всегда надеялся, что однажды колесо Фортуны повернется в его сторону. Для меня жизнь полностью изменилась в Сахаре. Она прогнала меня по самым страшным своим закоулкам, какие только можно вообразить, почти столкнула за пределы того, что способен вынести человек. Но я выдержала. Никто никогда не узнает, что я совершила убийство, чтобы остаться в живых. Этот секрет останется со мной навсегда. Наряду с недавно сделанным открытием о том, что пережить можно почти все, если ты задался целью выжить. Для того, кто испытал великие муки, единственный путь вперед – это стойкость.

За недели одиночества, проведенные у озера, во мне постепенно исчезало тягостное ощущение присутствия некой темной силы, что не отпускало меня с того самого момента, как я оказалась в безопасности в Касабланке. Теперь уже моя психика не подвергалась его агрессивным атакам, как это было в первые месяцы после моего возвращения. Что, в свою очередь, дало мне возможность проанализировать самый значительный и сложный из вопросов: Чего ты хочешь}

И я начала формулировать ответ.

Наконец, вернувшись в Буффало, в море писем, поступивших на мою электронную почту, я обнаружила одно, которое меня обрадовало. Его прислал Аатиф. Написанное на примитивном французском, оно пришло вместе с фотографией.

Привет, Робин! Просто хотел показать вам фотографию со своей свадьбы и дома, в котором мы теперь живем. Я всегда буду бесконечно благодарен вам. У меня теперь даже есть мобильный телефон – номер ниже – и адрес электронной почты. Allah ybarek feek wal'ayyam al-kadima.

На снимке Аатиф был запечатлен рядом с миниатюрной молодой женщиной, которая, если судить по фотографии, по натуре была приветлива и энергична. Оба в традиционных мусульманских свадебных нарядах, они стояли перед скромным, приземистым одноэтажным домиком из бетона, покрашенного в тот восхитительный аквамариновый цвет, что является основой декоративной палитры Марокко. Я отметила, что рядом с домом на веревке уже сохнет выстиранное белье.

Я немедленно написала ответ:

Счастье – замечательная вещь, Аатиф, и я безумно рада, что вы с женой счастливы.

Отправив сообщение, я еще раз посмотрела на фото типичной счастливой четы, и на меня нахлынула тоска одиночества – ощущение, что я одна на всем белом свете, но в соседней комнате со мной живет призрак.

В почте меня также ждало письмо от заместителя консула Конуэй из Касабланки. Верная своему слову, она продолжала информировать меня о результатах непрекращающихся поисков моего мужа. Элисон писала, что недавно марокканская армия проводила учения в пустыне близ того места, где в последний раз видели Пола. Во время маневров военные тщательно прочесали весь район, но тела не нашли.

Она также сообщила с сожалением, что поиски Идира и его семьи ни к чему не привели. Но теперь я знала, как связаться с ними, и незамедлительно отправила ей координаты Аатифа, объяснив, что он знаком с этой семьей и, может быть, согласится посодействовать ей в установлении места их проживания. Затем я послала Аатифу второе сообщение с уведомлением, что к нему, возможно, обратится женщина из американского консульства в Касабланке с просьбой помочь связаться с моими спасителями – она должна передать им деньги, – и, если он поможет ей, я буду ему крайне признательна.

Недели шли. Потом вдруг я получила еще одно письмо от Элисон: она несколько раз пыталась связаться с Аатифом, и ее попытки наконец-то увенчались успехом. Он сказал, что через десять дней поедет в оазис и конечно же готов доставить деньги Идиру и его семье. Она выслала деньги на домашний адрес Аатифа, и «Почта Марокко» подтвердила ей, что адресат получил денежный перевод и расписался в его получении.

Примерно через месяц от Аатифа пришло сообщение – всего одна строчка:

Деньги доставлены!

К сообщению была приложена фотография Майки, Титрит и Наимы. Титрит с Наимой смеялись и махали в объектив; лицо Майки, как всегда, оставалось каменным. Мужчины, видимо, находились где-то в другом месте. Я распечатала снимок и повесила его возле своего компьютера рядом с фото Аатифа и его жены. Теперь роднее этих людей у меня никого не было.

Спустя полгода после своего возвращения домой я сдала повторный анализ на ВИЧ. Результат отрицательный. Доктор Харт также повторно взяла у меня мазки на выявление всех возможных венерических заболеваний. Все дали отрицательный результат.

– Вы здоровы, – сообщила она мне.

В какой-то степени это действительно было так. Синяк под глазом остался в прошлом. Шрамы на лице сгладились до такой степени, что заметить их можно было только при очень пристальном рассмотрении. Однако дверь в мастерскую Пола по-прежнему оставалась закрытой. Атмосфера некой ватной потусторонности в доме постепенно рассеивалась, но все еще случались моменты, когда я ощущала его присутствие.

Решимость побороть посттравматический стресс дала свои плоды: я сумела отказаться от лекарственных препаратов и в качестве снотворного стала принимать весьма эффективный травяной чай. Сбор я покупала в единственной на все Буффало лавке китайского травника. На первых порах, когда я бросила пить таблетки, состояние мое резко ухудшилось, пять дней я вообще не спала. Но в конечном счете травы подействовали. Я нормально работала. Нормально спала. А через несколько недель, утром, примечательным своей холодной ясностью, я явилась в клинику репродуктологии при университете штата на прием к психологу, который должен был дать оценку моего психологического состояния. Со мной провели собеседование и ряд тестов. Вся процедура заняла более часа. Готовясь к собеседованию, я, конечно, немного нервничала: для меня это было серьезный экзамен. Отнесись к этому как взрослый человек, твердила я себе. К моему огромному удивлению, мое психологическое состояние оценили положительно. Спустя несколько дней я вернулась в клинику, чтобы пройти обследование, которое должно было определить, сумею ли я, теперь уже сорокаоднолетняя женщина, выносить плод. и мне опять дали положительную оценку, хотя врач, с которым я беседовала после обследования, предупредил, что в моем возрасте существует повышенный риск выкидыша и прочих сопутствующих проблем. А также сказал, что, выбрав донора, я, возможно, забеременею не сразу. Возможно, понадобится от трех до пяти попыток.

Донор. Его я выбирала целых две недели, изучив досье тысячи, а то и более кандидатов. Смотрела, из каких семей они происходят, какое у них образование, кто они по профессии, чем увлекаются, интересуются. Во многих отношениях это было довольно странное занятие, и меня не покидало чувство нереальности происходящего: я копалась в личных делах мужчин, которые все, как один, мастурбировали в стерильные посудины и теперь являлись потенциальными отцами моего столь желанного ребенка.

В конце концов я сузила круг до четырех кандидатов и отправила их данные Рут в Бруклин. Ее выбор совпал с моим: тридцатитрехлетний мужчина, зарегистрированный как Майкл П. Преподаватель, окончил Чикагский университет, там же защитил докторскую диссертацию. Писатель, имеет опубликованные произведения. Спортсмен. Круг интересов: классическая музыка, кино, шахматы.

– Шахматы меня настораживают, – сказала мне Рут. – У повернутых на шахматах частенько развивается навязчивый невроз.

– Господи, бред какой-то! Выбираю потенциального отца, как еду в китайском ресторане. Этот параметр из столбца А, другой – из столбца Б.

– А если забеременеешь, получишь «печенье с предсказанием».

– Если я забеременею, это будет чудо.

– Одно чудо с тобой уже случилось в прошлом году. Ты выбралась живой из Сахары.

– Тогда с какой стати боги должны еще раз улыбнуться мне?

Но они улыбнулись – при третьей попытке.

Искусственное оплодотворение – не самая веселая процедура. Лежишь в гинекологическом кресле с задранными вверх ногами, наблюдаешь, как медсестра подходит к тебе с трубкой, заполненной спермой выбранного тобой донора. Грустно и очень современно. Не нужно ни с кем достигать взаимопонимания; кружить друг подле друга, раздумывая, стоит ли вступать в сексуальные отношения; пытаться определить, можно ли надеяться на что-то большее; принимать решения о том, чтобы создать семью (или не создавать), заводить детей (или не заводить). У тебя не останется воспоминаний об интимной близости, приведшей к зачатию. Но я ничуть не сомневалась в том, что поступила верно, избрав данный путь. Слишком много эмоциональных руин в моем прошлом. Слишком силен страх снова привязаться к кому-то. Возможно, со временем что-то изменится. Возможно, когда-нибудь в будущем я перестану исключать вероятность новых близких отношений. Но пока…

Первая попытка искусственного оплодотворения не увенчалась успехом. Спустя месяц я вернулась в клинику для повторной процедуры. Когда через две недели у меня, как обычно, началась менструация, я едва не взвыла от досады и отчаяния. Но упорства мне было не занимать, и две недели спустя я снова явилась в клинику, чтобы попытать счастья в третий раз.

И, о чудо… свершилось!

Чрез день задержки месячных я купила экспресс-тест на беременность. В этот же вечер дома помочилась на обработанную специальными реагентами полоску… и она стала постепенно синеть.

Вот оно – доказательство того, что я беременна. Но, привыкшая все перепроверять, через пять дней я сделала повторный тест. Когда полоска снова окрасилась в синий цвет, я позвонила доктору Харт. Неделей позже она дала мне официальное подтверждение, а в конце приема обняла меня:

– Вы так давно об этом мечтали.

Но многие свои мечты способны осуществить только мы сами. Та же история, что со счастьем: не нужно ждать, что кто-то другой подарит вам это неуловимое состояние души. Счастливы мы или нет – это зависит исключительно от нас самих.

Первые три месяца я никому, кроме Рут, не говорила про свою беременность. Штудировала специальную литературу, посвященную маленьким детям и уходу за ними. По прошествии двенадцати недель, когда миновала угроза выкидыша на ранних сроках, я решила, что пора сообщить Мортону и остальным своим сотрудникам о том, что я жду ребенка. И что после родов я планирую взять отпуск на некоторое время. Потому что, наверное, впервые в жизни я буду не одинока.

Но я продержала своих работников в неведении еще несколько дней, поскольку мне неожиданно в срочном порядке пришлось уехать в Нью-Йорк. По делам моего пропавшего, предположительно умершего мужа. Неделей раньше со мной связался Джаспер Пирни, владелец галереи, в которой Пол выставлял свои работы. Он сказал, что читал об исчезновении Пола в Интернете и сожалеет, что не позвонил и не написал мне прежде.

– Не буду ссылаться на занятость, – говорил он. – Мне следовало давно с вами связаться. С моей стороны это непростительно. Прошу вас, примите мои извинения. Однако сейчас я звоню по делу: у меня для вас весьма любопытные новости.

Оказывается, один из клиентов Джаспера, богатый корейский промышленник, будучи в Манхэттене, посетил галерею и обратил внимание на один из ранних рисунков моего мужа: морской пейзаж в штате Мэн с вездесущими облаками, нависшими над водной ширью. Полу самому нравилась эта работа.

– Он спросил, сколько стоит эта картина, и, когда я назвал сумму в двадцать тысяч, он согласился, не торгуясь. Так что мои поздравления – вы получите пятьдесят процентов от сделки.

Словно прочитав мои мысли, Джаспер добавил:

– Или, по крайней мере, эта сумма будет включена в состав наследственного имущества Пола. Однако дело вот в чем. Этот господин – коллекционер. По возвращении в Сеул он похвастался своим приобретением перед коллегами, которые тоже не жалеют денег на искусство. И теперь для рисунков Пола Лейена появился рынок сбыта. В связи с чем у меня такой к вам вопрос…

Теперь я пришла в возбуждение. Сообщила ему про альбом с последними работами Пола, которые он сделал перед самым своим исчезновением, и сказала, что эти тридцать рисунков, на мой взгляд, просто гениальны.

К тому времени, как я закончила свою хвастливую болтовню, Джаспер, я почти слышала, дрожал от радости, предвкушая, как ему в руки плывет нечто значительное и доходное.

– Не могли бы вы прислать мне этот альбом экспресс-почтой? – попросил он.

Я отправила рисунки в тот же день после обеда, и через тридцать шесть часов Джаспер мне перезвонил. Но мы с Мортоном к этому времени уже привели в действие план, который разработали несколько месяцев назад. План, касающийся всех возможных доходов от продажи работ Пола в будущем. Мы учредили на его имя доверительный фонд, который должен будет перейти в мое распоряжение ровно через семь лет со дня исчезновения моего мужа, когда его официально признают умершим. Еще когда Мортон только выдвинул такую идею, мы думали, что за эти годы оставшиеся работы Пола принесут в лучшем случае несколько тысяч долларов. Но теперь…

Джаспер, позвонив мне вечером, больше не скрывал своего волнения.

– Вы прислали нам настоящий сундук с сокровищами. Блестящая, уникальная композиция; абсолютная точность линий; невероятное обилие деталей; потрясающий контраст между конкретными и абстрактными образами… и, осмелюсь сказать, трагический характер его жизни фантастически подогреет интерес прессы и критики к выставке его последних работ, которую мы намерены организовать, что, в свою очередь, повысит спрос… Думаю, нас ждет грандиозный успех, что, разумеется, будет способствовать значительному увеличению стартовых цен за рисунки.

– У вас есть предположения, какова может быть эта стартовая цена?

– На данный момент, по самым скромным прикидкам, с учетом того, что мы привлечем интерес журналистов и коллекционеров, думаю, можно смело просить… сорок тысяч за рисунок.

Я втянула в себя воздух. Пятьдесят рисунков по сорок тысяч за каждый… $2 миллиона. Половина из этих денег пойдет в доверительный фонд, учрежденный на имя Пола Лейена.

– Не слабо, – произнесла я.

– У вас еще остались какие-то работы Пола?

– В его мастерской наверху есть, наверно, шестьдесят – семьдесят рисунков.

– Пожалуйста, не могли бы вы их упаковать и незамедлительно отправить нам? И, если бы вы согласились приехать сюда в начале следующей недели, я бы с радостью взял на себя расходы на перелет и проживание в гостинице, а также предложил бы вам превосходный ужин в ресторане.

Мой айфон был у меня в руках, и я, не мешкая, стала листать свой календарь.

Во вторник во второй половине дня я прилетела в Нью-Йорк на встречу с Джаспером. К этому времени я уже нашла манхэттенского адвоката, который специализировался на договорах купли-продажи произведений искусства. Между тем Мортон, отлично понимавший, что эта неожиданная сделка сулит большие доходы, нашел блестящего юриста по делам доверительных фондов и наследства, и тот принялся разрабатывать юридически безупречную схему, которая позволит мне получить доступ к деньгам с продаж творений Пола. Если, как предполагалось, мой доход составит $2,5 миллиона за вычетом комиссионных Джаспера, я, помимо учреждения доверительного фонда на имя ребенка, который зрел во мне, и, может быть, переезда в другой дом, хотела бы исполнить желание Пола и купить квартиру для его дочери в Касабланке. Только на этот раз без помощи Бен Хассана.

Но это все были пустые разговоры. Тем более что речь шла о серьезных деньгах. Так что пока рисунки Пола не начнут продаваться, я не стану ничего делать и обещать. Правда, когда машина, что прислали за мной в аэропорт Ла-Гуардия, выехала из туннеля Мидтаун в самый центр Манхэттена, меня посетила мысль-откровение: скоро осуществится мечта Пола Лейена, которую он лелеял в себе, – его посмертно признают одним из значительных американских художников, каковым я всегда его считала. Он обладал исключительным дарованием. В том, что касается другой важной составляющей – способности иметь талант, – он являлся живым подтверждением одной величайшей истины: самое главное препятствие в жизни каждого человека – он сам.

Я заселилась в шикарнейший, элегантный бутик-отель, расположенный по диагонали через дорогу от галереи Джаспера. Номер – подлинный образец изысканного минимализма. На столе меня ждала бутылка шампанского, которую я заберу в подарок Рут, поскольку самой мне пока алкоголь противопоказан.

Разглядывая обстановку, панораму города, открывавшуюся из огромных окон, я думала, что Пол должен бы сейчас быть здесь со мной, радуясь тому, что спустя десятки лет, на протяжении которых он молча мирился со своим статусом заурядного творца – художника, никогда не получавшего признания критики, никогда не имевшего коммерческого успеха, – дверь перед ним наконец-то распахнулась. Под рев фанфар он с триумфом вступал в зал славы, о которой всегда мечтал.

Но его не было здесь со мной, он затерялся где-то в бесконечной пустоте Сахары. В манящей беспредельности, куда он сам умчался. Исчез в вечности, из которой нет возврата.

Моргнув, я ощутила в глазах слезы. Прошла в ванную, умылась, снова наложила макияж, схватила кожаную куртку и отправилась в элитарное царство моды и культуры под названием Митпэкинг[137]. Галерея Джаспера находилась буквально в нескольких ярдах от гостиницы – через дорогу, на противоположном углу. Я остановилась на переходе, ожидая, когда зажжется зеленый свет. И увидела его. На другой стороне улицы. В белой рубашке, свободных холщовых брюках. Седые волосы каскадом ниспадают на плечи. Я охнула. Сказала себе: Нет, не может быть, это не он. Снова моргнула. Еще и еще. Потом сосредоточила взгляд на мужчине, стоявшем на тротуаре прямо напротив меня. На мужчине под шестьдесят лет, под два метра ростом, долговязом, с характерным французским карандашом в одной руке и блокнотом – в другой. Не раздумывая, я окликнула его:

– Пол!

Он обернулся, посмотрел прямо на меня. И улыбнулся. Радуясь, что видит меня.

Вдруг, откуда ни возьмись, такси. Оно промчалось между нами, на пару секунд заслонив его от меня. Когда автомобиль проехал, Пола уже не было.

Я стояла, прочесывая взглядом все четыре угла видимого горизонта. Его нигде не было. Я метнулась через улицу, думая, что, возможно, он заскочил в какой-то магазин или жилое здание. Но поблизости я не увидела дверей, за которыми он мог бы скрыться. Я снова внимательно осмотрела все углубления и укромные уголки вокруг. Бегом вернулась к отелю, решив, что, может быть, он уже перешел улицу, пока я смотрела по сторонам. Потом кинулась через дорогу по диагонали, ведь могло быть и так, что он пошел дальше по улице или заглянул в галерею Джаспера.

Я вбежала в галерею. За стойкой администратора сидела женщина: модные очки, высокомерие в чертах лица.

– Сейчас только что сюда кто-нибудь заходил? – спросила я у нее.

– Разве что привидение, – ответила она, смерив меня насмешливо-надменным взглядом.

– Я пришла на встречу с Джаспером.

– В самом деле? – произнесла она, не поверив мне.

Но, когда я представилась, ее поведение мгновенно изменилось. С нервной почтительностью в голосе она попросила меня подождать в зале галереи.

– Я сейчас.

Я выскочила на улицу, уверенная, что сразу же увижу его на тротуаре перед собой. Улыбающегося. Он так рад встрече со мной. Так счастлив. Ведь столько всего хорошего произошло с ним, с нами.

Вечерело. По улице сновали толпы народу, но Пола среди них не было. Я посмотрела на восток, на запад, на север, на юг. Всего минуту назад он стоял прямо передо мной. А теперь? Снова канул в вечность.

Это была не галлюцинация. Не призрак. Не мираж. Я видела его. Своими собственными глазами.

Но всегда ли можно верить собственным глазам?

КОНЕЦ

Об авторе

В числе предыдущих романов Дугласа Кеннеди обласканные критикой бестселлеры «Крупным планом», «В погоне за счастьем», «Особые отношения» и «Момент». Он также является автором трех книг о путешествиях, которые получили высокую оценку журналистов и читателей. По роману «Крупным планом» был снят фильм с участием Романа Дюри и Катрин Денев. В экранизации романа «Женщина из Пятого округа» главные роли исполнили Итэн Хоук и Кристен Скотт Томас. Книги Дугласа Кеннеди переведены на 22 языка. В 2007 году он был отмечен наградой Министерства культуры Франции – стал кавалером Ордена искусств и литературы. В 2009 году был удостоен первой премии газеты «Фигаро». Дуглас Кеннеди родился в Манхэттене в 1955 году, у него двое детей, и в настоящее время он живет попеременно в Лондоне, Париже, Берлине, Мэне и Нью-Йорке.

Примечания

1

В переводе Люпуса.

2

Кипа – маленькая круглая шапочка (вязаная или сшитая из ткани), прикрывающая макушку.

3

Coup de foudre – здесь: любовь с первого взгляда (фр.).

4

raison d'être – здесь: смысл существования (фр.).

5

«Конверс» (Converse) – амер. компания, производящая обувь с начала XX в. Наиболее известна своими кедами «Chuck Taylor All-Stars». Контролируется компанией «Nike». Компания основана в 1908 г.

6

Пол Джексон Поллок (1912–1956) – амер. художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX в.

7

Вудсток (Woodstock) – городок в штате Нью-Йорк, где в 1969 г. состоялся фестиваль рок-музыки, на котором собралось ок. 400 тыс. молодых людей. Массовое скопление молодежи с превалированием хиппи породило понятие «вудстокская нация» для обозначения контркультуры конца 1960-х гг.

8

Бруклинский колледж (Brooklyn College) – один из колледжей Городского университета Нью-Йорка. Расположен в Бруклине (Нью-Йорк). Основан в 1930 г.

9

Майлс Дьюи Дэвис (1926–1991) – амер. джазовый трубач и бэнд-лидер, оказавший значительное влияние на развитие музыки XX в. Стоял у истоков множества стилей и направлений в джазе (модальный джаз, прохладный джаз, фьюжн). «Someday Му Prince Will Come» – седьмой студийный альбом, записанный Columbia Records в 1961 г.

10

Бакалавр искусств – в США первая ученая степень в области гуманитарных наук.

11

Carte de séjour – вид на жительство (фр.).

12

Petite fonctionnaire – миниатюрная служащая (фр.).

13

Таджин – блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба, а также специальная посуда для его приготовления.

14

Алфабет-сити (Alphabet City) – название нескольких кварталов Нью-Йорка, расположенных в районах Ист-Виллидж и Нижний Ист-Сайд в Нижнем Манхэттене. Название происходит от авеню А, В, С, D, вдоль которых располагается район.

15

Ист-Виллидж (East Village – букв, «восточное поселение») – район Манхэттена в Нью-Йорке (к востоку от Бродвея, с центром – площадь св. Марка). Получил известность в 1960-е гг. как центр нью-йоркской контркультуры. Сейчас это район небогатых художников, хороших театров и выставочных залов. Населен различными этническими группами, крупнейшую из которых составляют украинцы.

16

Уэллс, Орсон (1915–1985) – амер. актер и режиссер театра и кино, сценарист. Постановщик экранизаций, психологических фильмов. Новатор киноязыка. Лауреат премии «Оскар» (1941 г., 1970 г.).

17

День труда (Labor Day) – национальный праздник в США и Канаде, отмечается в первый понедельник сентября.

18

Quatre semaines – четыре недели (фр.).

19

Bienvenu – добро пожаловать (фр.).

20

Vous êtes asis à nos places. Vous devriez en chercher d'autres. – Вы сидите на наших местах. Поищите себе другие (фр.).

21

S’il vous plait – Пожалуйста (фр.).

22

Ce n'est pas necessaire. – В этом нет необходимости (фр.).

23

J'insiste. – Я настаиваю (фр.).

24

Nous avons déjà une chamber. – У нас уже есть комната (фр.).

25

Charmant. – Очаровательно (фр.).

26

– Vous allez où? – Вам куда?

– Vous connaissez l'hôtel Les Deux Chameaux? – Знаете отель «Два верблюда»?

– Bien sûr. Ça vous coûtera environ trente dirhams. – Конечно. Вам это обойдется примерно в тридцать дирхамов (фр.).

27

D'accord. – Согласен (фр.).

28

Джеллаба – традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный свободный халат с широкими рукавами и остроконечным капюшоном. Распространена среди мужчин и женщин арабоязычных стран Средиземноморья, в основном североафриканских. На сегодняшний день более всего имеет хождение в Марокко.

29

Bonne chance. – Желаю удачи (фр.).

30

Après vous, madame. – После вас, мадам (фр.).

31

Très bien, madame. – Здесь: непременно, мадам (фр.).

32

Медина – название старой части города в странах Магриба и Северной Африки.

33

Linge – здесь: белье в стирку (фр.).

34

Maintenant? On est au beau milieu de la nuit. – Прямо сейчас? Посреди ночи? (фр.)

35

Laver et repasser? – Постирать и погладить? (фр.)

36

– Une djellaba pour votre mari? – Джеллабу для вашего мужа? (фр.)

– Oui, oui. – Да, да (фр.).

– Attendez là. – Подождите (фр.).

37

Imshi – в переводе с арабского «уходите», «прочь».

38

J’ai envie de toi. – Я желаю тебя (фр.).

39

Касба – в первоначальном значении – «цитадель» по-арабски. Название «касба» принято прежде всего в странах Магриба. В Марокко под касбой подразумевают ограниченное стенами крепостное сооружение на территории медины (старого города).

40

Шарль Буайе (1899–1978) – амер. актер французского происхождения; четырежды номинировался на премию «Оскар».

41

Хеди Ламарр, урожденная Хедвига Ева Мария Кислер (1914–2000) – популярная в 1930–1940 гг. австрийская, затем американская актриса кино, а также изобретатель.

42

«Алжир» (Algiers) – амер. фильм (1938 г.) амер. режиссера Джона Кромвеля (1887–1979).

43

Сук (рынок) – торговая часть и коммерческий центр города в арабских странах.

44

Venez, venez! – Здесь: сюда, сюда! (фр.)

45

«Молескин» (Moleskine) – торговая марка итальянской компании «Modo & Modo», производящей канцелярские товары, преимущественно записные книжки. Классический «молескин» представляет собой черный блокнот в твердом переплете, запирающийся на эластичную ленту, с закладкой ляссе, а также кармашком для визиток на задней обложке. Отличительной особенностью блокнотов является первая страничка, куда вписывают имя владельца.

46

«Шейфер» (Sheaffer) – амер. компания по производству элитных ручек для письма. Основана в 1907 г.

47

«Над пропастью во ржи» (The Catcher in the Rye) – роман амер. писателя Дж. Сэлинджера (1919–2010). Впервые был напечатан в 1951 г. Холден Колфилд – главный герой романа.

48

J'ai eu une aventure avec Jacque… seulement une aventure, rien de bien sérieux. – У меня с Жаком роман… просто интрижка, ничего серьезного (фр.).

49

RFI (Radio France Internationale – Международное радио Франции) – сеть французских международных общественных радиостанций, которые ведут радиовещание во всем мире на французском и иностранных языках.

50

Кир (фр. kir) – коктейль из белого сухого вина и черносмородинового ликера. Изобретен в Бургундии и назван в честь героя Сопротивления священника Феликса Кира (1876–1968), мэра Дижона в послевоенные годы, где изготовляется смородиновый ликер Cassis de Dijon.

51

Je voudrais un café… voudrais-tu un café?… il voudrait réussir… nous voudrions un enfant… – Мне хотелось бы кофе… тебе хотелось бы кофе?., ему хотелось бы добиться успеха… нам хотелось бы иметь ребенка… (фр.)

52

Je t'adore. – Я тебя обожаю (фр.).

53

Je voudrais le Bonheur. – Мне хотелось бы счастья (фр.).

54

Озеро Плэсид (Lake Placid) – озеро в горах Адирондак, принадлежащих горной системе Аппалачи. Находится в штате Нью-Йорк (США).

55

Mes excuses, mes excuses. Je suis… dévastée. – Прости, прости. Я… очень расстроена (фр.).

56

– C'est trop… Ce n'est pas nécessaire… – Это слишком много… Не нужно (фр.).

– Si, c'est necessaire… Et merci pour ta gentillese. – Нужно. И спасибо за твою любезность (фр.).

– J'espère que tout ira bien, madame. – Надеюсь, y вас все будет хорошо ((фр.).

57

– Ça va, madame? – Все хорошо, мадам?

– La vie. – Здесь: как в жизни (фр.).

58

Je m'excuse aussi. – Вы тоже меня извините (фр.).

59

Tout va bien, madame? – Все хорошо, мадам? (фр.)

60

Пейсли (бута) – миндалевидный узор с заостренным загнутым верхним концом. Известен у многих народов Востока на обширной территории. Встречается в рисунках ковров и тканей, в росписях произведений декоративно-прикладного искусства, а также декорировании архитектурных сооружений. На Западе орнамент «бута» известен как «пейсли» – по названию шотландского города, который стал основным центром производства дешевых тканей с таким узором.

61

Comment osez-vous? Je connais mes droits. – Как вы смеете? Я знаю свои права (фр.).

62

Vous êtes un homme très sympathique. Très classe. – Вы человек на редкость благожелательный. Просто супер (фр.).

63

Un connard – мудак (фр.).

64

n'est-ce pas? – не так ли? (фр.)

65

6 футов = 1,82 см.

66

Mille mercis, mais fai un rendez-vous. – Большое спасибо, но я спешу на встречу (фр.).

67

– Je reste ici. – Я остаюсь здесь.

– Mais où suis-je? – Но где я нахожусь?

– Essaouira. – В Эс-Сувейре.

– Mais où? – Но где?

– Vous cherchez où? – Куда вам надо? (фр.)

68

Vous ne connaissez pas Chez Fouad? – Вы не знаете кафе «У Фуада»? (фр.)

69

Aidez-moi. – Помогите мне (фр.).

70

Фалафель – блюдо, представляющее собой жареные во фритюре шарики из измельченного нута (или бобов), иногда с добавлением фасоли, приправленные пряностями. Распространено почти во всех странах Ближнего Востока, а также в некоторых регионах Среднего Востока и Северной Африки.

71

Хумус – пюре из нута.

72

J’ai besoin de lire, monsieur. – Мне нужно почитать, месье (фр.).

73

Ce n'est suffisant. Vous n'auriez pas une lampe-torche? – Этого недостаточно. Может, y вас есть фонарик? (фр.)

74

Vos papiers, madame. – Ваши документы, мадам (фр.).

75

Donc, madame. – Что ж, мадам (фр.).

76

Bon voyage à Casa… – Счастливого пути до Касабланки (фр.).

77

Arrêtez, s'il vous plait. – Прекратите, пожалуйста (фр.).

78

Votre adresse. – Ваш адрес (фр.).

79

Bonne chance. – Удачи (фр.).

80

«Эдьяр» (Hédiard) – сеть французских магазинов деликатесной продукции. Основана в 1854 г. Фердинандом Этьеном Эдьяром. Центральный магазин находится в Париже, более тридцати магазинов – по всему миру.

81

«Эра джаза», или «золотой век джаза», – 20-е гг. XX в., время бурного расцвета и повсеместного распространения классического джаза, появления первых джазовых грампластинок. Данное выражение вошло в обиход после того, как его использовал амер. писатель Скотт Фицджеральд (1896–1940) в своей книге «Tales of the Jazz Age» («Рассказы об эре джаза», 1922 г.).

82

Ben Hassan, R., Зете étage, gauche (фр.) – Бен Хассан, P., 3-й этаж, налево.

83

300 фунтов = 136 кг.

84

Ego te absolve. – Я тебя прощаю (формула отпущения грехов на исповеди у католиков) (лат).

85

Complètement discret – умею хранить тайны (фр.).

86

Un express – кофе-эспрессо (фр.).

87

Un citron pressé – свежевыжатый лимонный сок (фр.).

88

Большой брат – нарицательное имя для любой общественной организации, технической системы, стремящейся установить тотальную слежку и контроль над людьми. Впервые употреблено в романе брит, писателя Дж. Оруэлла «1984».

89

Vignobles – виноградники (фр.).

90

«Розенталь» – немецкая компания по производству элитной посуды из фарфора и хрусталя. Основана в 1879 г.

91

Verre ordinaire – обыкновенное стекло (фр.).

92

Naturellement – естественно (фр.).

93

Un polar – детективный роман (фр.).

94

Национальный фронт – националистическая политическая партия во Франции, основана в 1972 г. фр. политиком Жан-Мари Ле Пеном.

95

Симона де Бовуар (1908–1986) – фр. писательница, представительница экзистенциальной философии, идеолог феминистского движения, подруга и единомышленница фр. философа и писателя Жан-Поля Сартра (1905–1980).

96

De trop – слишком (фр.).

97

Mon chéri, j'ai une grande nouvelle à t'annoncer, je suis enceinte… – Дорогой, мне нужно сказать тебе что-то очень важное, у нас будет ребенок (фр.).

98

Bien sûr – конечно (фр.).

99

Amour éternel – вечная любовь (фр.).

100

Ecole des Beaux-Arts – Школа изящных искусств (фр.).

101

Quartier – квартал (фр.).

102

Pompiers – пожарные (фр.).

103

à la recherche du temps perdu – в поисках утраченного времени (фр.).

104

Джоан Кроуфорд (1904–1977) – амер. актриса немого и звукового кино, в 1930-е гг. по популярности соперничавшая с Марлен Дитрих и Гретой Гарбо.

105

«Чейз Манхэттен» (Chase Manhattan Corp.) – один из крупнейших коммерческих банков США со штаб-квартирой в Нью-Йорке; контролируется Рокфеллерами.

106

«Сизарс-пэлас» (Caesar’s Palace – Дворец Цезаря) – развлекательный комплекс в Лас-Вегасе (США). Здание оформлено в стиле Древнего Рима. Открылся в 1966 г.

107

«Да здравствует Лас-Вегас!» (Viva Las Vegas) – музыкальный романтический фильм 1964 г. с участием Элвиса Пресли и Энн-Маргрет в главных ролях. «Viva Las Vegas» – одна из песен, звучащих в фильме.

108

Здесь имеется в виду подпись. Джон Хэнкок (1737–1793) – амер. государственный деятель, сторонник Американской революции (1765–1783). Занимал пост президента Второго Континентального конгресса, стал первым губернатором штата Массачусетс. В американской культуре получил большую известность за особо крупную подпись под Декларацией независимости США.

109

Имеется в виду Колумбийский университет – один из известнейших университетов США, входит в элитную Лигу плюща. Расположен в Нью-Йорке. Основан в 1754 г.

110

D'accord? – Договорились? (фр.)

111

10 футов = около трех метров.

112

Декседрин (декстроамфетамин) – лекарственное вещество, по своему действию и получаемым эффектам сходное с амфетамином. Применяется при лечении СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) и нарколепсии. Одновременно является рекреационным наркотиком.

113

Q8 – торговая марка кувейтской государственной компании «Кувейт петролеум» (Kuwait Petroleum Corporation).

114

Der Zauberberg – «Волшебная гора» (нем.).

115

Romantische Strasse. – «Романтическая дорога» (нем.).

116

Sehr gemütlich – очень уютный (нем.).

117

«Книга общей молитвы» (The Book of Common Prayer) – в англиканской церкви книга, по которой совершаются основные богослужения и таинства.

118

Антифон – песнопение или стихи из псалма, которые поются попеременно двумя хорами или клиросами.

119

Рильке, Райнер Мария (1875–1926) – один из самых влиятельных поэтов-модернистов XX в. Родился в Праге, имел австрийское гражданство, писал по-немецки.

120

Pas deproblème. – Пустяки (фр.).

121

Около 2 метров.

122

Courage – здесь: мужайся (фр.).

123

Thomas Cook Group – британская туристическая компания, образована в 2007 г., хотя ведет свою историю с 1841 г. Названа в честь изобретателя организованного туризма Томаса Кука (1808–1892).

124

Пита – круглой плоский пресный хлеб, выпекается как из обойной, так и из пшеничной муки.

125

Около 100 метров.

126

n'est-ce pas? – не так ли? (фр.)

127

Personne disparue – Recherchée par la police. – Лицо, пропавшее без вести. Разыскивается полицией (фр.).

128

6000 футов = 1,8288 км.

129

100 ярдов = 91,44 м.

130

60 миль/час = 96 км/час.

131

«Fly Me to the Moon» – традиционная поп-песня, написанная Бартом Ховардом в 1954 г. В разное время ее исполняли Фрэнк Синатра, Аструд Жилберту, Дорис Дэй, Тонни Беннетт, Мэт Монро и др.

132

1000 футов = 304,8 м.

133

Мицва – предписание, заповедь в иудаизме. В обиходе – всякое доброе дело, похвальный поступок.

134

Хариса – соус из смеси красного острого перца, чеснока, оливкового масла и специй. Широко применяется в турецкой и арабской кухнях, в национальной кухне североафриканских стран.

135

Eau de vie – водка (фр.).

136

La vie marocaine – марокканская жизнь (фр.).

137

Район Митпэкинг (Meatpacking District – букв. «Мясоразделочный квартал») – исторический район на западе Нижнего Манхэттена. Назван так потому, что раньше здесь располагалось много скотобоен, мясоразделочных цехов, мясных лавок и фермерских рынков.

Content

Дуглас Кеннеди
Жар предательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Об авторе

Примечания