Лука Д’Андреа

Сущность зла

Luca D’Andrea

LA SOSTANZA DEL MALE

Copyright © 2016 Luca D’Andrea

All rights reserved

First published in Italy by Giulio Einaudi Editore, Torino, in 2016.

This edition published in agreement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA).

© А. Миролюбова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Алессандре, путеводной звезде в моих бурных морях

Так бывает всегда. Во льдах сначала слышится голос Бестии[1], потом наступает смерть.

Среди торосов, в трещинах, подобных той, куда я попал, многих альпинистов и скалолазов этот голос лишил сил, разума и, наконец, жизни.

Какая-то часть моего рассудка, животная часть, которой ведом страх, ибо в страхе жила она миллионы лет, понимала свистящий шепот Бестии.

Восемь букв: «Убирайся».

Я к голосу Бестии не был готов.

Мне нужно было что-то привычное, человеческое, что вырвало бы меня из сурового одиночества посреди льдов. Я поднял голову, чтобы заглянуть за края трещины, все смотрел и смотрел в небеса, отыскивая глазами красный силуэт вертолета ЭК-135 Спасательной службы Доломитовых Альп. Но небеса были пусты. Зазубренная стрела ослепительной синевы.

Это меня и доконало.

Я затоптался на месте, стал раскачиваться взад и вперед, часто, прерывисто дыша, и с каждым вздохом из вен уходила сила. Как Иона в чреве кита, я был перед лицом одного лишь Бога.

А Бог рычал: «Убирайся».

В четырнадцать часов девятнадцать минут того проклятого 15 сентября из мерзлоты возник голос, который не был голосом Бестии. То был Манни, чья красная униформа выделялась на фоне всей этой белизны. Он повторял мое имя снова и снова, а лебедка медленно, плавно опускала его ко мне.

Пять метров.

Два.

Он ощупывал меня, он искал глазами раны, которые объяснили бы мое состояние. Он задавал вопросы: сотня «что», тысяча «почему», на которые я не мог дать ответа. Голос Бестии был слишком громок. Он поглощал меня.

— Разве ты не слышишь? — прошептал я. — Эта Бестия, эта…

Я хотел объяснить ему, что Бестии, обитающей во льдах, таких древних, невыносима была сама мысль о теплом сердце, погребенном в стылых глубинах. О моем теплом сердце. И о его сердце тоже.

И вот они наступили, четырнадцать часов и двадцать две минуты.

Изумление на лице Манни сменяется чистым, неприкрытым ужасом. Трос, намотанный на лебедку, поднимает его, словно марионетку. Тащит Манни по стенке, забрасывает наверх. Рокот турбин вертолета перерастает в оборвавшийся крик.

Наконец.

Вопль Бога. Лавина обрушивает небеса.

Убирайся!

Тогда я увидел. Когда остался один, вне времени и пространства, я увидел.

Тьму.

Всепоглощающую тьму. Но я не умер. О нет. Бестия посмеялась надо мной. Дала мне выжить. Бестия теперь нашептывала: «Ты останешься со мной навсегда, навсегда…»

Она не солгала.

Какая-то часть меня до сих пор там.

Но как сказала бы, улыбаясь, моя дочка Клара, это не последняя полоска в зебре радуги. Вовсе не конец моей истории. Наоборот.

Только ее начало.

Шесть букв: «Начало».

Шесть букв: «Бестия».

На одну меньше: «Страх».

(We are) the Road Crew[2]

1

В жизни, как и в искусстве, только одно имеет значение: факты. Чтобы ознакомиться с фактами, которые имеют отношение к Эви, Курту, Маркусу и к ночи на 28 апреля 1985 года, вы непременно должны все узнать обо мне. Ибо речь идет не только о бойне на Блеттербахе. Не только об Эви, Курте и Маркусе, но также о Сэлинджере, Аннелизе и Кларе.

Все взаимосвязано.

2

До четырнадцати часов двадцати двух минут 15 сентября 2013 года, то есть до того момента, когда Бестия чуть не убила меня, я считался наполовину восходящей звездой в такой сфере, как документальные фильмы, которая обычно порождает скорее не звезды, а крохотные метеориты или удушающие скопления газов.

Майк Макмеллан, еще одна такая полузвезда, говаривал, что даже если мы падучие звезды, стремглав летящие навстречу планете под названием Полный Облом, нам будет милостиво позволено дотла сгореть в пламени, пылающем исключительно для героев. После третьей кружки пива я громогласно соглашался с ним. Как-никак за это не грех и выпить.

Майк был не только моим компаньоном. Такого друга, как он, редко посылает судьба. Он не в меру умничал, всех этим донимая; эгоцентризмом мог помериться с черной дырой, надоедал так, что не хватало никакого терпения, а сосредоточиться на каком-то одном предмете мог не лучше, чем канарейка, наклевавшаяся амфетамина. Но он был единственным настоящим артистом, какого я когда-либо встречал.

Еще когда мы были парой полударований, наименее cool, то есть крутых, в Нью-Йоркской академии киноискусства (Майк на курсе режиссуры, ваш покорный слуга — на курсе сценарного мастерства), он понял, что, стремясь пробиться в Голливуд, мы кончим тем, что задницы наши станут плоскими от пинков, а мы сами превратимся в желчных болтунов, наподобие «Зовите-меня-Джерри» Кэлхуна, бывшего хиппи, которому доставляло несказанное удовольствие терзать наши первые, незрелые творения.

То была поистине волшебная минута. Озарение, изменившее нашу жизнь. Может, все произошло не так эпически, как в фильме Сэма Пекинпа («Мы сейчас умрем», — говорит Уильям Холден в «Дикой банде», а Эрнест Боргнайн отвечает ему: «Почему бы и нет?»[3]), если учесть, что, когда это случилось, мы таскали из пакетика картошку фри в Макдоналдсе и моральный наш дух упал ниже подошв, а на лицах застыло неподражаемое выражение домашней скотины, которую привели попастись в славное царство гамбургеров. Уж поверьте мне.

— В задницу Голливуд, Сэлинджер, — заявил тогда Майк. — Люди изголодались по реальности, пресытились компьютерной графикой. Единственный способ оседлать волну этого гребаного Zeitgeist[4] — послать подальше художество и посвятить себя доброй старой крепкой реальности. Гарантия сто процентов.

Я поднял бровь:

— Zeitgeist?

— Ты же у нас фриц, компаньон.

Моя мать была немкой по происхождению, но не волнуйтесь: я был на световые годы далек от того, чтобы уловить в словах Майка хоть какую-то дискриминацию. Кроме того, я вырос в Бруклине, а он — на хреновом Среднем Западе.

Если оставить в стороне генеалогические соображения, много лет назад в тот сырой ноябрьский вечер Майк хотел сказать, что я должен бросить свои (ужасные) сценарии и начать вместе с ним снимать документальные фильмы. Работать над мгновениями текущей жизни, расширяя их и превращая в повествование, гладко струящееся от «а» до «я», согласно заповедям покойного Владимира Яковлевича Проппа[5] (для составления историй он был тем же, чем Джим Моррисон для паранойи).

Просто бардак.

— Майк… — фыркнул я. — Из всех, кто хочет пробиться в кинематографе, нет никого хуже документалистов. Они держат дома подшивки «Нэшнл джиографик» начиная с тысяча восьмисотого года. У многих из них предки погибли, отыскивая истоки Нила. У них татуировки и кашемировые шарфики на шее. Или вот: они фуфло, но фуфло либеральное, а потому считают, что им заранее отпускаются все грехи. И последнее, хотя немаловажное: они из семей, где полно денег, и богатые родственнички оплачивают их сафари вокруг света.

— Сэлинджер, иногда ты в самом деле, в самом деле… — Майк покачал головой. — Ладно, оставим это, и послушай меня. Нам нужен сюжет. Крепкий сюжет для документального фильма, с которым можно сорвать банк. Что-то уже знакомое людям, что-то привычное, но мы двое покажем это по-новому, иначе, не так, как они это видели всегда. Напряги мозги, подумай, и…

Хотите — верьте, хотите — нет, но в эту минуту два оболтуса и тюфяка, соединившись, обнаружили, что могут превратить в золотую карету даже самую захудалую тыкву. Потому что — да, идея явилась.

Не знаю как и почему, но пока Майк не отрываясь глядел на меня со своим оскалом серийного убийцы, пока миллионы причин отвергнуть это предложение теснились у меня в голове, что-то вдруг щелкнуло в уме, да так громко, что мозг чуть не взорвался. Идея абсурдная. Безумная. Стремная. Идея настолько идиотская, что имела все шансы сработать чертовски здорово.

Что, как не рок-н-ролл, дает такой мощный заряд, так притягивает сексуально?

Рок-н-ролл — религия для миллионов. Энергетическое поле, объединяющее поколения. Есть ли на этой планете хоть одна душа, не слышавшая об Элвисе, о Хендриксе, о «Роллинг стоунз», «Нирване», «Металлике» — обо всем блистательном составе единственной подлинной революции двадцатого века?

Все просто, а?

А вот и нет.

Ведь рок — это и большие, могучие культуристы со взглядом питбуля, похожие в своих темных костюмах на двустворчатые шкафы: им платят, чтобы они отгоняли хитреньких вроде нас. Что они охотно проделали бы и без всякой оплаты.

В первый раз, когда мы решили осуществить свою идею на практике (Брюс Спрингстин[6] разогревается перед турне в каком-то заведении Виллиджа), меня отпихнули пару раз и я отделался несколькими синяками. С Майком дело обстояло хуже. Половина лица у него стала похожа на швейцарский флаг. Вишенка на торт: на нас чуть было не заявили в полицию. За Спрингстином последовал концерт «White Stripes», потом — Майкла Стайпа, «Red Hot Chili Peppers», Нила Янга и «Black Eyed Peas», которые в то время находились на пике популярности.

Мы собрали хорошую коллекцию синяков и совсем немного материала. Нас так и подмывало все бросить и сдаться.

В этот момент бог рок-н-ролла взглянул на нас, заметил наши трогательные старания служить ему и благосклонно указал нам путь к успеху.

3

В середине апреля мне удалось добиться, чтобы нас двоих наняли рабочими для обустройства эстрады в Бэттери-Парк. Эстрады не для абы какой группы, а для самой обсуждаемой, сатанинской и поносимой во все времена. Леди и джентльмены: «Кисс».

Мы трудились старательно, сновали, как муравьи, а потом, когда чернорабочие удалились, спрятались в мусорной куче. Сидели, ни звука не проронив, ни дать ни взять, два снайпера. Когда появились первые темные лимузины, Майк нажал на кнопку записи. Мы были на седьмом небе. Удача улыбнулась нам. И разумеется, все пошло наперекосяк в стремительном темпе.

Джин Симмонс вылез из лимузина, длинного, будто трансатлантический лайнер, потянулся и велел своей обслуге спустить с поводка четвероногого друга. Едва почувствовав себя на свободе, белоснежный пуделек с каким-то дьявольским выражением на морде повернулся в нашу сторону и стал облаивать нас, наподобие тех адских псов, о которых поет Роберт Джонсон[7] («And the day keeps on reminding me, there’s a hellhound on my trail, / Hellhound on my trail, hellhound on my trail»[8]). В два прыжка песик меня настиг. Он метил в яремную вену, сукин сын. Снаряд, обросший шерстью, норовил убить меня.

Я завопил.

И двенадцать тысяч бесноватых качков, которые не струхнули бы даже в Зале славы рок-н-ролла среди всех, какие ни есть, суперзвезд, схватили нас, побили ногами и дубинками и потащили к выходу, отчетливо изъявляя намерение вышвырнуть нас в океан, рыбам на корм. До этого не дошло. Избитых и измученных, они бросили нас на скамейке, утопавшей в мусоре, где мы вволю могли предаться раздумьям о нашем положении, какому и Хитрый Койот[9] вряд ли позавидует. Там мы и сидели, не в силах признать поражение, прислушиваясь к отголоскам концерта, который уже затихал. Вот и выступления на бис кончились, и толпа поредела, и мы уже собрались возвращаться в нашу берлогу, как вдруг могучие парни с бородами в стиле «Ангелов ада»[10] и протокольными рожами принялись грузить ящики с аппаратурой и усилители в «петербилты» ансамбля, и в тот самый момент бог рок-н-ролла выглянул из Валгаллы и указал мне путь.

— Майк, — прошептал я, — мы все делаем не так. Если мы хотим снять документальный фильм о рок-н-ролле, настоящем рок-н-ролле, нужно направить камеры не на эстраду, а в другую сторону. В другую сторону, компаньон. Эти парни и есть настоящий рок. И, — подмигнул я, — насчет них нет никаких авторских прав.

Эти парни — роуди.

Те, кто делает грязную работу. Загружает восемь фургонов, водит их по всей стране из конца в конец; разгружает, сооружает эстраду, устанавливает аппаратуру, стоит, сложа руки, дожидаясь конца представления, а потом снова, как в том стихотворении: «И много миль еще до сна»[11].

О да.

Что тут говорить, Майк проявил себя невероятно. Подольстившись, поманив деньгами и бесплатной рекламой, убедил зануднейшего администратора по гастролям позволить нам кое-что заснять. Роуди, отнюдь не привыкшие к такому вниманию, взяли нас под свою защиту. И не только: именно бородачи убедили администратора и адвокатов разрешить нам следовать за ними (за ними, не за ансамблем — эта фишка и сыграла свою роль) во время всего турне.

Так и родился фильм «Рожденные, чтобы потеть: Команда роуди, темная сторона рок-н-ролла».

Мы увязли в этом по самое не могу, поверьте. Полтора безумных месяца, полных головной боли и пьянок до отруба, до посинения. За это время мы разбили две телекамеры; собрали богатую коллекцию самых разных пищевых отравлений (к ней добавилось растяжение лодыжки: я забрался на крышу трейлера, а она хрустнула и сломалась, как печенье, — на трезвую голову, клянусь); выучили двенадцать разных способов произносить известное выражение «fuck you».

Монтаж занял у нас целое лето: в сорокаградусную жару, без кондиционера, мы пялились в монитор, который плавился на глазах, и в начале сентября 2003 года (поистине волшебного) не только закончили наш документальный фильм, но даже и остались им довольны. Мы показали его продюсеру по фамилии Смит, который предоставил нам «пять-минут-не-больше». Вы не поверите, но трех хватило.

— Фактуал, — приговорил мистер Смит, верховный владыка Сети. — Двенадцать серий. По двадцать пять минут каждая. К началу ноября. Сможете?

Улыбки, рукопожатия. Наконец зловонный автобус отвез нас обратно домой. Ошеломленные и немного растерянные, мы посмотрели в Википедии, что это за чертовщина такая — фактуал. Обнаружилось, что это гибрид телесериала с документальным фильмом. Иными словами, нам оставалось меньше двух месяцев, чтобы смонтировать все заново и создать наш фактуал. Невозможно?

Еще чего.

Первого декабря того же года «Команда роуди» пошла в эфир. То был настоящий триумф: рейтинг зашкаливал.

О нас вдруг заговорили все. Профессор Кэлхун сфотографировался вместе с нами в тот момент, когда вручал нам нечто напоминающее мерзостный кошмар, порожденный фантазией Дали; на самом деле то был приз, который вручался выдающимся студентам. Подчеркиваю: выдающимся. В блогах только и было разговоров что о «Команде роуди», в печати речь только и шла о «Команде роуди». На MTV устроили специальный показ: фильм представил Оззи Осборн, который, к великому неудовольствию Майка, не слопал ни одной летучей мыши.

Но не весь наш путь был усыпан розами.

Мэдди Грейди из «Нью-Йоркера» изрубила нас в мелкие кусочки плохо отточенным топором. Над этой статьей в пятьдесят тысяч слов я несколько месяцев ломал голову. GQ[12] нас выставил женоненавистниками. «Лайф» — мизантропами. Согласно «Вог», мы воплощали в себе отмщение поколения Икс. Все это нас уязвляло поистине смертельно.

Иные «ботаники» из Сети забросали нас исследованиями нашей работы настолько многословными и педантичными, что куда там Британской энциклопедии.

В Интернете, колыбели виртуальной демократии для мудаков, начали распространяться слухи смехотворные, но настораживающие. Хорошо осведомленные люди уверяли, будто мы с Майком сидим на героине, спидболе, кокаине, амфетамине. Роуди нас рисовали яркими красками, приписывая нам все возможные сто грехов Содома и еще сто первый. Во время съемок один из нас скончался. («Майк, тут говорят, будто ты скончался». — «Кто сказал, что „один из двоих“ — это я?» — «Ты смотрел на себя в зеркало, компаньон?»)

Но больше всего мне понравилось вот что: мы обрюхатили групи по имени Пэм (вы заметили — всех групи всегда зовут Пэм) и вызвали у нее выкидыш с помощью сатанинского ритуала, которому научил нас Джимми Пейдж[13].

В марте следующего, 2004 года мистер Смит подписал с нами контракт на второй сезон «Команды роуди». Весь мир был у нас в кармане. Потом, незадолго до того, как ехать на съемки, произошло нечто, изумившее всех, в первую очередь меня самого.

Я влюбился.

4

Странное дело, но все случилось благодаря «Зовите-меня-Джерри» Кэлхуну. Он устроил специальный показ первой серии «Команды роуди» для своих студентов с неизбежным обсуждением после просмотра. «Обсуждение» отдавало засадой, но Майк (он, видимо, надеялся отомстить нашему бывшему преподавателю, да и целому миру заодно) настоял на том, чтобы принять вызов, а я пошел ему навстречу, как всегда, когда Майк втемяшивал что-то себе в башку.

Девушка, пробившая брешь в моем сердце, сидела в третьем ряду, наполовину скрытая за спиной какого-то типа весом в сто пятьдесят килограммов и со взглядом, как у Марка Чепмена[14] (поклонник блогосферы, сразу подумал я), в устрашающей тринадцатой аудитории Кэлхуна, той самой, которую студенты Нью-Йоркской академии киноискусства окрестили «Бойцовским клубом».

После показа толстяк первым пожелал высказаться. Вся его тридцатипятиминутная речь свелась к следующему: «Здесь дерьмо, и там дерьмо, и во всем дерьмовом городе нет ничего, кроме дерьма!» Потом, довольный, он отер слюни и уселся, скрестив руки на груди, с выражением вызова на лице, которое снова стало походить на плохо пропеченную пиццу.

Я уже готов был излить на него длинный (длиннющий) ряд далеко не корректных соображений относительно жирдяев-всезнаек, когда произошло невероятное.

Белокурая девушка подняла руку, и Кэлхун, с облегчением вздохнув, предоставил ей слово. Она встала (на редкость грациозно) и проговорила с очень сильным немецким акцентом:

— Как будет правильно сказать «Neid»?

Я расхохотался, мысленно поблагодарив мамочку, дорогую мутти, за то, что она так упорно учила меня своему родному языку. То, как я часами терзал себе нёбо, произнося согласные, с силой выдыхал гласные и раскатывал «р» так, будто во рту у меня вентилятор, внезапно предстало совершенно в ином свете.

— Mein liebes Frӓulein, — выдал я, наслаждаясь тем, как глаза ошарашенных слушателей, включая толстяка, вылезали из орбит, чуть ли не хлопая, как пробки шампанского на Новый год, — Sie sollten nicht fragen, wie wir «Neid» sagen, sondern wie wir «Idiot» sagen.

Любезная фрейлейн, вам незачем спрашивать, как правильно сказать «зависть», спросите лучше, как правильно сказать «идиот».

Ее звали Аннелизе.

Ей было девятнадцать лет, она провела в Соединенных Штатах немного больше месяца, на стажировке. Аннелизе не была ни немкой, ни австрийкой, ни даже швейцаркой. Она происходила из крохотной провинции на севере Италии, где большинство населения говорит по-немецки. Альто-Адидже, или Южный Тироль — вот название того странного места.

В ночь перед отъездом на гастроли мы занимались любовью, а на заднем плане звучала песня Спрингстина «Небраска», и это хоть немного примиряло меня с Боссом. Утро было тяжело пережить. Я думал, что больше никогда ее не увижу. Ничуть не бывало. Милая моя Аннелизе, рожденная среди Альпийских гор за восемь тысяч километров от Большого Яблока, поменяла стажировку на мастер-класс. Знаю, это отдает безумием, но можете мне поверить. Она меня любила так же, как и я ее. В 2007 году, когда мы с Майком готовились снимать третий (и, как мы друг другу поклялись, последний) сезон «Команды роуди», в одном ресторанчике, более всего напоминающем «Адскую кухню», я попросил Аннелизе выйти за меня замуж. Она согласилась с таким восторгом, что я, роняя свою мужественность, чуть не прослезился.

Чего мне было еще желать?

Того, что случилось в 2008-м.

Ибо в 2008-м, пока мы с Майком, выбившись из сил, взяли тайм-аут после выхода в эфир третьего сезона нашего fuck-туала, одним погожим майским днем, в Нью-Джерси, в клинике, утопающей в зелени, родилась Клара, моя дочь. А значит: пахучие горы памперсов, детское питание на одежде, на стенах, но главное — долгие часы, в которые мы наблюдали, как Клара учится познавать мир. И как забыть визиты Майка с очередной невестой (девицы эти держались от двух до четырех недель, рекордное время — полтора месяца, то была Мисс Июль), когда он всеми силами пытался научить мою дочь называть его по имени, еще до того, как Клара смогла произнести слово «папа»?

Летом 2009 года я познакомился с родителями Аннелизе, Вернером и Гертой Майр. Мы не знали, что «утомление», которым Герта объясняла головокружения и бледность, на самом деле представляло собой метастазы на последней стадии. Она умерла через несколько месяцев, в конце года. Аннелизе не захотела, чтобы я ехал с ней на похороны.

Годы 2010-й и 2011-й были прекрасными и обескураживающими. Прекрасными: Клара лазает повсюду, Клара спрашивает: «Что это такое?» — на трех языках (третьему, итальянскому, Аннелизе учила и меня, и я делал успехи, находя учительницу весьма сексуальной). Клара, попросту говоря, растет. Обескураживающими? Еще бы. Ведь, представив мистеру Смиту порядка ста тысяч проектов, которые он все отверг, в конце 2011 года мы приступили к съемкам четвертого сезона «Команды роуди». Хотя и клялись, что таковая никогда не увидит свет.

Все получилось скверно, волшебство исчезло, и мы это знали. Четвертый сезон «Команды роуди» — длинная, неудачная похоронная песнь, знаменующая конец эпохи. Но публика, как это известно целым поколениям рекламщиков, любит погрустить. Рейтинг оказался еще выше, чем для трех предыдущих серий. Даже «Нью-Йоркер» превознес нас до небес, мы-де представили «рассказ о сне с открытыми глазами, о мечте, которая разбивается вдребезги».

А мы с Майком совсем выдохлись, впали в апатию. В депрессию. Работу, которую мы считали худшей за всю нашу карьеру, восхваляли даже те, кто раньше сторонился нас, будто зачумленных. Поэтому в декабре 2012 года я согласился на то, что предложила Аннелизе. Провести несколько месяцев в ее родной деревне, крохотной точке на карте под названием Зибенхох, Альто-Адидже, Южный Тироль, Италия. Вдали от всего и от всех.

Прекрасная мысль.

Герои гор

1

На фотографиях Зибенхоха, которые показывала мне Аннелизе, эта деревушка, прилепившаяся на высоте тысячи четырехсот метров над уровнем моря, не представала во всей ее красе. Да, окошки с геранью были те же самые, и улочки, узкие, чтобы сохранялось тепло, — тоже. Заснеженные горы и леса вокруг? Вид с открытки. Но вживе это все виделось… другим.

Великолепным.

Мне нравилась церквушка и кладбище вокруг нее, пробуждавшее мысли не о смерти, но о молитвах и вечном покое. Мне нравились островерхие крыши домов, ухоженные клумбы, асфальт без единой трещинки; нравился диалект, временами непонятный, искажавший язык моей матери (и, по сути, язык моего детства), превращая его в диалокт, неблагозвучный и грубый.

Мне нравился даже универсам «Деспар», приютившийся на площадке, с трудом очищенной от растительности; нравилось, как местные дороги пересекаются с центральными автострадами; нравились и горные тропы, полускрытые буками, папоротниками и елями.

Мне нравилось выражение, с каким моя жена показывала мне что-нибудь новое. Улыбка, превращавшая ее в ту самую девочку, которая, как я мог себе вообразить, бегала по этим лесам, играла в снежки, бродила по дорогам, а когда выросла, пересекла океан, чтобы оказаться в моих объятиях.

Что еще?

Мне нравился шпик, в особенности хорошо засоленный, какой тесть приносил нам, никогда не признаваясь, откуда берется такая вкуснотища — ясно, что не из тех магазинов, каковые он именовал «лавчонки для туристов», — и кнедлики, для приготовления которых существует по меньшей мере сорок различных способов. Я поглощал песочные пироги-кростаты, штрудели и много чего еще. Самым бесстыдным образом я набрал четыре килограмма, и совесть меня нимало не тревожила.

Дом, где мы поселились, принадлежал Вернеру, отцу Аннелизе. Он располагался на восточной окраине Зибенхоха (если, конечно, деревенька с населением в семьсот душ имеет настоящие окраины), в том месте, где горы поднимаются, чтобы коснуться небес. На верхнем этаже находились две спальни, кабинетик и ванная комната. На нижнем — кухня, кладовка и помещение, которое Аннелизе называла салоном, хотя слово «салон» по отношению к такой комнате казалось уменьшительным. Она была огромная, со столом в центре; всю мебель, из бука и кедра, Вернер смастерил собственными руками. Свет проникал сквозь два высоченных окна, выходивших на лужайку, и в самый первый день я поставил перед ними кресло, чтобы без помех глядеть на горы, покрытые зеленью (когда мы приехали, на них лежал плотный слой снега), и от души наслаждаться простором.

Именно сидя в этом кресле 25 февраля, я увидел, как небо над Зибенхохом прочертил вертолет. Он был выкрашен в красивый ярко-алый цвет. Я думал о нем всю ночь. И 26 февраля вертолет превратился в идею.

Навязчивую идею.

Итак, 27-го я понял, что должен с кем-то об этом поговорить.

С кем-то, кто знал, в чем дело. Кто понял бы.

А 28-го я это сделал.

2

Вернер Майр обитал в нескольких километрах от нас, если считать по прямой, в местности, довольно необжитой, которую местные называли Вельшбоден.

Суровый мужчина, он улыбался редко (только магия Клары легко воздействовала на него); белоснежные волосы чуть поредели на висках, взгляд серо-голубых глаз был проницательным, а морщины вокруг тонкого носа походили на шрамы.

Старику было под восемьдесят, но он находился в прекрасной физической форме: когда я пришел, он как раз собирался колоть дрова, в одной рубашке, при температуре чуть ниже нуля.

Завидев меня, он положил топор на козлы и помахал рукой. Я заглушил мотор и вышел из машины. Воздух был холодным, чистым. Я вдохнул его полной грудью.

— Опять дрова, Вернер?

Он протянул мне руку.

— Их всегда не хватает. А на морозце молодеешь. Кофе будешь?

Мы вошли в дом.

Я снял куртку, шапку и расположился перед камином. От дров приятно пахло смолой.

Вернер приготовил мокко (он варил кофе по-итальянски, причем как истинный горец: получалась вязкая, черная как смола жижа, которая лишала сна на недели) и уселся. Вынул из тумбочки пепельницу и подмигнул.

Вернер рассказывал, что бросил курить в тот самый день, когда Герта родила Аннелизе. Но после смерти жены, может, от скуки, а может (как я подозревал), от печали он снова пристрастился к табаку. Покуривал тайком: если бы Аннелизе увидела отца с сигаретой, она бы с него живого содрала кожу. Хоть я и чувствовал себя виноватым в том, что составлял ему компанию и вдохновлял примером (а также покрывал его), в данный момент, глядя, как Вернер чиркает спичкой о ноготь большого пальца, я понимал, что курение тестя мне на руку. Выкурить по сигаретке, чисто по-мужски обменяться парой фраз — что может быть лучше?

Я начал издалека. Мы поговорили о вещах обыденных. О погоде, о Кларе, об Аннелизе, о Нью-Йорке. Покурили еще. Выпили по чашке кофе и по бокалу вельшбоденской водицы, чтобы отбить горечь.

Наконец я выдал главное.

— Я видел вертолет, — выпалил я. — Красный вертолет.

Взгляд Вернера рассек меня пополам.

— И теперь прикидываешь, как он будет выглядеть на телеэкране, правда?

Правда.

Такой вертолет не просто поразит экран. Взорвет.

Вернер стряхнул пепел на пол.

— Тебя когда-нибудь посещали такие мысли, которые меняют всю жизнь?

Я вспомнил Майка.

Вспомнил Аннелизе. И Клару.

— Иначе меня бы здесь не было, — ответил я.

— Я был моложе тебя, когда у меня появилась такая. Она родилась не просто так, а от горя. Плохо, когда мысли происходят от горя, Джереми. Но такое бывает, и с этим ничего не поделаешь. Мысли приходят, и все. Иногда исчезают, а иногда приживаются. Как растения. Живут своей жизнью. — Вернер умолк, взглянул на огонек сигареты, бросил ее в камин. — Сколько у тебя времени, Джереми?

— Сколько угодно, — отозвался я.

— Nix[15]. Неверно. У тебя столько времени, сколько оставляют тебе жена и дочь. Для мужчины мысль о семье должна быть на первом месте. Всегда.

— Ну… — смешался я, даже, кажется, покраснел.

— И все же, если хочешь послушать мою историю, это много времени не отнимет. Видишь фотографию?

Вернер указал на любительский снимок в рамке, висевший на стене под распятием. Потом встал, подошел, прикоснулся к глянцевой поверхности подушечками пальцев. Как у многих горцев, руки у него были изуродованы: на правой не хватало безымянного пальца и верхней фаланги мизинца.

Черно-белая фотография запечатлела пятерых молодых людей. Крайний слева, с непокорной прядью на лбу и рюкзаком за плечами, был Вернер.

— Мы сделали этот снимок в тысяча девятьсот пятидесятом. Месяца не помню. Но зато помню их всех. Помню, как мы смеялись. Смех меньше всего тускнеет с годами. Ты забываешь годовщины, дни рождения. Забываешь лица. К счастью, забываешь даже боль, страдание. Но то, как ты смеялся, когда еще не стал мужчиной, но уже перестал быть ребенком… это остается в тебе навсегда.

Хотя я и был на много весен моложе, я все же понимал, что Вернер пытается сказать. Но сомневался, что память у него слабеет. Вернер принадлежал к той породе горцев, которая выкована из стали. Несмотря на седину и морщины, я никак не мог считать его стариком.

— Здесь у нас в Зибенхохе жизнь была тяжелая. Утром спускаться в долину, в школу, потом до самой ночи гнуть спину на полях, на пастбищах, в лесу или в стойлах. Мне повезло: мой отец, дед Аннелизе, выжил, когда обрушилась шахта, но многие из моих друзей остались сиротами, а расти без отца в Южном Тироле, да в те годы, было ох как нелегко.

— Могу себе представить.

— Представить-то можешь, — произнес Вернер, не сводя глаз с фотографии. — Но сомневаюсь, чтобы мог по-настоящему понять. Ты когда-нибудь голодал?

Как-то раз токсикоман ограбил меня, приставив к горлу шприц, а моего близкого друга пырнули ножом, когда он возвращался с концерта в «Мэдисон-сквер-гарден», — но нет, я никогда не голодал.

И я ничего не ответил.

— Мы были молоды, беспечны и поэтому счастливы, если ты понимаешь, о чем я. Больше всего нам нравилось лазать по горам. — То ли грустное, то ли насмешливое выражение мелькнуло на лице Вернера, но тут же исчезло. — В то время здесь у нас альпинизмом занимались чудаки и мечтатели. Это сейчас скалолазание — престижный спорт. Знаешь ли, в каком-то смысле мы были пионерами. С годами альпинизм перерос в туризм, а нынче туризм — источник заработка во всем Альто-Адидже.

Чистая правда. Повсюду выросли отели, рестораны, фуникулеры, облегчающие приезжим подъем на вершины гор. Зимой туристы скапливались в горнолыжных зонах, а летом совершали прогулки по лесам. И правильно делали: я и сам, как только погода изменится и растает снег, собирался купить башмаки покрепче и под предлогом того, что Кларе полезно дышать свежим воздухом, показать, способен ли парень из Бруклина стать вровень с жителями гор.

— Без туризма, — продолжал Вернер, — провинция Альто-Адидже прозябала бы в нищете, здесь только старые крестьяне доживали бы свой век, и деревня Зибенхох, верь моему слову, исчезла бы с лица земли.

— Было бы печально.

— Еще как печально. Но этого не случилось… — Вернер моргнул. — Ну так вот… в те времена, в особенности для местных жителей, идти в горы означало идти работать в горы. Гнать коров на выпас, рубить дрова. Ухаживать за посадками. Вот что такое были горы. Ну а мы забавлялись. Были бесшабашными. Даже слишком. Устраивали соревнования, кто заберется на самую крутую скалу, засекали время, лазали в любую погоду. А снаряжение? — Вернер хлопнул себя по бедру. — Веревки из конопли. Знаешь, что это такое — сорваться, когда тебя страхует веревка из конопли?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Конопля не растягивается. Если ты упадешь на современной веревке, из нейлона или чего там еще, это будет чуть ли не весело. Они удлиняются, держат тяжесть. Другое дело — конопля. Тут ты рискуешь остаться на всю жизнь калекой. Или хуже. И потом… Крючья, молотки и прочее делались вручную деревенским кузнецом. Железо хрупкое, даже очень хрупкое, и стоит дорого. Но у нас тут не было кино, не было машин. Нас приучили откладывать каждый грош. И мы счастливы были тратить деньги на скалолазание. — Вернер кашлянул. — Мы себя ощущали бессмертными.

— Но были смертными, да?

— Бессмертных нет. Через несколько месяцев после того, как мы сделали эту фотографию, случилось несчастье. Мы пошли вчетвером. На Крода-деи-Тони, ты там был? На диалекте Беллуно это означает «громовой венец»: во время грозы, когда сверкают молнии, там такой вид, что мурашки по коже. Красота. Но смерть в таких местах не менее горестна. Смерть — это смерть, остальное не важно.

Я это прочел по его лицу. Он думал о Герте, которую убил монстр, угнездившийся у нее в мозгу и пожравший ее. Я не нарушал молчания до тех пор, пока Вернер не собрался с силами и не продолжил рассказ.

— Трое из нас не справились. Мне попросту повезло. Иозеф умер на моих руках, а я все вопил и вопил, звал на помощь. Но даже если бы кто-нибудь меня услышал — знаешь, сколько километров от того места, где веревка оборвалась, до ближайшей больницы? Двадцать. Спасти его было невозможно. Никак. Я дождался, пока смерть забрала его, прочитал молитву и вернулся. И у меня появилась мысль. Или не так: я эту мысль явил. После похорон мы встретились с теми, кто остался, выпить за упокой души погибших. Тут у нас — ты, наверное, уже заметил — пить — в порядке вещей. И мы в тот вечер напились в стельку. Пели, смеялись, плакали, проклинали. Потом, на рассвете, я изложил свою мысль. Хотя никто этого и не говорил открытым текстом, но некоторые вещи не обязательно слышать собственными ушами: для всей округи мы были безумцами, которые сами нарывались. И никто не смог или не захотел бы помочь нам, если бы там, на высоте, мы попали в беду.

— Чтобы спастись, вы могли рассчитывать только на собственные силы.

— Именно, Джереми. Так мы основали Спасательную службу Доломитовых Альп. У нас не было денег, не было политической поддержки, и нам приходилось из собственного кармана платить за снаряжение, но дело пошло. — Вернер одарил меня такой улыбкой, какой только Клара могла от него добиться. — Один из нас, Стефан, купил пособие по оказанию первой помощи. Освоил его и обучил нас основным приемам реанимации. Дыхание рот в рот, массаж сердца. Мы научились фиксировать перелом, распознавать мозговую травму. И прочее такое. Но этого оказалось недостаточно. Стали появляться первые отдыхающие, как мы их тогда называли, то есть люди неопытные, плохо снаряженные, которых все чаще приходилось выручать. Причем все время пешком: первый грузовичок мы купили в шестьдесят пятом, гроб на колесах, который так или иначе мог доставить нас не дальше определенного места. Потом — как прежде. Тащить пострадавших на спине. Зачастую, и без капризов, — тащить на спине мертвых.

Я попробовал представить себе все это. Меня пробрала дрожь. Больно признавать, но дрожал я не только от страха: у меня, как и у Вернера, застряла в голове мысль.

— Мы добирались до места, находили труп, читали молитву, потом самый старший из группы пускал по кругу бутылочку коньяка или граппы, каждому по глотку, а самому младшему приходилось тащить на себе мертвеца. Мы возвращались на базу. А именно в бар Зибенхоха, где только и имелся в наличии телефон.

— Вот черт, — проговорил я.

— Короче. Сюда, в Зибенхох, настоящий туризм пришел в начале девяностых, когда Манфред Каголь задумал построить свой центр, но уже в восьмидесятых в долинах развернулась бурная деятельность с целью удовлетворить запросы приезжих. Туристы привозят деньги. А где крутятся деньги, там, как ты и сам знаешь, появляются политики, и если у тебя есть хоть капля мозгов, ты можешь ими вертеть, как тебе заблагорассудится.

Не хотелось бы мне очутиться в шкуре политикана, который попробовал бы обдурить Вернера Майра.

— Так мы заполучили фонды. Заключили соглашения с Гражданской обороной и Красным Крестом. В конце семидесятых вложились в специальный проект и стали привлекать военные вертолеты. Результаты оказались сногсшибательными. Если раньше выживали трое пострадавших из семи, то с вертолетами — шесть из десяти. Неплохо, а?

— Да, неплохо.

— Но нам хотелось большего. Во-первых, — Вернер показал мне большой палец, — мы хотели, чтобы вертолет был всегда в нашем распоряжении и не нужно было бы каждый раз зависеть от каприза какого-нибудь полковника. — К большому пальцу прибавился указательный. — И мы хотели улучшить статистику. Чтобы люди вообще не погибали. Поэтому…

— Вам был нужен врач на борту.

— Вот именно. Вертолет сокращает время, врач оказывает первую помощь. Первый вертолет нам удалось заполучить в восемьдесят третьем. Тип «Алуэтт»: две трубы, спаянные вместе, и мотор от газонокосилки. Базу мы перенесли в Понтивес, рядом с Ортизеи: там имелась возможность построить ангар и взлетную площадку. Бортовой врач появился позже, когда мы с Гертой уже покинули Зибенхох.

— Почему?

Вернер скривился.

— Деревня вымирала. Мартину только-только пришла в голову мысль о создании Туристического центра… Вот видишь, мы опять возвращаемся к разговору о мыслях. А мне нужно было думать о том, как прокормить дочку.

— Ты мог остаться здесь и работать спасателем.

— Помнишь, что я сказал тебе до того, как начал свою историю?

— Нет, не… — смутился я.

— Для мужчины на первом месте только одно. Семья. Когда родилась Аннелизе, я был не стар, но уже и не мальчик. Правда, Герта была моложе на двадцать лет и привыкла не спать ночами, зная, что я поднимаюсь на какую-нибудь вершину, чтобы спасти скалолаза, попавшего в беду; но с рождением девочки все изменилось. Я стал отцом, понимаешь?

Да, это я понимал.

— Друг нашел мне работу в типографии в местечке Клес, рядом с Тренто, и мы переехали туда, когда Аннелизе еще не исполнилось и года. Только когда она закончила среднюю школу, мы решили вернуться. То есть это она настояла. Аннелизе любила это место. Она всего лишь проводила тут каникулы, но сильно привязалась к здешним краям. Дальше, как в таких случаях говорится…

— Все пошло своим чередом.

Вернер долго вглядывался в меня.

Вернер не смотрел. Вернер взирал. Вы когда-нибудь видели хищную птицу? У Вернера был такой взгляд. Это называют харизмой.

— Если ты уверен, что хочешь осуществить то, что задумал, я могу позвонить нужным людям. Договариваться с ними будешь сам.

Мысль.

Она уже созрела у меня в голове. Монтаж. Voice over[16]. Все прочее. Фактуал, как «Команда роуди», но снятый здесь, среди гор, с людьми из Спасательной службы Доломитовых Альп. Я знал, что Майк будет в восторге. Я даже видел перед собой титры. Фильм получит название «Mountain Angels», «Горные ангелы», и будет иметь успех. Я это знал.

Чувствовал.

— Но должен предупредить тебя. Все будет не так, как ты ожидаешь, Джереми.

Голос Бестии

1

Через несколько дней я поговорил с Аннелизе. Потом позвонил Майку. Нет, я не шучу. Да, я — гребаный гений. Я и сам это знал, но все равно спасибо.

Майк объявился в Зибенхохе 4 апреля. В меховой шапке, сдвинутой на затылок, с шарфом под Гарри Поттера вокруг шеи. Клара скандировала: «Дядя Майк! Дядя Майк!» — и хлопала в ладоши, точно так, как раньше, когда она еще под стол пешком ходила, а потому моего компаньона распирало от гордости.

6 апреля, накрутив себя, как квотербеки на Суперкубке, мы начали съемки «Горных ангелов» в Понтивесе, в долине Валь-Гардена, где находился оперативный штаб Спасательной службы Доломитовых Альп.

2

База в Понтивесе представляла собой двухэтажное здание, утопавшее в зелени. Современное, комфортабельное, очень чистое; порядок в нем поддерживался неукоснительно.

Моисей Плонер, занявший пост Вернера во главе Спасательной службы Доломитовых Альп, отправил нас в ознакомительный полет и представил остальной команде. Людям, которые спасли тысячи жизней.

Не скрою: мы оробели.

Мы сидели как на иголках до десяти утра, когда треск в радиоприемнике превратился в монотонный голос.

— Папа Карло Спасательной службе Доломитовых Альп.

«Папа Карло» означало «Пост Командования».

— Спасательная служба Доломитов на связи, говорите, Папа Карло, — ответил Моисей, нагнувшись над микрофоном.

— Туристка на восточном склоне горы Сечеда. Рядом с приютом «Маргери». Прием.

— Отлично, Папа Карло, конец связи.

До того как приступить к съемкам, я уже прокрутил в голове весь фильм, включив в него парней с крепкими челюстями вроде «морских котиков», которые мечутся, как шарики на электрическом бильярде; красные проблесковые огни и шуточки типа: «Ну-ка, девушки, шевелите попой!»

На самом деле никакого ажиотажа.

Очень скоро я понял почему. Только в горах до сих пор действует различие между самовластием и авторитетом.

Так или иначе, тогда, 6 апреля, некогда было капризничать. Моисей Плонер (настолько неторопливо, что я чуть не потерял терпение) обернулся к Майку:

— Хочешь лететь?

Майк медленно поднялся со стула. Медленно перекинул «Сони» через плечо. Бросил на меня полный ужаса взгляд и забрался в ЭК-135: турбины взревели на октаву выше. Я подошел к дверям ангара в тот самый момент, когда завертелись лопасти вертолета; он взлетел, меня воздушным потоком отбросило назад, и в мгновение ока красный силуэт ЭК-135 скрылся из виду.

Они вернулись примерно через полчаса. Для Спасательной службы Доломитовых Альп — рутинная работа. Вертолет прибыл на место, врач осмотрел травму (растяжение), пострадавшую подняли на борт, а потом доставили в больницу в Больцано; ЭК-135 снова взлетел, и на обратном пути Майк в полной мере получил боевое крещение.

— Мы тут поиграли в люфтваффе, и Майк… — подмигнул Кристоф, бортовой врач, показывая пакет, полный блевотины, в то время как мой компаньон, белый как полотно, бежал к туалету.

Добро пожаловать в Спасательную службу Доломитовых Альп.

3

Следующие два месяца проносятся в моей памяти, как кинопленка, запущенная с удвоенной скоростью. Лица пострадавших в особенности невозможно различить.

Вертолет поднимается при почти нулевой видимости, и Майк обменивается шуточками с Измаилом, пилотом ЭК-135 (Исмаил — брат Моисея: мама и папа Плонер, должно быть, страшные фанаты Библии): «Разве ты не говорил, что взлетать можно только при видимости в двести метров?» — «Но мы имеем видимость в двести метров. Если закрыть глаза, то, сдается мне, даже и в триста».

Ужас во взгляде парня, скованного приступом паники. Страдания пастуха, которому камнепадом раздробило ногу. Полуокоченевший турист. Пара, заблудившаяся в тумане. Бесчисленное количество переломов, смещений, вывихов: кровь и пот. Слез — потоки, красот никаких. Майк спит по четыре часа за ночь, изнуренный выбросами адреналина. Сообщения по радио, от которых все сжимается внутри. Майк, искусанный тринадцатью видами комаров. Мое посвящение: чувствую себя как мумия в вакуумной упаковке и постигаю прелести клаустрофобии. Майк трясет головой: нет-нет, не надо брать интервью, воздуха не хватает. День и ночь преследующее тебя требование «неотложной психологической помощи».

И разумеется, Правила.

У людей из Спасательной службы Доломитовых Альп был пророк (Моисей Плонер); огненная колесница, возносящая их в Царствие Небесное (ЭК-135), и по меньшей мере двести тысяч правил, передаваемых из уст в уста. Было нелегко им следовать. Правила вырастали, словно грибы.

Правило Перекуса — возможно, самое причудливое (и до некоторой степени внушающее опасения). Будь то в семь утра или в четыре дня, но стоит только сесть за стол, как в этот самый момент зазвучит сигнал тревоги, и команде придется вылетать на спасательную операцию. В первый раз я сказал себе, что это не более чем совпадение. Во второй — подумал о шутках судьбы. С десятого — начал приплетать Бога и всемирную энтропию. Через два месяца перестал обращать на это внимание.

Уж так заведено, и беситься незачем.

Правило Перекуса предоставляло мне, сценаристу, не принимавшему непосредственного участия в съемках (бессмертные слова Майка Макмеллана: «Ты только должен усечь, каким макаром рассказать о том, что творится, обо всем прочем „Сони“ позаботится»), неожиданные преимущества. Звучал сигнал тревоги, команда спускалась в ангар, вертолет взлетал, а я, развалившись в кресле перед радиоприемником, подъедал за другими мороженое или десерт. Пишущий пером жирует больше, чем снимающий камерой.

Все это — вплоть до перекуса 15 сентября.

4

Уже несколько дней Майк выглядел усталым. Побледнел, осунулся.

Первая операция в тот день прошла гладко. Погода стояла хорошая, а турист из Милана просто немного струхнул и решил, что вертолет Спасательной службы — что-то вроде такси, на котором можно спуститься в долину. Вторая была точной копией первой, разве что лететь надо было не на Белый Рог, а на Длинный Камень.

Когда Майк вернулся из второго полета, я заметил, что он еле волочит ноги. Поменяв батарейку в камере (наше Первое Правило), он рухнул на стул. Через несколько минут заснул, прижимая «Сони» к груди.

В первом часу дня Моисей, подстегиваемый бурчанием в животах, решил, что настал момент бросить вызов Правилу Перекуса. Тушеное мясо. Картошка. Штрудель. Штруделя мы так и не отведали. А жаль — вид у него был весьма аппетитный.

Тревогу объявили, когда мы только-только начали накладывать еду на тарелки. Майк вскочил, схватил камеру — и упал обратно на стул, ловя воздух ртом.

Кристофу этого хватило, чтобы поставить диагноз и назначить лечение:

— Парацетамол, теплые одеяла, бабушкин бульончик, и баиньки.

Майк замотал головой, попытался подняться:

— Я здоров, нет проблем.

Не успел он поднять камеру, как Моисей схватил его за руку и остановил.

— Ты не летишь. Отправь его, если хочешь. В таком состоянии ты в вертолет не сядешь.

Его — то есть меня.

Сказав это, Моисей повернулся и стал спускаться по лестнице.

Мы с Майком переглянулись.

Я пытался храбриться:

— Давай сюда «Сони», компаньон, мы выиграем «Оскар».

— «Оскара» дают за художественные фильмы, — буркнул Майк. — А мы снимаем для телевидения, Сэлинджер.

Он нехотя вручил мне камеру. Ох и тяжелая.

— Главное, жми на запись.

— Аминь.

Голос Кристофа с лестницы:

— Идешь?

Я пошел.

Мне не доводилось еще летать на ЭК-135. Место, отведенное Майку, было тесней некуда. ЭК — не те колоссы для перевозки грузов, какие показывают в фильмах: это маленький вертолет, подвижный и мощный. Лучшая модель из всех возможных для полета среди доломитовых вершин, но чертовки неудобный для съемки.

Когда Измаил нажал на газ, у меня внутри все перевернулось. Не только из-за стремительного подъема. Я, можно сказать, сдрейфил. Выглянул в иллюминатор, но это не помогло. Увидев, как исчезает база в Понтивесе, я пару раз сглотнул, чтобы побороть тошноту. Манни, спасатель, сидевший рядом, стиснул мне руку. Запястье у него было толще, чем мое предплечье. Жест горца, который означал: спокойно, бояться нечего. Поверьте, это сработало.

Страх исчез, осталось небо. Его гладь.

Боже, какая красота.

Кристоф подмигнул мне, знаком велел надеть наушники.

— Ну как ты, Сэлинджер?

— Великолепно.

Я хотел что-то еще добавить, но тут раздался голос Моисея.

— Спасательная служба Доломитовых Альп вызывает Папу Карло, — заскрипело переговорное устройство, — можете дать дополнительную информацию?

Я начал снимать по-настоящему, надеясь, что из-за малоопытности не напортачу и Майк не покроется нервной сыпью, просматривая изображение.

Он, если входил в раж, мог быть ужасным придирой.

— Говорит Папа Карло. Немецкая туристка на горе Ортлес, — зазвучал искаженный голос из приемника, — провалилась в трещину на высоте три тысячи двести метров. На Шукринне.

— Вас понял, Папа Карло. Будем там через…

— …семь минут, — подсказал Измаил.

— …семь минут. Конец связи.

Моисей поставил на место приемник и повернулся ко мне. Я поднял камеру и сделал хороший крупный план.

— Ты когда-нибудь видел Ортлес? — внезапно спросил он.

— Только на фотографии.

Моисей удовлетворенно кивнул:

— Классная будет операция, убедишься сам.

И развернулся, исключив меня из поля своего внимания.

— Что такое Шукринне? — спросил я Кристофа.

— Вершины Ортлеса можно достигнуть разными путями, — ответил врач с потемневшим лицом. — Проще всего обычным путем по северному склону, хотя подъем нешуточный, нужна тренировка, но ведь на ледник и не сунешься, если ты не подготовлен, правда?

— Как-то раз мы вытащили оттуда парня во вьетнамках, — весело проговорил Измаил, вклинившись в нашу беседу.

— Во вьетнамках?

— На высоте три тысячи метров, — подмигнул он, — люди ведут себя странно, разве нет?

Я не мог не согласиться.

Кристоф объяснял дальше.

— Шукринне — самый скверный путь. Скалы хрупкие, некоторые — под углом в пятьдесят пять градусов, а что до льда… никогда не знаешь, чего от него ожидать. Гиблое место даже для самых опытных альпинистов. Папа Карло сказал, что туристка провалилась в трещину — дело плохо.

— Почему?

— Потому, что она могла сломать ногу. Или обе ноги. Может, и кости таза. Удариться головой. В трещине ледника дно скверное, покрыто водой. Будто… — Кристоф задумался, подыскивая сравнение. — Будто попадаешь в бокал с гранитой[17].

— Вот уж позабавимся, в самом деле, — заметил Измаил, улыбаясь в камеру своей неподражаемой улыбкой: то ли потерявшийся щенок, то ли дерзкий мальчишка.

Еще одно правило спасателей. Трудностей не бывает. Никогда. Ибо, как говорит Моисей Плонер, «трудно только то, чего не умеешь делать». Иными словами: если тебе трудно, оставайся дома.

Я подумал, что туристке из Германии было бы не вредно последовать правилу Моисея. Мне и в голову не пришло, что для меня тоже писано это проклятое правило.

Через семь минут ЭК-135 барражировал над белым склоном Ортлеса. До того дня я ни разу не видел ледника, и он показался мне великолепным.

Через короткое время все изменится.

Моисей распахнул дверцу, и меня настиг порыв ледяного ветра.

— Вот она.

Я попытался поймать в объектив точку, на которую показывал начальник Спасательной службы Доломитовых Альп.

— Видишь трещину? Туристка там.

Я не мог понять, почему Моисей так уверен, что это та самая трещина. В том направлении их виднелось по меньшей мере три или четыре.

ЭК-135 вибрировал, будто миксер. Вертолет опустился на несколько сотен метров, когда в объектив «Сони» попали знаки, которые сразу разглядел Моисей. Цепочка следов на снегу, внезапно оборвавшаяся.

ЭК-135 завис.

— Ребята, мы не приземляемся: никак невозможно, — заявил Измаил.

Я застыл, разинув рот.

Измаил был не просто пилотом. Он был святым покровителем всех пилотов, когда-либо садившихся за штурвал вертолета. На кадрах, отснятых Майком, я видел, как он приземлялся («парковался», как он любил говорить) на вершинах величиной с яблоко; седлал воздушные течения, с какими не справился бы и Красный Барон[18], и проводил ЭК-135 так близко от стены, что казалось, будто лопасти переломаются с минуты на минуту. И никогда не терял этого своего вида ленивого мальчика Фитиля из сказки про Пиноккио. А теперь этот самый Измаил был явно обеспокоен.

О-хо-хо.

— Манни? Слезешь по трапу. Заберешь ее и сразу поднимешь наверх. Никто больше не высаживается. Слишком, шут его бери, тепло. И ветер…

Я ничего не понимал. Мы над ледником, так? Ледник — холодный, разве нет? Что за чертовщина, что это значит: «слишком, шут его дери, тепло»? И при чем тут ветер?

Не время задавать вопросы. Манни уже крепил трап.

Я смотрел, как он это делает, и сердце у меня вдруг забилось сильней, кровь закипела, желание вспыхнуло, как порох. И вот, пока ЭК-135 стрекотал между двумя утесами над трещиной в леднике, у меня вырвались слова, изменившие течение всей моей жизни.

— Можно мне спуститься с тобой?

Манни, уже стоя на полозьях и крепко сжимая трап правой рукой в кожаной перчатке, кивнул в сторону Моисея.

— В чем дело?

— Можно, я спущусь вместе с Манни? Хочу все заснять.

— Мы не сможем вытащить всех троих, — заметил Измаил. — Сильный ветер. И температура…

К черту температуру.

Все к черту. Я хотел спуститься.

— Я могу подождать внизу. Манни поднимет туристку и вернется за мной.

Просто, разве нет?

Моисей заколебался. Манни сказал с улыбкой:

— По-моему, ничего страшного.

Моисей окинул меня взглядом.

— O’кей, — сказал неохотно. — Но поторопись.

Я поднялся со своего места (уже не с места Майка, а с моего места), Кристоф передал мне страховку, я ее приладил и прикрепился к Манни. Мы шагнули за дверцу, встали на полозья. Кристоф показал мне большой палец. Манни стукнул по каске.

Три, два, один.

Пустота поглотила нас.

Мне было страшно. Мне не было страшно. Я был в ужасе. Я не был в ужасе.

Определенно я никогда еще не чувствовал себя настолько живым.

— Десять метров, — отчетливо произнес Манни.

Я поглядел вниз.

В трещине было слишком темно, ничего не разглядеть. Я направил камеру и продолжал снимать.

— Один метр.

Манни уперся ногами в гребень ледника.

— Стоп.

Трап перестал опускаться.

Манни включил фонарь, прикрепленный на каске. Пучок света пронизал полумглу. Мы сразу ее обнаружили. Женщину, одетую в оранжевую фосфоресцирующую куртку. Она привалилась к ледяной стене. Подняла руку.

— До нее тридцать метров, Моисей, — сказал Манни. — Медленно, вниз.

Трап снова зажужжал.

Я увидел, как исчезает сверкающий склон Ортлеса, и потом ослеп, а Манни тем временем направлял спуск. Я часто заморгал, пытаясь привыкнуть к темноте.

— Пять метров.

Голос Манни.

— Три.

Там, внизу, царило странное сияние. Солнечные лучи преломлялись в тысячах кристаллов, слепили глаза радугами и россыпью искр.

Дно трещины, шириной в два с половиной метра, было покрыто водой. В воде, как и говорил Кристоф, плавали куски льда разной величины. В самом деле, мы как будто попали в граниту.

— Стоп.

Манни отцепил свою страховку, потом мою.

Я погрузился по колени в ледяную воду.

— Синьора, вы тут одна?

Женщина, казалось, не поняла вопроса.

— Нога.

Туристка бормотала еле слышно.

— У нее шок, — объяснил Манни. — Подвинься, как только можешь. За дело, да поскорее.

Я вжался спиной в стену ледника. Дыхание паром выходило изо рта, поднималось облачками. Только бы они не попали в кадр.

Туристка посмотрела на Манни, потом на свою ногу.

— Больно.

— Видите вертолет? Там, на борту, врач, он вам даст хорошую дозу обезболивающего.

Женщина мотала головой и стонала.

Манни прицепился к трапу, потом выбрал трос и закрепил страховку женщины.

— Трап, Моисей.

Трап стал поднимать обоих.

Женщина вопила во все горло. Я с трудом преодолел инстинктивное желание заткнуть уши. Сделай я так, камера упала бы в слякоть, и тогда Майк точно убил бы меня.

Медленно и жестоко.

Трап поднимался, как в учебном пособии. Трос казался прямой линией, вычерченной тушью.

Я смотрел, как Манни и женщина поднимаются, поднимаются и наконец выбираются из трещины.

Я остался один.

5

Что показывают кадры, отснятые за это время?

Стены ледника. Отблески, тающие в кромешной тьме. Пучок света от камеры, который клонится в ту и в другую сторону то в замедленном темпе, то с истерической быстротой. Радужные кубики, плавающие у моих ног. Мое отражение во льду. Вначале я улыбаюсь, потом как будто прислушиваюсь, очень внимательно, стараясь уловить разговор, не предназначенный для моих ушей. Наконец я перепуган: глаза зверя, попавшего в капкан, зубы стиснуты, губы, посиневшие от холода, сведены в гримасу, мне не принадлежащую. Средневековая маска смерти.

И надо всем голос Ортлеса. Потрескивание льда. Шорох всей массы камня, которая продолжает двигаться вот уже двести тысяч лет.

Голос Бестии.

Манни спускается, озабоченный. Снова и снова зовет меня.

Вопль Бога поглотил Манни.

Течение секунд, уже лишенное смысла. Ужасное осознание того, что время ледника — не человеческое время. Время чуждое, враждебное.

И тьма.

Я погрузился во мрак, поглощающий миры. Скользил по склону в самые глубины пространства. Неизбывная, необъятная, нескончаемая, вечная ночь призрачной белизны.

Четыре буквы: «тьма». Пять букв: «холод».

Наконец спасение.

Слишком тепло, сказал Моисей. Слишком тепло — означает лавину. Вопль Бога. Лавина захватила Манни. А вместе с Манни, притянув за трап, Бестия завладела вертолетом, поволокла по скалам, прихлопнула, как назойливую муху. Почему Моисей не обрезал трос? Поступи он так, Манни бы унесло, но лавина не стиснула бы вертолет. Этим вопросом задавались карабинеры, а потом и журналисты. Но не спасатели, которые вытащили меня. Спасатели знали. Все записано в Правилах.

Трос не обрезают потому, что в горах не оставляют никого. Ни по какой причине. Так есть и так должно быть.

От Моисея, Измаила, Манни, Кристофа и туристки не осталось ничего. Ярость лавины, которая сошла из-за тепла и ветра, смела их с лица земли, изуродовав тела до неузнаваемости. ЭК-135 — алый каркас, распавшийся на части.

Авария над Ортлесом, однако, не положила конец Спасательной службе Доломитовых Альп, равно как и моей истории.

Как я уже говорил, слово из шести букв.

«Начало».

Двести восемьдесят миллионов лет назад

1

Моему телу лечение пошло впрок. Я пробыл в больнице меньше недели. Несколько швов, пара капельниц, чтобы избавиться от последствий начинавшейся гипотермии, — вот и все. Худшие раны я носил внутри. «ПТСР», — было записано в моей медицинской карте. Посттравматическое стрессовое расстройство.

Прежде чем пожать мне руку на прощание со словами «берегите себя», врач из больницы Сан-Маурицио в Больцано выписал для меня психотропные и снотворные средства и настоятельно порекомендовал регулярно их принимать. Возможно, добавил он, глядя мне в глаза, что вскоре меня начнут мучить кошмары и я стану испытывать легкие панические атаки, сопровождающиеся непроизвольными воспоминаниями, флешбэками, в точности как у ветеранов войны в кино.

Легкие панические атаки?

Временами голос Бестии (мои непроизвольные воспоминания были слуховыми, слава богу, я никогда не страдал галлюцинациями) гремел у меня в голове столь неистово, что я падал ниц и рыдал, как дитя. Тем не менее я поклялся, что обойдусь без психотропных средств, а к снотворным стану прибегать только в самой крайности. Любой грошовый психолог определил бы, что в действительности со мной происходит. Я хотел страдать. Хотел страдать, потому что был должен. Должен? Конечно, ибо я запятнал себя худшим из преступлений.

Выжил.

И потому заслуживал наказания.

Только потом я понял, что на самом деле наказываю не только себя. Я причиняю боль Аннелизе, которая за несколько дней постарела на годы: она плакала, глядя, как я в отупении брожу по дому. Еще худший вред наносил я Кларе. Она стала молчаливой, часами сидела у себя в комнате, погрузившись в книжки с картинками и кто знает, в какие мысли. Она плохо ела, и под глазами у нее появились тени, каким не место на детском личике.

Аннелизе и Вернер пытались помочь мне всеми возможными способами. Вернер выводил меня на задний двор покурить или возил на джипе подышать свежим воздухом. Аннелизе пыталась возбудить во мне интерес к жизни: готовила свои самые коронные блюда, пересказывала местные сплетни, ставила мои излюбленные дивиди и даже надевала самое сексуальное белье, какое только было в продаже. Ее старания воскресить меня с помощью секса оборачивались унижением для нас обоих.

Равнодушный ко всему, я сидел в своем любимом кресле, глядя, как листва становится багровой, а небо приобретает цвет, типичный для тамошней осени: искрящееся панно в синих и лиловых тонах. На закате я вставал и шел в постель. Я не ел, не пил и старался не думать. Вздрагивал от малейшего шороха. По-прежнему слышал тот шум. Тот проклятый шелест. Голос Бестии.

Если дни проходили ужасно, ночами становилось еще хуже. Я просыпался, крича во все горло, в полной уверенности, что все случившееся после 15 сентября — ошибка, заблуждение. Мир как будто раскололся надвое. Одна его часть, ошибочная, которую я называл Миром А, двигалась себе вперед как ни в чем не бывало, в то время как правильная часть, Мир Б, завершилась 15 сентября в четырнадцать часов двадцать две минуты некрологом Джереми Сэлинджера.

Помню тот день, когда Майк пришел меня навестить. Бледный, с красными кругами вокруг глаз. Он объяснил мне свой замысел, и мы переговорили. Сеть расторгла контракт на «Горных ангелов», но мы могли использовать отснятый материал для документального фильма о Спасательной службе Доломитовых Альп и о том, что произошло в трещине возле горы Ортлес. Компаньон даже придумал название: «В чреве Бестии». Весьма подходящее, хоть и сомнительного вкуса. Я дал свое благословение, проводил его до дверей и сказал «прощай».

Майк это воспринял как шутку, но я говорил от души. Бэтмен и Робин[19] встретились в последний раз. Я попал в дьявольский капкан и видел для себя только два выхода. Взорваться и разлететься на куски или прыгнуть с какой-нибудь скалы. Взорваться — значит причинить зло Аннелизе или Кларе. Об этом и думать нечего. Мне, чертову дураку, замкнутому в своем израненном эго, вторая возможность казалась менее болезненной. Я даже начал воображать себе, где, как и когда это произойдет.

Так что прощай, компаньон. Прощайте все.

Потом, в середине октября, ко мне пришла Клара.

2

Погрузившись в кресло, я созерцал бесконечность с бокалом воды, которая успела стать теплой, в правой руке и пустой сигаретной пачкой в левой. И тут Клара уселась ко мне на колени, прижимая книжку к груди: она всегда так делала, если хотела, чтобы я ей почитал.

Я поймал в фокус ее личико с некоторым трудом.

— Привет, малышка.

— Привет, четыре буквы.

То была любимая игра Клары, игра в числа и буквы.

Я с усилием улыбнулся и спросил:

— Ударение на первом слоге?

— Ударение на первом слоге.

— П-а-п-а, — произнес я, до сих пор удивляясь, что меня называют так. — Что это за книга?

— Двенадцать букв.

— Энциклопедия?

Клара замотала головой, и ее волосики взметнулись светлым облачком. Я вдохнул запах ее шампуня, и что-то шевельнулось в груди.

Намек на тепло.

Как еле видный сквозь вьюгу далекий огонь.

— Неверно, — решительно проговорила Клара.

— Уверена, что это не энциклопедия?

— Это пу-те-во-ди-тель.

Я посчитал по пальцам. Двенадцать букв. Все по-честному.

Мне удалось улыбнуться почти без труда.

Клара поднесла пальчик к губам — жест, который она унаследовала от матери.

— На градуснике семнадцать градусов. Семнадцать градусов в такое время — это не холодно, правда, четыре буквы, ударение на первом слоге?

— Нет, не холодно.

— Мама говорит, что у тебя болит в голове. Внутри головы, — уточнила она. — Поэтому ты все время грустный. А ноги у тебя ходят?

Вот вам и все, в самом деле. У папы болит внутри головы, поэтому он грустный.

Я стал подбрасывать ее на коленях. Скоро такая забава прискучит ей, а через несколько лет будет смущать. Время летит, дочка растет, а я теряю дни, глядя, как опадает листва.

— Не четыре буквы, а пять.

Клара наморщила лоб и стала сосредоточенно считать по пальцам.

— «Малышка» — семь букв.

— «Дочка» — пять. Очко в мою пользу, дочка.

Клара поглядела на меня искоса (терпеть не могла проигрывать), потом открыла путеводитель, который держала в руках. Я заметил, что она положила в книгу прелестные закладки.

— Мы попросим маму сделать бутерброды, возьмем воды, но немного: я не люблю писать в лесу, — она пояснила шепотом, — боюсь пауков.

— Пауки, — подхватил я, чуть ли не тая от нежности, — фу, гадость.

— Да, гадость. Мы пойдем отсюда, — Клара ткнула пальчиком в карту, — свернем сюда, видишь? Здесь есть маленькое озеро. Может быть, на нем уже лед.

— Может быть…

— И мы увидим замороженных рыбок?

— Возможно, пару штук.

— А потом вернемся домой. И ты будешь опять смотреть на лужайку. Тебе так интересно смотреть на лужайку, папа?

Я обнял ее. Крепко обнял.

Пять букв: «огонь».

3

Так начались наши прогулки. Каждый вечер Клара усаживалась ко мне на колени с путеводителем в руках, и мы намечали какую-нибудь экскурсию.

Ласковая, теплая осень, наши прогулки, а главное, общество Клары, которая болтала без умолку, буквально забрасывая меня словами, действовали лучше любого психотропного препарата.

Кошмары все еще снились, и порой шелест приковывал меня к месту, но это случалось все реже и реже. Мне удавалось даже отвечать по электронной почте на вопросы Майка: он тем временем вернулся в Нью-Йорк и занялся монтажом фильма «Во чреве Бестии». Пусть я наотрез отказывался просмотреть хотя бы один фрагмент, зато охотно и с удовольствием давал советы. Мне это шло на пользу: я снова чувствовал себя живым. Я хотел поправиться. Мир Б, в котором я был трупом, больше не привлекал меня. Ведь тот мир не был реальным. Нравится мне это или нет, но я выжил.

Белокурая девчушка пяти лет от роду дала мне это понять.

4

Октябрь уже подходил к концу, когда Клара, вместо того чтобы, как обычно, водить пальчиком по путеводителю, уселась ко мне на колени и с серьезным видом заглянула в лицо, сделав большие глаза.

— Я хочу кое-кого навестить.

С театральным размахом я обернулся к Аннелизе, которая читала книгу, свернувшись на диване, подогнув под себя длинные точеные ноги, и спросил:

— Есть что-то такое, в курсе чего должен быть покорный слуга?

— В каком плане?

— В таком плане, в каком всякий уважающий себя отец должен быть осведомлен.

Я услышал, как Клара захихикала: уж больно потешно я выражался. Такую манеру изъясняться я называл «Чарли, дворецкий в английском доме». Остротой ума дочка явно пошла в мать.

— Объясняюсь. Наша первородная дочь, Клара Сэлинджер, здесь присутствующая, пяти лет, я подчеркиваю: пяти, только что выразила желание навестить кое-кого из знакомых. Полагаешь ли ты, что речь идет о Роберто, сыне Мартина?

— Он слег со скарлатиной.

— Тогда, может быть, под «кое-кем», местоимением неопределенным, а значит, нейтральным, наша дщерь подразумевает Элизабет? Эту милую, симпатичную девчушку, которую однажды от души стошнило на брюки покорного слуги?

Аннелизе захлопнула книгу, уже не в силах сдерживать веселость.

— Боюсь, между Кларой и Элизабет возникли небольшие разногласия.

— Прекратите вы, оба! — рассердилась Клара. — Не люблю, когда вы надо мной смеетесь.

При взгляде на ее огорченное личико мы неудержимо расхохотались.

— Прости, солнышко. Вот только… я правильно расслышал? Ты хочешь кое-кого навестить? И кто же это?

— Друг.

— Друг?

— Его зовут Йоди.

— Что за имя такое — Йоди? — растерялся я.

— Йоди очень хороший. И очень старый, — прошептала она, — только не надо говорить об этом вслух. Йоди как дедушка, ему не нравится это слово.

— Шесть нелицеприятных букв: «старый».

— Что значит «нелицеприятный»?

Ответила Аннелизе:

— «Нелицеприятный» значит немного обидный. По-немецки Empfindlish. — Мы упорно стремились к тому, чтобы Клара, подрастая, осваивала три языка, на которых говорили ее родители. — По-английски…

— Susceptible, — закончил я за нее.

После долгой паузы Клара изрекла:

— Четырнадцать. Четырнадцать букв, папа!

— Потрясающе. Но ты мне хотела рассказать о Йоди.

— Если хочешь, я тебе его покажу.

— У тебя есть фотография?

Вместо ответа Клара юркнула к себе в комнату и скоро вернулась, хотя мы с Аннелизе успели обменяться недоуменными взглядами.

— Вот Йоди. Правда прелесть? — спросила Клара, протягивая мне книгу.

Йоди был окаменелостью. Аммонитом, если точнее.

— Мы пойдем навестить его, папа?

— С удовольствием; кто знает, сколько всего он повидал за… — я прочел подпись под иллюстрацией, — двести восемьдесят миллионов лет. Но где же нам искать нашего нового друга?

Ответила Аннелизе, которую все это забавляло:

— Я знаю где. На Блеттербахе.

— Ради бога, что это за Блеттербах такой?

И Аннелизе, и Клара уставились на меня так, будто я задал самый дурацкий в мире вопрос. И были правы. Дело в том, что вещи, особенно находящиеся прямо перед носом, обычно ускользают от меня. Уж так я устроен.

Блеттербах был вокруг нас, привлекал туристов, выкачивая из них средства и переливая их в вены местных общин. Не только Зибенхоха, который получал наибольшую выгоду от этого денежного оборота, поскольку находился в двух шагах от Туристического центра, но и таких селений, как Альдино (по-немецки Альдейн), Салорно (по-немецки Салурн), Чембра и Кавалезе (эти два, располагаясь вблизи Тренто, избежали двойного наименования), Ора (это, напротив, принадлежит к провинции Больцано, следовательно, носит также имя Ауэр), Нова-Поненте (Дейчнофен), Нова-Леванте (Вельшнофен) и прочих крохотных скоплений домишек и церквушек (на местном диалокте Hittlen und Kirchln).

Территория вокруг Зибенхоха, около шести тысяч гектаров лесов, рощиц и скал, входит в природный заповедник Монте-Корно. В центре заповедной зоны, под самой горой Монте-Корно, то есть Корно-Бьянко (Вейссхорн по-немецки), имеется каньон длиной восемь километров и глубиной более четырехсот метров.

Там струится поток, давший каньону имя: Блеттербах.

Камень, из которого сложены местные горы (да и все Доломиты), представляет собой своеобразное сочетание углекислой соли кальция и магния, смесь эта очень хрупкая, и сквозь такую непрочную породу воды потока пробили ущелье, явив на свет целые тонны окаменелостей. Блеттербах — не просто ущелье. Блеттербах — настоящий фильм, документальный фильм под открытым небом, который начинал двести восемьдесят миллионов лет назад, в период, называемый пермским, и продолжается до триасового, охватывая сто миллионов лет. От эпохи великого вымирания до эпохи огромных ящеров.

На Блеттербахе есть все. Раковины, аммониты (вроде Йоди), ископаемая фауна и такие твари, что мурашки бегут по спине и остается только в изумлении разинуть рот. Доисторический зоосад, расположенный в затерянном ущелье, куда мы и направились с Кларой, чьи волосы были заплетены в две прелестные косички, а ножки обуты в светлые башмачки, в первый день октября, когда, как я думал, все стало потихоньку налаживаться.

5

Нас встретила женщина, с которой я много раз пересекался в Зибенхохе, но имени которой, как ни старался, припомнить не смог. Она спросила, оправился ли я после аварии. И ограничилась этим, за что я ей был благодарен.

Имелось две возможности посмотреть Блеттербах. Илзе, имя которой я прочел на бейджике, прикрепленном к воротнику рубашки, показала нам на карте маршрут, обозначенный красной пунктирной линией. Такую прогулку рекомендовали семьям с детьми. Длилась она три — три с половиной часа, не заводила «на слишком большую глубину» (я не преминул отметить непроизвольную игру слов), но позволяла увидеть разные раковины, следы динозавра («восемь букв, папа!») и окаменевшие папоротники, застывшие во времени и в горной породе. Второй маршрут продолжался около пяти часов и завел бы нас глубже, к водопаду, туда, где ущелье сужалось. В обоих случаях, добавила Илзе, строго нахмурив брови, нужно неукоснительно придерживаться размеченного пути, надеть каски и помнить, что дирекция заповедника не несет ответственности в случае каких-либо инцидентов.

«Вы совершаете прогулку на собственный страх и риск», — гласила надпись на трех языках.

Илзе объяснила:

— Здесь опасная зона, иногда бывают камнепады. Можно получить травму. Поэтому необходимо надеть защитные каски. Если у вас таких нет, можете взять напрокат. — Она улыбнулась Кларе. — Есть одна розовая, как раз твоего размера, маленькая барышня.

— Меня зовут Клара, — заявила дочь, — и я хочу посмотреть гигантского аммонита.

Женщина, изумленная, повернулась ко мне:

— У вас очень развитая дочка.

— Мне пять лет, — отчеканила Клара. — Я умею читать и считать до тысячи. Мне нравятся динозавры с длинным хвостом, бронтодинозавры, клубничное мороженое и шпик дедушки Вернера. И я не хочу розовую каску, а хочу красную. Это мой любимый цвет, а еще голубой, синий и зеленый, — заключила она под недоверчивый смех Илзе. — Папа, — тут же обратилась она ко мне, — спроси у нее, где мы можем найти Йоди.

— Кто такой Йоди? — осведомилась Илзе, сбитая с толку потоком слов.

— Йоди, — отвечал я, — имя гигантского аммонита. Где мы можем его увидеть?

Илзе вернулась к профессиональному тону.

— Вы найдете его в геологическом музее. Какой маршрут вы предпочитаете? Короткий или длинный?

— Пожалуй, короткий. Я не люблю… тесноты.

Илзе оторвала два билета.

— Страдаете клаустрофобией?

— С недавних пор.

Илзе дала нам примерить каски. Клара трижды потребовала, чтобы я ее сфотографировал: один раз — в розовой каске, другой — в желтой и третий — в красной, которую она и выбрала. Затем, взвалив рюкзаки на плечи, мы отправились в путь.

Прогулка удалась на славу, хотя были моменты, когда из-за ветерка, шелестевшего в кронах, мне казалось, будто я слышу проклятый шорох, и я едва сдерживал крик. Но сдерживал. Ведь не кто иной, как моя дочь, показывала мне раковины в слоях нижнего триаса, водоросли в отложениях контрина или следы парейазавра, прогулявшегося по песчанику, а в глазах Клары я должен был выглядеть почти что героем.

Стало быть, я проявил силу воли, я излечился. Просто Супермен. Не слышу аплодисментов.

Вот и конец маршрута: я весь в поту, нервы на пределе, зато Клара на седьмом небе от счастья. Видеть ее такой веселой означало еще один шаг к избавлению от пытки. Подкрепившись бутербродами, которые мы вполне заслужили, со шпеком и маринованными огурчиками, мы направились к куполу музея, венчавшему построенное из стекла, алюминия и дерева здание Туристического центра, чтобы наконец встретиться с Йоди, гигантским аммонитом.

Кларе безмерно нравились окаменелости. Чем причудливее они выглядели, тем больше она забавлялась. Она даже пыталась читать по слогам латинские названия, и горе мне, если я осмеливался прийти на помощь. «Папа. Я уже большая». Незачем говорить, что слово «большая» состояло из семи высеченных в камне букв аршинного размера.

Во мне окаменелости не вызывали восторга: что-то в кусках камня, сохранивших формы живых организмов, вымерших миллионы лет назад, внушало тревогу.

Тревогу внушала сама мысль о миллионах лет.

Последняя часть музея мне понравилась больше. Она была посвящена медному руднику на Блеттербахе, который закрыли после обвала в 1923 году. Я с удовольствием смотрел на фотографии мужчин, перемазанных в земле, с допотопными орудиями в руках. Эти усы скобками, бороды людоедов, одежда прямиком из города диснеевских мышей мне казались неотразимыми.

Нет, конечно, это вам не мультфильм: списки шахтеров, погибших в забоях, ужасали, но я пришел в музей с Кларой и не намеревался думать о смерти и разрушениях, этого уже досталось на мою долю, благодарю покорно — лучше разглядывать широкие штаны и горделивые взгляды людей, чья кровь текла в венах моей дочери. «Вот почему, — подумал я, самому себе подмигивая, — ей так нравятся окаменелости. Это зов земных недр».

Прямо по Джеку Лондону.

Наконец, Йоди. Аммонит, которому двести восемьдесят миллионов лет. Когда мы подошли к самому знаменитому экспонату музея, Клара начала мне рассказывать его историю. Видите ли, для Клары мир был огромной буквой А, с которой начинались бесконечные истории: они двигались от «а» к «б», потом к «в», но почти никогда не доходили до «я» — Клара редко доводила свои рассказы до конца, это было бы все равно что обрезать им крылья. Я часами без устали слушал ее, ведь такова природа любви: без устали слушать истории. А я любил Клару больше собственной жизни.

Когда настало время возвращаться в Зибенхох, я вытащил фотоаппарат и поймал в кадр девочку и аммонит. Клара одарила меня улыбкой, от которой сжалось сердце, попрощалась с Йоди то ли прыжком, то ли поклоном и вернулась ко мне, беспрерывно болтая, болтая, болтая. Наконец, наклонившись, чтобы положить фотоаппарат обратно в рюкзак, я уловил обрывок разговора между Илзе и двумя стариками, по виду отдыхающими, с голыми ногами, в сандалиях «Биркеншток» поверх белоснежных носков и с варикозными венами напоказ. Несколько фраз, но иногда хватает самой малости.

И вот уже судьба набрасывает веревку на шею.

— Это было в восемьдесят пятом, сударыня.

— Вы уверены?

— Я родилась в тот год. В год бойни на Блеттербахе. Мать мне твердила без конца: «Ты родилась в год, когда случилась та ужасная история, вот почему ты так себя ведешь». То событие ее совсем подкосило, она так и не оправилась. Шальтцманы ей дальняя родня, знаете?

— Нашли того, кто их всех убил?

Молчание.

Вздох.

— Нет, не нашли.

Обещания и предвещания

1

Одну вещь вам будет важно узнать. 15 сентября мы с Аннелизе заключили договор.

2

Когда врачи и медсестры удалились, а Вернер бережно взял Клару за ручку и повел ее в больничный буфет, мы с Аннелизе наконец остались одни. После молчания, которое от обезболивающих мне показалось нескончаемым, Аннелизе дала мне такую затрещину, что едва не разошлись швы, наложенные на бровь.

Потом расплакалась.

— Обещай, — проговорила она, — обещай: никогда больше. Никогда. Никогда больше ты так со мной не поступишь.

Голос ее пресекся. Я попытался дотронуться до ее руки. Аннелизе отпрянула.

Это напугало меня. Очень сильно напугало.

— Ты мог погибнуть, Сэлинджер, — набросилась на меня жена. — Наша дочь осталась бы сиротой. Ты отдаешь себе в этом отчет?

Я кивнул.

Но на самом деле все было не так. Я не мог думать ни о чем, кроме шороха. Проклятого шороха.

Шороха Бестии.

— Ты должен бросить эту работу. Должен мне это пообещать.

— Но это моя…

— Твоя жизнь — это мы.

У меня в голове поднялась настоящая буря. Действие транквилизаторов и обезболивающих начинало ослабевать, и Бестия уже ухмылялась и подмигивала мне из-за спины Аннелизе.

— Майк, — промямлил я. — Мы…

— Майк? — в ярости чуть ли не закричала Аннелизе. — Майк?!

— Аннелизе…

— Ты был мертв, Сэлинджер. Мертв.

— Анне…

— Когда я открыла дверь и увидела, с каким выражением смотрит на меня отец, я поняла… поняла, что ты мертв. И я подумала о Кларе, подумала, да простит меня Бог, я подумала: так тебе и надо, сам напросился, сам искал такого конца, и я… я себя за это возненавидела.

— Прошу тебя…

Аннелизе меня обняла.

Я чувствовал, как тело ее сотрясается от рыданий.

— Знаю, — прошептала она, — знаю, как важно для тебя жить такой жизнью. Но и Клара имеет право на то, чтобы у нее был отец. Да и я не хочу остаться одна, я этого не заслужила, Сэлинджер. Я не могу без тебя, идиот проклятый.

Она отстранилась, высморкала нос и даже попыталась пошутить:

— Черное мне не идет.

Улыбка вызвала у меня острую боль. Я попытался сесть. Головокружение отбросило меня назад, ласково, как дальнобойная фура.

— Ты станешь самой аппетитной вдовушкой в Зибенхохе, — отшутился я.

Аннелизе взъерошила мне волосы.

— А ты — самым красивым трупом на кладбище. Мне хватит года, Сэлинджер.

— Года?

Несмотря на голос Бестии, я чувствовал, что наступает самый важный момент. Все, что я сейчас скажу или не скажу, может подкосить мой брак.

Мое будущее.

— Я не могу требовать, чтобы ты бросил работу насовсем. Это было бы несправедливо. Но ты должен пообещать, что возьмешь… возьмешь творческий отпуск на год. И решишь, что будешь дальше делать со своей жизнью. Потом, если захочешь вернуться в кино, я буду рядом. Как всегда.

— Как всегда.

— Обещаешь?

Я собирался ответить, но тут дверь распахнулась, и ворвалась Клара со всем напором своих пяти лет, а за ней вошел Вернер, взглядом прося прощения. Я мотнул головой — мол, ничего, все в порядке. Все хорошо.

И взял Клару за руку.

— Сколько букв в слове «обещание»?

Клара сосчитала и выпалила, просияв:

— Восемь!

Я заглянул Аннелизе в глаза.

— Восемь букв.

3

25 октября, направляясь к Вельшбодену, я без конца твердил себе, что, по сути, не делаю ничего дурного. Не нарушаю договора, заключенного с любимой женщиной и скрепленного словами нашей дочки. Говорил себе, что мной владеет простое любопытство. Больше ничего. Я обещал Аннелизе взять творческий отпуск на год и исполню обещанное. А теперь еду поболтать с тестем: хотелось немного развеяться, выйти из дома. Вот и все.

Никакую идею я не разрабатываю.

Идеи? У кого?

У меня?

С ума вы, что ли, сошли.

Просто перекинуться парой слов у очага. Выкурить сигаретку. Выпить чашечку крепкого кофе. Может быть, задать два-три невинных вопроса по поводу того события, которое Илзе назвала «бойня на Блеттербахе». Разве это работа? И все-таки просматривать документальный фильм, который монтировал Майк, в каком-то смысле тоже работа. И ведь Аннелизе согласилась, чтобы я это делал. Так говорил я себе, пока сбрасывал скорость, подъезжая к имению Вернера.

Я здорово умел врать, известно ли вам это?

Я сделал вид, будто забыл, что Аннелизе дала согласие на то, чтобы я участвовал в проекте, поставив условия: я не должен впасть в прежнее психическое состояние (она не произнесла слово «психическое», она сказала «нервное», но мы оба знали, что имеется в виду) и Майк будет работать вдали отсюда, в Нью-Йорке. Словно бы отснятый материал был радиоактивным. Я сделал вид, будто забыл, что Аннелизе согласилась, вняв доводам Майка: отснятый материал — часть «Горных ангелов». Рутинная, чисто техническая работа, ничего нового. Мысль напрашивалась: необходимо кое-что переделать «в свете случившегося». Вдобавок «пара часов уйдет на то, чтобы обсудить линию повествования, а потом Сэлинджеру придется всего лишь отвечать время от времени на электронные письма. Он этого даже и не заметит».

Майк, дорогой мой Мефистофель.

— Эй, есть кто дома? — крикнул я, едва захлопнув дверцу автомобиля.

Между оконными занавесками мелькнуло лицо Вернера. Он впустил меня, усадил. Мы поболтали о том о сем, выпили кофе, покурили. Я рассказал о Йоди и о прогулке на Блеттербах, стараясь, чтобы тема всплыла как можно более естественным образом, в то время как все во мне так и кипело от любопытства.

И вот я забросил удочку.

— Я услышал там невероятную историю.

— Что за история?

— Ну, скорее, намек. Но история мне показалась странной.

— В горах происходит много странного. И вот свидетельство. — Вернер указал на шрам, видневшийся у меня над правым глазом. — Или я ошибаюсь?

Я погладил шрам кончиком пальца. Клара говорила, что меня «поцеловала злая колдунья». Мне он приводил на ум фотографии Блеттербаха, которые я нашел в «Гугле», а потом удалил все следы поиска, из страха, что Аннелизе станет задавать вопросы, а у меня не найдется на них ответа.

Я не хотел врать.

Напрямую, во всяком случае.

— Не ошибаешься.

Что-то в моем голосе заставило Вернера сменить тему. Мы никогда не говорили о том, что случилось 15 сентября. Случилось, и ладно. Если нужно было сослаться на катастрофу, Вернер говорил: «Тот скверный день».

Природная сдержанность горца обернулась мне на пользу: почувствовав неловкость, Вернер встал, открыл холодильник и вынул оттуда бутылку граппы, настоянной на горечавке. Налил в две стопки. Мы молча выпили.

— Ты говорил…

— Я услышал историю. Или вот. Двое туристов, довольно пожилых, обсуждали это с женщиной, которая выдала нам напрокат каски в Туристическом центре. Илзе. Ты ее знаешь?

— Должно быть, это Илзе Унтеркирхер. Здесь, в Зибенхохе, мы все друг друга знаем, хотя стариков вроде меня становится все меньше, а молодое поколение… — Тут Вернер глотнул граппы. — Когда доживешь до моих лет, обнаружишь забавную штуку. Все лица похожи одно на другое. Особенно молодые. Бьюсь об заклад, однако, что ты не об этом хотел поговорить.

— То, что там случилось, Илзе назвала бойней на Блеттербахе. И кажется, произнесла одно имя: Шальтцманн.

«Кажется», черта с два.

В «Гугле», все следы поисков в котором я тщательно стер, открылось по меньшей мере двенадцать типов ссылок на это имя. Помнить-то я его помнил. Вот только даже Великий Оракул двадцать первого века не смог дать мне ответ. Я откопал Шальтцманна, доцента Йельского университета, хоккейную команду, фотографа из Гамбурга, двоих разных торговцев подержанными автомобилями из Баварии и бесконечное количество Шальтцманнов — Зальтцманнов и иже с ними. А что бойня на Блеттербахе? Абсолютный вакуум. Это не лишило меня присутствия духа, наоборот, еще больше возбудило во мне интерес. Любопытство зарождается при виде белых пятен на карте.

Вернер снова налил себе граппы.

— Что ты еще услышал? — сухо осведомился он.

— То, что так никого и не арестовали.

— Точно. Никого.

Я закурил, протянул пачку Вернеру. Тот отказался каким-то рассеянным жестом.

— Двадцать восьмого апреля восемьдесят пятого года. Как говорят по телевизору, я там был.

— Ты там был?

Я был не в силах скрыть радостное возбуждение. Я предполагал, что Вернер мог быть надежным источником информации, но и вообразить не мог, чтобы он оказался очевидцем.

Вернер поймал мой взгляд и на несколько секунд буквально пригвоздил меня к месту.

Он поставил стопку на стол. Радость пропала в мгновение ока.

— Джереми, я никогда не вмешивался в дела моей дочери. Герта говорила, что нужно позволить детям вылететь из гнезда, а я всегда с ней соглашался. Так что мне не очень нравится то, что я сейчас тебе скажу, но я это сделаю ради тебя…

Пауза.

— …и ради Клары.

Я поднял руку, прервав его.

— Я не собираюсь снимать документальный фильм, Вернер, — заверил я. — Ведь я дал слово. Не хочу, чтобы мой брак разлетелся на куски из-за моих… скажем так, амбиций.

— Это было бы глупо, Джереми. Пренебречь браком, разрушить крепкую семью, такую, как у тебя, — самый настоящий идиотизм.

— Аминь.

— Дай-ка мне сигарету.

Он прикурил, как обычно, чиркнув спичкой о ноготь большого пальца.

— Значит, просто хочешь услышать старую историю?

— Вернер…

Слова срывались с губ, исходя из сердечных глубин, как на духу. Может быть, именно мой искренний порыв и погубил наши души.

— Мне бы очень хотелось выслушать эту историю. Но я вовсе не собираюсь снимать по ней документальный фильм. Я слишком… устал. И все-таки мне нужно с чем-нибудь играть. Это как для тебя горы. Сколько времени ты уже не совершал настоящего восхождения?

— Лет двадцать, а то и больше.

— Но продолжаешь совершать вылазки, правда?

— Если это ты называешь вылазками, — с горечью подтвердил Вернер, — то да, совершаю. Но на самом деле это прогулки для туристов, страдающих от артрита.

— Так вот, эта история в умственном плане — то же самое, что твои прогулки. Мне нужна какая-то мысль, чтобы развлечься, развеяться. Нужна, чтобы выйти из… из этого состояния.

На лице Вернера — беспокойство, тревога.

— Ты хочешь сказать, что тебе опять плохо?

— Нет, — успокоил его я, — ничего подобного. Аннелизе и Клара действуют фантастически, лучше любых лекарств. Мне больше не снятся кошмары, — тут я поправился, уловив смущение на лице Вернера, — ну, почти не снятся, а если и снятся, я… могу с этим справиться. Физически я никогда не чувствовал себя лучше. Клара ходит со мной на прогулки, и я жду не дождусь снега, чтобы научить ее кататься на санках. Но в умственном плане…

— У тебя не получается сидеть сложа руки.

— Точно.

Вернер стряхнул на пол немного пепла.

— Аннелизе сказала, что ты работаешь с этим твоим приятелем, Майком…

— На самом деле время от времени даю указания. Больше ничего. И не стану скрывать: это меня устраивает.

— Вспоминать тяжко?

— До смерти тяжко, — признался я, снова ощущая комок в горле. — Будто бы хищный зверь затаился внутри, вот оно как, Вернер. И грызет. Все время. Может, когда-нибудь получится взять его на поводок, надеть намордник. Приручить. Чтобы все дни снова стали добрыми. Но сейчас мне нужна… игра, забава, чтобы держать зверя на расстоянии.

Я умолк, приложив к виску указательный палец.

Больше мне было нечего сказать. Я находился во власти Вернера. Что бы он ни ответил мне, я бы это принял. Даже если бы он пинками выгнал меня вон. Я себя чувствовал опустошенным. Но ощущение было приятное. Может быть, такое испытывает верующий, исповедавшись в грехах перед духовным наставником.

Вернер отпустил мне грехи.

И начал рассказ.

Бойня на Блеттербахе

1

— История начинается над Тирренским морем.

— Над морем?

Вернер кивнул.

— Знаешь, что такое многоячейковая кластерная гроза, регенерирующая с подветренной стороны?

— Для меня это китайская грамота.

— Определение из метеорологии. «Многоячейковая кластерная гроза, регенерирующая с подветренной стороны», проще говоря, самозарождающаяся гроза. Представь себе влажный, теплый воздушный поток, идущий с моря. В нашем случае с Тирренского. Очень влажный, очень теплый. Достигает берега, но, вместо того чтобы обрушиться грозой на Генуэзский залив, продолжает продвигаться на север.

Я пытался вызвать в памяти карту Италии.

— Пролетает над Паданской низменностью?

— Не встречая преград. Наоборот: собирает еще больше влаги и тепла. Понятно пока?

— Пока понятно.

— Теперь представь, что такой воздушный поток, влажный и горячий, будто в тропиках, натыкается на Альпы.

— Начинается гроза, да такая, что будьте-нате.

— Genau[20]. Но именно когда поток влажного воздуха натыкается на Альпы, с севера прибывает холодный поток, тоже до невозможности насыщенный водой. Когда эти два потока сталкиваются, начинается сущий бардак. Самая настоящая самозарождающаяся гроза. Знаешь, почему самозарождающаяся? Потому, что столкновение двух потоков воздушных масс не снижает интенсивность грозы, напротив, она все больше и больше набирает силу. Неистовство порождает другое неистовство. Речь идет о грозе, выдающей более трех тысяч молний в час.

— Гроза, порождающая грозу, — повторил я как зачарованный. — Такие редко бывают?

— Раза два в год. Иногда три, а иногда и ни разу. Но природа дает, и природа отнимает. Гроза такого типа — апокалипсис в миниатюре, но длится она недолго. Час или два, максимум три, и на ограниченной территории. Это как правило, — добавил он, немного поколебавшись.

— А если правило нарушается? — подстегнул его я.

— Тогда мы приходим к двадцать восьмому апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Прародительница всех на свете самозарождающихся гроз. Зибенхох и прилегающая зона оказались отрезаны от мира почти на неделю. Ни дорог, ни телефона, ни радио. Подразделениям Гражданской обороны пришлось передвигаться на скреперах[21]. И с наибольшей яростью, а ярость эта, говорю тебе, не уступала ярости урагана, гроза разразилась над Блеттербахом. — Вернер провел рукой по подбородку, прочистил горло и продолжил: — Она длилась пять дней. С двадцать восьмого апреля по третье мая. Пять дней в аду.

Я попытался представить себе массу грозовых облаков, нависшую над горизонтами, которыми так приятно было любоваться из окна. Ничего не получилось.

— Но не гроза их убила, — прошептал Вернер, качая головой. — Это было бы более… не сказать чтобы справедливо, но естественно. Всякое бывает, правда? Удар молнии. Камнепад. В горах может случиться… много скверного.

В горле у меня пересохло. Да, в горах случается много скверного. Я это слишком хорошо знал.

Чтобы промочить горло, я поднялся, наполнил стопку. Граппа прошла в гортань раскаленным железом. Я налил себе еще половину стопки и уселся снова.

— Эти бедные ребята были не просто убиты, то, что случилось, можно назвать… — Лицо Вернера исказила гримаса, какой я у него никогда не видел. — Когда-то, много лет назад, я ходил с отцом на охоту. Тогда тут еще не было заповедника, и… помнишь наш разговор относительно голода?

Еще бы мне не помнить.

— Да.

— Я испытываю голод, иду на охоту, убиваю. Стараюсь не причинять боль, делаю все чисто, по уму. Потому. Что. Испытываю. Голод. За это нельзя осуждать, правда? Такие вещи находятся вне пределов обычных понятий добра и зла.

Такие слова, произнесенные человеком, который многие годы спасал людям жизнь, глубоко поразили меня. Я ободряюще кивнул, чтобы он рассказывал дальше, но в этом не было нужды. Вернер продолжил бы и без моего одобрения. Над этим феноменом он размышлял долгие часы и теперь старался как можно лучше выразить свои мысли. Мне ли не распознать навязчивую идею, когда она передо мной предстает.

— На войне люди убивают друг друга. Это правильно? Неправильно? Смешные, глупые вопросы. Кто не шел убивать, того расстреливали. Можем ли мы утверждать, что люди, отказавшиеся взять в руки ружье, были святыми или героями? Разумеется, можем. Во времена мира на них так и смотрят, и это правильно. Но можем ли мы заставить миллионы людей вести себя как святые или герои? Принести себя в жертву ради идеи мира? Нет, не можем.

Я не мог понять, куда он клонит. Но слушал не перебивая. Если работа над фактуалом чему-то меня научила, то именно тому, что чем свободнее, непринужденнее говорит человек, тем более интересные речи исходят из его уст.

— На войне убивают. Приказывать убивать — дурно. Дурно заставлять целые поколения истреблять себя на полях сражений. Это оскорбление Бога. Но если ты не король и не генерал, что еще тебе остается? Стреляй, или тебя расстреляют. В первом случае есть надежда спасти свою шкуру и вернуться к тем, кого любишь.

Он постучал пальцами по столу.

— На войне убивают. Убивают на охоте. Убивать свойственно человеку, хотя мы не любим в этом признаваться, и справедливо, что этому пытаются всеми силами противодействовать. Но то, что сотворили с тремя несчастными ребятами на Блеттербахе в восемьдесят пятом, не было убийством. В той бойне человеческого было мало.

— Кто они были? — спросил я тихим, прерывающимся голосом.

— Эви. Курт. Маркус, — сухо отчеканил Вернер. — Ничего, если мы выйдем на воздух? Здесь становится слишком жарко. Проветримся немного.

Аромат осени, сладковатый запах, так и шибающий в ноздри, достиг своего апогея. Без сомнения, скоро зима все сметет со своего пути. Даже самая прекрасная осень через какое-то время взыскует права на вечный покой.

Меня охватила дрожь. Направление, какое приняли мои мысли, мне не нравилось.

— Знаешь, славные были ребята, — сказал Вернер, когда мы дошли до сосны, расщепленной ударом молнии. — Все трое здесь родились. Эви и Маркус — сестра и брат. Сестра старшая. Красавица. Но не повезло ей.

— Как так?

— Знаешь, Джереми, что такое болезнь Южного Тироля?

— Нет… — смешался я. — Понятия не имею.

— Алкоголь.

— Эви была алкоголичкой?

— Не Эви. Ее мать. Женщину бросил муж, коммивояжер из Вероны, где-то в семидесятых, сразу после рождения Маркуса. Но и до того жизнь ее была не сахар, уверяю тебя.

— Почему?

— Другие времена, Джереми. Видишь мое имение?

— Вельшбоден?

— Знаешь, почему я приобрел его чуть ли не за горстку орехов?

— Потому, что у тебя деловая хватка?

— И это тоже. Можешь ты перевести название?

— Вельшбоден?

— Genau.

Местный диалект сильно искажал Hochdeutsch[22], с которым я вырос благодаря моей матери, и частенько случалось так, что я вообще ничего не понимал. Я уныло помотал головой.

— Слово Walscher, или Welsher, или сколько других его искажений не существует в округе, — ключевое слово для того, Джереми, кто хочет понять, какой мусор заметают тут под ковер.

Он намекал на этническую вражду, которая началась после Второй мировой войны и о которой я немало слышал.

— Итальянцы против немцев, немцы против итальянцев? Белфаст со штруделем?[23]

— Walscher означает иностранец, чужак. Пришлый. Но в дурном, уничижительном смысле. Вот почему я купил землю за смешную сумму. Потому, что на ней жили Walscher.

— Но конфликт…

— Конфликта больше нет благодаря туристам и Господу Богу. Но где-то под спудом всегда тлеет искра…

— Неприязни.

— Мне нравится, хорошее слово. Корректное. Именно так. Этнический конфликт между хорошо воспитанными людьми. Но в шестидесятые годы, когда мать Эви и Маркуса вышла замуж за коммивояжера из Вероны, этнический конфликт проходил под взрывы бомб. В свидетельстве о рождении фамилия Эви значится как Тоньон, но если ты спросишь у местных, тебе ответят, что Эви и Маркус звались Баумгартнер, по материнской фамилии. Понимаешь? Наполовину итальянское происхождение оказалось перечеркнуто. Мать Эви вышла замуж за итальянца: можешь представить себе, что означал в те времена смешанный брак?

— Уж никак не красивую жизнь.

— Никоим образом. Потом муж ее бросил, а алкоголь уничтожил ту последнюю малость здравого смысла, какая еще оставалась у нее в голове. Маркуса вырастила Эви.

— Мать еще жива?

— Мать Эви умерла через пару лет после того, как мы похоронили ее детей. На кладбище она не явилась. Мы зашли к ней домой: она валялась на полу, на кухне. Была пьяная в стельку и все спрашивала, не хотим ли мы… ну, не хотим ли…

Вернер засмущался, и я выручил его, задав вопрос:

— Она промышляла проституцией?

— Только когда кончались деньги, которые ей удавалось скопить, подрабатывая то тут, то там.

Мы еще немного прошлись в молчании. Я слушал, как кричат гагары и чирикают воробьи.

Проплывавшее облако затмило солнце, потом продолжило свой путь на восток — мирное, безразличное к трагедии, о которой Вернер рассказывал мне.

— А Курт? — спросил я, чтобы нарушить молчание, которое начинало меня тяготить.

— Курт Шальтцманн. Старший из троих. Он тоже был славный малый. — Вернер остановился, отломил ветку от сосны с темным узловатым стволом. — Знаю: в подобных случаях всегда так говорят. Но поверь мне: они вправду были славные ребята.

Вернер умолк, а я, чтобы заполнить паузу, проговорил вполголоса:

— В восемьдесят пятом я хотел стать питчером[24] в команде «Янкиз» и был влюблен в мою тетю Бетти. Она пекла невероятно вкусные маффины. О тех годах у меня прекрасные воспоминания.

— В наших краях в те годы было еще хуже, чем в войну, поверь мне. Молодежь уезжала, а кто оставался, травил себя алкоголем. Как и большинство тех, кто постарше. Не было ни туризма, ни субсидий на сельское хозяйство. Не было работы. Не было будущего.

— Почему же тогда Эви и прочие остались?

— А кто тебе сказал, что они остались?

— Значит, они уехали?

— Эви — первая. Она была не только умница, она была красавица. А знаешь ли ты, что случалось в те годы с красивыми и умными девушками в наших краях?

— Они выходили замуж и начинали пить?

Вернер кивнул.

— Первый попавшийся говнюк, а их тут полно, вскружит девчонке голову, обрюхатит ее, а потом принимается лупить ремнем, если в холодильнике недостаточно пива. А со временем, будь уверен, получается так, что пива всегда не хватает. Эви видела, что случается с женщинами, которые теряют голову из-за говнюков.

Я впервые слышал, чтобы Вернер употреблял такие слова.

— У Эви был план. Она закончила школу с самыми высокими баллами и получила стипендию для учебы в университете. И она, и Маркус владели двумя языками, но мать отказывалась говорить по-итальянски, к тому же их приучили к фамилии Баумгартнер, так что, когда наступил момент выбирать, в какой университет поехать, Эви решила в пользу Австрии.

— И на какой факультет она поступила?

— На геологический. Она любила горы. Особенно Блеттербах. На Блеттербах она водила младшего брата, когда дома становилось невтерпеж, и на Блеттербахе, как говорят, она поняла, что влюбилась.

— В Курта? — спросил я, уже угадывая ответ.

— Они были знакомы; в маленькой деревне, где рождается немного детей, эти немногие знают друг друга с пеленок, но Курт вел совсем другую жизнь. Он был на пять лет старше Эви, работал в горах проводником и спасателем. Он происходил из хорошей семьи. Его отец, Ханнес Шальтцманн, был мне другом. — Вернер осекся, и глаза его на миг затуманила грусть. — Хорошим другом. Это Ханнес привил сыну страстную любовь к горам.

— Ханнес тоже работал в Спасательной службе?

— Входил в правление. Это он накопил денег, чтобы приобрести «Алуэтт». Помню, Курт все время просил позволения использовать вертолетик, чтобы катать туристов над Доломитами за определенную плату, но, хотя сама по себе идея была гениальная, мы об этом даже слышать не хотели. «Алуэтт» служил для того, чтобы спасать людей, а не развлекать отдыхающих. И не думай, что парень был жадным, вовсе нет. Как проводник Курт зарабатывал негусто, а как спасатель — еще меньше, если учесть, что все мы были добровольцами. Но для Курта деньги ничего не значили. Наградой ему служили горы.

— У Эви и Курта была счастливая любовь?

Вернер улыбнулся:

— Такая только в сказках бывает. Эви ясно представляла себе свое будущее. Университет, диплом с наивысшими баллами, докторантура, потом музей естественной истории в Больцано, о котором тогда много говорили. У нее были амбиции. Она мечтала стать куратором отдела геологии. И по-моему, у нее бы получилось, такая она была молодчина. Как только приехала в Инсбрук, сразу отличилась, и профессора ее заметили. Сам посуди, как ей было нелегко. Представь себе девушку, молоденькую девушку с гор, которая говорит на нашем диалокте, как она затевает дискуссии с университетскими мудрецами, а ведь иные из них начинали карьеру в тридцатые-сороковые годы. Не знаю, понятно ли я говорю. Так или иначе, оценки у нее были отличные. Она начала публиковаться. Стала восходящей звездой.

Я вздрогнул. Меня тоже называли наполовину восходящей звездой. Такое определение приносит несчастье. Настоящее проклятие.

— Когда она уехала в Инсбрук?

— Эви уехала в восемьдесят первом, оставила Маркуса одного. Он был несовершеннолетний, а их мать, как в таких случаях говорится, была недееспособной, но Маркус мог сам позаботиться о себе. Эви уехала, а Курт отправился следом за ней на следующий год, в восемьдесят втором, когда Италия выиграла мировой чемпионат по футболу. — Вернер расхохотался. — У нас тут все ходили с вытянутыми мордами…

— Все тот же этнический вопрос?

— Мы болели за Германию.

— Не за Австрию? — наивно осведомился я.

Ответ Вернера, незамедлительно последовавший, заставил и меня расхохотаться.

— Ты когда-нибудь видел, как австрийская сборная играет в футбол? Лучше сразу вывесить белый флаг.

— Господи боже, какую я глупость сморозил…

— Да ладно тебе, Джереми: и то хорошо, что болельщикам некогда мастерить бомбы. — Вернер помолчал немного. — Курт, влюбленный, уехал из деревни. Когда Ханнес мне сообщил, что его единственный сын уехал в Инсбрук, чтобы жить там с Эви, даже я испытал некоторый шок, хотя меня и считали человеком… широких взглядов.

— В каком смысле?

Вернер кашлянул, явно смущенный:

— Мы тут в наших краях немного консервативны, понимаешь?

— Они не были женаты.

— И не собирались жениться. Заявляли, будто брак устарел. Я пытался убедить Ханнеса, что ничего страшного в этом нет. Видишь ли, из-за внебрачного сожительства Курт с отцом перестали разговаривать, а меня это огорчало. И Эви мне нравилась: такая славная девушка. Но Ханнес ее терпеть не мог. Как и масса народу, — с горечью добавил Вернер, — тут, в Зибенхохе.

— Из-за ее фамилии?

— Эви уже была виновата в том, что она наполовину итальянка. Да еще сожительствовала с женихом в мирке, где и слова-то этого еще не придумали. «Сожительствовать». Сожительствовать — это для кинозвезд, но не для богобоязненных жителей Зибенхоха. Но хочешь, скажу тебе всю правду?

— Я пришел сюда, чтобы тебя выслушать.

Вернер остановился.

Мы дошли до места, где тропинка поворачивала, приведя нас на вершину холма высотой метров сорок. Задувал легкий западный ветер, который, однако, начинал крепчать. Но холода еще не наступили.

— Даже если это заставит тебя по-другому взглянуть на Зибенхох?

— Конечно.

— Эви оторвала от Зибенхоха одного из лучших его сыновей. Парень был славный и хорошая партия, но, как всегда в таких случаях, никому и в голову не пришло, что уехать в Инсбрук он решил сам, а не поддался… шантажу, на который Эви пошла, чтобы заполучить одного из самых завидных в деревне женихов.

— Вот говнюки.

— Можешь не стесняться в выражениях, хотя из любви к родине я и должен был бы тебе заехать в нос. В самом деле, куски говна. Но время шло, и, как это всегда бывает в маленьких местечках, таких, как наше, Эви и Курт стерлись из памяти. Если бы не Маркус, думаю, о них перестали бы говорить.

— Потому что Маркус оставался тут.

— Он ходил в школу, шатался по горам. Когда только мог, подрабатывал подмастерьем в столярной мастерской в Альдино, чтобы накопить немного денег. Эви и Курт наезжали в Зибенхох главным образом ради него. Курт с отцом, несмотря на все мои усилия того вразумить, были по-прежнему на ножах.

Добрую половину своей жизни проведя в яростных спорах с отцом, а другую — осознавая, насколько мы похожи, эту коллизию я уловил на лету.

— Приезжали они редко. Ни Евросоюза тогда не было, ни льготных цен, а главное — у Эви и Курта кредитных карт не было и в помине. Поездка стоила кучу денег. Эви получала стипендию, и, зная ее, я уверен, что она где-то да устроилась на неполный рабочий день. А Курт нашел себе классическое занятие для иммигранта из Италии.

— Готовил пиццу?

— Служил официантом. Они были счастливы, вся жизнь была впереди. Не скрою, — заключил он, прежде чем попросить у меня сигарету, — именно это для меня нестерпимо, когда я думаю о той бойне: Курта и Эви ждало будущее. Прекрасное будущее.

Мы молча курили, слушали, как свистит ветер, пригибающий вершины елей.

Блеттербах, несущий свои воды менее чем в десяти километрах от нас, прислушивался к нашей беседе.

— Кое-кто в деревне говорил, что Бог их покарал за грехи.

Эти слова ожгли меня, словно удар хлыста. Мне стало тошно.

— Что же произошло двадцать восьмого апреля, Вернер?

Вернер повернулся ко мне очень медленно: я даже решил, что он не расслышал.

— Никто в точности не знает, что в тот день произошло. Я могу рассказать тебе только о том, что сам видел и делал. Или нет. О том, что я видел и делал с двадцать восьмого по тридцатое апреля того проклятого восемьдесят пятого года. Но мы должны договориться, Джереми.

Он был серьезен, до смерти серьезен.

— Договориться о чем?

— Я расскажу тебе все, что знаю, не упуская ничего, а ты пообещаешь, что не позволишь этой истории сожрать себя.

Он употребил немецкий глагол Fressen, которым обозначают процесс еды по отношению к животным. По отношению к человеку используют глагол Essen, есть.

Животные, бестии — жрут.

— Это случается со всеми, кто принимает близко к сердцу бойню на Блеттербахе.

Волосы у меня на голове встали дыбом.

Усилившийся ветер свистел в ушах.

— Рассказывай.

В этот момент мой сотовый издал трель, и мы оба вздрогнули.

— Извини, — скривился я, раздраженный тем, что нас прервали.

Связь была плохая, и до меня не сразу дошло.

Звонила Аннелизе. Она плакала.

Салтнер[25]

1

Я распахнул дверцу, не дожидаясь, пока заглохнет мотор, и вихрем ворвался в дом. Аннелизе сидела посредине салона, в моем любимом кресле.

Я поцеловал ее, не говоря ни слова. От нее пахло кофе и железом.

Клара заглянула в комнату и бросилась Вернеру на шею.

— Мама та-ак кричала, — сообщила она.

— Уж наверное, не без причины, — отозвался Вернер.

— Она та-а-ак сердилась, — зашептала Клара, — говорила такие плохие слова. Особенно одно, как его…

— Клара! — Аннелизе нечасто обращалась к девочке таким резким тоном. — Иди к себе в комнату.

— Но я… — возмутилась та, и личико ее сморщилось.

— Почему бы нам не испечь штрудель? — вмешался Вернер, погладив Клару по щеке. — Разве ты не хочешь научиться печь штрудель так же, как твоя бедная бабушка?

— Бабушка Герта? — Клара просияла. — Та, которая теперь на небе? Конечно хочу.

Вернер взял ее за руку и увел на кухню.

Только тогда Аннелизе заговорила:

— Ненавижу.

— Кого?

— Всех.

— Успокойся.

— Успокойся?!

Я поскреб шрам над бровью.

— Просто хотелось бы знать, что стряслось.

Она расплакалась. То были не тоненькие всхлипы, надрывавшие мне душу в тот день, когда я поклялся взять творческий отпуск на год. То были яростные рыдания.

— Я пошла к Алоизу, хотела купить немного консервов, банку-другую солений. В прогнозе по радио обещали снег, и… — она шмыгнула носом, — на меня накатило что-то вроде синдрома белки. Мама всегда делала запасы перед тем, как выпадал первый снег, ведь никогда не знаешь, как оно повернется. А потом…

Раз она заговорила о матери, подняв запретную тему, видимо, случилось что-то в самом деле серьезное.

— Я стояла за полками. Ты ведь знаешь магазинчик Алоиза, представляешь, сколько там всего нагорожено?

— Я покупаю там сигареты.

— В какой-то момент слышу, как Алоиз и Луиза Вальднер…

— Бабища, которая принесла нам песочный пирог с черникой, когда меня выписали из больницы?

— Она самая.

— О чем они говорили?

— Чесали языком.

Я закрыл глаза.

— Что они сказали?

Она ответила еле слышным шепотом:

— Что это ты во всем виноват.

— А потом? — сухо осведомился я.

— Потом? Потом я вышла из-за полок. И давай их костерить. А эта хавронья сказала: ты, мол, языком-то трепать сильна, но всем ясно, что твой муж — убийца.

Убийца.

Вот именно. Убийца.

— И?..

Аннелизе широко раскрыла глаза:

— По-твоему, что я должна была сделать? Я забрала Клару и ушла. Господи боже мой, будь моя воля, я бы им выцарапала глаза. И знаешь, что я тебе скажу? Жаль, что я их не прибила. Сначала ее, потом этого… — Она зарыдала. — Мне жаль, мне так жаль…

— Не переживай. Ничего страшного. Люди… сама знаешь, каковы они.

— Госпожа Вальднер… Она прочла молитву на похоронах моей матери.

Мне пришел на память рассказ Вернера. То, что госпожа Вальднер сказала обо мне, — цветочки по сравнению со слухами, какими делились любезные обитатели Зибенхоха над могилами Эви, Курта и Маркуса. Я крепко обнял жену.

— Как это восприняла Клара?

— Ты ее можешь понять, нашу девочку?

Я улыбнулся:

— Я понимаю только то, что люблю ее. Этого довольно.

2

Остаток дня я вел себя терпеливо, раскованно и абсолютно неискренне.

Помогал Кларе месить тесто для штруделя, весело болтал с Вернером, который чистил яблоки.

Я целый день был тем, что называется cool[26].

Когда восхитительный аромат сладкого пирога заполнил кухню, а Вернер собрался уходить, я, воспользовавшись случаем, предложил подвезти его до Вельшбодена.

— Хочешь услышать конец истории? — спросил он, когда мы сели в машину.

— Лучше побыстрее вернуться к Аннелизе. Загляну к тебе вечерком, если не возражаешь.

Когда мы приехали, Вернер сказал:

— Только не делай глупостей, Джереми.

Я попрощался, дал задний ход, выехал из имения и на полной скорости направился к крошечной лавочке Алоиза. Я не собирался делать глупости. Я просто хотел дать ему в морду.

Меня остановило сверкание проблескового маячка в зеркале заднего вида.

3

Лицо, показавшееся в окошке, было мне знакомо, как лица почти всех деревенских жителей, но, как и во всех остальных случаях, имя припомнить не удавалось.

Мужчина за пятьдесят, лысоватый, с редкой бородой. Когда он попросил меня предъявить документы, мелькнули мелкие, ровные зубы.

За его спиной, у обочины, затормозил черный «мерседес». Я различил за окном только неясный силуэт. Тонированные стекла.

Идиотское любопытство незнакомца еще пуще меня раззадорило.

Я протянул человеку в форме водительские права, удостоверение личности и паспорт, которые всегда носил с собой. Тот проглядел документы с рассеянным видом. Не за этим он меня остановил, ясное дело.

— Я превысил скорость?

— На таких-то поворотах? Ну, если бы вы были местным…

— Но я не местный.

Он добродушно покачал головой:

— Будь вы местным, я бы взял у вас пробу на алкоголь. И если бы уровень оказался выше допустимого хотя бы вот настолько, — он показал микроскопическое расстояние между большим и указательным пальцем, — я бы конфисковал у вас транспортное средство, уж поверьте мне.

— В первый раз, — заявил я, показывая значок, красовавшийся у него на груди, — меня останавливает на дороге за превышение скорости егерь Лесного корпуса.

— Здесь у нас это обычное дело. Зибенхох…

— …маленькая деревня, я это, кажется, уже понял. Мне все об этом беспрерывно твердят.

Мужчина пожал плечами. Он был похож на доброго дядюшку. Дядюшку, который на Рождество переодевается Санта-Клаусом. Если бы я не лелеял планы мести, он бы вызвал у меня симпатию. Но я был взбешен.

Я был в ярости.

Наконец мне удалось разобрать имя на отвороте куртки защитного цвета. Крюн. Аннелизе говорила о нем, называла «командир Крюн».

Я уже видел мельком, как он патрулировал улицы на этом своем гробу с проблесковым маячком или парковался у какого-нибудь бара. Баров в Зибенхохе было много, и в них всегда толпился народ.

— В моих краях, — продолжал я все в том же шутливом тоне, — вас бы называли шерифом, не так ли?

Егерь хохотнул:

— Шерифом? Мне нравится. Да, так оно и есть. Я слежу за движением, навожу порядок и охраняю лес. Иногда оказываю первую помощь и даже исповедую. Знаете, как обстоят дела? Администрация на все закроет глаза, только бы сэкономить деньги налогоплательщиков. Но никто никогда на вашего покорного слугу не жаловался. Люди обычно больше доверяют знакомым лицам. Особенно…

— …в маленьких деревнях.

Крюн вздохнул:

— Genau. В Зибенхохе мы все худо-бедно друг друга знаем. Понятно, к чему я клоню?

— По правде говоря, нет.

— Серьезно?

— Если я превысил скорость, выпишите мне, пожалуйста, штраф, и я поеду своей дорогой.

— Вы торопитесь, господин Сэлинджер?

— У меня кончились сигареты. Скоро Алоиз закроется, а я не хочу провести всю ночь в мечтах о «Мальборо». Вам этого довольно?

— Вы всегда можете спуститься в Альдино. Там есть круглосуточная станция техобслуживания, а при ней бар. Для дальнобойщиков. Кофе там пить не посоветую, но сигареты можно купить. «Мальборо». «Лаки страйк». «Кэмел». Глаза разбегаются. Просто рай для курильщика.

— Спасибо за информацию. Так насчет штрафа…

С его лица исчезло выражение доброго дядюшки, который в сочельник, кряхтя, переступает порог. Теперь передо мной стоял суровый страж порядка.

— Я еще не закончил, господин Сэлинджер.

— Вы мне угрожаете?

Крюн воздел руки:

— Я? Что вы. Только даю указания. Мы ведь тут, в Зибенхохе, народ общительный, не прочь поговорить. Особенно с родичем старика Майра. У вас просто прелестная дочурка, господин Сэлинджер. Как ее звать? Клара?

Я крепко стиснул руль.

— Да.

— Знаете, что лучше всего в маленьких деревушках вроде нашей, господин Сэлинджер?

Несколько секунд я сверлил его взглядом, потом взорвался.

— Мне на это наплевать, — прошипел я, — я просто хочу купить эти проклятые сигареты и вернуться домой.

Крюн оставался невозмутимым.

— Не угодно ли выйти из машины, сударь?

Я повернул к нему голову так резко, что шея хрустнула.

— По какому праву? — прокаркал я.

— Я бы хотел подвергнуть вас тесту на алкоголь. Мне кажется, вы не в состоянии вести машину.

— Не намерен я подвергаться никакому гребаному тесту, командир Крюн.

— Выходите, господин Сэлинджер. И я призываю вас не использовать подобную лексику в присутствии представителя власти. Завтра вы сможете подать жалобу в соответствующие инстанции, я с удовольствием выдам вам необходимые бланки. А сейчас выходите.

Я вышел.

— Руки за голову, — скомандовал Крюн.

— Вы меня арестуете?

— Вы насмотрелись фильмов, господин Сэлинджер. Но с другой стороны, это ваша работа. Руки за голову. Поднимите левую ногу и удерживайте равновесие, пока я не скажу.

— Это смешно, — возмутился я.

— Так принято, — холодно ответил он.

Я подчинился, чувствуя себя полным идиотом.

Театральным жестом Крюн вытащил хронометр и стал следить за представлением.

Оно длилось больше минуты. Проезжавшие мимо автомобили притормаживали, и, несмотря на рокот моторов, я мог расслышать шуточки, которыми обменивались сидевшие в машинах. Наконец Крюн удовлетворенно кивнул.

— Вы не пьяны, господин Сэлинджер.

— Могу я вернуться в машину?

— Вы можете выслушать меня. Потом поедете своей дорогой. Если вам все еще захочется ехать туда, куда вы ехали.

Я промолчал.

Крюн надвинул на лоб каскетку.

— На этой дороге предел скорости шестьдесят километров в час. Меньше чем через километр, за тремя поворотами, начнется так называемая населенная зона. Там допустимый предел скорости — сорок километров в час. Вы слушаете, господин Сэлинджер?

— Спасибо за информацию. Я сохраню ее в сердце своем.

— Соблюдая допустимую скорость, вы доберетесь до минимаркета Алоиза за двенадцать минут. Может быть, за тринадцать. Вопрос: оно того стоит?

Я вздрогнул.

От командира Крюна не укрылось мое изумление.

— В Зибенхохе не бывает тайн, господин Сэлинджер. Не для меня. Не для шерифа. — Он сделал шаг мне навстречу. — Знаете, почему я вас остановил, господин Сэлинджер?

— Давайте выкладывайте.

Крюн потер подбородок.

— Я узнал о размолвке, о дискуссии на повышенных тонах, которая состоялась сегодня между вашей женой и госпожой Вальднер. Размолвке, в которую оказался вовлечен также господин Алоиз, владелец магазинчика в нашей деревне. Ничего такого, поймите меня правильно. Только вот когда я увидел, как вы едете в деревню, не то чтобы на полной скорости, но, как я зафиксирую в протоколе, на скорости предельно допустимой, я подумал: а вдруг вы почувствовали настоятельную потребность поквитаться. А это, господин Сэлинджер, совсем нехорошо.

— Я просто хотел кое-что разъяснить.

— Не морочьте мне голову: я не так прост. Я все о вас знаю. — Тут он осекся, голос его задрожал. — Все, что вы сделали. Там, внизу.

Острая боль в затылке. Ледяная игла.

— И что же я такого сделал?

Крюн прикоснулся к своему значку.

— С точки зрения уголовного кодекса — ничего криминального.

— А что, — спросил я, — существуют другие точки зрения?

В форме он там или нет, я уже был готов наброситься на него. Он, вероятно, это понял и заговорил не в таком омерзительном тоне. Добрый дядюшка явился снова.

— Мы друг друга не поняли, господин Сэлинджер. Ведь так?

— Да, — пробурчал я: адреналин все еще бушевал в моих венах.

— Я не хочу, чтобы вы себя чувствовали здесь чужим. Вы зять старика Майра. Вернера в Зибенхохе очень уважают, и мы счастливы, что Аннелизе решила немного пожить у нас. К тому же у вас прелестная дочка. Фрау Гертруда, библиотекарша, просто обожает ее. Говорит, что никогда не видела такой развитой девочки.

— Благодаря всему этому я могу сойти за местного?

— Скажем, вы чуть-чуть этого уровня не достигаете. Но ценитесь гораздо выше, чем обычный турист. Понимаете, о чем я?

— Нет, — отрезал я.

— Буду с вами откровенен, именно имея в виду ваш статус… почетного гостя. В Зибенхохе то и дело дерутся. То и дело. И моя задача — не просто посадить в холодную какого-нибудь пьяницу или позвать врача, чтобы тот его подлатал. Моя задача — избегать проблем. Предотвращать их. По крайней мере, я так думаю. — Немного помолчав, он продолжил: — Я знаю, что люди говорят о вас. Особенно после того, что случилось на горе Ортлес. Но это одни разговоры.

— Вы в этих разговорах принимаете участие?

Добрый дядюшка покачал головой:

— Это не важно, господин Сэлинджер. Здесь и сейчас — не важно. Будь ваша воля, вы давно бы уже врезали мне по яйцам. Думаете, я слепой? Вы вне себя от бешенства. Сейчас для меня важно, чтобы вы вернулись домой. Выспались бы хорошенько и забыли о болтовне двух стариков, которым больше нечего делать целыми днями, как только сплетничать. Не обращайте внимания. Не надо соглашаться с ними.

— Соглашаться?

— В моей работе нужно быть немного психологом, господин Сэлинджер. Одними мускулами ничего не добьешься. И психолог, который живет во мне, говорит, что если кто-то направляется на предельно допустимой скорости к торговой точке, принадлежащей человеку, высказавшему о нем некое нелестное суждение, то это суждение, вероятно, его так или иначе задело. Если вы, Сэлинджер, поколотите человека, который, хоть это и не видно на первый взгляд, на десять лет старше вашего тестя, это утешит вас на короткое время, но в конечном итоге подтвердит правоту Алоиза, да и многих других людей здесь, в Зибенхохе.

Хотя сама мысль об этом страшно возмущала меня, в глубине души я знал, что так оно и есть.

Да, я себя ощущал убийцей. Поэтому хотел пойти к тому сплетнику и задать ему хорошую трепку. Не из-за слез Аннелизе, не из-за Клары, как я себе твердил весь день, но потому, что я чувствовал: эти сплетни не лишены основания. Я бы выплеснул на него ненависть, которую испытывал исключительно к себе самому. Поведение труса.

Я стал себе самому противен.

Глубоко вздохнул. Уровень адреналина упал.

Вглядевшись в Крюна, я увидел его в истинном свете. Человек в форме, который всячески старается избежать неприятностей.

— Вы молодец: я теперь понимаю, почему вас зовут «командир Крюн». Вы правы, — признал я. — Мне бы хотелось угостить вас пивом как-нибудь на днях. Судя по всему, я ваш должник.

Командир Крюн заметно расслабился. Протянул мне руку:

— Зови меня Макс. Ничего ты не должен мне, это моя работа.

— Спасибо, Макс. Ты по-прежнему зови меня Сэлинджер, так даже жена ко мне обращается, — улыбнулся я.

4

Я уложил Клару, почитал ей сказку, поцеловал Аннелизе, погруженную в какую-то телевизионную мелодраму, и попрощался, сказав, что обещал Вернеру разгромить его в шахматы. Надел пиджак и вышел, чтобы дослушать до конца историю о том, что случилось 28 апреля 1985 года.

Падал снег.

Что случилось 28 апреля 1985 года

1

Вельшбоден встретил меня умиротворяющим запахом пылающих дров и табака. Вернер налил мне стопку граппы, настоянной на травах, а я угостил его сигаретой.

— Буря над Зибенхохом, — напомнил я. — Если ты не передумал рассказывать.

— Последнее, что ты должен узнать, прежде чем я начну рассказ о бойне. Самозарождающиеся грозы невозможно предсказать. Даже сегодня, со всей электронной чертовщиной в нашем распоряжении, мы знаем только, что пойдет дождь и разразится порядочная гроза. Насколько ужасной будет буря, узнать нельзя. Поэтому они отправились в поход.

— Эви, Курт и Маркус.

— Все трое были опытными скалолазами, особенно Курт. Можешь мне поверить, он был не из тех, кто ищет опасности, но и легким дождичком его было не испугать. К тому же, когда они выходили из Зибенхоха, дождь еще не начался. Тут, Джереми, я должен высказаться со всей определенностью: никто не мог знать, какая буря приближается. Самозарождающиеся грозы непредсказуемы.

— В котором часу они вышли?

— В точности мы этого так и не узнали. Скорее всего, затемно. Скажем, около пяти утра. Только туристы дают себе время выспаться, отправляясь на прогулку в горы. — Вернер помолчал. — В восемьдесят пятом еще не построили Туристический центр, Блеттербах был диким местом. Ты заметил, что сейчас там проложено два маршрута?

— И горе тем, кто сойдет с обозначенного пути, — вспомнил я напутствия Илзе.

— Ну так вот, в те времена на Блеттербахе не существовало надежных путей. Только старые охотничьи тропки, еле заметные среди зарослей папоротников, да просеки, проложенные дровосеками, которые, впрочем, не заводили далеко. Нет смысла рубить лес внизу, в глубине ущелья: как прикажешь поднимать бревна наверх? Поток не такой широкий, чтобы сплавлять их вниз по течению, а дорог, по которым могли бы проехать грузовики или джипы, не существовало.

В глубине ущелья.

— Дождь начался около десяти утра. Гроза как гроза, молний немного. То, что она предвещала готовый разразиться ураган, никто не понял. В апреле в наших краях часто случаются грозы, и мы в Спасательной службе приготовились к долгой и скучной вахте. Весь день играли в карты, а снаружи все больше темнело. Около пяти вечера пришел напарник, и я решил вернуться домой. Едва добравшись, я услышал, как изменилась гроза.

— Услышал?

— Казалось, я попал под бомбежку. Ливень барабанил с такой силой, что я боялся, как бы не разбилось ветровое стекло, а раскаты грома… оглушительные — это мягко сказано. Аннелизе… — В его голосе прозвучала легкая грусть. — Она до сих пор боится грозы?

— Да, и довольно сильно.

Я не стал добавлять, что Аннелизе нашла безотказное средство против этой фобии: секс. Вряд ли отец хотел бы получить сведения такого рода о своей дочери.

— Я поел, подремал перед телевизором до тех пор, пока где-то в половине десятого не отключили электричество. Это меня не встревожило, обычное дело в такую-то грозу. Я зажег свечи по всему дому и стал смотреть в окно. Знаешь, Джереми, я не верю в эти сверхъестественные дела. В призраков, вампиров, в зомби. Не хочу, чтобы ты подумал, будто у меня было предчувствие. Нет, я бы так не сказал, но…

Он не закончил фразу.

— Я нервничал, сильно нервничал. Грозы никогда не страшили меня. Они мне даже по нраву. Вся эта мощь, которая обрушивается на землю, заставляет чувствовать, ну, не знаю, будто ты во власти чего-то великого, тебя превосходящего во много раз. И это прекрасное ощущение. Но в тот вечер молнии сводили меня с ума. Я не мог усидеть на месте. Чтобы успокоиться, стал проверять снаряжение. Не то, каким я пользовался, вылетая по вызову на вертолете, а старый рюкзак, который служил для пеших походов. Когда я застегнул последнюю пряжку, в дверь постучали. Ханнес, Гюнтер и Макс.

— Макс Крюн? — поразился я. — Шериф?

— Глава Лесного корпуса, — поправил меня Вернер. — Ты с ним знаком?

— Скажем так, мы обменялись парой слов.

— И каким он тебе показался?

Я задумался в поисках верных слов, чтобы описать его.

— Добрым дядюшкой, который одевается Дедом Морозом. Но горе тому, кто его разозлит.

Вернер хлопнул себя по коленям в знак одобрения.

— Умеешь ты сказать, Джереми. Добрый дядюшка, которого лучше не злить. Ты его разозлил?

— Был к тому очень близок.

— Он настоящий мужик. Жесткий. Обязан быть таким, по крайней мере, когда носит форму. Но если бы тебе довелось обменяться с ним парой слов, когда он не на службе, ты бы увидел человека умного, здравомыслящего и очень занятного.

— Чем он занимался в восемьдесят пятом?

— Служил в Лесном корпусе простым егерем. Начальником тогда был Командир Губнер, он умер через четыре года, как раз перед тем, как рухнула Берлинская стена. В марте с ним случился первый инфаркт, и Макс, еще совсем мальчишка, должен был взвалить на себя всю работу. И вот он входит ко мне, лицо совсем юное, глаза как у побитого пса. Насквозь промок под дождем. От волнения места себе не находит. С ним — Ханнес и Гюнтер. Я знал обоих, и вид их не предвещал ничего хорошего. Впустил всю компанию, предложил выпить по капельке для согрева. Они отказались. Знаю, это смешно звучит, но то, что они отказались выпить, меня напугало по-настоящему.

— Почему?

— Макс был еще молод и в отсутствие Командира Губнера чувствовал на себе груз ответственности, особенно в такую погоду. Но Ханнес и Гюнтер не были сопляками. Часто мы получали неожиданные вызовы среди ночи, нам это не было в новинку. Дровосеки, не вернувшиеся домой до темноты, пропавшие дети, пастухи, провалившиеся в овраг, все такое прочее. Ханнес и Гюнтер всего навидались. Особенно Ханнес.

Я наконец уловил связь.

— Ханнес. Ханнес Шальтцманн, — пробормотал я. — Отец Курта?

— Он самый.

Я закрыл глаза, пытаясь переварить услышанное. Попробовал вообразить, что должен был испытать Ханнес Шальтцманн, когда обнаружил тело сына. Откинулся на спинку стула: жар, исходящий от камина, припекал бока.

— И потом, Гюнтер никогда не отказывался от стопочки. Особенно из моего специального запаса. Кстати, не выпить ли нам?

Он не стал дожидаться ответа.

Поднялся, принес бутылку. Звякнули стопки.

— Специальный запас. Граппа, сделанная по столетнему рецепту дома Майров. Наверное, когда-то мои предки были богаты, но с тех времен остались только отличные рецепты. Но я, собственно, и не жалуюсь.

— Почему ты решил, что они были богаты?

— Из-за фамилии. Майр. Это означает «зажиточный». Многие немецкие фамилии что-то означают, чаще всего профессии. Майр на местном диалекте Майер, землевладелец. Шнейдер — портной. Фишер — рыбак. Мюллер — мельник. А твоя фамилия что-нибудь значит?

— Я американец, — заявил я, чуть мягче, чем Брюс Уиллис. — Наши фамилии ничего не значат.

Вернер закупорил бутылку и протянул мне стопку.

— Граппа, настоянная на перчике. Произведена, разлита по бутылкам и проверена здесь присутствующим Вернером Майром.

— За старые истории, — сказал я.

— За старые истории, — кивнул Вернер, — которым лучше оставаться в прошлом.

Жидкий огонь. Пламя, прокатившись по венам, погасло, и жар сменился мягким теплом в груди; язык приятно пощипывало.

Вернер откашлялся, вытащил сигарету из моей пачки и продолжил рассказ.

— Это Ханнес поднял тревогу. Весь день он провел вне деревни, по работе, а вернувшись, узнал от жены Хелены, что Курт с друзьями решили устроить пикник на Блеттербахе. Взяли палатку, значит, планировали ночевку. Вначале Ханнес не волновался. Хотя они и не разговаривали с тех пор, как Курт переселился в Инсбрук, Ханнесу было известно, что сын свое дело знает. Он работал в Спасательной службе, и, хоть это и не так, мы, спасатели, себя считаем кем-то вроде элиты гор. Во всяком случае, мы не чета многим, умеем видеть, а значит, предвидеть опасность.

— Но потом непогода усилилась, превратилась в самозарождающуюся грозу, и Ханнес забеспокоился…

— Не сразу, — возразил Вернер. — Такие грозы недолго длятся. Они устрашают, что правда, то правда, но длятся максимум три часа. Все под контролем. Но эта гроза не ослабевала, наоборот, с каждой минутой набирала силу.

— И тогда Ханнес забил тревогу.

И снова я ошибался.

— Nix. Ханнес вышел из дома и направился в казарму Лесного корпуса: хотел переговорить с Максом. Электричество вырубилось, телефон не работал, но в штабе Лесного корпуса был коротковолновой радиопередатчик для чрезвычайных случаев. Ханнес хотел связаться с Гражданской обороной в Больцано, выяснить, есть ли основания для беспокойства. Макса на месте не было, и Ханнес пошел к парню домой, но и там не нашел его. В тот вечер справляли день рождения девушки, которая потом стала его женой, — Верены. Ханнес вломился на праздник, словно ворон, предвестник беды. Извинился за вторжение и объяснил Максу, что ему нужен коротковолновой радиопередатчик. Они вернулись в казарму и попытались связаться с Больцано.

— Попытались?

— Слишком много молний. Было столько помех, как если бы ты сунул голову в стиральную машину. Никогда ничего подобного не случалось. Они испугались. И только тогда решили организовать спасательную экспедицию. По дороге зашли за Гюнтером и все вместе явились ко мне. А я уж и снаряжение приготовил, будто ждал их. — Вернер покачал головой. — Предчувствие? Сам не знаю. Просто не знаю.

— Было около полуночи, — продолжил он чуть менее уверенно, — когда мы отправились в путь на «кампаньоле» Спасательной службы. Выехали из деревни, но были вынуждены два раза останавливаться. В первый раз — чтобы сдвинуть дерево, поваленное бурей; во второй — потому что дорогу размыло, нам пришлось прицепить джип к скале и таким образом попытаться протащить его через яму.

— Положение было настолько скверным?

— Хуже некуда.

Вернер встал, достал из ящика стола карту.

— Вот здесь заканчивалась грунтовая дорога, которая вела к Блеттербаху, — Вернер передвинул палец назад на несколько сантиметров, — а нам удалось добраться только до этого места.

Я подсчитал.

— Оставалось три километра?

— Четыре. Дальше — сплошная топь. Мы знали, что в таких условиях лучше развернуться, отъехать в безопасное место и подождать, пока гроза поутихнет.

— Но речь шла о сыне товарища.

— Стало быть, никаких разговоров. Мы пустились в путь. Камни падали отовсюду, я слышал, как они свистят. Дорога превратилась в поток грязи, каждый шаг грозил вывихом или переломом. Не говоря уже о завалах из деревьев и камней.

Его грубый палец показал на карте кривую, обозначающую перепад высоты, почти в самом центре Блеттербаха, немного смещенную к востоку.

— Они были здесь, но мы этого не знали.

— Туда вела тропа?

Вернер скривился.

— Что-то вроде. Они прошли досюда, — он показал на карте, — где-то до этого места. Потом свернули к западу, все время держа курс на север, и еще раз отклонились во время подъема. Вот тут.

— Ты понял, почему они сбились с курса?

— Должно быть, тропа стала непроходимой уже к четырем часам дня, и Курт подумал, что, если свернуть к западу, можно будет пройти по горной породе, пусть даже осыпающейся и более хрупкой, чем та, по которой проложена тропа.

— Почему же он передумал?

— Я полагаю, но это только домыслы, что вначале он хотел добраться до пещер, вот сюда, видишь?

— Пещер?

— В старину Зибенхох назывался Зибенхолен, что означает «семь пещер». Вероятно, он надеялся найти сухое местечко и там переждать. Только с приходом темноты, уразумев, что эта гроза — особенная, он понял: туда им ни за что не дойти, лучше подняться на одну отметку, отклонившись к востоку. Видишь — здесь и здесь? Это небольшие низины, их наверняка затопило, так что единственный путь наверх пролегал вот тут. Тут, на поляне, мы их и нашли. Они поставили палатку под выступом скалы, впритык к горе, чтобы ветром не унесло. — Он умолк, а я тем временем подсчитал, сколько километров им пришлось блуждать под дождем. — Курт знал свое дело. Был осмотрительным.

— Когда же вы их нашли?

— На следующий день, — сухо ответил Вернер.

— На следующий день? — переспросил я, бледнея.

Невероятно, чтобы четверо мужчин, тренированных, обладавших сноровкой, рожденных в горах, потратили столько времени, чтобы преодолеть расстояние между двумя точками, которые на карте казались расположенными совсем рядом.

Я так подумал, потому что был обычным горожанином с убогой фантазией.

Если бы только я приложил усилие и представил вживе ливень, грязь, молнии, весь ад, о котором Вернер пытался мне поведать, я бы не изумился до такой степени. К тому же я был крепок задним умом, а это стольких довело до могилы. Я знал, что Курт и его друзья находились в данной точке только потому, что так сказал Вернер, но в ночь с 28 на 29 апреля команда спасателей не имела об этом ни малейшего понятия.

— Скверная была ночь. Длинная-длинная. Повторяю: я все время твердил себе, что лучше нам вернуться.

— Но вы не вернулись.

— Нет.

Я ждал, пока Вернер заново нащупает нить рассказа.

— Фонари не очень-то нам помогали, но хотя бы позволяли убедиться, что никто не провалился в какую-нибудь расщелину. Достаточно было пересчитать светящиеся белые точки. Где-то около трех ночи прямо на Гюнтера обрушился огромный камень, пробив ему каску. Гюнтер отшвырнул его подальше, выругался и продолжил поиски как ни в чем не бывало. Сознавая, что это совершенно бесполезно, мы кричали до хрипоты. Около пяти утра позволили себе устроить привал, на полчаса, не больше.

Он снова указал маршрут на карте.

— Мы сделали неправильный выбор. Взяли верное направление, на северо-запад, но подумали, что Курт решил идти выше границ леса.

— Почему?

— Там было меньше вероятности, что их накроет оползень. Разумеется, Курт не стал бы спускаться в ущелье, где застрял бы между грязью и разлившимся потоком: это было бы самоубийством.

— Курт направился на северо-запад…

— Да, но на меньшей высоте, нежели мы. К тому же он повернул на восток, а мы шли прямо. Но в этом грохоте, в темноте, когда камни летали повсюду, будто шрапнель, мы могли пройти мимо бедных ребят, даже того не заметив. Печально, но это так.

— Когда вы решили повернуть на восток?

— Мы ничего не решали, мы заблудились.

Я вытаращил глаза.

— Заблудились? Вы?

— Мы выбились из сил. В семь часов утра было темно, будто в полночь. И мы повернули не налево, а направо. И обнаружили, что дошли до дна каньона, когда Макса чуть не унесло течением. Только благодаря тому, что у Гюнтера такая быстрая реакция, он остался в живых. Тут мы осознали, что нам ни за что не найти Эви, Курта и Маркуса и что надо выбираться отсюда, иначе мы все так и сгинем в этой яме.

Вернер показал длинную кривую, по которой спасательная команда выбиралась из каньона.

— В полдень мы остановились. — Палец указал на точку к востоку от ущелья, и я не преминул заметить, что оттуда по прямой было менее километра до того места, где они обнаружили тела всех троих. — Сил больше не было. У меня болела лодыжка, все проголодались. Мы отдыхали около часа. Видимость не превышала двух метров. Дело дрянь. Мы умирали от страха, хотя никогда бы вслух не признались в этом. Мы еще не видали подобной грозы. Казалось, сама Природа восстает против нас. Видишь ли, Джереми, обычно горы… Горам на тебя наплевать. Они не добрые и не злые. Они за гранью этих глупостей, которыми тешат себя смертные. Они стоят здесь миллионы лет и простоят еще кто знает сколько времени. Ты для них ничто. Но в тот день мы все испытали одинаковое чувство. Блеттербах восстал против нас. Хотел нас убить. — Вернер откинулся на спинку кресла, отодвинул карту. — Думаю, прежде чем продолжить, мне нужно передохнуть.

2

Вернеру захотелось выкурить одну из моих «Мальборо» на крыльце, под навесом. Мы стояли и смотрели, как падает снег, молча, погруженные каждый в свои мысли. Наконец он, будто приговоренный к пытке, сделал мне знак вернуться в дом.

Пора завершить историю.

3

— К трем часам дня нам показалось, будто худшее осталось позади. Это, конечно, было ошибкой, но стало светлей, и мы воспрянули духом. Возобновили поиски. И через час нашли их. Ханнес первый заметил то, что осталось от палатки. Обрывок красной ткани, прицепившийся к ветке и трепетавший на ветру.

Вернер помахал рукой, показывая, как это выглядело.

— Поляна, где они разбили лагерь, находилась в нескольких метрах от нас, за каштаном, который мне загораживал обзор. Я только и видел, как вьется на ветру этот обрывок палатки… — Вернер покачал головой. — Этот лоскут, красный на черном и зеленом фоне, походил на того кота из «Алисы в Стране чудес».

— Чеширского?

— Казалось, будто сам Блеттербах над нами смеется. Воздух вокруг нас был пропитан злом. Я это чувствовал так же, как запах топи, шибавший в нос. Только обоняние тут было ни при чем. Ты это чувствовал всей кожей, всем существом. Что-то вроде электрического тока. Можешь себе представить?

— Могу.

Еще бы нет.

Вернер поглядел на мой шрам.

— Мы двинулись дальше. Ханнес впереди, Макс и Гюнтер за ним, я пытался поспевать за всеми, с моей ушибленной лодыжкой. Потом я услышал вопль. Никогда не доводилось мне слышать крика страшнее. Волосы у меня на голове встали дыбом. Кричал Ханнес. Мы застыли на месте. Гюнтер передо мной, Макс перед Гюнтером. Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. У нас в горах говорят: «чугунные ноги». Так бывает во время приступа паники или когда в мускулах накапливается слишком много молочной кислоты. Так вот, ноги у меня стали чугунными.

— Мысль понятна.

— Но в тот момент я не чувствовал страха. Хотя кричал один из моих лучших друзей, ради которого я рискнул бы жизнью, зная, что и он сделает то же ради меня, первым моим побуждением было броситься наутек. Потом…

Бестия, подумал я.

Бестия.

— Что произошло потом?

— Макс бросился на Ханнеса, схватил его за руки, швырнул в грязь. Спас ему жизнь. Там и тогда я подумал, что и Макса охватила паника: просто не понял. Поляна составляла в диаметре около четырех с половиной метров. Над ней возвышалась скала, на ее вершине — то, что оставалось от ели. С нашей стороны, как я уже говорил, рос каштан, который закрывал от нас сцену, а с другой стороны — ряд елей у края пропасти. Если бы не быстрота реакции Макса, Ханнес бросился бы туда. Он хотел убить себя, а Макс ему помешал.

— Бог мой.

— Я схватил Ханнеса, и Гюнтер влепил ему пару затрещин. Он был не в себе. Я обнял Ханнеса так крепко, как только мог. И заплакал. Я плакал долго. Плакал о Ханнесе, который все кричал, кричал, выкатывая глаза. Плакал о том, что видел. Или не видел: обнимая Ханнеса, удерживая его на краю пропасти, я закрыл глаза, крепко зажмурил их. Но то немногое, что я успел разглядеть, запечатлелось у меня в голове на редкость отчетливо. Не знаю, сколько времени мы стояли так. Потом я отпустил Ханнеса. Мы уложили его под каштаном, прикрыли от дождя накидкой, и…

Голос изменил ему.

— Полотнище палатки разрезали чем-то острым. Каким-то клинком. Лоскутья валялись повсюду. И они тоже были… повсюду. Курт — посреди поляны, глаза открыты, устремлены в небо. Смотрят на облака, но выражение на лице отнюдь не безмятежное, могу тебя заверить. У него не было обеих рук. Одна лежала в полуметре от торса, другая — в подлеске. Виднелась глубокая рана здесь. — Вернер постучал себя в грудь. — Чистая рана. Нанесена топором или большим ножом, как сказали карабинеры.

— Топором?

— У Эви обе ноги были отрублены по колено.

Я почувствовал, как по пищеводу поднимается желчь.

— Правая рука была сломана: видимо, Эви пыталась защищаться. И не хватало головы.

Я поневоле вскочил и бросился в туалет. Меня вырвало, но лучше не стало.

Вернер встретил меня с дымящейся чашкой ромашкового чая в правой руке. Я с благодарностью выпил. Закурил. Хотелось избавиться от ужасного привкуса.

— Рассказывай дальше, Вернер.

— Точно рассказывать?

— Вы ее нашли? Голову Эви.

— Нет, ее не нашли ни мы, ни карабинеры. Скажу больше: карабинеры нашли гораздо менее того, что мы четверо увидели. Многое смыло дождем, а еще, — тут он понизил голос, будто извиняясь, — знаешь, звери…

— А Маркус?

— С ним то же самое. Только он лежал чуть ближе к спуску. Убегая, он упал и расшиб голову. Глубокие раны на ноге, на плече, но убило его падение.

— Бог мой…

— В тот день, двадцать восьмого апреля, Бог смотрел в другую сторону.

— Что вы предприняли?

— Весь этот ужас заставил нас позабыть о времени, а гроза налетела с еще большей силой. В семь часов вечера.

— Через четыре часа? Вы пробыли там четыре часа?

— Он заползал внутрь, Джереми, — прошептал Вернер. — Этот ужас заползал внутрь и не желал выходить. Не хочу себя выставить слабаком, но то, что мы видели, пропиталось таким противоестественным злом, да, именно злом, что свет разума покинул нас. Знаешь ли ты, что я часто размышлял над этим в последующие годы? Думаю, Макс, Гюнтер, Ханнес и я — все мы в тот день оставили на Блеттербахе частицу своей души. В тот день и в последовавшую за ним ночь.

Я едва не задохнулся.

— Ты хочешь сказать, что вы остались там на ночь?

— Выступ скалы служил отличным укрытием, порода вокруг размывалась, оплывала, как горячий воск, но поляна держалась. Молнии сверкали одна за другой, чудо, что никого из нас не испепелило. Нам ничего другого не оставалось.

— Но трупы…

— Мы их накрыли нашими непромокаемыми накидками. Придавили ткань тяжелыми камнями и постарались собрать вещи бедных ребят, чтобы их не унесло ветром и не смыло дождем. Мы знали, что находимся на месте преступления, и отдавали себе отчет в том, что чем больше предметов мы сохраним, тем больше шансов, что карабинеры поймают тех, кто совершил столь чудовищное злодеяние. Но истинная причина, по которой мы остались там, самая простая. Если бы мы двинулись с места, мы бы погибли. В горах свои законы: нравится тебе или нет, но это так. — Вернер направил на меня указательный палец. — В некоторых обстоятельствах, обстоятельствах исключительных, а те обстоятельства были более чем исключительными, важно одно…

— Выжить.

Вернер потер висок.

— Мы провели там всю ночь, тесно прижавшись друг к другу. Ханнес молился и выл, Гюнтер бранился, а я пытался утихомирить того и другого. Поутру, едва чуть-чуть развиднелось, мы отправились в путь. Ханнес не мог держаться на ногах, даже если бы сам Господь ему повелел, моя лодыжка совсем разболелась, так что Макс и Гюнтер по очереди его волокли. Но и Гюнтер был не совсем в порядке. Помнишь, ему камнем пробило каску?

Он не закончил.

Этого и не требовалось.

— Мы добрались до грузовичка. Посадили Ханнеса в кабину, вернулись в деревню. Я принял душ и проспал десять часов подряд. Когда я проснулся, Герта ни о чем меня не спросила. Приготовила мое любимое блюдо, и я его сожрал. Только тогда я осознал, через что мы прошли, и расплакался так, как не плакал даже на похоронах родителей.

— Вы не вызвали полицию?

— В Зибенхохе не работал телефон, не было электричества. Коротковолновый радиопередатчик? Не мог одолеть помехи. Подразделениям Гражданской обороны потребовалось два дня, чтобы пробиться к нам на скреперах. Никто не имел ни малейшего понятия о том, что случилось на Блеттербахе. Все знали, что в Зибенхохе живут люди, привычные к чрезвычайным ситуациям, поэтому помощь сначала направили в селения, расположенные ниже, более многолюдные и менее приспособленные к трудностям, нежели мы. Карабинеры прибыли четвертого мая, когда буря утихла. Проводилось следствие, но убийцу так и не нашли. В конце концов и карабинеры, и Министерство внутренних дел пришли к выводу, что ребятам просто не повезло: они столкнулись в неудачный момент не с тем человеком.

— И это все? — в растерянности спросил я.

Вернер развел руками.

— Это все. Надеюсь, ублюдок погиб где-нибудь на Блеттербахе. Надеюсь, после того как он зарубил бедных ребят, горы поглотили его, и каждый раз, когда поток выходит из берегов, надеюсь, он выносит на поверхность кусок сукина сына. Но это всего лишь надежда.

— В самом Зибенхохе не проводилось следствие?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Вернер, зажигая спичку и поднося ее к кончику сигареты.

— Убить их мог кто-то из деревни. Мне это кажется очевидным.

— У тебя разыгралось воображение.

— Почему?

— Ты забываешь, что такое Зибенхох. Зибенхох — маленькая община. Думаешь, никому не пришло в голову то, что ты сейчас сказал? Это было первое, о чем мы подумали. Но если бы кто-то последовал за ребятами на Блеттербах, мы бы об этом узнали. Уж ты мне поверь. Потому что здесь все обо всех всё знают. Каждую минуту. Кроме того, дойти в такую грозу до поляны, спуститься вниз к Блеттербаху, убить и вернуться назад, причем так, чтобы никто ничего не заподозрил… нет, это невозможно.

— Однако…

Вернер остановил меня:

— Ты обещал.

Я заморгал.

— История бойни вся здесь. Она окончена. Не позволяй пожрать себя, Джереми. Не дай этой истории пожрать тебя, как она пожрала других.

— Кого — других? Например, Ханнеса?

— Например, меня, Джереми.

4

Мы долго молчали.

— Каждый из нас пережил это на свой лад. Вся деревня была взбудоражена, хотя некоторые…

— Некоторые — меньше прочих, — прошептал я, вспомнив комментарии по поводу гибели Эви и Курта, которые Вернер мне передал и которые после неприятности, приключившейся с Аннелизе в лавочке Алоиза, мне показались более правдоподобными, чем тогда, когда я впервые услышал их.

— Мы увидели. Мы ощутили на себе это… зло. И я решился.

— Уехать?

— Я уже давно об этом подумывал. Ведь я говорил тебе, что отправился в Клес работать в типографии?

— Ты сказал, что сделал это ради Аннелизе.

— Она имела право на отца, который не рискует каждый день своей шкурой. Но я умолчал о том, что просто не мог больше здесь оставаться. Я видел, как жители Зибенхоха возвращаются к нормальной жизни, и не принимал этого. Линии электропередач починили, восстановили телефонную связь, дороги подлатали, кое-где произвели взрывы, чтобы искусственно вызвать оползни. Люди не хотели помнить, и бойня на Блеттербахе очень скоро была забыта. Я все это видел и не уставал повторять про себя, что это несправедливо.

— Ты сказал, что я не должен дать этой истории пожрать меня, как она пожрала других. Кого — других?

— Через несколько часов после нашего возвращения, когда Зибенхох еще был отрезан от мира, Ханнес приставил дуло охотничьего ружья к голове Хелены и выстрелил, убив ее наповал. Мы нашли его впавшим в кататонию, с ружьем в руках, рядом с трупом жены. Его арестовали и поместили в Перджине, в лечебницу, где он пробыл до тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Он похоронен здесь, рядом с сыном и женой. Люди в Зибенхохе могут быть безжалостными и слишком часто болтают лишнее, но все поняли, что случилось с семьей Шальтцманн. Это не Ханнес убил Хелену, а тот мерзавец, который прикончил Курта, Эви и Маркуса. Гюнтер тоже здесь похоронен. Иногда я приношу ему на могилу цветы, понимая, что, оживи тот Гюнтер, которого я знал, он бы смертельно обиделся. Я так и слышу, как он говорит… «Цветочки? Принеси мне пивка, du Arschloch»![27]

— Как он умер?

— Гюнтер и до этого никогда не отказывался от выпивки, а после Блеттербаха спился совсем. Напившись, бузотерил. Максу часто приходилось помещать его на ночь в казарму, чтобы он кого-нибудь не изувечил. Пьяный, он без конца говорил о бойне. Навязчивая идея. Он вбил себе в голову, что должен найти убийцу. Все это мне рассказали потом, я тогда уже не жил в Зибенхохе. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Гюнтер разбился на машине. Был пьян в стельку. Умер на месте. Так лучше, он и без того страдал достаточно. Знаешь, почему я приношу цветы на его могилу? Потому что чувствую свою вину. Может, если бы я остался, у Гюнтера было бы перед кем излить душу. Но я уехал. А другие не знали. Не могли понять. Они не видели.

— Оставался Макс.

— Верно. Но и Макса пожрал Блеттербах. Он женился на Верене, той девушке, которая справляла тогда день рождения, занял место Командира Губнера и трудится самозабвенно на своем посту. — Вернер отчеканил, глядя мне в глаза: — Слишком самозабвенно. Таков его способ искупить вину. Стать защитником Зибенхоха, выносить мозг чужакам и туристам, потому что…

— Потому что убить Эви и ее друзей мог только человек, пришедший извне.

Бар «Лили»

1

Я повез Аннелизе и Клару в Больцано, в археологический музей, где хранится самая древняя из когда-либо найденных природная мумия, получившая имя Эци.

Эци был древним пастухом (или странником, или шаманом, или рудознатцем, или… теорий по поводу его занятий великое множество), жил в медном веке и был убит на склоне Симилауна неизвестно кем и неизвестно почему.

При виде его Клара заплакала. Сказала, что этот высохший человечек — маленький эльф, потерявший маму. Нам с Аннелизе стоило трудов ее утешить.

Должен признаться, что и меня растрогал вид съежившегося тела, пять тысяч лет пролежавшего в гигантском холодильнике, скрюченного, со скорбной гримасой на лице, — но совсем по другой причине. Я по-прежнему думал о бойне на Блеттербахе.

Как Эви, Курт и Маркус, Эци тоже не дождался справедливости. Или я ошибаюсь? Может быть, за три тысячи лет до Рождества Христова кто-то дотошный расследовал это дело и нашел убийц бедолаги.

Оплакал ли его кто-нибудь?

Эци дожил до весьма почтенных лет. Старики имеют детей, а дети производят на свет внуков, думал я, одновременно восхищаясь искусством, с которым этот человечек ростом метра в полтора изготовил снаряжение, позволявшее ему выживать в мире, где не знали ни антибиотиков, ни дезинфицирующих средств; в мире, где в трудную минуту нельзя было вызвать красный вертолет Спасательной службы Доломитовых Альп. Эти дети и внуки, они оплакивали его? Разожгли ли они для него погребальный костер? Принесли ли, поминая его, какое-нибудь животное в жертву? К каким богам обратился этот человек ледникового периода перед тем, как его пронзили стрелами? Может быть, в тот день, как сказал давеча Вернер, Бог смотрел в другую сторону.

Об Эци удалось многое узнать. Современные технологии позволили исследовать его желудок и определить, что он съел перед тем, как его убили. Выяснили, какими болезнями он болел, а заодно и причину, медицинскую, а не эстетическую, по которой на его теле можно насчитать более тридцати татуировок. Эци страдал артритом, через надрезы татуировок он мог втирать под кожу лечебные травы. Группа археологов восстановила его снаряжение предмет за предметом: лук, мешочек, топор, который он носил у пояса, сплетенный из соломы плащ и меховую шапку. Способ их изготовления был расписан в деталях. Даже стало известно, какого цвета были его глаза (темного), благодаря анализу ДНК, а с помощью компьютерной графики было воссоздано лицо, каким оно было до того, как этот человечек оказался погребен подо льдом на целые пять тысяч лет. Однако я-то думал, что все это ерунда по сравнению с подлинными вопросами, какие возникали у меня в голове при взгляде на мумию.

Видел ли Эци сны?

Снилась ли ему охота? Волки, воющие на луну? Очертания гор, в которых он найдет свою смерть? Что он видел, когда по ночам смотрел на звезды? Как называл Большую Медведицу?

Но главное: почему его убили?

И кто?

2

Мы справили Хеллоуин, выставив в окно непременную тыкву, развесив оранжевые гирлянды, водрузив пластмассовый скелет, который светился в темноте, прикрепив к потолку летучих мышей, объедаясь попкорном и запустив хороший фильм ужасов. Ни в чем не отступили от традиции.

Кларе фильм не понравился, она сказала: видно ведь, что зомби ненастоящие. В словах ее, однако, прозвучал вопрос. Ей хотелось, чтобы ее на этот счет успокоили.

Аннелизе метнула на меня взгляд типа: «Говорила я тебе, гений ты наш!» — и остаток вечера я показывал Кларе, из чего делается киношная кровь: черничный сок и мед. Немного кофе, чтобы казалась темнее.

— А противные рожи?

Я как мог изобразил зомби: раззявил рот, вывалил язык, стал бешено вращать глазами. Клара сморщила носик.

Я ее в носик поцеловал.

Ласковый зомби.

— А эта гадость на лице? Как делают эту гадость на лице?

— Из пластилина и кукурузных хлопьев.

— Из кукурузных хлопьев?

Я и это ей показал.

Клара была на седьмом небе. Мы решили подшутить над Аннелизе: та сделала вид, будто испугалась маленького зомби (пижамка в горошек), который топал по салону, вытянув ручки перед собой, и бормотал хриплым голосом (насколько может быть хриплым голос пятилетней девчурки): «Я тебя съе-е-ем! Я тебя съе-е-ем!»

С некоторым трудом мы уложили ее в постель и позволили себе выпить по бокалу вина.

— Твоя дочь, — изрек я шутливо, смакуя великолепное мардземино, — позавчера употребила глагол «зациклился». Десять букв, ваша честь.

— И от кого она могла такое услышать?

— От тебя.

Аннелизе поднесла бокал к губам.

— В какой связи?

— Угадай с трех раз.

— Ты много думаешь, ты рассеян. Признай это.

— Хочешь, я еще раз схожу к врачу? Тебя это успокоит?

Аннелизе взяла меня за руку, крепко сжала.

— Ты здоров. С тобой все о’кей. Я вижу. Ты все еще, — она закусила губу, что делало ее невероятно соблазнительной, — видишь дурные сны?

Конечно, я их видел, и она об этом прекрасно знала. Я, однако, оценил ее деликатность.

— Иногда.

Я склонился, поцеловал кончики ее пальцев.

— Но ты не волнуйся. Я здоров. И ни на чем не зациклился.

— Ты бы сказал мне?

— Да, сказал бы.

3

Я лгал.

Если бы Аннелизе удосужилась порыться в моем ноутбуке, который из белого сделался серым — столько сигаретного пепла просыпалось на него, — она обнаружила бы в папке «Работа» файл под литерой Б. Как «Блеттербах». И еще как «брехун».

Шесть букв.

И снова на букву Б: «Бессовестный».

4

Через несколько дней после разговора с Вернером я поехал в Тренто, якобы купить пару дивиди для моей коллекции.

На самом деле я два часа просидел безвылазно в читальном зале университетской библиотеки.

Ни микрофильмов, ни оцифрованных копий: гора пожелтевших газет. Среди этих слоев пыли я нашел лишь несколько намеков на трагедию, случившуюся у Блеттербаха. Тогдашние журналисты сосредоточили внимание на хаосе, который породила гроза. Интервью и статьи описывали в общих чертах то, о чем поведал мне Вернер. Эксперты разъясняли, что за стихийное бедствие обрушилось на регион, а черно-белые фотографии показывали, какой ущерб нанесли вода и грязь.

Общий итог — одиннадцать жертв — вызвал бурную реакцию, которая мало-помалу растворилась в привычном каждодневном ворчании.

Мэр одного из городков был вынужден подать в отставку, и многие члены муниципалитета пытались себя обелить, явившись со скорбными минами на похороны жертв. Службу гражданской обороны превознес до небес президент республики, коротышка с трубкой во рту по имени Сандро Пертини[28]. Он был косоглазым, как мне показалось, но обладал незаурядной харизмой.

Об убийствах — практически ничего.

Аэрофотосъемка ущелья, без Туристического центра, в ту пору еще только задуманного, в стекле и алюминии. Фотография Эви, видимо более фотогеничной, чем товарищи по несчастью. Сухое «без комментариев», повторяемое теми, кто вел расследование (их имена я записал на пачке сигарет). Интервью с Вернером, белокурым, а не седым, без морщин, но с кругами под глазами, который рассказывал об «ужасающей бойне». Через несколько дней — некролог Хелены Шальтцманн. О безумии Ханнеса — ничего.

Хотелось также поискать некролог Гюнтера Каголя в газетах 1989-го, но я уже понял, что это без толку. Да и время поджимало.

Я поблагодарил библиотекарей и вернулся домой к ужину. Жаркое с картошкой. Поцеловал жену, поцеловал дочь, расспросил, чем они сегодня занимались.

Перед сном загрузил в файл все, что раскопал в библиотеке.

Сказал себе, будто я делаю это, чтобы оставаться в форме. Играю в бирюльки. На букву Б.

«Б» как «брехня».

5

«Б» как «Блеттербах».

6

Не отдавая себе отчета, я следовал той же методике, что и в прежних моих работах. Я всегда был привержен рутине.

Записав свидетельство Вернера и постаравшись отразить в электронном тексте весь пафос, заключавшийся в его словах, и все эмоции, какие они во мне пробудили, составив затем безличное описание морфологии, геологии, фауны и флоры Блеттербаха, я принялся за поиски исторических данных, которые помогли бы взглянуть на вещи шире.

Мои исследования начались в тот день, когда Аннелизе с Кларой поехали в Больцано за покупками («Женские штучки, папа». — «Дорогие штучки?» — «Миленькие штучки».), а я посетил библиотеку геологического музея, расположенную в здании Туристического центра Блеттербаха.

Книг оказалось немного, большей частью опубликованных в маленьких издательствах на средства провинциальных спонсоров; чаще всего эти труды были совершенно для меня бесполезны, представляя собой панегирики старым добрым временам, безвозвратно ушедшим в прошлое (без упоминаний, однако, о нищете, царившей в регионе до самых последних лет, и о «Белфасте со штруделем»); но я все равно прочитывал их с жадностью, выписывая абзацы, более всего волновавшие мое воображение.

Лучше всего читались отчеты, часто безграмотные, о самых выдающихся экспедициях Спасательной службы Доломитовых Альп. Часто встречались имена Вернера и Ханнеса. Пару раз попалось и имя Гюнтера. В хвалебной статье с черно-белой моментальной фотографией говорилось и о Манфреде Каголе, которому принадлежала идея центра.

На фотографии Вернер с торжественным выражением лица позировал перед только что купленным вертолетом «Алуэтт». От одного вида ярко-красного ЭК-135 у меня скрутило желудок.

7

В последующие дни я зачастил в один из баров Зибенхоха, «Лили», — заведение, где с деревянных распятий, развешенных по стенам, злобно взирал Иисус; кофе варили скверный и водянистый, а по углам, в пику защитникам дикой природы, были выставлены головы косули, оленя и горного козла.

В баре «Лили» собирались проводники и просто горцы, которые хотели хоть немного расслабиться и побыть в покое. Там подавали Bauerntoast[29], которым можно было наесться впрок на несколько дней, и всегда свежее пиво. Кроме того, никто не кудахтал в мобильный телефон и не восклицал, оглядывая эту конуру, как тут «живопи-и-исно».

Большинство завсегдатаев составляли пенсионеры, но не подумайте, что там было что-то вроде богадельни. Заходила туда и молодежь, даже подростки, приобщившиеся к жизни гор. Короче говоря, в «Лили» местные могли почитать «Доломитен», выпить пару (а то и четыре-пять) кружек пива и ругаться на двух языках, не думая, что это может оскорбить изысканный вкус туристов.

Я блистал. Слушая мои шуточки насчет Amerikaner[30], они надрывали от смеха животы. Я научился играть в ваттен[31]. Усвоил самые сочные словечки местного диалокта. Угощал пивом столь обильно, что оно лилось как вода, и делал все, чтобы завоевать расположение завсегдатаев. А главное, всячески остерегался раскрывать мои истинные намерения.

Однако я не слишком обольщался. Горцы в ответ на мои знаки внимания выказывали мне симпатию, но не удостаивали дружбой. Я был любезным, забавным, даже немного чудаковатым, и это как-то скрашивало их вечера — но не более.

Я был желанным гостем, ценился несколько больше, чем турист, но много меньше, чем местный житель, как и сказал Макс Крюн.

Эта компания увечных — редко у кого на руках было по десять пальцев: кто потерял их, карабкаясь на скалу (как это случилось с Вернером), у кого они попали под бензопилу, а кто и сам попросил их отрубить, чтобы не идти на военную службу, — принимала меня только благодаря моему свойству́ со стариком Майром, и я был уверен, что кто-то из них, а может, и все передавали бывшему начальнику Спасательной службы наши разговоры до последнего слова. Но я вел себя осмотрительно. Подготовил себе прикрытие. Как сказал бы Майк, следовал плану.

Походив недельку, болтая о том о сем и проигрывая в карты, я вдруг выдал, что намереваюсь смастерить для дочки деревянные санки. Это, мол, будет подарок на Рождество. Может ли кто-нибудь преподать мне пару уроков? Я знал, что многие из них искусные резчики, и рассчитывал этим расположить их к себе, рассеяв любые подозрения, какие могли возникнуть.

Уловка сработала.

В особенности двое из них телом и душой посвятили себя задаче обучить недотепу ремеслу. Симпатичный девяностолетний старец по имени Эльмар и его неизменный собутыльник, семидесятипятилетний калека, потерявший ногу (несчастный случай на лесоповале: бензопила сделала «заг» вместо «зиг»), по имени Луис.

Эльмар и Луис объяснили мне, какие инструменты следует купить, и как не дать себя облапошить продавцам в скобяной лавке, и какую древесину достать, и на какие части санок ее употребить. Мы делали чертежи на салфетках, а потом я забывал их в карманах, и они попадали в стиральную машину; рассказы об этом чрезвычайно веселили публику.

Ведь в конечном итоге я был всего лишь городским недоумком, разве нет?

Время от времени с нарочитой небрежностью я задавал вопросы.

Эльмар и Луис, вне себя от счастья, принимались рассказывать истории, которые в баре «Лили» все слышали бессчетное количество раз.

Мне открылось то, о чем книги из музея поведать не осмелились.

Несчастные случаи. Смерти. Смерти нелепые, смерти прискорбные, смерти беспричинные, смерти, случившиеся сто лет назад. Случившиеся много веков назад. Легенды, начало которых встречалось хохотом, но которые неизменно заканчивались очень плохо.

Одна меня особенно поразила. Речь в ней шла о таинственном народе фанес, и оба, Эльмар и Луис, клялись: История эта — с большой буквы.

Народ фанес — древнее племя, которое, согласно легенде, жило в мире и согласии. Оно ни с кем не воевало, и его вожди правили справедливо и мудро. Все шло чудесно до тех пор, пока целый народ вдруг не исчез без следа. В единый миг. Фанес — местность километрах в десяти к северу от заповедника, но Эльмар и Луис были убеждены, что злая сила, стершая с лица земли древний народ, происходила из Блеттербаха. Гиблое место, уверял Луис. Именно там бензопила сделала «заг».

Тем же вечером я проверил по Википедии все, что странная парочка из «Лили» нарассказывала мне. С величайшим изумлением я обнаружил, что они не соврали. Народ, населявший Фанес в конце бронзового века, исчез в мгновение ока. Вот он был, а вот его нет.

Фокус-покус.

Самые правдоподобные гипотезы предполагали вторжение с юга, возможно из Венето, племен более развитых и агрессивных. Но войны оставляют следы, а не было найдено никаких свидетельств подобного нашествия. Ни останков, ни наконечников стрел, ни пробитых щитов или массовых захоронений. Только легенды. Луис и Эльмар заслужили по кружке форста.

8

В середине ноября произошло два события.

Первое: Луис угостил меня пирожком с начинкой из воздуха.

Второе: у пирожка с начинкой из воздуха появился слабый привкус крови.

Пирожок с начинкой «б»

1

Вечер в «Лили» прошел приятно. Эльмар удалился рано, из-за артрита. Луис, как обычно, был общителен и разговорчив. Мы поиграли в ваттен (я делал успехи, хотя и подозревал, что своими победами обязан скорее добросердечию противников, чем собственному умению) и выпили по паре пива.

На земле лежал снег толщиной сантиметров двадцать, а температура воздуха опустилась ниже нуля на пару градусов. Ни ветерка.

— Ты не проводишь меня до дому, Американер? — проговорил Луис, показывая на свою пустую штанину.

Я вовсе не нужен был Луису, чтобы добраться до дому. В самый гололед он феноменально орудовал своими костылями. Он хотел поговорить со мной вдали от чужих ушей. Действительно, когда мы остановились у крыльца, он предложил выпить по стаканчику, просто чтобы согреться. Испытывая странное возбуждение, смешанное с любопытством, я согласился.

В комнатах Луиса царил беспорядок, чего и можно было ожидать от вдовца, всю жизнь прожившего среди лесорубов, валя деревья. Но было чисто, и я не мог не оценить вкус, немного старомодный, с каким старик обставил гостиную. Правильное определение — «уютная», шесть букв.

Судя по фотографиям в рамках, развешенным по стенам, здесь Луис когда-то был счастлив.

— Твои дети?

— Марлен и Мартин. Она архитектор, живет в Берлине. У Мартина транспортное агентство в Тренто. Дела у них идут хорошо. Дом Марлен — проходной двор, там вечно толпятся художники, я об этой публике и слышать не хочу, но дочка счастлива. Мартин твоих лет, у него сын. Еще маленький.

Он протянул мне стопку граппы с весьма многообещающим ароматом.

— Как зовут внука?

— Франческо. Ему три годика, на Рождество они приедут навестить меня.

Я поднял стопку:

— Ну, тогда за твою семью.

— За Блеттербах, — отозвался Луис.

Я так и застыл в растерянности с поднятой рукой. Луис подмигнул мне, чокнулся и выпил граппу залпом, глядя мне прямо в глаза.

— За этим ты меня сюда пригласил?

Он кивнул:

— Возможно, Эльмара ты и обведешь вокруг пальца, ведь, благодарение Господу, он ходит по большому каждое утро, с первыми петухами, и зрение у него единица на оба глаза, но что до головы… не знаю, ясно ли я выразился.

Щеки у меня пылали.

— Вернер знает? — спросил я.

Луис покачал головой:

— Если и знает, то не от меня. Но в «Лили» ходят не только Эльмар да твой покорный слуга.

Я выругался про себя.

— Вернер, — продолжал Луис, — человек влиятельный, уважаемый. Таким людям незачем спрашивать.

— Но мне… — начал было я, запинаясь.

— Тебе не нужно оправдываться, Американер. Не передо мной, во всяком случае. Перед тестем? Возможно. Перед своей совестью? Обязательно. Разве что ты из тех, кто понятия не имеет, что такое совесть. Но непохоже. Ты ведь не из таких?

— Нет, не из таких.

«Б» как «брехня».

Или почти.

— Я так и думал. Поэтому пригласил тебя сюда. Хотел дать тебе совет.

— Что за совет?

— Народ в Зибенхохе простой. Нам только и надо что горячей еды вечерком, работу, крышу над головой да с десяток внучат на старость лет. Проблемы нам не по нраву. Нам и так в нашей глуши забот хватает, чтобы чужих неприятностей искать на свою голову.

— А я — чужой.

— Почти что так, — отвечал Луис, вторя Командиру Крюну, — серединка на половинку.

— Имею право выпить пару пива в «Лили», но не должен совать нос в дела, которые меня не касаются.

— Ну, не так грубо, парень. Не так уж мы предубеждены, не до такой степени. Люди у нас хорошие. Почти все. Знаю, чего наслушалась твоя жена у Алоиза, и думаю, что это свинство. Настоящее свинство. Но чего ждать от человека, — тут он показал на пачку «Мальборо», которая высовывалась у меня из кармана рубашки, — если он даже детишкам продает яд?

— Спасибо за предупреждение, Луис, — сказал я после долгой паузы.

— Ты только не преувеличивай. Предупреждение вот какое: Вернер приглядывает за тобой, а если Вернер что-то унюхал, лучше держать ухо востро. Но он тебя любит и всегда поступает по справедливости, как сам ее понимает. Он неплохой человек. Когда он переехал в Клес, многие у нас огорчились. Его нам не хватало. Но он понимает справедливость не так, как я ее понимаю. Знаешь, как всегда говорила моя жена? Чтобы у ребенка потекли слюнки, нужно запретить ему есть пирожок.

Он захихикал.

Сердце у меня в груди забилось быстрее.

— А ты, наоборот, хочешь угостить меня пирожком?

Луис откинулся на спинку кресла, в котором сидел. Протянул руку, вытащил из тумбочки трубку и табак.

— Этого разговора не было, понял?

— Понял.

— И хватит вилять хвостом, Американер. Пирожком я тебя угощу, да не таким уж вкусным. Расскажу тебе пару историй, которыми ни у кого в «Лили» не хватит духу с тобой поделиться. И все потому, что пирожок-то — с начинкой из воздуха.

— То есть пустой?

— Genau. Пустой. С начинкой из воздуха. И хотя жена моя вырастила двоих чудесных детей, по-моему, так: если ты даешь мальчишке попробовать пирожок, а начинка в нем противная, он, по крайней мере, перестанет сновать по дому, будто голодный пес.

Я улыбнулся в ответ на его улыбку.

— Думаю, Вернер рассказал тебе о том, что случилось, лучше, чем мог бы это сделать твой покорный слуга. Он всегда умел подобрать правильные слова. Не кто иной, как он, ездил говорить с политиками и побивал их в их же любимой игре: говорильне. А я всего лишь лесоруб, потерявший ногу, я прочел одну-единственную книгу, сборник шуток, которые не смешат, и если в кино ничего не взрывают, я засыпаю. Но могу догадаться, чего хотят люди. А ты хочешь того, что по телевизору называют «местные слухи», так или нет?

— Так.

Луис сделал затяжку. Я услышал, как потрескивает табак.

Пахло приятно.

— Кто это сделал? — мрачно проговорил он. — Вопрос, вокруг которого все вертится. Кто убил этих бедолаг? Власти решили: никто. Но в восемьдесят седьмом арестовали одного типа, бывшего полицейского из Венеции, который убил, в разное время, троих туристов в Доломитовых Альпах, между окрестностями Беллуно и областью Фриули. Разрубил их топором на части. Он объявил, будто его судили предвзято. Адвокат настаивал на душевной болезни. В ходе процесса кто-то припомнил бойню на Блеттербахе, полицейские провели расследование и, похоже, нашли кое-какие намеки на то, что тот тип болтался по нашим краям в апреле-мае восемьдесят пятого. Намеки очень смутные: если нет ни доказательств, ни признания, тогда что?

— Ничего.

— Его признали недееспособным. Сумасшедшим, не злодеем.

— По-твоему, это сделал он?

Луис нацелил на меня трубку, будто пистолет.

— Я угощаю тебя пирожком с начинкой из воздуха, парень. Тебе решать.

— Давай дальше, — бросил я с нетерпением.

— Дальше — след браконьеров. Как видишь, и ты попался в ловушку, заранее решив, что убийца был один. А что, если злодеяние совершили несколько человек? В конце концов, никаких доказательств первого найдено не было.

— Точно, — буркнул я. Как-то позабыл, что версия Вернера — всего лишь версия, а не объективная истина. Типичная ошибка начинающего следователя, упрекнул я себя.

— Охота здесь у нас для многих — часть жизни. Добывают косуль, ланей, горных козлов, фазанов, бекасов. А еще тетеревов и волков, когда они тут водились. В задней комнате «Лили» стоит чучело рыси. На табличке значится «1888», но, по-моему, чучело сделали позже, поэтому его и не выставляют.

— Плохая реклама?

— Ну да, но дело не в этом. Даже сейчас не все в Зибенхохе переварили эту историю с заповедником. Только представь: в восемьдесят пятом заповедник представлял собой всего лишь заявку, отпечатанную на машинке и погребенную среди прочих бумаг на столе какого-нибудь провинциального чинуши. Некоторые охотники соблюдали правила, но и браконьеров было полно.

— Зачем им было убивать тех троих?

— Из-за Маркуса. Маркус был целью. В восемьдесят пятом ему едва стукнуло шестнадцать, но он свое дело крепко знал. Ходил за Максом как приклеенный, во всем ему подражал, и Курту тоже. Хотел тоже поступить в Лесной корпус. А Макс-то, Макс: — стоило Маркусу появиться поблизости, видел бы ты, как он хорохорился: грудь колесом, ботинки сверкают. — Луис покачал головой. — Мальчишки оба, но у мальчишек море энтузиазма. А с энтузиазмом всего можно добиться. Маркус всем тут плешь проел, твердил, что заботится об охране окружающей среды: упрямец, каких мало. Услышит о незаконной вырубке или убое — пойдет и настучит Командиру Губнеру. Командир Губнер заполнит бумажки, покивает, поблагодарит, а сам усмехается себе в усы, смеется над мальчишкой. До инфаркта Командир Губнер тоже охотился. Тут и говорить нечего: стоило Маркусу выйти из конторы, как все протоколы летели в печку. Так что вот тебе вторая теория.

— Мстительные браконьеры?

— Браконьеры, которых бьют по кошельку. Маркус повадился разорять их тайники.

— Тайники? — переспросил я, поднимая брови.

— Большую часть денег браконьеры выручают не от продажи оленины ресторанам. Они много наваривают на ловле птиц. Забирают птенцов, ставят силки на вьюрков и малиновок. За них хорошо платят.

— А Маркус убирал силки.

— Именно.

— Веский мотив, чтобы убить его?

— Это дело совести каждого. Но вот послушай: в конце семидесятых я застукал Эльмара с полным мешком птиц. Галки, одна завирушка и два птенца белой куропатки. Он сказал, что знает одного типа в Салорно, который выложит за птенцов немалую сумму.

— Какую?

— Через неделю мы с ним поехали в Тренто покупать «ардженту» цвета слоновой кости.

— Ему столько заплатили?

Луис пожал плечами:

— Конечно, две куропатки его не сделали богачом, но я бы сказал, что немалая часть суммы происходила из того мешка.

— Что еще?

— Ты разве не слышишь, Сэлинджер, как скрипят твои челюсти, пережевывая воздух?

— Может, мне это нравится.

С задумчивым видом Луис припал к трубке.

— Отец Эви.

— Коммивояжер из Вероны?

— Мауро Тоньон. Говорили, будто он вернулся в Зибенхох вне себя от ярости. Будто он убил Эви из ненависти к бывшей жене.

— Из ненависти?

Луис подмигнул:

— Он был проклятущий Walscher, разве нет?

— Эта версия мне кажется немного…

— Притянутой за уши? Расистской? Все вместе? Так и есть: это относится и ко всем прочим историям. Местные слухи, далекие от правды. Никто не знает правды о бойне на Блеттербахе. Все только предполагают.

— Насчет него проводилось расследование?

— Никто даже не знал, что с ним сталось, с этим ублюдком. Но слухи распространялись. — Луис забарабанил по подлокотнику кресла скрюченными от артрита пальцами. — Еще есть версия о сведении счетов.

— По поводу чего?

— Наркотиков.

— Наркотиков? — в растерянности переспросил я.

— Опять Маркус.

— Он употреблял наркотики?

— Дело было в восемьдесят пятом, мать у него спилась, сестра уехала в Инсбрук, он ходил в школу в городе и вставал каждый день в пять утра. По мне, так он имел полное право немного покурить той травки, которую я обнаружил даже в комоде у моей дочери Марлен. Командир Губнер устроил ему знатную головомойку, и дело на том кончилось. Но злые языки не угомонились. Парня заклеймили как…

— Но все как один твердили, что он славный парень, — перебил я.

Луис разгорячился:

— Здесь, в Зибенхохе, все обо всех говорят хорошо. Хорошо говорят о Вернере, хотя болтают, будто он уехал в Клес из малодушия, поскольку не желал помогать бедному Гюнтеру. Хорошо говорят и о бедном Гюнтере, вот только когда он принимался выть на луну, все закрывали глаза и затыкали уши. Единственным, кто пытался ему помочь, был Макс, который тем временем стал Командиром Крюном и о котором все говорят даже очень хорошо, верно?

— И о нем тоже…

— Говорили: дескать, подозрительно, зачем Максу навещать Эви и Курта в Инсбруке, тащиться целых семь часов в поезде. Забывали, однако, что Макс ездил в Инсбрук, сопровождая несовершеннолетнего Маркуса. Забывали, что несовершеннолетний не мог пересекать границу без сопровождения. Особенно в те времена. И если ты им это напомнишь, холодную войну, шлагбаумы, обыски всех и каждого, они что тебе скажут? Заговорят о чем-нибудь другом! Болтают еще, что это Верена, невеста Макса, нынче его жена, поубивала троих бедолаг из ревности. Уж такая чушь: Верена росточком где-то метр шестьдесят, Курт повалил бы ее одной рукой. Люди болтают, Сэлинджер, болтают без конца. И чем больше болтают, тем больше лицемерят и выдумывают небылицы.

— Небылицы?

— Ну да. Я ведь еще не изложил тебе мою излюбленную версию, — проговорил Луис с лукавым блеском в глазах.

— Какую?

Старик нагнулся ко мне и понизил голос:

— Чудища. Чудища, живущие под Блеттербахом, в пещерах. Те самые чудища, которые обрушили шахту в двадцать третьем, затопили ее и поубивали всех, кто там работал. Те же чудища, что уничтожили народ фанес. Чудища, которые живут в недрах горы и время от времени, в полнолуние, вылезают на поверхность и кромсают все, что ни попадется им на пути.

Он откинулся на спинку кресла. Облако табачного дыма поднялось к потолку.

Наконец он раззявил рот в беззубой улыбке:

— Ну как тебе пирожок с начинкой из воздуха, Сэлинджер?

2

Поскреби по деревушке с населением в семьсот душ, и найдешь клубок змей.

Тем вечером я зафиксировал то, что мне рассказал Луис, а со следующего дня старался реже заходить в «Лили». Из-за Вернера, но еще и потому, что должен был прокрутить в голове истории, услышанные от Луиса.

И все-таки я не сидел сложа руки.

К моему великому удивлению, у меня появился вкус к плотницкому делу.

Идея смастерить санки для Клары, которую я использовал как прикрытие, обернулась долгими часами, проведенными на заднем дворе в Вельшбодене, где я пытался сотворить что-то пристойное из досок, принесенных Вернером.

Сам Вернер то и дело предлагал мне помощь (он, подозреваю, опасался, как бы я не остался калекой), но я раз за разом отказывался. Хотел все сделать сам.

Мне нравился запах стружек, неспешное скольжение рубанка, выравнивающего края, ломота в спине после пары часов упорной работы. Я даже купил банку эмалевой краски и кисти наивысшего качества, уже предвидя успешное окончание моих трудов. Я намеревался выкрасить санки в красный цвет.

Ярко-алый, огненный.

3

Так пролетел ноябрь. Мы играли в снежки, лепили снеговиков с большими морковками вместо носа, я без конца играл с Вернером в карты и вдыхал запах древесины на заднем дворе в Вельшбодене. Отвечал на электронные письма Майка, но никогда не открывал файлы с видеоматериалами, которые компаньон посылал мне из-за океана. Тотчас же их стирал, словно в них таилась зараза.

Время от времени просматривал файл «Б», рассказ Вернера, легенды о Блеттербахе, местные слухи, о которых мне поведал Луис, и неизменно упирался в пустоту. Пирожок с начинкой из воздуха, не более того, но все-таки отличная история, из тех, что рассказывают у камина, может быть, на Хеллоуин, и я снова и снова возвращался к ней.

Даже раздумывал, что можно было бы еще предпринять, если бы я вдруг решил копнуть поглубже.

Связаться с теми, кто вел расследование, вытащить на свет божий дела, погребенные неизвестно где. Но мысль о том, что Вернер приглядывает за мной, действовала на нервы.

Впрочем…

Прежде чем заснуть, я размышлял над тем, как стал бы рассказывать эту историю Майку, убеждать его немного поработать над ней; воображал одну из обычных наших бесед, полных «если бы» и «все-таки». Блеттербаху посвящалась последняя мысль уходящего дня.

Меня все еще мучили кошмары.

Я снова видел Бестию. Слышал шелест. Но Бестия виделась не так четко, и шелест звучал приглушенно, словно бы все это принадлежало к другой жизни. Уже не воспоминание, пожирающее меня, но нечто неопределенное и неопределимое. По счастью, далекое.

Бывали ночи, проносящиеся мгновенно, в густой, глубокой тьме. После таких ночей я просыпался счастливым и полным энергии. Такие дни были лучшими.

1 декабря мистер Смит и окружавшая его кучка суперкрутых, татуированных вождей Сети испортили все. И ваш покорный слуга получил хороший кусок пирога с начинкой из крови.

Собственной, если быть точным.

South Tirol Stile[32]

1

В середине ноября, как я говорил, мои визиты в «Лили» стали реже, но это не означает, что я вовсе перестал туда захаживать. Я прикипел душой к этим кособоким скамейкам, к этим столикам, которые следовало бы протереть мокрой тряпкой еще лет двенадцать назад.

Время от времени Луис отпускал шуточки относительно кондитеров, которые начиняют пирожки жареным воздухом, но я не обижался. И притворялся, будто не знаю, что бодрый старикашка, с которым тот всюду ходил, то бишь Эльмар, имел солидный браконьерский стаж.

Я забавлялся, показывая им на снимках, как продвигается изготовление санок, и выслушивал ценные советы. В «Лили» я пребывал среди людей, которые не входили в мой круг — и не вошли бы в него никогда, даже если бы я решил остаток жизни провести в Зибенхохе, — но их общество давало мне ощущение надежности. Они знали меня, а я знал их.

Вот почему Томас Пиркер застал меня врасплох.

Вот почему, а еще потому, что случившееся в «Лили» имело тесную связь с событием, назревавшим за восемь тысяч километров от Зибенхоха, в супершикарных офисах Сети.

2

У нас с Майком были обязательства. Обязательства, подписанные черным по белому. Мистер Смит держал целую армию адвокатов, которым платили за то, чтобы они следили за неукоснительным выполнением контрактов, вплоть до последней запятой. Чтобы делать деньги, нужно быть неумолимым.

Мистер Смит был заинтересован в том, чтобы получить доход, а не в том, чтобы выпустить на телеэкран хорошие или плохие программы. Сеть вкладывала деньги в производство фильма и рассчитывала получить максимальную прибыль. Поэтому раз сериал «Команда роуди» от сезона к сезону окупался все больше, то и сумма, которую мистер Смит отстегнул на производство «Горных ангелов», заканчивалась несколькими нулями. Существовала вероятность в самом деле, что и этот проект будет так же отлично принят публикой, как и «Команда роуди». А это для верховного владыки Сети означало размещение рекламы. То есть деньги. Элементарно просто. Но все полетело в тартарары. Наступило 15 сентября. Фактуала не будет, заявил Майк мистеру Смиту. Вместо него — документальный фильм. Девяносто минут чистого адреналина.

Мистер Смит проявил интерес, хотя и осторожный, и, несмотря на неблагоприятные мнения многих экспертов Сети, согласился. Но к данному моменту надежда на наш успех рухнула, и началось давление.

Давление? Нет, не давлению был вынужден противостоять Майк, пока я пытался привести в порядок мою разбитую вдребезги психику. На него надвигалась лавина библейских масштабов.

Правда, моя подпись тоже красовалась на всех контрактах, сценарий документального фильма сочинил я, по ходу сюжета мое лицо мелькало на экране, но для мистера Смита и Сети существовал только один Бог на небесах, один капитан «Пекода»[33] и один-единственный режиссер фильма. Майк. На него и лились все нечистоты. Эсэмэски в любое время дня и ночи, непрерывные электронные письма и телефонные звонки, курьеры «FedEx», вручающие все более гадостные послания. Обо всем этом Майк никогда ничего мне не говорил. Он мог (даже если взглянуть на ситуацию с определенной стороны, должен был) это сделать, но решил поберечь меня.

За что я ему благодарен.

В ноябре терпение мистера Смита иссякло. Он подписал чек и требовал, чтобы ему показали, на что пошли его деньги. В таких затруднительных обстоятельствах Майк вел себя как герой: пытался подольститься, выдумывал причины, оправдывавшие задержку, рассыпался в любезностях не хуже китайского мандарина. Пока мог, со шпагой наголо защищал меня и наш проект.

Но в конце концов ему пришлось уступить.

Утром 30 ноября, ровно в девять, весь на нервах, будто приговоренный к казни, он явился в зал для совещаний на последнем этаже небоскреба Сети, чтобы показать предварительный монтаж фильма «В чреве Бестии».

Публика, немногочисленная и до крайности избранная, состояла из мистера Смита, нескольких асов креатива, двух надутых продюсерш и какого-то типа из рекламного отдела — очки в роговой оправе, татуировки на обеих руках, костюм от Дольче и Габбаны, — этого мужика, который без конца делал записи в айпаде, Майк окрестил УД.

Ушлое Дерьмо.

Показ прошел лучше, чем предполагалось. Мистер Смит понял, что на фильме можно заработать, высказал несколько пожеланий, просто чтобы придать себе важности (Майк их все послал подальше), и даже асы креатива и две продюсерши признали, стиснув зубы, что, возможно, не все вложенные деньги были спущены в унитаз.

Сильнее всех ликовал Ушлое Дерьмо. Кого ни попадя хлопал по плечу запанибрата, пожимал руки, произнес «вау» по меньшей мере двадцать раз и беспрерывно шмыгал носом. После чего собрал в кучку свои записи и обратился к прессе.

Нужно отдать ему должное: Ушлое Дерьмо свое дело знал. Он погнал такую волну, которая неизбежно должна была захлестнуть меня с головой и опрокинуть носом в песок.

Вот именно: носом, в самом буквальном смысле.

3

Наступило 1 декабря. Я убирался в доме, помогал Вернеру привести в порядок замерзшую водопроводную трубу в Вельшбодене, пытался объяснить Кларе теорию Дарвина (она посмотрела документальный фильм по телевизору и никак не могла понять, как тираннозавр превратился в курицу, так что мне пришлось рассуждать, приведя в пример Йоди). Поужинав, я спустился в деревню, намереваясь выпить пива, поболтать с незабвенной парой «Эльмар и Луис», а потом забраться под одеяло и с наслаждением вкусить заслуженные восемь часов сна.

Именно то, что я так устал, помешало мне заметить взгляды, которые устремились на меня, стоило мне войти в «Лили».

Ледяные взгляды, на секунду задержавшиеся на мне, потом скользнувшие в другую сторону. Ни ответа ни привета на мое обычное «здравствуйте», которое я изрек на почти уже приемлемом диалокте.

Кто-то даже встал и вышел вон. Точно как в вестернах.

Я сделал заказ и присел к столу моих излюбленных собутыльников:

— Скучный вечерок, да?

Эльмар прищелкнул языком, потом поднял газету, загораживаясь от меня.

Ошарашенный, я повернулся к Луису, подняв брови.

— Привет, Сэлинджер, — выдавил тот.

Я ждал, когда принесут пива. Пива не принесли.

Я прочистил горло:

— Какие новости, ребята?

— Ребятами, — прокаркал Эльмар, — можешь называть кого-то еще.

Обычно бар «Лили» полнился болтовней, кашлем, руганью на двух языках. Вечером 1 декабря — тишина. Послышалось чье-то бормотание. Скрип отодвигаемых стульев. Больше ничего: вот только все взгляды устремлены на тебя. Луис склонился над кружкой пива, почти пустой, будто собирался гадать на этой теплой бурде.

— Луис? — позвал я, коснувшись его локтя.

— Не трогай меня, Сэлинджер. Не. Трогай. Меня.

Обиженный, я отдернул руку.

— Что за чертовщина творится здесь? — выпалил я.

— А вот что, — ответил чей-то хриплый голос, и на стол упал экземпляр газеты «Альто-Адидже». За ним последовала «Доломитен».

— Ты читать умеешь? — включился Эльмар.

Я никогда не видел на его лице такого выражения. Обычно это был мирный старикашка со вставной челюстью, которая то и дело норовила выскочить изо рта, особенно когда он пытался произнести слова, содержащие более трех слогов. Презрение, которое нынче прозвучало в его тоне, подкосило меня.

Мне хватило заголовков.

— Но я…

— Ты не знал, да?

— Нет, знал, но…

— Ну так тебя здесь никто не ждет.

Я застыл с открытым ртом.

— Дайте объяснить.

— Что ты собираешься объяснять? — чуть ли не прорычал Луис.

— Я, — начал я, стараясь говорить спокойно, что у меня плохо получалось, — собираюсь объяснить свою точку зрения.

— Пишут херню? В двух разных газетах пишут херню? Это ты хочешь сказать? Тебя подставили, да? Весь мир ополчился против тебя? Хочешь, я прочитаю, что там написано? Может, ты языка не понимаешь.

Раздался смех.

Злобный смех. Трудно было поверить, что меня, а не кого-то другого подвергают такому унижению. Где — в баре «Лили». Кто — эти люди.

— Я не…

Тут чья-то рука опустилась мне на плечо.

— Ты слышал, что сказал Луис? Исчезни.

Кровь бросилась мне в голову. Но я устоял перед искушением схватить эту руку и сбросить ее с моего плеча.

— Я только хочу изложить мою версию того, что…

— Много болтаешь, — оборвал меня бородач, стоявший за стойкой, Стеф, хозяин «Лили». — И лучше тебе забыть сюда дорогу. Это говорит тебе тот, кто платит здесь за аренду.

У меня не было выбора. Я это ясно видел. Атмосфера была враждебной. Но точно так же, как Курт, Эви и Маркус, я принял за банальную грозу то, что на самом деле было ураганом.

— Послушайте, — сказал я, — это недоразумение. Фильм выйдет? Да. В нем пойдет речь об аварии? Да. Это будет дерьмовый фильм? Нет. Покажут ли там героем меня? Нет. А главное, — отчеканил я, глядя в глаза Луису, — выставят ли в дурном свете работников Спасательной службы Доломитовых Альп? — Я немного помолчал, молясь, чтобы они мне поверили. Ведь это была чистая правда, и я хотел, чтобы они ее уяснили себе. — Категорически нет.

Луис покачал головой:

— Здесь пишут, что фильм будет называться «В чреве Бестии».

— Верно.

— Пишут, что ты и твой друг — его авторы.

— Все правильно.

Луис оглядел меня, словно говоря: «Вот видишь? Я прав».

— Но неправда, что это будет критика, как написано здесь. Неправда, что это будет… — я нашел нужную фразу и прочел ее вслух, — «признание неэффективности Альпийской спасательной службы».

Эльмар снова защелкал языком.

— Вы должны верить мне. Я могу показать вам отрывки, могу…

— Сколько времени ты живешь в Зибенхохе, Сэлинджер?

— Почти год.

— И как долго вы снимали этот гребаный фильм?

— Три месяца, около того.

— И ты до сих пор не понял?

— Не понял чего? — переспросил я с обидой.

— То, что случается в горах, остается в горах, — проговорил вместо Луиса голос за моей спиной, голос человека, схватившего меня за плечо. — Придурок Walscher.

То была классическая последняя капля.

Я взорвался.

— Убери руки, — прошипел я, вскакивая с места.

Мой противник, альпийский проводник примерно моих лет, был выше меня на добрых десять сантиметров, а в его взгляде, отуманенном алкоголем, пылала злоба. Его звали Томас Пирчер. Как-то раз я угостил его пивом.

— Иначе что?

Он ударил. Очень быстро.

Кулаком в нос.

— Иначе ты у меня обосрешься так, как не обсирался никогда, недоумок. Дерьмо из ушей полезет, а?

Я отступил, пошатнулся, согнулся от боли; кровь хлынула на пол. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то засвистел.

Никто не пришел мне на помощь.

Противник схватил меня за волосы, влепил две затрещины и ударил в солнечное сплетение. Я рухнул на пол, опрокидывая столик Луиса и Эльмара.

— Хочешь еще?

Я не ответил, слишком занятый тем, чтобы перевести дыхание. Томас плеснул мне пивом в лицо. Потом пару раз пнул по ребрам.

Выволочка в стиле Южного Тироля. Если я не начну защищаться, меня вынесут из «Лили» на носилках.

Помотав головой, я попробовал подняться. Не вышло. Мир вращался перед глазами и никак не мог остановиться. Крики стали громче. Кто-то призывал Томаса бить покрепче. Остальные ржали. Ясное дело, все наслаждались зрелищем.

— Послушайте… — промямлил я, прибегая к уловке, старой как мир.

Один шанс на миллион, что это сработает, но Томас Пирчер клюнул, заглотнув крючок с наживкой и леску в придачу.

Бесноватый наклонился послушать, что я там бормочу. Невероятно, как некоторые люди наивны.

Я рывком поднял голову и нанес ему удар в челюсть. Сам больно стукнулся затылком, но это ничего. Вопль, который испустил противник, утешил меня. Я не терял ни секунды. Встал, схватил стул и обрушил его на спину обидчику.

Томас рухнул как подкошенный.

Я стоял неподвижно, с вызовом глядя на окружающих.

— Кто-нибудь еще хочет? — крикнул я.

Тут я увидел свое отражение в витрине «Лили». Ножка стула в правой руке, лицо — кровавая маска, безумный блеск в глазах. С омерзением я осознал: все бесполезно. Я могу хоть до хрипоты вопить, что я не виноват, завсегдатаи бара «Лили» все равно поверят тому, что напечатано в газетах.

Может быть, завтра при свете дня кто-нибудь из них и усомнится в том, что газетные щелкоперы выдали на-гора, тиражируя заявление для печати, подготовленное Ушлым Дерьмом. Через неделю меня выслушают почти все, через полгода я даже смогу обменяться шуточками с Томасом Пирчером, который сейчас лежит на полу и стонет. Но сегодня вечером — нет, сегодня вечером никто не станет меня слушать. Что бы я ни сказал в свою защиту, прозвучит фальшиво и канет в пустоту.

Я бросил ножку стула, обтерся рукавом куртки и вернулся домой.

4

Аннелизе не спала. Тем лучше. В любом случае мне бы не удалось скрыть распухший нос и кровь на лице. Я рассказал о случившемся, и она рассвирепела. Грозилась, что попросит Вернера вмешаться; я с трудом ее угомонил. Суетиться бесполезно. Фильм выйдет, и все наладится. А пока придется делать хорошую мину при плохой игре.

— Но…

— Никаких «но». Что ты собираешься делать? Выдвинуть обвинение? В деревне, где драки вспыхивают даже в залах для бинго при приходских церквях?

— Но…

— Мне придется поменять бар — ну и что? Тут, кажется, есть из чего выбирать.

Аннелизе подлечила меня, а я обещал поехать в пункт скорой помощи, что и сделал на следующий день в сопровождении Вернера, которому, разумеется, уже описали во всех подробностях схватку в «Лили».

В Сан-Маурицио выяснилось, что ни нос, ни ребра не сломаны. Боль, однако, была зверская, и врачи мне выписали болеутоляющие. Я поблагодарил Вернера за то, что подвез меня, попрощался с ним и вернулся домой. Вечером имел долгий телефонный разговор с Майком, который объяснил мне то, чего я до сих пор не понял: утечку информации нарочно организовал Ушлое Дерьмо, чтобы наш документальный фильм приобрел ауру «проклятого»; потом, смертельно усталый, я укрылся на заднем дворе Вельшбодена мастерить санки в подарок Кларе на Рождество.

5

В ночь со 2 на 3 декабря мне приснилась Бестия. Я был внутри. В белизне. В челюстях, готовых изжевать меня в пыль. Ощущение неизбывной враждебности.

Убирайся, шелестела Бестия.

Убирайся.

Der Krampusmeister

1

Аннелизе мне давно об этом рассказывала, и теперь, даже с распухшим лицом, я, раз уж обосновался в Зибенхохе, не упустил бы такое зрелище за все золото мира.

День святого Николая (его здесь зовут Сан-Николо, с ударением на последнем слоге), 5 декабря, в Альто-Адидже празднуют в обычной здешней манере, наполовину шутовской, наполовину зловещей.

Аннелизе мне показывала фотографии этих празднеств и разные видеоролики на «YouTube». Они меня привели в восторг. Я перекрестил праздник в День Южнотирольского дьявола. Что-то вроде Хеллоуина, но более древнего, без сексуальных кошечек, из-за которых нарушается атмосфера. Аннелизе даже обиделась. Это не праздник дьявола, возразила она, это праздник, в ходе которого дьявола изгоняют. Только слепой не увидит разницы. Я повинился и, чтобы не нарушить атмосферы, постарался заслужить прощение всеми способами, но остался при своем мнении.

То, что в конце празднества святой изгонял чертей, казалось мне утешительным финалом, навязанным фильму продюсером, лишенным фантазии.

Я проснулся 5 декабря чуть свет, весь в нетерпении, словно ребенок в преддверии Рождества. Я не мог усидеть на месте. Аннелизе и Клара наблюдали, как я волнуюсь, не веря своим глазам. Я дошел до того, что позвонил Вернеру и спросил, не помешает ли празднику снег. Вернер заметил, что снег уже давно перестал, да и вообще, эка невидаль — снег в этих краях, если я еще не уяснил себе особенности местного климата.

Около шести, когда Зибенхох погрузился во тьму, Вернер постучал в нашу дверь; мы уже были готовы. Я не хотел терять ни секунды.

Весь путь до Зибенхоха Клара, заразившаяся моим энтузиазмом, забрасывала деда вопросами. Он как мог поддерживал в ней интерес. Нет, черти (их называют Krampus) никуда ее не утащат, в крайнем случае вымажут сажей нос. Нет, это не настоящие черти, а местные парни в масках. Нет, что бы там ни говорил этот взрослый ребенок, ее отец, Krampus на самом деле совсем незлые.

— Злые-злые, злющие: поверь мне, пять букв, — прошептал я, заговорщически подмигивая.

— Дочка не верит, — заявила Клара, задрав носик. — Дочка верит шести буквам.

— Мамуле?

— Дедуле.

— И тебе бы неплохо довериться мне, Джереми, — буркнул Вернер.

Я умолк.

Зибенхох был жемчужиной горной архитектуры. Маленькие домики, тесно прижавшиеся друг к другу и к церквушке, за которой простиралось кладбище, девственно-белое под снежным покровом толщиной в добрых пятьдесят сантиметров.

Оттуда и должны были показаться Krampus.

На площади собралась толпа, большей частью туристы, укутанные так, будто им предстояло сразиться с сибирской зимой; они уже приготовили фотоаппараты, чтобы запечатлеть чертей Южного Тироля.

Мы взяли в киоске чашку горячего шоколада для Клары, два пива для меня и для Аннелизе и заняли подходящее место, чтобы насладиться зрелищем.

За церковью угадывалось какое-то движение. Местные парни добавляли последние штрихи к костюмам, мальчишки роились вокруг, бегали, скользили по льду в полном восторге. В окнах начали показываться лица стариков. Ни следа приходского священника: он появится во второй части действа, переодетый святым Николаем, чтобы изгнать страшных Krampus.

— Видишь того человека?

Вернер указал на мужчину с висячими усами, с погасшей трубкой во рту: он сидел на ступенях, ведущих к церкви, и наслаждался зрелищем толпы.

— Того типа в красном берете?

— Этот человек — живая традиция. Krampusmeister.

— Мастер чертей? — спросил я в восхищении.

— Он готовит костюмы. «Krampusmeister» — термин, который мы используем только здесь, в Зибенхохе, и очень этим гордимся. С тех пор как стоит Зибенхох, в деревне есть Krampusmeister.

— Я думал, парни сами их делают.

Вернер покачал головой:

— Nix, Джереми: существуют правила, которые следует соблюдать, традиции. Когда речь идет о костюмах Krampus, нужно учитывать каждую деталь. Иначе он может разозлиться, — заключил он с усмешкой.

— Кто? Krampusmeister? — спросил я, глядя на невозмутимого человека с трубкой во рту: я точно где-то его видел, но никак не мог вспомнить, как его зовут.

— Нет, дьявол.

Я расхохотался:

— Что за глупости.

— Что — глупости, папа?

Я усадил Клару себе на плечи (какая она стала тяжелая!) и показал ей человека с трубкой.

— Видишь того дядю в красном берете, который сидит на ступеньках?

— Папа, а ему не холодно сзади?

— Ему — нет.

— А почему?

— Он, — провозгласил я торжественно, — Krampusmeister. Портной дьявола.

Клара вскрикнула от изумления.

Я подмигнул Аннелизе.

— Да-да, именно так. Он мастерит наряды для чертей, правда, дедушка Вернер?

— У настоящих чертей должны быть рога, причем рога настоящие: барана, козы, коровы или горного козла.

— Их убивают, чтобы получить рога? — спросила Клара.

Впервые за все время нашего знакомства я увидел, как Вернер покраснел.

— Конечно нет. Эти рога… опадают сами.

— Как листья?

— Genau. Именно так. Хочешь еще чашку шоколада, Клара?

— Им не больно, когда рога опадают?

— Они даже не замечают этого. Ты точно не хочешь…

— А что еще должно быть у чертей?

От дальнейшего допроса тестя спас глухой ропот толпы.

Krampus шли гуськом, метрах в двух один от другого. Самый первый нес фонарь, воздев его, как олимпийский факел.

— У него та-а-акие длинные рога, — выдохнула Клара.

Процессия двигалась в ритме марша. Марша медленного, почти похоронного.

Мало-помалу голоса в толпе стихли. Засверкали вспышки, но вскоре и фотографы унялись. Зибенхох погрузился в потустороннюю тишину.

Ни один Krampus не походил на другого, но на всех были звериные шкуры и бубенцы на поясе; каждый держал в руках метелки сорго наподобие хлыста. У некоторых были настоящие плети из воловьих жил. Зрелище в самом деле устрашающее.

Особенно в такой тишине.

— Какие противные, папа, — проговорила Клара, запинаясь.

Уловив дрожь в ее голосе, я, чтобы успокоить девочку, погладил ее по ноге.

— Это все понарошку. Всего лишь маски.

Клара не стала возражать сразу. Krampus тем временем расположились полумесяцем в нескольких метрах от толпы, которая невольно отпрянула. Krampus с фонариком встал посредине, спиной к церкви. Луч поднимался над рогами.

— Мне не кажется, что они понарошку, папа. У них на лицах нет кукурузных хлопьев.

— Ведь они не зомби, малышка. Они Krampus. Но не настоящие. Всего лишь маски.

Не одна Клара струхнула. Я заметил, что почти все детишки и даже некоторые подростки, до сих пор хорохорившиеся, приумолкли и вцепились в куртки родителей.

— Сколько букв в слове «маска», а, Клара? — спросил Вернер.

— Сколько… сколько… не знаю сколько.

Клара скользнула в объятия Вернера, спрятав лицо на груди у деда, но все-таки поглядывая одним глазом на площадь. Вернер шептал ей на ухо что-то утешительное, даже слегка пощекотал, и все-таки я заметил, как тельце Клары содрогнулось при первом свисте хлыста, первом звуке удара.

Я сам невольно вскрикнул от удивления и снова воззрился на то, что происходило на площади. Плети хлестали по мостовой. Сухой треск разносился по всей деревне. Я закурил сигарету.

За первым ударом последовал второй. За ним третий и четвертый, все громче и громче.

Трак! Трак! Трак!

На гребне пароксизма Krampus с фонариком испустил ужасающий крик, гортанный и яростный. Плети перестали хлестать по мостовой. Треск прекратился. И черти со зверскими воплями кинулись на толпу.

Я знал, что это случится. То была самая занимательная часть праздника.

Krampus бросались на людей, пугали влюбленные парочки, кричали на туристов, позировали для фотографий, принимая картинные позы, крутили метелками сорго над головами собравшихся, заставляли мальчишек плясать, ударяя (легонько) по ногам, и пачкали сажей личики малышей.

Мне об этом рассказывала Аннелизе, я это видел на «YouTube».

И все-таки зрелище застало меня врасплох.

Толпа отхлынула. Заколебалась, замычала. Какой-то плотный дядька вытолкнул меня из первого ряда, прижал к чьим-то воротам.

Krampus напирали, ввинчивались туда, где находили место. Гнались за теми, кто убегал, ликовали, если кто-то летел кувырком.

Я потерял из виду Вернера и Клару, потерял из виду Аннелизе.

На моих глазах один Krampus нагнал страху на парнишку лет шестнадцати, и тот пустился наутек, волоча за собой свою девчонку; а другой, в маске, напоминавшей то ли «Нечто»[34], то ли Майкла Майерса[35] с рогами, пробежал так близко от меня, что я почуял козлиный душок от шкуры, в которую он был одет, и кислый запах перегара.

Эту подробность и Вернер, и Аннелизе опустили. Большая часть «чертей» до начала представления славно нагружалась в местных барах. Угостить «черта» выпивкой приносило удачу, согласно традиции.

South Tirol Stile, верно?

Я вышел из укрытия и направился на поиски Клары. Вдруг она испугалась по-настоящему, волновался я. Но люди сбились в плотную, непроницаемую массу, многие приехали из ближних деревень, где праздник Krampus не справлялся с таким размахом, и народу в Зибенхохе было полно. Мне пришлось пойти в обход по узким боковым улочкам. В одном из таких закоулков меня и углядел Krampus.

Он появился внезапно, заслонив собой свет. Надо лбом огромные рога барана, на лице деревянная маска с темными металлическими накладками, похожими на запущенную щетину. Настоящий гигант, как показалось мне.

Я отшатнулся, увидев такое страшилище, но, по сути, бояться было нечего. Передо мной — всего лишь подросток в звероподобной маске. Но тут Krampus заговорил, и дело приняло другой оборот.

— Эй, Американер.

Я узнал голос.

Томас Пирчер.

— Вот только склок не нужно, о’кей? — сказал я, изрядно повеселив тех, кто стоял рядом, наслаждаясь зрелищем.

Разворачивалась сцена, которую я уже видел и не собирался повторять. Я замедлил шаг.

Krampus подошел ближе.

— Ты, — изрек он.

— Иди в задницу, — отозвался я.

И развернулся, чтобы удрать.

— Куда собрался, Американер? — осведомился второй Krampus, будто выросший из-под земли.

— К дочери. Пропусти меня.

— Ты был хорошим мальчиком, Американер, или мы должны утащить тебя в ад?

Я уже был в аду, подумалось мне. Не в том аду, где огонь и сера, но в белом аду, смерзшемся, древнем.

— Такой хороший мальчик. А я ведь тебе еще не дал как следует по морде, верно?

— Верно, — повторил кто-то позади меня.

Пучок сорго хлестнул меня по лицу. Стебли были не толстые, но гибкие и причинили боль. Удар пришелся по носу, и без того разбитому. Я поскользнулся на свежевыпавшем снеге и упал, отчаянно ругаясь. Krampus наклонился и измазал мне лицо сажей, нарочно надавив на нос, из которого хлынула кровь.

— Видишь, что бывает с нехорошими мальчиками? С ними бывает…

— Оставьте его в покое.

Меня спас не святой Николай. То был Krampusmeister. Стоило ему появиться, как оба «черта» дали деру, хохоча и громко завывая.

Krampusmeister протянул мне носовой платок. Сжимая в зубах трубку, он пристально вглядывался в меня.

— Спасибо, — проговорил я, пытаясь стереть с лица кровь и сажу.

Я не хотел, чтобы Аннелизе и Клара напугались, увидев меня таким. В конце концов, ведь это я настоял, чтобы мы пошли на проклятый Праздник дьявола.

— Вы Krampusmeister? — спросил я. — Вернер сказал, что вы мастерите костюмы.

— Genau. Кто-то должен соблюдать традиции. Глотните-ка этого. — Он протянул мне фляжку.

Я стоял, запрокинув голову, чтобы унять кровотечение, поэтому только махнул рукой.

— Спасибо, не надо.

— Как хотите, но это бы вам помогло. Krampusmeister угощает. Это тоже входит в мои обязанности.

— А что еще в них входит?

— Следить за парнями, чтобы они никому не причинили вреда. Если что не так, оказывать помощь.

— В виде чистого носового платка и граппы?

— Коньяка.

Кровь перестала течь, однако нос болел зверски. Хорошо бы приложить лед. За неимением такового я набрал немного снега.

— Завтра будете как новенький. Скажите-ка мне одну вещь.

— Спрашивайте.

— Собираетесь ли вы подать жалобу по поводу случившегося?

— Нет, это не имеет отношения к празднику. У нас с этим парнем до этого были трения.

— Отличное решение, — похвалил Krampusmeister, — ибо, видите ли, традиция Krampus очень важна для нас. Krampus наказывают тех, кто дурно вел себя, и изгоняют злых духов. Принимают их на себя.

— Потом приходит святой Николай и изгоняет их самих.

— Именно так, но на всякий случай после праздника, когда люди расходятся и священник снимает накладную бороду и красный костюм, юноши, воплощавшие чертей, обязательно исповедуются и получают благословение.

— С дьяволом шутки плохи.

— Вы говорите так, будто это забавляет вас.

— Привычка — вторая натура.

— Поэтому Krampus на вас и набросились. Вам нравится шутить с дьяволом. Но дьявол, даже когда смеется, всегда до крайности серьезен. У меня есть собственная теория по этому поводу, это естественно, если я столько лет раздумываю над тем, как получше облачить его для представления. Хотите послушать?

— Очень хочу.

— Думаю, это часть наказания, которое Бог для него измыслил: то, что он не может смеяться по-настоящему. Дьявол всегда серьезен.

Я отвел от носа платок, набитый снегом.

— Какой парадокс. Если я смеюсь, значит играю с дьяволом; если не смеюсь, значит я сам дьявол. И так и так я в проигрыше.

Krampusmeister медленно кивнул.

— Вот именно. Дьявол в наших краях всегда одолевает. Смеется последним.

Мы распрощались, и только когда я отыскал Аннелизе и Клару, мне пришло в голову, что следовало бы спросить его имя. Я был уверен, что где-то уже видел это лицо.

И что это важно.

2

Я пропустил спасительное появление святого Николая. Увидел только, как чертей, уже прирученных, заводили внутрь церкви (из распахнутых дверей вырывался очень яркий свет галогеновых ламп) служки, наряженные ангелами.

Сан-Николо раздавал красные бумажные пакеты, перевязанные бантиком. Клара, торжествуя, сжимала один такой в руке. Показала мне:

— Папа, смотри, что мне подарил Сан-Николо.

— Сам подарил?

— Он похож на Деда Мороза, но он не Дед Мороз. Он кру-у-уче.

В самом деле, с белоснежной бородой, в красном костюме, Сан-Николо вполне мог быть более поджарой версией старого доброго Санта-Клауса. И он ко всему прочему не охал.

— Как это — кру-у-уче? — спросил я, главным образом чтобы оттянуть момент, когда надо будет объяснить, где я разбил лицо.

— Ведь Дед Мороз не прогоняет чудищ, правда?

Непробиваемая логика.

Аннелизе обхватила мне лицо руками в перчатках и повернула сначала направо, потом налево.

— Что случилось?

— Krampus, — ответил я. — Сражение, достойное быть воспетым. Их было по меньшей мере тридцать. Или даже сорок. Нет, сотня; конечно, целая сотня.

— Папа?

— Да, золотце.

— Не паясничай.

— Кто тебя научил так говорить с отцом?

— Что случилось? — спросил на этот раз Вернер, так сощурив глаза, что они превратились в щелочки.

— Я поскользнулся. Какой-то толстяк отпрыгнул от черта, задел меня, и я рухнул в снег. Ну а поскольку я валялся на дороге, Krampus разрисовал мне лицо.

Я не убедил Аннелизе и уж точно не убедил Вернера, но пока этого хватило.

Я нагнулся к Кларе, и мы вместе стали смотреть, что ей подарил святой. Мандарины, арахис, шоколадные конфеты и пряник в форме черта, который дочка с радостью мне уступила. Пряник не входит в число моих любимых сладостей, и, возможно, Сан-Николо кру-у-уче Деда Мороза (я был уверен, впрочем, что красные санки сравняют счет), но Джереми Сэлинджера определенно не запугает какой-то пьяный монстр, к тому же с рогами. Я повертел фигурку в руках, потом в один укус отгрыз ей голову и с огромным удовольствием проглотил.

3

Этим вечером мы с трудом уложили Клару спать. В такие моменты родитель всегда надеется отыскать кнопку «Выкл.» где-нибудь на голове своего отпрыска. Krampus, Сан-Николо, который «поднял палку, всю из золота, и сказал: „Изыдите вон, Krampus! Оставьте в покое хороших детей!“ — а черти давай топать ногами и визжать. Слышал бы ты, папа, как они визжали! И тут Сан-Николо замахнулся, будто хотел их побить, но это понарошку, да? И они все встали на колени, а потом пришли детки с крылышками, и…» Короче, впечатлений хватило бы на всю ночь, которую Клара провела бы без сна, и мы вместе с ней.

В половине двенадцатого она начала зевать, в полночь наконец сдалась, и я моментально оказался на кухне, перекусить на сон грядущий хорошо засоленным шпиком, запивая его ледяным пивом.

Нос у меня болел.

— Ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

— Их были миллионы, Аннелизе.

— Перестань.

С куском шпика во рту я промычал:

— Снова тот же тип, Томас Пирчер.

— Он мог сломать тебе нос.

— Ничего страшного не случилось. Он меня толкнул, только и всего.

Аннелизе дотронулась до моей щеки, которую порядком ободрали стебли сорго.

— А это что?

— Следы ногтей.

— Вы что, царапались, как две дамочки, да?

— Смотри-ка, у меня весь лак сошел.

— Дурачок. Что ты думаешь делать?

Я сплющил банку и выбросил ее в специальную корзину: мусор у нас сортировался.

— Ничего особенного. Закончу мастерить подарок для Клары, куплю елку…

— Пластиковую.

Я закатил глаза, поскольку терпеть не мог пластиковых елок, но понимал, что в плане экологической грамотности меня можно считать сущим динозавром.

— …made in China[36], украшу ее самым несусветным образом, и мы прекрасно проведем Рождество.

— Ты уверен?

— Я люблю тебя, Аннелизе, ты это знаешь, правда?

— Я тоже тебя люблю. И готова спорить, что сейчас прозвучит «но».

— Но ненавижу этот менторский тон. Уж таковы мужчины. Мы не вступаем в диалог, мы пускаем в ход кулаки. Это наш способ разрешать конфликты.

Аннелизе скрестила руки на груди.

— Я не это имела в виду.

— Через несколько месяцев Майк закончит фильм. Мы устроим премьеру здесь, в Ортизеи или в Больцано. УД сказал…

— Кто?

— УД, Ушлое Дерьмо. Главный по маркетингу в Сети. Он сказал, что это отличная идея. В своем электронном письме он два раза написал «потрясающе» и четыре раза «эпически».

— Думаешь, люди поймут?

— Поймут, — убежденно проговорил я, хотя не был так уж в этом уверен.

Может быть, они даже не станут смотреть этот проклятый документальный фильм. И если уж начистоту, я сомневался, что сам хочу его посмотреть. От одной мысли меня тошнило.

И чтобы изгнать тошноту, я снова стал думать о Блеттербахе.

Десять букв и саночки

1

Я переждал пару дней. За это время распухший нос несколько пришел в норму. Потом, собравшись с духом, быстро найдя все, что нужно, в Интернете, я под предлогом покупки елочных игрушек отправился в суд Больцано.

Квадратное здание в чисто фашистском стиле возвышалось над площадью, которая без всякой фантазии была названа Судебной. Под взглядом Муссолини, который был изображен на барельефе циклопических пропорций, с рукой, воздетой в римском приветствии (надпись гласила: «Верить! Повиноваться! Бороться!»), я погрузился в хитросплетения итальянской юридической системы.

Персонал был сама любезность. Я назвал себя, объяснил, что мне нужно, и меня направили на третий этаж, где я дожидался, пока принимающий граждан сотрудник уделит мне несколько минут. Наконец он вышел, извинился за то, что мне пришлось ждать, укорил за то, что я предварительно не договорился о встрече по телефону, и энергично пожал мне руку.

Его звали Андреа Зеллер. Моложавый, немного сутулый, с тонкой костью и в темном галстуке. Но я знал — прочел в оцифрованных архивах местной хроники, пока дожидался его прихода, — что под наружностью чуть ли не угодливого бюрократа скрывается настоящая акула правосудия.

Зеллер, должно быть, тоже навел кое-какие справки, пока я ждал его, потому что мне не пришлось объяснять ему, кто я такой. Однако, в отличие от обитателей Зибенхоха, он не проявлял никакой враждебности. Наоборот, когда я сообщил, что задумал новый проект и мне нужна его помощь, он ответил, что будет счастлив оказать всяческое содействие.

Он провел меня в бар неподалеку, занял уединенный столик и, когда нам принесли кофе, потер руки, поправил очки и спросил:

— Так что я могу сделать для вас, господин Сэлинджер?

— Как я уже говорил, я работаю над документальным фильмом об убийстве, произошедшем в Альто-Адидже в восемьдесят пятом году. Я пытаюсь связаться с сотрудником прокуратуры и капитаном карабинеров, которые проводили следствие. Думаю, оба уже на пенсии. Капитана карабинеров звали Альфьери, Флавио Массимо Альфьери, имена под стать императору, — пошутил я, но лицо судейского осталось непроницаемым, — а судебного следователя звали Марко Каттанео. Возможно, вы…

— Доктора[37] Каттанео я помню хорошо. К сожалению, он скончался лет десять назад. Что касается капитана Альфьери, о нем я ничего не знаю. Могу дать телефон главного штаба провинции. Может быть, им что-нибудь известно. Но не слишком на них рассчитывайте, они ревностно оберегают частную жизнь своих сотрудников. О каком убийстве идет речь? В этих краях восемьдесят пятый был не из лучших годов.

— Вы здешний?

Зеллер теребил в руках позолоченную зажигалку, явно нервничая.

— Родился в квартале Ольтрисарко, вырос у площади Грис, там, где погребок «Санта-Маддалена». В восемьдесят пятом я только-только получил диплом, но хорошо помню, какая атмосфера царила в городе. Ein Tirol[38] объявил войну Италии, напряжение нарастало. Если ваш документальный фильм об этом, боюсь, что…

— Меня не интересует терроризм. Это не мой жанр. Меня интересует убийство, произошедшее неподалеку от Зибенхоха, на Блеттербахе.

Судебный следователь задумался.

— Жаль, но мне ничего не приходит в голову.

— В газетах об этом писали мало. Слишком увлеклись грозой, которая унесла около десятка жизней.

— Грозу я помню. Много разрушений. Неудивительно, что преступление не получило огласки. Кого-нибудь арестовали?

— Нет. Дело, насколько мне известно, до сих пор не закрыто.

Глаза Зеллера блеснули.

— Дело об убийстве не сдается в архив до тех пор, пока преступнику не выносится приговор, но если в течение — сколько там прошло? — тридцати лет никому не было предъявлено обвинение, возможно, что документы поступили в архив суда. Хотите, дам вам пару телефонов, чтобы вы сэкономили время, а?

Я просиял:

— Было бы очень любезно с вашей стороны.

2

Архивариус смерил меня взглядом:

— Здесь ничего нет.

— Вы хотите сказать, документы пропали? — протянул я уныло.

— Ничего подобного: я хочу сказать, их здесь нет.

— И где же они могут быть?

— В соответствующей квестуре[39]. Наверное, полицейские не сдали дело в архив вовремя. У них полно бумаг, так что…

Я перебил:

— За тридцать лет так и не сдали дело? Вам такое кажется возможным?

Это его не касалось.

— Тем более, — пробурчал я раздраженно, — что следствие вели не полицейские, а карабинеры.

Архивариус и ухом не повел.

— Так у них и спросите.

Я вышел из архива, кипя от ярости. Целый день толок воду в ступе, да и елочных игрушек до сих пор не купил. Я припарковался на площади Виттория, за монументом, и смешался с оголтелой толпой в историческом центре Больцано, который местные называют «Портики». Накупил разноцветных звезд, дедов морозов разной величины и по меньшей мере десять кило мишуры и серебряной фольги. Наш дом засверкает огнями.

Я засунул все это в багажник и, перед тем как ехать в Зибенхох, решил сделать последнюю попытку. Позвонил в штаб карабинеров.

После третьего звонка мне ответили скучным голосом.

Я представился, не преминув сослаться на судейского чиновника. Скука пропала, меня стали слушать внимательно.

Я расспросил о капитане Альфьери.

— Могу я с ним поговорить?

— Это затруднительно, господин Сэлинджер. Он умер.

— Очень жаль.

— Достойный офицер. Теперь, если у вас нет других…

— По правде сказать, — вклинился я, — есть еще кое-что…

— Слушаю вас.

В голосе появилось раздражение. Я постарался изложить дело как можно более сжато.

— Я пытаюсь найти документы. Старое расследование, которое вел майор Альфьери.

— Вам следует обратиться в судебный архив.

— Уже обращался, но там сказали, что документов у них нет.

— Странно, — удивился собеседник, — очень странно.

Я не сомневался, что в штабе карабинеров кто-то получит знатную нахлобучку.

— Хотите, назову номер папки?

— Конечно хочу, господин Сэлинджер.

Я продиктовал.

Мой собеседник что-то пробормотал себе под нос. Потом я отчетливо услышал, как щелкают клавиши, терзаемые пальцами, мало приспособленными для таких трудов.

Наконец радостное восклицание.

— Ну конечно, теперь я вспомнил. Убийство на Блеттербахе. Тайна раскрыта, господин Сэлинджер. Дела нет в архиве.

— Оно у вас?

— Оно у мозгоклюя Макса Крюна. В Зибенхохе.

Я остолбенел.

— Что вы сказали?

— Ведь вы оттуда, вы мне сказали, что вы из Зибенхоха.

— Я там живу.

— Тогда вы наверняка его знаете. Глава Лесного корпуса.

— Я его знаю. Вопрос в том, как дело попало к нему в руки.

— А так, что Крюн — сын… хорошей женщины, — веселился карабинер на другом конце провода. — Упрямый как мул. Та история в восемьдесят пятом…

— Вы там были?

— Нет, в то время я преспокойно жил в Поццуоли, хотел стать механиком, и девушки улыбались мне, господин Сэлинджер. Я не так стар, как вы полагаете. Но то, как Крюн всех обвел вокруг пальца, превратилось в легенду. Поэтому я и вспомнил. Ну и тип этот Крюн.

— Мне любопытно. Расскажите, пожалуйста.

— Официально расследование поручили нам, понятно?

— Понятно.

— Следовательно, несколько лет дело находилось здесь, в Больцано. Потом история забылась, и папку передали в архив. Но поскольку речь шла о расследовании убийства, ее не внесли в опись. Она оставалась в подвешенном состоянии, вроде как в некоем бюрократическом лимбе. Такое случается сплошь да рядом. Вы слушаете? Следите за мной, сейчас начнется самое веселье. Крюну это не нравится, и он начинает рыться в законах, статьях и параграфах. Вы, должно быть, знаете, что в Зибенхохе Крюн отвечает в целом за охрану правопорядка. Так вот, согласно закону, который выкопал Крюн из Альбертинского статута[40], — а закон этот никто никогда не отменял, — государственный служащий, исполняющий функции блюстителя порядка, может затребовать документацию, относящуюся к любому преступлению, совершенному на вверенной ему территории, и держать бумаги у себя столько, сколько ему заблагорассудится, то есть в данном случае, пока они не покроются плесенью.

Он заржал так громко, что я чуть не оглох.

— Вы хотите сказать, — проговорил я после того, как это подобие смеха утихло, — что бумаги находятся в казарме Лесного корпуса в Зибенхохе?

— Именно так, господин Сэлинджер. — Голос в трубке вдруг стал серьезным. — Можно поговорить с вами начистоту? Мне бы не хотелось, чтобы вы неверно поняли мой тон.

— Я слушаю.

— Вот уже двадцать лет мы здесь рассказываем всем новоприбывшим историю Крюна вовсе не для того, чтобы посмеяться над ним. Мы это делаем потому, что он для нас пример. Мы им восхищаемся.

— Как так?

— Убитые были его друзьями, — сухо отчеканил карабинер. — Как бы вы поступили на его месте?

3

Каждый из них искал для себя какой-то путь бегства от Блеттербаха. Каждый из команды спасателей. Вернер, Макс, Гюнтер и Ханнес. И что они нашли?

Гюнтер вырыл себе могилу, пытаясь потопить ужас в алкоголе. Ханнес сошел с ума. Вернер бежал из Зибенхоха. А Макс? Что Вернер сказал о Максе?

Макс превратил свой мундир в броню защитника Зибенхоха. Цеплялся за свою роль, чтобы не поддаться отчаянию. Теперь я мог это доказать.

Десять букв: наваждение.

4

В утро сочельника Вернер застал меня на заднем дворе Вельшбодена, едва только солнце показалось из-за гор. Санки были закончены, краска высохла.

— Похоже, у тебя талант к такой работе.

Я вздрогнул.

— Надеюсь, я тебя не разбудил, — начал извиняться я.

Вернер покачал головой, стал разглядывать санки.

— Уверен, Кларе понравится.

Мне так не казалось. Чем больше я смотрел, тем больше дефектов находил.

— Надеюсь, — пробормотал я.

— Я в этом совершенно убежден.

— А если они не поедут? Боюсь, я наспех прикрепил полозья, и…

— Пусть эти санки будут скользить хуже всех на свете и развалятся на куски при первом же испытании, их сделал ты. Собственными руками. Вот о чем Клара вспомнит в один прекрасный день.

— Что ты имеешь в виду?

— Она вырастет, Джереми. Вырастет очень скоро, и ты не сможешь больше ее защитить. Мне это известно, я уже через это прошел. Но знаешь, что может сделать отец?

Я не хотел отвечать. У меня ком застрял в горле. И я ждал, когда он продолжит.

— Отец может подарить дочери только две вещи: уважение к себе самой и прекрасные воспоминания. Когда Клара станет женщиной, матерью, что она будет помнить об этом Рождестве? Что санки скользили медленнее черепахи или что ты сделал их собственными руками?

Я благодарно улыбнулся при этих словах. И заметил, что у Вернера увлажнились глаза. Слишком много воспоминаний витало в воздухе этого утра.

— Так или иначе, есть единственный способ узнать, насколько эти санки годные, — сказал он, отметая неловкость и грусть. — Попробовать прокатиться.

Я подумал, он шутит.

Но Вернер не был горазд на шутки.

Если бы кто-то увидел, как двое взрослых, здоровых дядек по очереди катятся вниз по заснеженным склонам Вельшбодена, ликуют, как мальчишки, и ругаются, как грузчики, всякий раз, когда валятся мордой в сугроб, он, думаю, принял бы нас за сумасшедших. А мы веселились напропалую.

Когда солнце встало над горами, мы, совершенно запыхавшиеся, улыбались во весь рот.

— Кажется, они скользят, а?

— Кажется, я твой должник, Вернер. Спасибо.

5

Подарки после ужина раздавала Клара: похоже, ей это нравилось не меньше, чем разворачивать упаковку.

Дом в Зибенхохе звенел от изумленных и радостных криков. Казалось, Вернер не желал ничего иного, кроме галстука в розовый горошек («Тебе нужно носить что-то яркое, а розовый тебе идет»); Аннелизе обняла свитер с оленихой, будто старого друга («Ее зовут Робертина, мама, и она любит герань»); что до меня, то я никогда не видел ничего красивее пары перчаток, таких пестрых, что рябило в глазах.

Кроме перчаток, я получил последний роман моего любимого писателя (от Аннелизе), ящик с инструментами (от Вернера) и фотографию команды «Кисс» с надписью: «Приди в себя, дружок!» (от Майка), и слезы навернулись у меня на глаза.

— Тебе нравятся перчатки, папа?

— У каждого пальчика свое лицо! Они великолепные, золотце! — Я надел перчатки, горделиво вытянул руки. — Просто потрясающие…

— Сколько букв в слове «потрясающие», папа?

— Столько, сколько раз я тебя поцелую, золотце.

Я подбрасывал ее в воздух, а Клара делала вид, будто вырывается.

Прекрасные воспоминания, правда?

Когда все поутихли, я взял слово:

— Думаю, где-то есть и для тебя подарок, дочка. Только вот не припомню где…

Клара, которая только что развернула подарок от Вернера (книжку с картинками) и от Майка (свитерок от «Кисс» с надписью «Клара» на спине), повернулась ко мне; глаза ее сияли, как звездочки.

— «Не припомнишь», четыре буквы?

Я взъерошил волосы, изображая смущение.

— Папа старый. Папа все забывает.

— Четыре буквы говорят чепуху.

— Может быть, — ответил я. — Но что-то мне подсказывает, что тебе надо надеть куртку и перчатки.

В мгновение ока, застегнув куртку и кое-как намотав шарф, Клара подскочила к двери. Прежде чем распахнуть ее, повернулась к Аннелизе:

— Можно?

— Это не пони, золотце.

— Я не хочу пони, мама. Можно мне во двор?

— В прошлом году ты хотела пони.

Клара нетерпеливо затопала ногами:

— В прошлом году я была маленькая, мама. Я знаю, что пони будет плохо в доме. Знаю. А теперь мне можно выйти во двор?

Аннелизе не успела кивнуть, как порыв ветра осыпал нас крохотными чешуйками снега.

— Папа-а-а!

Я заулыбался. Аннелизе поцеловала меня в щеку.

И мы пошли полюбоваться моим шедевром.

— Какие чудесные! Красные-красные.

— Пламенно-алые, золотце: иначе они обидятся. Пламенно-алые саночки, позвольте представить вам Клару. Клара, позволь представить тебе…

Я не успел закончить фразу. Клара уже уселась верхом на свой новый подарок.

— Ты меня покатаешь, папа?

Как устоять перед этой милой мордашкой? Следующие два часа, а может, и дольше я возил Клару взад и вперед по слабо освещенной луной лужайке перед домом, пока она не превратилась в нечто похожее на поле битвы.

Наконец я в изнеможении рухнул в снег.

— Папа старый, — пропыхтел я. — Клара хочет спать. Завтра мы поедем в Вельшбоден, и я научу тебя кататься с горки. Это еще веселее. И если повезет, обойдусь без вывихов и растяжений.

— Клара не хочет спать. Папа не старый. Ну разве что немножко старый, — возразила девочка.

Аннелизе взяла ее за руку:

— Пора в постельку. С новыми санками поиграешь завтра. — Она подарила мне взгляд, говоривший, что и для Сэлинджера настал момент развернуть рождественский подарок. Подарок, запретный для несовершеннолетних и такой дорогой для меня. — Если, конечно, твой папа не развалится за ночь.

Я должен признаться.

Мне не полагалось знать. Нехорошо раскрывать подарки до Рождества, понятное дело. Тем более нехорошо кружить по дому, роясь во всех ящиках, всюду суя свой нос, будто собака, натасканная на трюфели.

Нет, так не делают.

Но в слове «любопытство» одиннадцать букв, которые мне подходят как нельзя лучше. Могу еще добавить в свое оправдание, что Аннелизе не слишком старательно выбирала тайник. Меньше чем за полчаса я его нашел. И должен сказать, надпись «Виктория Сикрет» возбудила меня в достаточной мере.

6

Так что секрет Виктории явил себя в мгновение ока. Коварная девчонка эта Виктория, честное слово.

Все большей частью меняется

1

Я начал снова задумываться о Блеттербахе ближе к 28 декабря. Перечел свои заметки, поразмыслил над тем, что обнаружил в суде Больцано.

Вечером 30-го я сделал свой ход.

2

Дверь открыла миниатюрная женщина: темные волосы, стрижка каре, большие сияющие глаза.

— Верена? — спросил я.

Она тут же перешла в наступление:

— Ты режиссер, о котором все говорят, верно? Зять Вернера.

— Сэлинджер. Сценарист, не режиссер. — Я показал бутылку блаубургундера, которую купил ради такого случая. — Могу я войти?

Ветер пробирал до костей, а Верена, похоже, только сейчас обратила на это внимание. Извинившись, она пропустила меня. Потом закрыла дверь.

— Спорим, ты ищешь Макса.

— А его нет?

— Он на собрании в Больцано. Тебе не повезло, но все равно располагайся. Выпьешь чаю?

— С удовольствием.

Я повесил куртку, шарф и шапку и проследовал за ней на кухню. Верена усадила меня за стол, над которым высилась корзина, полная всякого добра. Фрукты, банки с консервами, соленья, варенья. Абсолютно все домашнего производства.

— Какая вкуснотища.

— Это народ из Зибенхоха, — объяснила хозяйка. — Кто благодарит, кто приносит извинения. Пятьдесят на пятьдесят.

Мы рассмеялись.

— Вернер тоже получил свою долю рождественских корзинок. Боюсь, мне грозит несварение.

— Жаль, — проговорила Верена. — А я-то думала всучить тебе парочку наших.

Мы расхохотались снова.

Чай был сущий кипяток, и я подул в чашку. Верена налила и себе тоже. Я попробовал представить, какой она была в восемьдесят пятом: это было нетрудно. Вряд ли та девушка слишком отличалась от женщины, сидевшей передо мной. Жене Командира Крюна можно было дать лет тридцать, хотя она явно уже приближалась к пятидесяти.

— Эта бутылка — благодарность или извинение?

— И то и другое, по правде говоря. Я хотел поблагодарить Макса за то, что он не оштрафовал меня, и…

Верена перебила меня, закатив глаза:

— Значит, он и с тобой провернул свой коронный номер.

— Какой номер?

Верена, передразнивая мужа, сделала суровое лицо — лицо злого полицейского.

— Эй, чужак, не вздумай ковырять в носу, в наших краях не любят тех, кто ковыряет в носу. Мы таких подвешиваем у въезда в деревню и устраиваем стрельбу по тарелочкам, целя в голову…

Я поперхнулся чаем.

— …гвоздями из строительного пистолета, — закончила женщина, подмигнув мне.

— Именно такой номер. Только из-за превышения скорости.

— Полбутылки — благодарность, а другая половина? — осведомилась она.

Я не забывал о том, что Вернер за мной присматривает. Но случай упускать не хотел. И спросил то ли в шутку, то ли всерьез:

— Мы друзья, так ведь?

— Минут десять, может, чуть больше.

— Что до меня, этого достаточно, чтобы воздвигнуть целые царства.

— Хорошо, мы друзья. Выкладывай, что у тебя на уме.

Я отхлебнул чаю.

— Я хотел бы расспросить Макса о Блеттербахе.

Улыбка исчезла с губ Верены. Глубокая морщина пролегла между бровями. Всего на одну секунду: потом ее лицо разгладилось.

— Разве в Туристическом центре тебя не нагрузили брошюрами?

— Брошюры брошюрами, — осторожно ответил я, — но я бы хотел побольше узнать об убийствах восемьдесят пятого года. Из чистого любопытства, — добавил я после паузы.

— Из чистого любопытства, — повторила она, вертя в руках чашку. — Чистое любопытство по поводу одной из самых скверных историй в Зибенхохе, да, Сэлинджер?

— Такова моя природа, — произнес я самым легкомысленным тоном, пытаясь обратить все в шутку.

— Бередить старые раны? В этом твоя природа?

— Я не хочу показаться…

— Ты не кажешься. Ты такой и есть, — отрезала она сухо. — Теперь забирай свою бутылку и уходи.

— Но почему? — удивился я такой запальчивости.

— Потому, что я с восемьдесят пятого года не могу справлять свой день рождения: такой причины тебе достаточно?

— Не…

Да, 28 апреля. Ее день рождения.

Все для меня разъяснилось. Я покраснел.

Потом глубоко вздохнул:

— Может быть, Макс придерживается другого мнения. Может быть, он хотел бы рассказать и…

Я осекся.

Ненависть и боль. Вот что прочел я на ее лице.

Огромную боль.

— Это не обсуждается.

— Почему?

Верена сжала кулаки.

— Потому… — ответила она еле слышно, вытирая слезы. — Пожалуйста, Сэлинджер. Не говори с ним об этом. Не хочу, чтобы он страдал.

— Тогда, — сказал я, — почему бы тебе не поговорить об этом со мной?

Судя по тому, как менялось выражение ее лица, в уме Верены происходила яростная, жестокая битва.

Я молча дожидался ее исхода.

— Пообещай, что после не станешь с ним говорить.

— Обещаю.

«Б» — «брехня».

«Б» — «брехун».

«У» — «улыбка».

— Можешь довериться мне.

— Это ведь, — спросила она, — не для фильма, правда?

— Нет, это вроде как хобби.

Должен признаться: слово я выбрал неудачно. Однако, скажи я правду, она бы прогнала меня. В довершение всего я и сам не знал в тот момент, в чем она, правда.

Задавал ли я вопросы из чистого любопытства? Или же и для меня история Блеттербаха превратилась в наваждение?

— Что ты хочешь знать?

— Все, что тебе известно, — отозвался я с жадностью.

— Мне известно одно: я ненавижу то место. Ноги моей там не было с восемьдесят пятого года.

— Почему?

— Ты любишь свою жену, Сэлинджер?

— Люблю.

— Как бы ты относился к месту, где твоя жена потеряла частицу себя?

— Ненавидел бы его.

— Вот именно. Я ненавижу Блеттербах. Ненавижу службу мужа. Ненавижу его мундир. Ненавижу его охоту за браконьерами, его шоу перед вновь прибывшими, — она огляделась вокруг, — ненавижу эти проклятые корзинки с фруктами.

Она высморкалась, перевела дух.

— Макс хороший человек. Один из лучших. Но это дело оставило на нем свой след, и мне бы так хотелось уехать отсюда. Послать к черту Лесной корпус, Зибенхох, наш дом. Но это невозможно. Это как шрам, — она указала пальцем на полумесяц у моего виска, — только у Макса он вот здесь. — Она прижала руку к сердцу. — Ты можешь уехать, но унесешь свои шрамы с собой. Они часть тебя.

— Понимаю.

— Нет, — возразила Верена, — не понимаешь.

Но я понимал. Бестия тому свидетель.

— Должно быть, вам пришлось несладко, — посочувствовал я.

— Несладко? — фыркнула Верена. — Несладко, говоришь? Я собирала его по кусочкам. Бывали дни, когда я хотела бросить его. Уехать отсюда, оставить все. Сдаться.

— Но ты не сдалась.

— Ты бы бросил свою жену?

— Я бы остался.

— Вначале он не хотел говорить об этом. Я умоляла его обратиться к психологу, но он всегда отвечал одно и то же. Ему не нужен доктор, ему нужно немного времени. Время, твердил он, — прошептала Верена, качая головой, — это только вопрос времени.

— Говорят, время лечит.

— Пока не убивает, — с горечью возразила Верена. — А история бойни на Блеттербахе — настоящее проклятие. Ты ведь знаешь об остальных? Ханнес убил Хелену, Вернер уехал, ни с кем не попрощавшись. Собрал вещички и был таков. Да и до отъезда он почти не высовывался, редко когда можно было с ним обменяться словом. Он стал другим. Молчаливым, грубым. Было видно, что он не мог больше здесь оставаться. А потом Гюнтер.

Верена схватила себя за плечи, как будто ее била дрожь.

— Мне становилось страшно, когда они с Максом принимались разговаривать. Сидели часами вот тут, говорили и говорили, при закрытой двери. Не пили, благодарение Богу, но когда Гюнтер уходил, у Макса были такие глаза… — Верена запнулась, подыскивая нужное слово. — У него были мертвые глаза, Сэлинджер. Тебе бы понравилось, если бы у твоей жены сделались мертвые глаза?

Существовал единственный ответ на такой вопрос:

— Нет.

— Потом они стали реже встречаться. У Гюнтера была девушка, местная, Бригитта, у них все наладилось, дело шло к свадьбе. Гюнтер меньше времени проводил с Максом, и я была счастлива, что он от нас отстал. Без Гюнтера Максу вроде бы стало лучше. Но каждый год к концу апреля он становился другим…

Верена с силой повернула обручальное кольцо.

— Когда это случилось впервые, в восемьдесят шестом, мне исполнилось девятнадцать. В девятнадцать лет смерть — это что-то такое, что случается со стариками или с альпинистами, готовыми прыгнуть выше головы. Я даже подумала, что праздник пойдет ему на пользу. Отвлечет, знаешь ли.

— Ты ошиблась?

— В первый и единственный раз я увидела его в гневе. Нет, — поправилась она, — «гнев» — не точное слово. Я перепугалась, я спрашивала себя, стоит ли бороться за человека, который, похоже, потерял рассудок? В самом ли деле я хочу провести остаток своих дней рядом с безумцем? Но потом я поняла, что не ярость им овладела, а боль. Эви, Курт и Маркус были его единственными друзьями, и он видел, как кто-то их разрубил на куски. Я его простила, но никогда больше не справляла свой день рождения. Не справляла с Максом. На следующий год за день до моего дня рождения он заправил машину и поехал в старый семейный дом, чтобы напиться там в одиночку. С тех пор это стало привычкой, даже ритуалом. Неплохой компромисс: во всяком случае, Макс не кончил так, как Гюнтер или Ханнес.

— Вернер тоже уцелел.

Верена поморщилась.

— Вернер старше Макса, и он сделан из другого теста. Возглавляя Спасательную службу, он много чего навидался. Макс в то время был совсем мальчишкой, хотя мне, такой наивной, он и казался взрослым. И потом, телеграмма не давала ране затянуться.

При виде моего изумленного лица она рассмеялась:

— Ты об этом ничего не знаешь, да?

— Какая телеграмма?

— Хочешь взглянуть?

— Еще бы.

Верена вышла из кухни и вернулась с фотографией. Вытащила ее из рамки. Вместе со снимком (Курт, Макс, Маркус и Эви с развевающимися на ветру волосами) из рамки выскользнула пожелтевшая телеграмма. Верена положила ее на стол, разгладила руками.

— Из-за нее Макс не может найти покоя.

— Что в ней написано?

Верена показала.

«Geht nicht dorthin!»

— Не спускайтесь вниз, — прошептал я.

Внизу стояла дата: 28 апреля 1985 года.

— Кто ее послал?

Верена вздохнула устало, будто ей уже много раз задавали этот вопрос.

Она перевернула телеграмму.

— Оскар Грюнвальд. Коллега Эви, ученый.

— Но как?..

— Одно из первых поручений, какие Командир Губнер был счастлив переложить на плечи Макса, было забирать телеграммы и заказные письма из Альдино. Зибенхох — деревня слишком маленькая, чтобы иметь свое почтовое отделение, а почтальон тогда был старик, которому приходилось ездить туда и обратно на довоенном мопеде. Макс терпеть этого не мог, говорил, это ему не по чину, — тут ее взгляд сделался задумчивым, — он ратовал за честь мундира. И был прав. Тут такое дело… — Она махнула рукой, словно прогоняя какую-то мысль. — Командир Губнер заключил с почтовым отделением неофициальное соглашение. Когда приходило что-то важное, кто-нибудь из Лесного корпуса заезжал в Альдино и брался передать послание по назначению.

— Ведь это противозаконно?

Верена фыркнула:

— Люди доверяли Командиру Губнеру и Максу тоже, так какие проблемы?

— Никаких, — согласился я, не сводя глаз с прямоугольного куска бумаги.

«Не спускайтесь вниз!»

— Тем утром Макс ездил в Альдино за почтой. Эви уже отправилась на Блеттербах, Макс сунул телеграмму в карман и почти сразу о ней позабыл. День выдался суматошным еще до бойни. Уйма всего свалилась Максу на голову.

— В самом деле?

— Лил дождь, наметилась пара оползней. Макс должен был нанести их на карту. Он остался один, Командира Губнера забрали в Больцано, в больницу Сан-Маурицио, с инфарктом. Ближе к вечеру опрокинулся грузовик, и Максу пришлось потрудиться. Скверная была авария, Макс даже боялся, что опоздает на мой день рождения. Но успел вовремя: уж если Макс что-то обещает, будьте уверены, он сделает все, чтобы сдержать слово.

— А телеграмма?

— Я нашла ее в кармане куртки, когда Макс вернулся с Блеттербаха. Знай я, что за этим последует, я бы сожгла ее, но нет — взяла да и показала Максу, а у него сделалось такое лицо, что я этого никогда не забуду. Будто я вонзила ему кинжал в сердце. Он посмотрел на меня и сказал только: «Я бы мог». Ничего больше, но было понятно, что он имел в виду. Он бы мог их спасти. Так и началось наваждение.

— В этом нет смысла.

— Да, я знаю, и ты тоже знаешь. Но Макс? В его-то состоянии? После того, как он увидел тела единственных друзей, какие были у него здесь, в Зибенхохе, разрубленными на куски? Я уже говорила тебе: он изменился. Привязался к карабинерам, изводил их звонками днем и ночью. Даже подрался с тем капитаном…

— Альфьери.

— Тот не подал жалобу, но факт остается фактом. Макс твердил, будто никто ничего не делает, чтобы найти убийцу его друзей. Это было не так, но если Максу возражали, он впадал в бешенство. Когда он понял, что следствие зашло в тупик и дело скоро передадут в архив, он начал собственное расследование. И никогда его не прекращал.

— Я узнал, что материалы дела находятся в казарме Зибенхоха.

— Нет. Они у Макса, в дедовском доме. Доме Крюнов, где он вырос. Он все держит там.

Чай уже остыл. Я все-таки выпил его, надеясь таким образом перебить отчаянную потребность выкурить сигарету. Это не помогло.

— Он разузнал что-то об этом Оскаре Грюнвальде?

— Он никогда не показывал мне свой архив, тот, который хранится в фамильном доме, но я уверена, Макс собрал досье на каждого жителя Зибенхоха.

Я вздрогнул.

— Только так он мог продолжать жить дальше, — сказала Верена. — Поддерживать в себе ярость. Макс — сирота. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он был еще младенцем. Его вырастила бабушка. Фрау Крюн. Суровая женщина. Она прожила чуть ли не до ста лет. Ее мужа завалило в шахте в двадцать третьем, и с того дня фрау Крюн всегда одевалась в черное. С гибелью мужа она потеряла все, в те времена не существовало никаких страховок. Они жили очень бедно, наверное, беднее всех в округе. Макс был ласковым, тихим ребенком. В школе учился хорошо, но с другой стороны, фрау Крюн иного бы и не потерпела: только высшие баллы. Единственными друзьями Макса были Курт, Маркус и Эви. С ними Макс мог расслабиться, не изображать солдатика, которым фрау Крюн хотела его видеть. Их смерть приговорила его к одиночеству.

— Тридцать лет ярости. Не грозит ли это саморазрушением?

— Я зачем-то живу рядом с ним, верно?

Мы помолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

— А ты? — спросил я наконец.

— Что — я?

— Что ты сама об этом думаешь?

Верена вертела в руках фотографию. Пальцы ее сновали вокруг лица Макса, безбородого, беспечного.

— Сейчас тебе покажется, будто я суеверная горянка, но это не так. Я дипломированная медсестра, и считаюсь хорошей медсестрой. Старательной, умелой. Как многие в деревне могут засвидетельствовать. Я люблю читать, это я заставила местную администрацию провести в Зибенхох широкополосный кабель. Я не верю в сказки, в чудовищ под кроватью и в то, что Земля плоская. Но я уверена, что Блеттербах — проклятое место, так же как уверена в том, что курить вредно. Там слишком часто гибнут люди. Пастухи пропадают бесследно. Лесорубы рассказывают о странном свечении и о следах еще более причудливых. Легенды, мифы, блуждающие огни. Думай что хочешь, но в самой абсурдной легенде содержится крошечное зернышко правды.

Я вспомнил о народе фанес.

Верена продолжала:

— Готова поспорить: после того как ты наслушался всяких гадостей в свой адрес, ты легко поверишь, если я тебе скажу, что в прошлом в наших краях часто случались самосуды. Особенно над ведьмами — но никаких костров. Зибенхох по-своему вершил правосудие. Бедняжек хватали и оставляли одних у Блеттербаха. Ни одна не вернулась назад. Много слухов ходит об этом месте, и они вряд ли придутся по нраву сотрудникам Туристического центра.

— Ужас притягивает, — заметил я.

— Но не такого рода ужас. Ты там был?

— Даже вместе с дочкой.

— Тебе понравилось?

— Клара прекрасно провела время.

— Я у тебя спросила.

На какой-то миг я призадумался.

— Нет, я чувствовал себя не в своей тарелке. Там… это глупо, так говорить, но весь мир как-то состарился, там ощущаешь груз времени.

Верена кивнула.

— Груз времени, да. Блеттербах — гигантское кладбище. Все ископаемые — это остовы. Трупы. Трупы созданий, которые… я не фундаменталистка, Сэлинджер. Тем более не ханжа. Я знаю, что Дарвин прав. Виды эволюционируют, а если не эволюционируют, когда среда изменяется, то вымирают. Но я верю в Бога. Не в Бога с седой бородой, который восседает на небесах, эту картинку я нахожу чересчур упрощенной, но в Бога, заставляющего крутиться машину, которую мы называем Вселенной.

— Взгляд образованного человека.

— Именно. И я верю, что была причина, по которой Бог решил уничтожить тех бестий.

Мне почудилось, будто кухня стала темнее и теснее. Приступ клаустрофобии.

Верена взглянула на часы, висевшие над раковиной, и глаза у нее округлились.

— Уже поздно, Сэлинджер, тебе пора идти. Не хочу, чтобы Макс тебя застал здесь.

— Спасибо за рассказ.

— Не благодари меня.

— Ну, тогда надеюсь, эта бутылка стоит тех денег, что я за нее заплатил.

Верена, казалось, почувствовала облегчение оттого, что я пошутил. Допрос закончился.

— Я дам тебе знать.

Мы встали.

— Сэлинджер?

— Нет, я не стану говорить об этом с Максом.

Верена успокоилась. Не совсем, но достаточно, чтобы исчезла морщинка между бровями.

Она пожала мне руку.

— Он хороший человек. Не причиняй ему боли.

Я подбирал слова, чтобы распрощаться, но тут хлопнула дверь, и послышались усталые шаги Макса.

— Сэлинджер? — изумился он, увидев меня. — Какими судьбами?

Верена показала бутылку бургундского.

— Он мне рассказал о неуплаченном штрафе, господин шериф.

Макс хохотнул:

— Не стоило.

— Я уже почти местный, — сказал я в шутку. — Так или иначе, уже поздно: я рассчитывал выпить стаканчик в хорошей компании, но Аннелизе будет волноваться.

Макс глянул на наручные часы.

— Не так уж и поздно. Будет жаль, если ты уйдешь, не промочив горло. — Он широким шагом прошел через прихожую. — Вот возьму штопор, и…

Он не закончил фразу. Застыл в дверях кухни. Я увидел, как Верена шагнула к нему, но остановилась, зажав себе рот рукой.

Макс обернулся и проговорил сдавленно, ледяным тоном:

— Что это значит?

Он показывал на фотографию и телеграмму лежавшие на столе.

— Это я, Макс: нечаянно зацепила рамку, и…

— Херня, — отрубил Макс, буравя меня взглядом. — Куча херни.

— Макс, это моя вина.

— Чья же еще?

— Я хотел поговорить с тобой. За этим и пришел.

— Но тебя, — вмешалась Верена, заговорила быстро, почти глотая слова, — тебя не было, и я подумала, будет лучше, если с ним поговорю я.

— Это моя вина, Макс, — повторил я, повышая голос. — Верена вовсе не собиралась…

Макс угрожающе надвинулся на меня.

— Не собиралась — что?

— Рассказывать.

Макс весь трясся.

— А Верена знает, почему тебя так интересует эта история?

— Что ты хочешь этим сказать?

Макс презрительно расхохотался:

— То, что ты собрался срубить немного бабла.

Я окаменел.

— Этот подонок сказал тебе, — обернулся Макс к супруге, — что он собирается нажиться, сняв кино о бойне на Блеттербахе? Милости просим, господин режиссер. Забирайте наших мертвецов, раскладывайте их перед публикой со всего света. Плюйте на их могилы. Не этим ли ты зарабатываешь себе на жизнь, Сэлинджер?

— То, что пишут в газетах, — ложь. Я это докажу, когда выйдет документальный фильм об Ортлесе. И могу тебя заверить, я не имею ни малейшего намерения делать какой бы то ни было фильм из истории Курта, Эви и Маркуса.

Макс сделал еще шаг по направлению ко мне.

— Не смей произносить их имена.

— Мне лучше уйти, Макс. Извини за беспокойство. И спасибо за чай, Верена.

Я не успел повернуться к двери: Макс схватил меня за ворот и прижал к стене. Деревянное распятие упало на пол и разлетелось на куски.

Верена вскрикнула.

— Только попробуй еще показаться здесь, — прорычал Командир Крюн, — и я устрою тебе такое — мало не покажется. Точно говорю. И если у тебя есть хоть немного смазки в башке, проклятый мудак, ты вообще уберешься отсюда. Нам в Зибенхохе шакалы не нужны.

Я схватил его за руки, пытаясь высвободиться. Но хватка у него была железная, мне удалось только глотнуть немного кислорода и пролепетать:

— Я не шакал, Макс.

Он меня отпустил.

Я жадно ловил воздух ртом.

Макс меня ударил. Сильный, точный удар правой, в скулу. Взрыв, мелькание огней — и я осел на пол. Когда я поднял голову, Макс возвышался надо мной.

— Это тебе задаток. А теперь исчезни, если не хочешь получить еще.

Корчась от боли, я схватил куртку и выбежал вон.

3

К счастью, Клара уже спала.

Я вошел, стараясь не шуметь. Снял ботинки, шапку и куртку. Дом был погружен во тьму, но я мог ориентироваться и не зажигая свет.

Добравшись до ванной, я сполоснул лицо. Половина физиономии приобрела цвет баклажана.

— Сэлинджер…

Внутри у меня все перевернулось.

Аннелизе вышла растрепанная, встревоженная. Без косметики она мне показалась такой красивой. Она взяла мое лицо обеими руками, рассмотрела синяк.

— Кто тебя так отделал?

— Успокойся, ничего страшного.

— Тот же самый тип? Из бара «Лили»?

— Это только выглядит скверно. — Я изобразил пару дурацких гримас, пытаясь ее успокоить.

От боли слезы выступили на глазах.

— На этот раз он так легко не отделается. Я звоню карабинерам.

Я ее остановил.

— Оставь, пожалуйста.

— Что происходит, Сэлинджер?

Она не разозлилась. Она испугалась.

— Это Макс.

— Командир Крюн? — Аннелизе была в шоке. — По пьяни?

— Нет, не по пьяни, и я в каком-то смысле это заслужил.

Аннелизе отстранилась.

Уверен, она подспудно догадывалась о том, что я затеваю. Часами сижу в своем кабинетике перед компьютером. Вдруг срываюсь с места и уезжаю. Знаки, которые ее разум не мог не зафиксировать. Просто она не хотела в этом признаться самой себе. Но теперь было невозможно что-либо отрицать.

— Над чем ты работаешь?

Голос ровный, бесцветный. Лучше бы она кричала.

— Ни над чем.

Аннелизе надавила пальцем на синяк.

— Больно?

— Черт, да, — дернулся я.

— Мне еще больнее от твоей лжи. Я хочу услышать правду. Сейчас. Немедленно. И постарайся говорить убедительно.

— Может, пройдем на кухню? Мне нужно чего-нибудь выпить.

Аннелизе повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в коридоре, погруженном в темноту. Я последовал за ней. По дороге заглянул в спальню Клары. Дочка спала на боку, свернувшись калачиком. Я поправил одеяло. Потом спустился в кухню.

Аннелизе уже поставила бутылку пива на стол.

— Говори.

— Прежде всего, я хочу, чтобы ты знала: это не работа.

— Не работа?

— Нет. Просто способ взбодриться, не дать мозгу закоснеть.

— Для этого нужно, чтобы половина деревни бросалась на тебя с кулаками?

— А это издержки.

— Я — тоже издержки?

Я заметил, что у нее дрожит голос. Попытался взять ее за руки. Но успел только коснуться их. Они были ледяные. Аннелизе отдернула руки, сложила их на животе.

Я пустился объяснять, старательно избегая слова «наваждение».

— Так что это не работа, — заключил я. — Мне это нужно, чтобы…

— …чтобы — что?

— Чтобы не сойти с ума. — Я склонил голову. — Я должен был раньше поговорить с тобой.

— Так вот о чем ты думаешь? Что должен был поговорить со мной раньше?

— Я…

— Ты обещал. Год отдыха. Целый год. А на самом деле? Сколько ты продержался? Месяц?

Я промолчал. Она была права.

«Б», «брехун».

— Боже, ты как ребенок. Ввязываешься во что-то очертя голову, не думая о последствиях. Ты даже не в состоянии…

— Аннелизе.

— Ни слова больше. Ты обещал. Ты солгал мне. И что ты скажешь Кларе завтра утром? Что нечаянно натолкнулся на кулак?

— Придумаю какую-нибудь забавную историю.

— Этим ты все время и занят, правда? Придумываешь истории. Мне бы следовало уйти от тебя, Сэлинджер. Забрать ребенка и уйти. Ты опасен.

Эти слова повергли меня в шок.

Внутри у меня все сжалось. Боль исчезла.

— Ты это не серьезно, Аннелизе.

— Серьезно.

— Я совершил ошибку, — признался я, — и сам это знаю. Я лгал всем. Тебе, Вернеру. Всем. Но такого я не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь худшего, Сэлинджер.

Я пытался приводить какие-то доводы в свою защиту, но Аннелизе была права. Я выказал себя дурным мужем и еще худшим отцом.

— Ты болен, Сэлинджер. — Тон Аннелизе изменился. В ее голосе слышались слезы. — Тебе нужны лекарства. Я знаю, ты не принимаешь их.

— Лекарства тут ни при чем, я просто хотел…

— Доказать самому себе, что ты — это ты? Что ты не изменился? Ты едва не погиб на том леднике. Если ты полагаешь, что это не изменило тебя, значит ты действительно идиот.

Я стиснул зубы. Во рту пересохло, язык превратился в лоскут кожи.

Убирайся.

— Бесполезно делать вид, будто все в норме. Ты изменился. Я изменилась. Даже Клара изменилась. Это в порядке вещей. Бывает опыт, через который нельзя пройти и остаться при этом невредимым.

— Нет, нельзя.

— Думаешь, я ничего не замечаю? Я все вижу. Я знаю тебя. Вижу этот взгляд.

— Какой взгляд?

— Зверя, запертого в клетке.

— Я уже почти выбрался.

Аннелизе с огорчением покачала головой.

— Ты правда так думаешь, Сэлинджер? Посмотри мне в глаза. Мне нужна правда. Но знай: если ты не скажешь мне правду, и одну только правду, я позвоню отцу, заберу Клару, и мы переночуем в Вельшбодене.

— Дело в том, что…

Я не договорил. Это накатило внезапно. Что-то во мне сломалось.

Я разрыдался.

— Бестия, Аннелизе. Бестия всегда здесь, со мной. Иногда молчит, иногда отпускает меня, бывают хорошие дни, когда я не думаю о ней ни секунды. Но она все время внутри меня. И шепчет, шепчет, ее голос, я больше не могу слышать его…

Аннелизе обняла меня. Я ощутил, как ее теплое тело приникло к моему. И погрузился в это тепло.

— Я все время боюсь, Аннелизе. Все время.

Моя любимая баюкала меня, точно так же — я видел — она много раз баюкала Клару. Мало-помалу слезы высохли. Остались судорожные рыдания.

Потом и они стихли.

Аннелизе мягко отстранила меня.

— Почему ты мне не рассказывал?

— Потому, что не хочу принимать те проклятые лекарства.

Аннелизе напряглась.

— Они тебе необходимы.

Теперь я и сам это понимал.

— Да. Ты права.

Аннелизе глубоко вздохнула:

— Обещай.

Я кивнул:

— Все, что захочешь.

— Год отдыха. Начиная с сегодняшнего дня.

— Да.

— Больше никакой бойни на Блеттербахе.

— Да.

— И ты начнешь принимать лекарства. — Она пристально поглядела мне в глаза. — Начнешь?

— Да, — соврал я.

Король эльфов

1

В последний день декабря я вошел в комнату Клары и разбудил ее. Насупившись, девочка сонно воззрилась на меня.

— Папа?

— Вставай, соня, пора ехать.

— Куда?

— В замок короля эльфов, — ответил я, сияя.

Глазенки Клары заблестели от любопытства. Она приподнялась, села в кровати.

— А где живет король эльфов?

— Далеко-далеко, на горе. На очень красивой горе.

— Ты правда отвезешь меня к королю эльфов?

— Сердцем клянусь, маленькая, — подмигнул я. — Сколько букв в слове «сердце»?

— Шесть, — незамедлительно последовал ответ.

Как и в слове «любовь», подумал я.

Клара выскочила из постели и побежала на кухню, где Аннелизе уже приготовила легкий завтрак. Меньше чем через полчаса мы были готовы.

Я организовал все это в сообщничестве с Вернером и еще парой человек, с которыми я познакомился во время съемок «Горных ангелов». Это был подарок. Не для Клары. Подарок для Аннелизе. Я хотел, чтобы она снова доверилась мне. Чтобы смотрела на меня теми же глазами, что и до 15 сентября.

Поэтому, когда мы сели в машину, я был взволнован не меньше Клары. Резво пустился с места и очень скоро выехал на автостраду.

Если не считать каких-то грузовиков и пары легковушек, вся дорога принадлежала нам. Я включил стереомагнитофон и стал во весь голос подпевать лучшим хитам «Кисс».

Клара заткнула уши, Аннелизе мое представление то ли забавляло, то ли настораживало.

Я готовил сюрприз, поэтому не посвятил ее в свои планы, во всяком случае, не до конца: нужно было, чтобы она не догадалась, какой именно южнотирольский Новый год я задумал, но с другой стороны, у нее не должны были возникнуть сомнения.

Короче говоря, никакого Блеттербаха.

Не знаю, до какой степени она доверилась мне, но все-таки сидела тут, со мной, и этого хватало, чтобы я чувствовал себя полным сил и надежд. Наступающий год, 2014-й, будет годом перелома. Годом выздоровления.

— Там будет холодно?

— Порядком.

— Клара заболеет.

— Клара не заболеет.

— Тогда ты подхватишь грипп.

— Не каркай.

— Может, все-таки скажешь, куда мы едем?

Я промолчал.

Не для того я старался, чтобы в последний момент все испортить. Стало быть, рот на замок. Особенно важно было не проронить ни слова о том, как мы доберемся до замка короля эльфов. Знал, что Аннелизе откажется. Поставить ее перед свершившимся фактом было нечестно, но цель оправдывала средства.

Я сделал музыку громче и закудахтал «Rock’n’roll All Nite»[41].

Мы прибыли в Ортизеи, первый этап нашего путешествия. Хотя поселок и утопал в снегу, жизнь в нем бурлила вовсю.

Я оставил машину в центре и проглотил раблезианский завтрак. Клара уплела кусище песочного пирога размером с нее саму. Когда мы как следует подкрепились, я взглянул на часы.

— Надо успеть к волшебной карете.

Аннелизе огляделась вокруг.

— Я думала, это и есть сюрприз.

— Ортизеи?

— Я ошиблась?

— Тут недостаточно холодно.

— А мне кажется, достаточно, Папа-Медведь.

Я вдохнул воздух полной грудью.

— Для Папы-Медведя здесь не холодно. Здесь жарковато.

— На градуснике минус семь.

— Тропический зной.

— Папа? Если мы опоздаем, волшебная карета превратится в тыкву?

— Лучше поторопиться. Кто его знает. Но мама должна кое-что пообещать, иначе не будет волшебной кареты.

— Что должна пообещать Мама-Медведица? — насторожилась Аннелизе.

— Закрыть глаза и не открывать.

— До какого времени?

— Пока Папа-Медведь не скажет.

— Но…

— Мама! Ты хочешь, чтобы волшебная карета превратилась в тыкву? Я хочу посмотреть на замок короля эльфов!

Голос Клары оказался решающим. Мы снова пустились в путь и меньше чем через пятнадцать минут прибыли к месту назначения.

— Уже можно?

— Еще нет, Мама-Медведица.

— Чем тут пахнет?

— Не думай об этом.

— Похоже на бензин.

— Горный воздух, золотце. Вдыхай его.

Я помог ей выйти из машины, взял под руку и повел к ангару.

— Теперь Мама-Медведица может открыть глаза.

Аннелизе послушалась. Ее реакция была точно такой, какую я ожидал.

Она выпалила, скрестив руки:

— Забудь об этом.

— Будет весело.

— Забудь.

— Полет — мечта человечества. Икар. Леонардо да Винчи. Нил Армстронг. Один маленький шаг для человека…[42]

— Икар плохо кончил, гений ты наш. Если ты и в самом деле думаешь, что я поднимусь на этот агрегат, милый мой Джереми Сэлинджер, ты плохо меня знаешь.

— Но почему?

— Потому, что он не может летать. У него нет крыльев.

Я хорошо ее знал. Еще бы мне ее не знать. Поэтому, вместо того чтобы спорить, я взял Клару на руки и пошел к вертолету.

— Это Б-три, — сказал я, — что-то вроде летающего мула.

— Он ест солому?

— Ест солому и пьет бензин.

— Это бензином воняет?

— Не так громко, иначе Б-три обидится.

— Извините, господин летающий мул.

— Думаю, он тебя простил.

— Откуда ты знаешь?

— Папа, — провозгласил я торжественно, — всегда все знает.

Я спросил себя, как долго еще такой фразой можно будет положить конец спорам.

— Мы сядем на летающего мула и отправимся в замок короля эльфов?

— Точно. Видишь вон того господина? — Я показал на пилота Б-три, который шел нам навстречу. — Он будет управлять летающим мулом, а мы полетим.

Клара в восторге захлопала в ладоши.

— Можно спросить, как вы держитесь в небе?

— И не только спросить, — отозвался пилот. — Хочешь сесть рядом со мной и помогать мне?

Клара, не теряя времени, забралась в кабину.

Я повернулся к Аннелизе.

— Золотце?

— Ублюдок, — припечатала она.

Полет продолжался меньше четверти часа. На высоте ветра не было, ни единое облачко не мешало обзору. Пейзаж, расстилавшийся внизу, был достоин вскриков Клары. Даже Аннелизе, привыкнув к реву двигателя, вынуждена была признать, что вид чарующий. Что до меня, я слишком наслаждался изумлением и восторгом дочки, чтобы думать о Бестии.

Или об ущельях, какие прорывают внизу бурные потоки.

Мы приземлились в вихре снега и льда. Выгрузили рюкзаки. Я попрощался с пилотом, вертолет улетел, и мы остались одни. На высоте в три тысячи метров.

— Это и есть замок короля эльфов?

Приют Витторио Венето на Черной Скале представлял собой часть истории, выстроенную из кирпича, камня, извести. Его возвели пионеры альпинизма, и он нес на себе следы времени, словно боевые трофеи. Кто знает, сколько тысяч жизней спасли эти стены за сто двадцать лет своего существования. Вскоре они рухнут: таяние вечной мерзлоты подточило фундамент. Сердце сжималось при мысли, что такое место исчезнет без следа.

Теперь, когда вертолет пропал за горизонтом, воцарилась какая-то небывалая тишина. Вокруг нас — только небо, снег и скалы. Больше ничего. Глаза Аннелизе заблестели.

Я похлопал ее по щеке:

— Минус двадцать пять, дорогая. Вот что Папа-Медведь называет морозом.

— Пошли, папа?

Из двери выглянул старик, одетый в черное, лысоватый, с глазами-щелочками. Его длинное, худое лицо озарилось улыбкой.

— Вы господин Сэлинджер, — сказал он, подхватывая мой рюкзак. — А вы — Аннелизе, дочь Вернера Майра, правильно?

— Именно так.

— А ты, должно быть, Клара. Тебе нравится мой дом, du kloane[43] Клара?

Несколько мгновений Клара вглядывалась в странного человечка, который действительно походил на эльфа, потом вместо ответа сама задала вопрос:

— Ты здесь живешь, господин?

— Больше тридцати лет.

— Значит, ты и есть король эльфов?

Старик в изумлении воззрился сначала на меня, потом на Аннелизе.

— Кажется, эта девочка заслужила двойную порцию сладкого. Прошу вас, входите.

Кроме короля эльфов и пары слуг, духов воздуха, как уверяла Клара, в доме никого не было. Замок был полностью в нашем распоряжении. Клара прыгала от восторга. Аннелизе немногим уступала ей.

А я гордился собой.

Ужинали мы рано, как принято в горах. Циклопическая порция поленты с грибами, шпек, жареный картофель и самая чистая вода, какую я когда-либо пил. То ли от высоты, то ли от счастья, что я забрался сюда вместе с теми, кого люблю больше всех на свете, вода мне ударила в голову. После ужина мы сидели за столом до бесконечности, но в хорошем смысле. Долго говорили с управляющим приютом и его помощниками.

Он так и сыпал историями, одна невероятнее другой. Клара слушала, затаив дыхание. Часто перебивала его, требовала еще подробностей, и управляющий приютом, ничуть не раздражаясь, был, наоборот, счастлив выступать перед такой внимательной аудиторией. В одиннадцать мы чокнулись граппой и приготовились к последней части моего сюрприза.

Я заставил Клару и Аннелизе надеть дополнительные свитера и куртки с подкладкой, и, вооружившись электрическим фонариком, мы вышли в ночь.

Несколько шагов — и мы очутились в ином мире. В мире невиданного простора и непревзойденной красоты. Мы уселись в снег. Я вытащил термос с горячим шоколадом и протянул его Кларе.

— Хочешь увидеть волшебство, малышка?

— Какое волшебство?

— Взгляни наверх.

Клара подняла голову.

Ни светового загрязнения. Ни смога. Даже ни облачка. Мы бы могли снять звезды с неба одну за другой. Аннелизе прислонилась к моему плечу.

— Великолепно.

Я ничего не сказал. Слова были излишни. Но я узнал тон. Голос женщины, которая выбрала меня в спутники жизни. Исчезло недоверие, настороженность.

Просто голос влюбленной женщины.

— Знаешь, что я скажу тебе, Клара?

— Не узнаю, пока не скажешь.

— То, на что ты смотришь сейчас, — сокровище короля эльфов. У него нет денег, даже нет машины. В шкафу у него только два костюма, но это самый богатый в мире эльф. Ты не находишь?

— Здесь рождаются звезды, папа?

— Может быть, маленькая, может быть.

Мы сидели и смотрели на звезды, пока стрелки моих часов не сошлись на полуночи.

Мы чокнулись, обнялись. Клара чмокнула меня в щеку, и ее рассмешило возникшее от этого гулкое эхо. Она сказала, что горы ей желают счастья.

Мы вернулись в замок куда богаче, нежели были, выходя из него.

2

Аннелизе ни о чем не догадывалась. Уловка простая: принимать снотворное каждый вечер, перед тем как ложиться в постель. Посему ни кошмаров, ни криков, ни малейшего подозрения.

Тем временем я изо всех сил старался быть мужем, самым заботливым в мире, и отцом, достойным этого звания. Я продолжал лгать Аннелизе относительно психотропных препаратов, но намеревался сдержать прочие обещания. Забыть о бойне на Блеттербахе, насладиться годом отдыха, излечиться.

Это было важно. Для меня. Для Клары и Аннелизе. И для Вернера тоже. Отец моей жены не говорил ничего, но я мог прочесть упрек в его взгляде за километр. Неизвестно, чем поделилась с ним Аннелизе; зная ее, думаю, немногим или вообще ничем, но от ястребиного взгляда тестя укрыться было нельзя.

Нигде и никогда.

Первую неделю января я провел, катаясь с Кларой на санках. Не скрою, в мои-то годы я веселился, как школьник. За домом Вернера начинался склон, по которому пламенно-алые санки летели, как ракета. Никакой опасности: спуск был пологий, в любой момент можно было притормозить.

Восточный склон Вельшбодена — другое дело: я строго-настрого запретил Кларе съезжать с этой горки, изображая из себя камикадзе. Там спуск был крутой и упирался в лес, где могучие стволы только и ждали случая, чтобы сделать из моей принцессы котлету. Даже мне было боязно кататься там. Следовательно: verboten[44].

Дни в Зибенхохе проходили весело, по заведенному распорядку. Я играл с Кларой. Крепко спал. Ел с аппетитом, и синяк на лице побледнел до желтизны: скоро совсем пропадет. Я занимался любовью с Аннелизе. Мы снова принялись за это. Сначала с опаской, потом все более страстно. Аннелизе понемногу прощала меня.

Я спускался в Зибенхох как можно реже, только за покупками. Сигареты покупал на бензоколонке в Альдино. Нога моя больше не ступала в лавочку Алоиза.

Иногда я вспоминал о Блеттербахе, но заставлял себя гнать прочь эту неотвязную мысль. Я не хотел потерять семью. Я знал, угроза Аннелизе происходит не из мимолетного страха или преходящего гнева. И не собирался подвергать жену испытанию.

А 10 января я познакомился с Бригиттой Пфлантц.

3

Выбор на полках был богатый. Разные марки бренди, коньяка, виски, водки и граппы. Водку я никогда не любил; что до граппы, то всегда можно рассчитывать на особый запас дома Майров, так что эти два напитка я исключил изначально. Коньяк не нравился Аннелизе, да и меня не слишком привлекал, а вот бурбон — время от времени…

За моей спиной раздался женский голос, но слов я не расслышал.

— Да? — обернулся я.

— Я вам помешала?

Жесткие светлые волосы обрамляли лицо. Макияж вокруг глаз расплылся.

— Нет, я просто задумался.

— Бывает, — кивнула она.

Незнакомка по-прежнему пристально смотрела на меня. Я отметил, что ее крупные зубы — желтоватые от никотина. Дыхание отдавало спиртным, в десять утра.

— Чем могу помочь? — спросил я, стараясь соблюдать вежливость.

— Ты правда не знаешь, кто я?

— Боюсь, что нет, — совсем растерялся я.

Она протянула руку. Мы обменялись рукопожатием. На ней были кожаные перчатки.

— Лично мы незнакомы. Но ты знаешь, кто я.

— Неужели?

От ее пристального взгляда меня пробирала дрожь.

— Конечно знаешь. Я важная персона. Без меня, Сэлинджер, тебе не обойтись.

Темные перчатки спрятались в карманах пальто, пережившего слишком много зим.

— Можно, я буду звать тебя Джереми? — спросила незнакомка.

— Ты будешь единственная, кроме Вернера и моей матери.

— Красивое имя. Библейское. Ты об этом знал?

— Ну…

Женщина принялась декламировать:

— Что вопиешь ты о ранах твоих? Язва твоя неисцелима. Я сделал тебе это за множество беззаконий твоих, потому что грехи твои умножились[45].

— Я не большой поклонник религии, синьора…

— Синьорина. Зови меня Бригитта. Бригитта Пфлантц.

— Ладно, Бригитта. — Я схватил первую попавшуюся бутылку и поставил ее в тележку. — Теперь, если не возражаешь…

Бригитта преградила мне путь.

— Ты не должен так говорить со мной.

— Иначе гнев Господень обрушится на меня на тысячи и тысячи лет?

— Иначе ты никогда не узнаешь, что произошло на Блеттербахе.

Я застыл.

Женщина кивнула:

— Точно.

У меня в голове что-то щелкнуло.

— Ты невеста Гюнтера Каголя. Та самая Бригитта.

— Люди толкуют, будто ты собираешься снять об этом фильм.

— Никаких фильмов, — отрезал я.

— Жаль. Я много знаю. Очень много.

На мгновение я заколебался. Но устоял перед искушением.

— Приятно было познакомиться, Бригитта.

И я покатил тележку к выходу.

4

Этим вечером после ужина я ответил на пару электронных писем Майка. Потом открыл папку «Работа». Потянул файл под литерой «Б» к корзине. Несколько секунд смотрел на иконку.

Потом вернул файл на место.

Это ничего не значит, сказал я себе. Но удалять файл не хотелось.

Я еще не был к этому готов.

5

Кататься на санках. Играть в снежки. Пробовать новые блюда. Заниматься любовью с Аннелизе. Принимать снотворное. Спать без сновидений. Потом все сначала, в том же порядке.

Я решил 20 января обойтись без снотворного. Никаких кошмаров.

И 21 января — то же самое. И 22-го, и 23-го, и 24-го.

Я был на седьмом небе. Я чувствовал себя сильным. Отказавшись от игр с Бригиттой Пфлантц, я четко осознал, что на самом деле веду сражение. Каждое утро, просыпаясь, я говорил себе: «Ты это можешь, ты сделал это один раз и сможешь сделать снова и снова».

В один из самых морозных дней года, 30 января, в мою дверь постучали.

Дом Крюнов

1

Аннелизе пошла открывать. Я прибирался на кухне. Майк уверял, будто это «не мужское дело», но мытье посуды было одним из немногих занятий, которые меня успокаивали.

— Там к тебе пришли.

Я сразу понял: что-то не так. По ледяному тону Аннелизе.

Я повернулся, руки у меня были по локоть в пене от моющего средства.

— Кто?..

С шапкой в руках, красных от мороза, посреди кухни стоял последний в мире человек, которого я ожидал здесь увидеть.

— Привет, Макс, — бросил я, споласкивая руки. — Хочешь кофе?

— По правде говоря, — ответил тот, — это я хотел бы угостить тебя кофе. И показать кое-что касательно того дела, о котором мы… говорили. Это не займет много времени.

Аннелизе вся вспыхнула и вышла из кухни, не говоря ни слова.

Смутившись, Макс взглянул на меня.

— Надеюсь, я не…

— Подожди здесь, — буркнул я.

Аннелизе уселась в мое любимое кресло. Смотрела на заснеженную лужайку и на Клару, лепившую очередного снеговика.

— Чего еще ему от тебя нужно? — проговорила она сквозь зубы.

— Хочет извиниться.

Аннелизе перевела взгляд на меня.

— Ты меня держишь за дурочку?

Она была права. О каком еще «деле» хотел говорить со мной Макс, если не о бойне на Блеттербахе?

— Только скажи, и я вышвырну его вон не задумываясь. Но и я должен принести ему извинения. — Я поцеловал жену в лоб. — Я обещания не нарушу. Не хочу вас потерять.

Был ли я в самом деле убежден, что у меня получится сохранять дистанцию?

Что мы с Максом пожмем друг другу руки, как добропорядочные граждане, а когда Командир Крюн заговорит о Блеттербахе, я прерву беседу, поблагодарю его и вернусь домой с чистой совестью?

Наверное, да.

Я говорил искренне, и это убедило жену. Но разве я не слышал внутренний голос, докучливый голос, который, пока Аннелизе ласково прикасалась ко мне, умолял вышвырнуть Макса из дома и домыть посуду?

— Делай, что считаешь должным, Сэлинджер. Но возвращайся ко мне. Возвращайся к нам.

2

— Поедем на моей. — Командир Крюн показал на внедорожник Лесного корпуса.

— Макс, — сказал я, — если ты хочешь извиниться, я твои извинения принимаю. И знай: мне очень жаль, что я сунул нос в твои дела. Это было ошибкой. Но я не намереваюсь обсуждать с тобой что-либо касательно бойни. Я обещал жене, что забуду об этой истории, о’кей? Дело прошлое.

Неужели?

Тогда почему у меня так забилось сердце? Почему мне так не терпелось сесть во внедорожник и выслушать то, что Макс имел мне сказать?

Десять букв: «наваждение».

Макс пнул сугроб, покачал головой:

— Я набросился на тебя с кулаками, потому что понял: ты увяз в этой истории с Блеттербахом по уши. И раз уж дошло до обещания Аннелизе, значит дело обстоит еще хуже, чем я боялся. Не ври мне, Сэлинджер. У тебя все на лице написано.

Каждое его слово попадало прямо в точку.

В глубине души я по-прежнему горел желанием разузнать побольше о резне на Блеттербахе. Рано или поздно я бы снова начал копать, расследовать, задавать вопросы.

И что бы сделалось тогда с моей семьей?

Уступил ли я в эту минуту?

Нет.

Я продолжал лгать самому себе.

— Ты ошибаешься.

— Не пори чушь, Сэлинджер. Ты этого ждешь, на это надеешься. Что я тебе предоставлю новые сведения, слухи, подсказки. — Макс подошел ко мне, ткнул в меня пальцем. — И я собираюсь это сделать. Я покажу тебе столько тупиков, что у тебя раз и навсегда пройдет охота кончить, как Гюнтер. — Он вздохнул. — Или как я.

— Я обещал, Макс.

Слабое сопротивление. Докучливый голос стал приглушенным. Далеким. Почти плачущим.

— Поехали со мной: будь уверен, ты не нарушишь его, это твое обещание.

Я повернулся к широким окнам гостиной. Поднял руку, помахал Аннелизе, чей силуэт вырисовывался против света. Она тоже помахала мне. Потом исчезла.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я еле слышно.

— Хочу избавить тебя от тридцати лет терзаний, Сэлинджер.

3

Движения почти не было, пара джипов да черный «мерседес», ехавший нам навстречу. Мы миновали Вельшбоден, и на перекрестке Макс на своем внедорожнике свернул на грунтовку, петлявшую между деревьями.

Мы подъехали к дому Крюнов около двух часов дня.

— Добро пожаловать на землю моих предков.

— Это здесь ты рос?

— Верена рассказала тебе?

— Она мне кое-что поведала про твое детство. Про фрау Крюн.

— Я называл ее Оми, бабушка. Она была непреклонная, но также справедливая, а главное, очень сильная. Мы жили бедно, и, чтобы я не чувствовал унижения, Оми перед всеми держала себя гордо. Вдова растит сироту. В деревне ее гордость принимали за высокомерие. Трудно было распознать, что под этакой манерой кроется что-то другое. Гибель деда разбила ей сердце, но то, что от него оставалось, было исполнено любви. У нее было огромное сердце, у моей Оми. — Макс одарил меня улыбкой. — Входи.

Дом Крюнов был типичной для этих гор постройкой, под черепичной крышей, которая нуждалась в починке. Под свесом крыши виднелись остатки гнезд, какие весной вили ласточки. Искривленная яблоня с перекрученным стволом склонялась над передней дверью, которая заскрипела, когда Макс стал ее открывать.

Внутри царил полумрак.

— Здесь нет электричества, — пояснил Макс, зажигая керосиновую лампу. — Есть генератор, но я его приберегаю на крайний случай. Если хочешь, сварю кофе.

При свете дом казался не таким зловещим. На каминной полке стояла фотография, вся в пятнах сырости.

— Маленький Макс и фрау Крюн, — сказал Макс, пока заваривал мокко. — Располагайся.

Кроме стола и пары стульев, в комнате, Stube — так называли в Альто-Адидже громадные, многофункциональные помещения (кухня, спальня, гостиная, все вокруг изразцовой печи, которая и давала имя комнате: самая настоящая Stube), — находилось два металлических картотечных шкафа.

Командир Крюн перехватил мой взгляд.

— Тридцать лет расследования. Перекрестные свидетельские показания. Собранные доказательства. Ложные следы. Возможные подозреваемые. Тридцать лет трудов, обратившихся в ничто. Тридцать выброшенных лет.

— Большущий пирог с начинкой из воздуха.

Макс поднял бровь.

— Ты говорил с Луисом?

— Его манеру ни с чем не спутаешь.

— Но вот что даже Луис не осмеливается сказать: жертвы Блеттербаха — не только Курт, Эви и Маркус. Это и Гюнтер, и Ханнес. Верена. Бригитта. Манфред. Вернер. И я.

Я глядел на огонь в камине. Следил, как искры, которые Клара называла «чертенятами», взвиваются вверх и гаснут на стенах, почерневших за долгие годы от дыма и пламени.

Макс вздохнул:

— Я закрывал глаза и слышал голос Курта. Или как Эви ходит по комнате, или как смеется Маркус. А когда открывал глаза, видел их. Они укоряли меня. Говорили: ты остался в живых.

Меня пробрала дрожь.

Ты остался в живых.

Я закурил сигарету.

— Я остался один. С кем я мог поговорить? Верена бы не поняла. Вернер уехал, Ханнес… сотворил этот ужас со своей женой. Оставался Гюнтер. Он хотел знать. И он пил. Я тоже хотел знать. Хотел найти сукина сына, который приговорил меня к одиночеству, и стереть его с лица земли. Именно так. Я решил, что повешу его на первом попавшемся дереве. Время шло. Гюнтер попал в аварию. Я женился. Командир Губнер умер. Верена не хотела, чтобы я занял его место, а я вот хотел стать Командиром Крюном. Я себя видел салтнером в Зибенхохе: знаешь, кто это?

Я никогда раньше не слышал этого слова.

— В былые времена в каждой деревне был свой салтнер, — объяснил Макс. — Его выбирали из самых сильных молодых мужчин, чтобы он охранял виноградники и скот. Это был почетный пост. Все должны были ему доверять: если хоть кто-то голосовал против, парня отвергали. Слишком многое было на кону. Если бы салтнер захотел, он мог бы стакнуться с бандитами и наложить лапу на весь урожай, обрекая общину на верную смерть. Я себя ощущал салтнером.

Я бросил сигарету в огонь, не докурив и до половины.

У меня кружилась голова.

— Салтнер защищает свой народ, — отметил я, — и ты хотел сделать то же для обитателей Зибенхоха.

— Это я и делал все годы, но теперь… — Голос его прервался. — Те, кто погиб там, внизу, были моими лучшими друзьями, Сэлинджер, людьми, которых я любил. Но если бы я мог повернуть время вспять, я бы забрал Верену и уехал отсюда, не обернувшись ни разу. К черту салтнера. К черту Эви, Маркуса и Курта. Звучит жестоко? Но это не так. Уверен, выслушав все, ты сам поймешь, что дело того не стоило.

— Ты можешь уехать в любой момент. Что тебя держит в Зибенхохе?

Макс ответил не сразу.

— Бойня на Блеттербахе стала смыслом моей жизни. — Его массивное лицо исказила горькая гримаса. — Наваждение, от которого я пытаюсь спасти тебя. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь показал мне содержимое этих архивов, если бы кто-нибудь предостерег меня… возможно, все бы пошло по-другому. Для меня и для Верены.

Я припомнил слова его жены. Тоску и боль, звучавшие в них.

Подумал об Аннелизе. О Кларе. Представил, как она растет рядом с отцом, все более отчужденным, погруженным в недуг.

Возвращайся к нам.

— Рассказывай.

Макс поднялся. Картотечный шкаф распахнулся с грохотом.

— Начнем с официального следствия, — сказал он.

— Его проводили карабинеры из Больцано.

— Капитан Альфьери и судебный следователь по назначению. Каттанео. Судебного следователя я так и не увидел. Просто голос по телефону. Капитан Альфьери был мужик хороший, но его, очевидно, ждали другие дела. С точки зрения следствия бойня на Блеттербахе представляла собой огромный чирей в заднице. Начиная со сцены преступления.

Он показал мне пухлую оранжевую папку величиной со словарь. Пальцами выбил по ней дробь.

— Это окончательный отчет криминалистов. Там больше четырехсот страниц. Пришлось попросить врача из Альдино прояснить некоторые места. Напрасный труд. Никаких органических следов, никаких отпечатков пальцев, вообще ничего. Ливень и грязевые потоки смыли все, — заключил он, ставя папку на место. — К тому же криминалисты прекратили делать анализы, когда и судебный следователь, и Альфьери поняли, что не получится никого арестовать по обвинению в этом убийстве.

— Но ты, — вмешался я, — ты хотел найти этого ублюдка.

— Я был настойчив. Крайне настойчив. Но это было все равно что биться головой о стену. Никто больше и слышать не хотел о Блеттербахе. Я дошел до того, что прибил капитана Альфьери.

— Луис рассказывал, что были подозреваемые…

— Мы к этому подходим. Но сначала я хочу показать тебе кое-что.

Он вытащил папку. Перевернул ее не открывая и подтолкнул ко мне.

— Сцена преступления. Открывай. Смотри.

Первая фотография — удар в лицо. Следующие не лучше. Большинство — черно-белые, цветных немного. Все, переворачивающие душу.

— Боже…

Макс осторожно отобрал их у меня. Потом, как заправский фокусник, стал показывать одну за другой.

— Вот палатка. Курт выбрал это место…

Мне пришли на память объяснения Вернера: «Чтобы палатку не сорвало ветром».

— Хочешь чего-нибудь выпить? Ты совсем побледнел.

Я жестом успокоил его.

— Чей это рюкзак?

— Маркуса. Как видишь, он порван. Мы решили, что Маркус, защищаясь, швырнул его в нападавшего. Он единственный пытался бежать. Смотри сюда.

Очередная фотография.

Очередной ужас.

— Это сапоги Маркуса. На трупе не было обуви. Одет был в свитер, и все. Также и Курт. На Курте вообще только майка. Видишь, вот тут? Меховой спальный мешок. Наверное, когда на них напали, они как раз легли спать. — Макс прервался на миг. — Этот мешок опознал я. Мой подарок. Здесь не видно, но с той стороны вышиты инициалы.

Он постучал по снимку.

Потом еще фотография. И еще. Еще.

— Курт. Курт. Курт.

Каждый раз, произнося имя друга, он метал на стол очередной снимок.

— Патологоанатом заявил, что убийца нанес ему раны, но не прикончил сразу. Возможно, Курт первым отреагировал, и убийца не хотел, чтобы остальные сбежали. Есть и другой вариант: он хотел наказать Курта за его храбрость. Сделать его беспомощным: пусть смотрит, что будет дальше. Изранил его, потом убил Эви, преследовал Маркуса, вернулся…

— Преследовал?

— Маркусу удалось бежать. Но недалеко.

Я уставился на фотографии, разложенные на столе.

Показал раны на теле Курта:

— Его пытали?

— Судмедэксперт уверял, что, когда убийца вернулся, Курт уже был мертв. Эти удары нанесены после смерти. Убийца вымещал злобу, уродуя труп.

— Похоже, будто именно Курт был намеченной жертвой? — предположил я.

Макс кивнул, слегка улыбнувшись.

— Я тоже так подумал, Сэлинджер. Потом решил, что намеченной жертвой была Эви. Потом — что Маркус. Адская карусель.

Он умолк, пристально глядя на меня.

— Фотографии Эви — они такие…

Я кивнул:

— Давай выкладывай.

— Эви.

Кажется, я завопил. Выбежал во двор, зарылся лицом в снег. Выблевал все, что съел за обедом. Потом опять вопил, это я четко помню.

Макс поднял меня, снова завел в дом Крюнов. Усадил у огня. Хлестнул по щекам, раз, другой. Я перевел дыхание.

— Прости меня, Макс.

— Это по-человечески.

Я показал на фотографии:

— Это — нет.

— Я имел в виду твою реакцию.

Я закурил сигарету.

— Почему он отрубил ей голову?

— Из всех вопросов, Сэлинджер, этот — самый бессмысленный. Ответа нет.

— Ответ должен быть.

Макс сел.

— Предположим, ты нашел убийцу. Предположим, он перед тобой и ты можешь его самого спросить: почему? Как думаешь, что он тебе ответит?

— Я не психиатр. Я не знаю.

— А если и он ответит так же? «Я не знаю». Если никакой причины нет? Или причина глупая до смешного? Если убийца ответит тебе: я это сделал потому, что не люблю дождь. Или потому, что так мне велела собака. Или потому, что мне было скучно. Как бы ты реагировал?

Я понимал, что он хочет сказать, но не был согласен.

— Найти мотив — значит найти преступника.

— Может быть. Но без каких-либо улик? Бесполезно ломать себе голову над мотивом. Так я думал тогда. Найти виновного, и мотив обнаружится сам собой. Лучше сосредоточиться на подозреваемых.

— Кого ты подозревал?

— Всех. Без исключения.

Он открыл створку картотечного шкафа. Вынул очередную папку. На обложке было написано: «М. Крюн».

— Это, — пояснил он, — дело подозреваемого Макса Крюна. — Он развернул на столе карту. — Смотри. Я все разметил. Наш маршрут. Возможный маршрут Курта, даже три разных маршрута, какие Курт мог выбрать. Вероятные пути бегства.

— А эти цифры?

— Расчет времени. Красным записано возможное время передвижений Курта, Эви и Маркуса. Черным — более точное время похода нашей спасательной экспедиции. А это — фотокопия протокола о дорожно-транспортном происшествии. Как видишь, здесь не только моя подпись. Вторая — начальника пожарной команды.

— Авария, которая случилась перед днем рождения?

— Грузовик опрокинулся неподалеку от выезда из Зибенхоха. — Макс показал дорогу, выходящую из деревни, километрах в двух от супермаркета «Деспар», по направлению к Альдино. — Он вез гербициды. Битых три часа мы потратили, чтобы его поднять и очистить шоссе: если бы груз растекся по округе, мало бы не показалось. Я торопился, не хотел опоздать на праздник Верены, но мы все прибрали очень тщательно. Сделали фотографию на поляроиде, для страховой компании. Вот она.

Снимок изображал перевернутый грузовик, цифры на номерном знаке превосходно читались.

— Девятнадцать двадцать. Дату и время на обороте поставил не я, а командир пожарных. Мы разъехались около восьми. Через несколько минут я был в казарме, заполнял разные формуляры. Около двадцати одного — домой, переоделся и побежал на день рождения Верены. В двадцать два тридцать мы резали торт. Видишь?

Групповое фото. Веселые лица, позади — часы, показывающие двадцать два тридцать.

— Кто-нибудь видел тебя, пока ты был в казарме?

— Никто. Подтвержденное алиби: в двадцать часов и в двадцать два тридцать.

— Разрыв в два с половиной часа. К какому времени отнесли смерть Курта и остальных?

— Согласно коронеру, они умерли между двадцатью и двадцатью двумя часами. Теперь гляди.

Макс снова обратил мое внимание на карту Блеттербаха. Взял линейку, стал отмерять расстояния.

— По прямой линии от Зибенхоха до места убийства километров десять. Если не учитывать бездорожье, пересеченный рельеф, ливень и грязевые потоки, хороший ходок доберется до места, где мы нашли трупы, за два — два с половиной часа. Сколько времени нужно, чтобы убить? В докладе об этом не говорится, никто этого не знает. Но мы знаем, что Курт пытался защищаться и что Маркус бежал. Скажем, минут пятнадцать? Двадцать? Потом два с лишним часа на обратный путь. Сколько всего?

— Около пяти часов. И это без учета самозарождающейся грозы и всего остального. Подследственный Макс Крюн оправдан.

Макс кивнул.

— Это безумие, — добавил я, содрогаясь.

— Безумие?

— То, что ты сам себя подверг такому суду.

— Вот от чего я пытаюсь спасти тебя, Сэлинджер.

Я подумал, что никогда бы не дошел до такой паранойи. Но с другой стороны, Макс тридцать лет рыл яму, в которую попал. Я же меньше чем за три месяца чуть не разрушил мой брак.

Макс выгрузил на стол другие папки.

— Версия серийного убийцы. Луис говорил тебе?

В досье содержались газетные вырезки. Какие-то факсы. Карты, вычерченные от руки. Листки, исписанные нервным, практически нечитаемым почерком.

— Что это? — спросил я.

— Записи. Конкретно — телефонных переговоров.

— С кем?

— С прокуратурой. Я помогал искать связи серийного убийцы с Блеттербахом.

— И нашел?

— Тип, о котором шла речь, находился не в Зибенхохе, а в Нова-Поненте. Совсем рядом. То есть все возможно. Но только это было в декабре восемьдесят пятого. Две праздничные недели он там катался на лыжах с женой и детьми.

— У него была семья?

— Тебе это кажется странным?

Жена и дети. Я и это переварил.

— На самом деле нет.

Макс закрыл папку.

— Виновен, но не в резне на Блеттербахе.

Следующая папка была гораздо толще. Макс вытащил оттуда лист формата А3, на который было наклеено около десятка пронумерованных фотографий с удостоверения личности. Под каждой фотографией наличествовала подпись, отсылавшая к другим материалам в других папках.

— А это кто такие?

— Браконьеры, действовавшие в тот период. Маркус не давал им проходу. Думаю, это моя вина. Мне было двадцать три года, совсем юнец. Чтобы покрасоваться перед ним, я выдумывал массу приключений, схваток с браконьерами. Всякую чушь, чтобы поразить воображение мальчишки и почувствовать себя более сильным, чем я тогда был. В действительности охота на браконьеров начиналась и заканчивалась в кабинете Командира Губнера.

— Никаких засад в лесу или чего-то подобного?

— Какое там, — развеселился Макс. — Командир Губнер снимал трубку, обзванивал браконьеров и спрашивал: «Охотились вы сегодня ночью?» На этом все. Но я-то знал их всех и по каждому провел следствие. Не нашел ни черта. Они — браконьеры, не убийцы. Подстрелить оленя и зарубить человека — большая разница.

— А история с наркотиками?

Макс показал другую папку.

— Мало толку. Макса застукали с гашишем в кармане. Там и было-то всего ничего. Ему это продал какой-то одноклассник. Командир Губнер устроил парню головомойку и выбросил в мусор состав преступления. Как тебе кажется, можно убить человека за несколько граммов гашиша?

— Но ты все равно провел следствие.

Макс искоса взглянул на меня:

— Разумеется.

С этим все.

— Верена? — спросил я с сомнением в голосе.

— Вот ее перемещения в тот день. Забежала к парикмахерше. Зашла еще в два места по поручению матери, потом вернулась домой, и они с подружками испекли торт.

— К тому же она слишком хрупкая.

— Никогда не знаешь наверняка.

Я подумал об Аннелизе. Где была Аннелизе в апреле 1985-го? В колыбели. Новорожденное дитя. Убедительное алиби.

Но таково ли оно для Макса?

— Вернер? Вот, — воскликнул Макс, выдвигая картотечный ящик. — Гюнтер? Извольте. Бригитта? Конечно, и она тут. Ханнес? У Ханнеса даже был превосходный мотив. С тех пор как Курт перебрался в Инсбрук, они перестали друг с другом разговаривать. Но и Ханнеса пришлось отбросить. Он весь день был в отъезде, по работе. Здесь все записано; если хочешь, читай, милости прошу. Потом я провел следствие по Мауро Тоньону. Отцу Эви и Маркуса.

— Ты его выследил?

— Естественно, — ответил Макс так, будто это была самая очевидная в мире вещь. — Говнюк из говнюков, если хочешь знать мое мнение. И не только мое. У него полно судимостей. На его визитке было пропечатано: «коммивояжер», но ничего подобного. Тоньон был мошенником, шулером и забиякой. Особенно с женщинами распускал руки. И тут ему повезло.

— В каком смысле?

— В восемьдесят пятом он сидел. За покушение на убийство. Одной из тех бедняжек, которых он соблазнял, а после издевался над ними в свое удовольствие.

— Сукин сын.

— Еще мягко сказано.

Из кармана рубашки Макс извлек телеграмму. Ту самую, которую мне показала Верена.

Geht nicht dorthin!

Не спускайтесь вниз!

Я не забыл эти слова, как не забыл и имя того, кто ее отправил.

— Кто этот Оскар Грюнвальд?

— Я был знаком с Оскаром Грюнвальдом. Мы пересекались пару раз, когда я отвозил Маркуса в Инсбрук повидаться с сестрой. Человек одинокий, замкнутый. Эви очень хорошо к нему относилась. Мне он казался немного тронутым. Эви его представила как крупного ученого, но я потом обнаружил, что все совсем не так. Его выгнали из университета, и он перебивался как мог. Мыл посуду, нанимался страховым агентом, работал садовником, проводником. Он был геологом по специальности, но имел и второй диплом. Палеонтолога.

— Изучал ископаемые, — проговорил я, вспомнив Йоди.

И Блеттербах.

— Ты тоже уловил связь?

— Блеттербах — огромное собрание ископаемых под открытым небом.

— То же самое подумал я.

— За что его выгнали из университета?

— Распри в академических кругах, скажем так. Я потратил много сил, чтобы прояснить это. Университет Инсбрука не очень-то склонен допускать кого-либо в свои внутренние дела. К тому же, кроме телеграммы, у меня и не было ничего.

— Что говорил по этому поводу капитан Альфьери?

— Альфьери не знал о телеграмме.

— Как это возможно?

— Телеграмма могла стать свидетельством обвинения или защиты, в зависимости от того, как на нее посмотреть. Может, это вообще совпадение. И ничего не значит.

— Неправда, — горячо возразил я. — Мне дело представляется очевидным. Грюнвальд знал, что кто-то собирается убить ребят на Блеттербахе, и попытался их предостеречь. Он ясно выразился: «Geht nicht dorthin!» Не спускайтесь вниз!

Макс и бровью не повел.

— Или это могло означать угрозу. Не спускайтесь вниз, или вам несдобровать. Ты об этом не подумал?

— Так или иначе, достаточно оснований для следствия, ты не находишь? Возможно, карабинеры…

Макс сжал кулаки.

— Никто не был заинтересован в том, чтобы найти убийцу моих друзей. Это было ясно с самого начала. В те годы рвались бомбы в наших краях. У карабинеров было забот полон рот. Если бы я принес телеграмму Альфьери и рассказал ему о Грюнвальде, я бы попусту потратил время. Только один человек мог найти убийцу. Я сам. Телеграмма — напоминание мне. Мой приговор. Ведь если бы я не забыл о ней, не сунул в карман, а обратил на нее внимание, я бы мог их спасти.

— Это и мучит тебя, правда?

— Еще бы. В моих глазах эта телеграмма делает меня виновным в неоказании помощи. А значит, сообщником убийцы.

— Макс, это идиотизм.

— Я искал Грюнвальда. Искал его всюду. Потратил кучу денег. Но ничего не обнаружил. Он исчез. Телеграмма — последнее доказательство того, что он вообще существовал.

— Человек не может просто так исчезнуть. Должны же у него быть друзья, знакомые, кто-нибудь.

— Я напоролся на человека, самого одинокого в целом свете, Сэлинджер. Более одинокого, чем я, — прошептал он. — Мне по крайней мере три призрака составляют компанию.

4

Становилось поздно. Макс убрал папки в картотечный шкаф, запер его на ключ, и мы забрались в защитного цвета внедорожник Лесного корпуса, включив обогрев на полную мощность.

— Неправда, — возразил я, оказавшись в салоне. — Ты не одинок. С тобой Верена.

— Верена — другое дело. Благодаря Верене я не кончил так, как Гюнтер.

Он завел мотор, мы тронулись с места. Весь путь проделали молча.

Макс припарковался, выключил фары.

Слышался только рокот мотора.

— Верена хотела детей, — признался Макс, глядя прямо перед собой. — Из нее бы вышла прекрасная мать. Я говорил, мы не можем себе этого позволить, хотя это была неправда. Говорил, еще не время. Все откладывал, откладывал. Истинной причиной был страх. Я боялся, что со мной случится то же, что с Ханнесом. В один прекрасный день ты просыпаешься и находишь труп своего сына посреди леса.

Я увидел, как Клара машет мне рукой из окна салона. Я помахал в ответ.

Пора выходить.

Я потянулся к дверце.

Макс остановил меня.

— В тот день. Я тебя назвал убийцей. Ты не убийца. Я знаю, что случилось в Ортлесе. Твоей вины в этом нет.

Я не ответил. То есть ответил не сразу. Боялся, что голос дрогнет.

— Спасибо, Макс.

Было чудесно услышать это от него.

— У тебя есть дочка, Сэлинджер. Ты можешь быть счастлив. Те люди тебе не родные. Это место — не твое. Ты не думаешь, — он показал на окно, откуда выглядывала моя девочка, — что тебе и без того есть за что бороться?

5

Этой ночью я снова был внутри. Внутри Бестии. Несмотря на снотворное.

Я не закричал. Рядом со мной мирно спала Аннелизе, с безмятежным выражением, которое так чаровало меня. Я проснулся в слезах, с таким чувством, будто потерял все, ради чего стоит жить.

Я обнял жену. Просто вцепился в нее. Когда успокоилось бешено колотившееся сердце, я сумел даже унять слезы. Стараясь не нарушить сон Аннелизе, поднялся с постели. В ванной открыл дверцу шкафчика, подержал на ладони упаковку психотропных таблеток, которые якобы принимал каждое утро. Эти пилюли — не спасение, всего лишь его химический суррогат. Я закрыл дверцу. Не хотел иметь с этим ничего общего. Уж лучше удвоить дозу снотворного, если на то пошло. Но нельзя, чтобы химия определяла мои эмоции.

Я с этим справлюсь. Справлюсь сам.

Начало февраля

1

В первый день февраля произошло три события. Разразилась снежная буря, я чуть не убил человека, и я позвонил Майку.

2

«Дни дрозда», три последних, как правило морозных, январских дня прошли, но холода не ослабевали. Чертова птица, бурчал Вернер себе под нос, извести нас всех захотела.

Если в декабре температура держалась на среднем уровне — было достаточно холодно, чтобы мерзли кончики пальцев, даже в перчатках, но не до такой степени, чтобы сожалеть о домашнем тепле (я, во всяком случае, по нему не скучал, но я люблю холод), то январь распахнул окно потокам воздуха из Сибири, намереваясь превратить северо-восток Италии в арктическую тундру, где выживают одни медведи да пушные зверьки.

Зибенхох сверкал под слоем льда, коварного и твердого, словно кираса.

Местные к этому привыкли, но деревню населяли не только коренные ее обитатели — туристы во множестве ломали себе руки и ноги. Я сам падал неоднократно.

Я пришел к мысли, что хождению по льду нельзя научиться, эта сноровка, это, можно сказать, истинное искусство передается генетически. Как иначе объяснить, что Клара и Аннелизе двигались с грацией балерин, а ваш покорный слуга походил на неуклюжий гибрид одноногой утки и клоуна, которому засунули перчик между ягодиц.

По ночам обледеневшие горы так ярко сверкали под луной, что можно было обходиться без освещения. Всюду проникал этот призрачный, голубоватый блеск. Зрелище иногда казалось волшебным, а иногда — чуть ли не устрашающим.

Особенно когда в полусне я мысленно переносился к черной расщелине Блеттербаха.

3

Когда этим утром 1 февраля я проснулся, с ватным от снотворного языком, то обнаружил, что лежу один, без ласковой, теплой Аннелизе под боком.

Я потянулся, подождал, пока прояснится в голове, потом встал не спеша и подошел к окну полюбоваться пейзажем. Заснеженный лес, остроконечные крыши Зибенхоха, еле видные в белой пелене: это яростный ветер поднимал чешуйки льда и крутил их в воздухе. Солнце, еле различимое, светилось пятнышком на горизонте. Ты не столько видел его, сколько воображал.

Крепкий кофе вернул меня в мир живых.

Аннелизе уже давно была на ногах. Генеральная уборка в доме Сэлинджеров. Не то чтобы я с восторгом брался за некоторые поручения (на мне лежало мытье посуды, стирка и глажение, Аннелизе перестилала постели и чистила ковры пылесосом — так было у нас оговорено), но, по-быстрому приняв душ, я включился в работу. К полудню дом блестел как стеклышко.

К часу дня синдром белки у Аннелизе разыгрался не на шутку. У нее был именно взгляд грызуна, когда она проговорила с тревогой:

— Мы скоро умрем с голоду.

В буфете хранились килограммы пасты различных форматов, сахар-рафинад и сахар тростниковый, соль морская и соль каменная, банки консервов (горошек, фасоль, нут, всякие супы, томатная паста), пиво в большом количестве, сухофрукты (орехи грецкие, орехи лесные, арахис, инжир, чернослив, яблоки, груши, даже финики) — всего этого хватило бы целому полку, чтобы пережить зиму в два раза длиннее той, которая ожидала нас.

— Золотце, — сказал я. — Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?

— Без шуток, Сэлинджер.

— Я только хочу сказать, что по меньшей мере до две тысячи тридцатого года этот дом не превратится в отель «Оверлук»[46].

— Сэлинджер…

— Серьезно, Аннелизе. Теперь ты мне можешь признаться. Куда ты задевала мой топор, милая?

— Не шути такими вещами.

Я принялся вращать глазами, скрежетать зубами.

— Венди? Милая? Мой топор? Где мой топор?

Аннелизе воззрилась на меня. Она терпеть не могла этот фильм.

— Моя игра неубедительна?

— Да.

— Хочешь более правдивой игры? Тогда отдай мне топор.

— Прекрати.

— О’кей.

Я поцеловал ее в кончик носа, взял бумагу и ручку и смирился с тем, что придется лишний раз съездить в магазин.

По крайней мере десять минут я составлял список того, что хотела Аннелизе, а до супермаркета добирался целую вечность. Спортивный автомобиль опрокинулся посреди дороги, застопорив движение.

За несколько метров до места аварии я заметил, что среди работников дорожно-транспортной службы затесался также и Макс. Я надавил на клаксон. Командир Крюн повернулся с таким видом, будто сейчас начнет кусаться. Узнав меня, он расслабился.

Я опустил окошко.

— Сэлинджер. — Он прикоснулся к шляпе в знак приветствия.

— Холодновато, а?

— Да вроде бы.

— Это надолго?

— Говорят, до конца недели как минимум.

— Много народу простудилось?

— Туристы, — пробурчал Макс, — цирк, да и только. Чихают так, что, того и гляди, сойдет лавина. Знаешь, кто хуже городских?

— Понятия не имею.

— Городские, которые уверены, что они не городские.

Мы посмеялись.

С тех пор как Макс открыл для меня картотеки, хранившиеся в доме Крюнов, у нас не было случая увидеться. Я хотел поблагодарить его. Но меня сковывало что-то вроде стыда, какая-то неловкость, и это помешало мне сказать нужные слова в нужный момент.

Я, как говорится, упустил случай.

— Едешь за покупками?

Я показал ему список Аннелизе.

— Жена боится, что зима будет долгой.

— Не так уж она и не права.

— По крайней мере, у меня есть предлог постоять на холостом ходу, расходуя горючее.

— Нет уж, давай трогай, пока я тебе штраф не вкатил. Ты препятствуешь движению.

На прощание мы пожали друг другу руки, и я закрыл окошко. Было в самом деле холодно.

Вероятно, сказал я себе, объезжая эвакуатор, который поднимал перевернувшийся автомобиль, так даже лучше.

Возможно, то, что я увидел в фамильном доме Крюнов, так и останется невысказанным: некоторые вещи лучше не ворошить. Во всяком случае, не при солнечном свете.

И все-таки в тот день, 1 февраля, мысль о Блеттербахе последней пришла мне в голову. Могу поклясться.

Поэтому то, что произошло, застало меня врасплох.

4

Я вышел из супермаркета с тремя битком набитыми пакетами, загрузил их в багажник и залез в машину. Включил обогрев, закурил.

Открыл окошко ровно настолько, чтобы не задохнуться.

Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Рокот мотора меня убаюкал, я задремал. Уборка утомила меня больше, чем можно было предположить. Спал я недолго. Сигарета, догорев до фильтра, обожгла мне пальцы, и я проснулся с бранью на устах. Распахнул дверцу и выбросил дымящийся окурок.

Но не увидел, как он исчезает в сугробе. Я огляделся в растерянности. Слева не было видно светящейся вывески супермаркета. Не было видно ничего. На мгновение я подумал, что ослеп. Небо и земля стали неразличимы.

— Всего лишь снег, — проговорил я, стараясь унять тревожно бьющееся сердце.

Но старый тамбурин колотился в неистовом ритме. Я поднес руку к груди.

— Сильная вьюга, ничего другого. Уймись наконец.

Вернер мне рассказывал о снежных бурях. Буря — это не просто снегопад. Снегопад по сравнению с бурей — это как летняя гроза рядом с самозарождающимся ураганом. Вьюги являются в тишине, они хуже тумана.

Они ослепляют.

У меня засосало под ложечкой. Вокруг все было белым-бело.

Я захлопнул дверцу, судорожно дыша. Я знал, что сейчас произойдет, хотя и не желал с этим мириться. Но волей-неволей мне пришлось проглотить порцию дерьма, которую этот день — 1 февраля — мне уготовил.

Оно явилось. Еще как явилось.

ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство.

Шелест.

Голос Бестии.

Сначала — шум, какой возникает, когда настроишь радиоприемник на нерабочую волну. Через несколько мгновений он стал таким же материальным, как руль, в который я вцепился изо всех сил. Я пытался бороться, следил за дыханием, делал все, что врачи советуют делать при панических атаках. Не помогло.

Полный паралич.

Убирайся.

Этот голос. И запах. Запах Бестии. Отдающий металлом, проникающий в рот, обволакивающий. Древний запах. Такой древний, что все переворачивается внутри. Ведь Бестия — тоже древняя. Такая древняя, что… я в конце концов завопил.

Левой рукой нащупал кнопку на дверце. Выбросился наружу. Ушиб колени: благодатная боль.

Шелест стих.

Я стоял не двигаясь на четвереньках посреди парковки, и снег забивался в складки одежды. Его ледяное прикосновение привело меня в чувство.

Я помотал головой. Смахнул слезы. Поднялся.

— Я живой, — проговорил вслух.

Живой, стою посреди снежной бури. Видимость метра два, может, меньше.

Я вернулся в машину. Включил фары. Завел мотор и тронулся с места, чувствуя, как скользят шины.

Она выскочила из ниоткуда.

Стояла, разинув рот, раскинув руки, как распятый Христос. Одетая в синюю куртку, слишком легкую для такого мороза. Автомобиль застыл в десяти сантиметрах от ее ног.

Бригитта Пфлантц посмотрела на меня, потом на небо.

И в мгновение ока рухнула на асфальт.

5

Я бросился на помощь. Она была в полузабытьи, скорее от спиртного, чем от падения.

Мне пришлось волочить ее к машине, она не стояла на ногах.

— Бригитта? Ты слышишь меня, Бригитта?

Женщина вцепилась мне в руку. Глаза ее лихорадочно блестели.

— Домой.

— Я должен отвезти тебя в больницу.

— Домой, — повторила она.

— Не думаю, что это хорошая мысль. Тебе нужна помощь.

— Единственная помощь, какая мне нужна, Сэлинджер, — это помощь Господа. Но Он уже давно меня оставил. Помоги мне сесть. Я покажу дорогу.

Я застегнул на ней ремень безопасности. Мы поехали.

Бригитта жила в старом доме с облупившимися стенами. Жалюзи на окнах покоробились, разбухли от сырости.

Внутри было еще хуже. Дом запойной пьяницы, сказал я себе, едва Бригитта, нашарив в сумочке ключ, умудрилась вставить его в замочную скважину. Всюду бутылки. На каждом предмете мебели — слой жира и пыли. Запах как в клетке какого-нибудь животного.

Я уложил Бригитту на диван. Только тогда заметил, что женщина обута в легкие тряпичные туфли. Я осторожно снял их. Ноги у нее посинели, руки и губы тоже. Она стучала зубами. Белки глаз были мутные, желтушные, а расширенные зрачки неотступно следили за мной. В углу я откопал пару одеял, все в каких-то пятнах, которые вполне могли быть засохшей блевотиной. Но я уже притерпелся к вони и не слишком привередничал.

Я укрыл ее, стал растирать.

— Ты точно не хочешь, чтобы я вызвал врача?

— Мне уже лучше. Хватит тереть. Что бы сказала твоя жена?

Я плотнее укутал ее и закурил. Только сейчас ощутил, что весь взмок от пота. Теперь, когда страх прошел, я разозлился. Ведь я чуть не задавил ее. И меня прорвало:

— Какого черта ты шляешься по дорогам полуголая в такую пургу? Ты могла совсем околеть, дура проклятая!

— Я алкоголичка, Сэлинджер. Ты не заметил? — пробормотала она. — Так ведут себя все алкоголики. Причиняют неприятности себе и другим.

Она улыбнулась.

Улыбка меня остановила. Нежная улыбка.

— Хочешь чего-нибудь выпить, милости прошу, — сказала Бригитта; на ее лицо мало-помалу возвращались краски. — Есть из чего выбрать. И спасибо, что не наехал на меня.

— Не за что благодарить, — буркнул я.

Бригитта вытянулась на спине, одернула одеяло, словно то было вечернее платье.

— Да нет, есть за что. Всегда есть за что благодарить. В ту ночь, когда Гюнтер погиб, я хотела поблагодарить его, да не успела. Присядь.

В ушах зашумело, словно ее слова низринули меня с высоты.

Я откопал стул, погребенный под грудой старых газет. Сбросил их на пол, уселся.

— Ты знаешь, что Гюнтер покончил с собой? Это не был несчастный случай. Он знал все дороги в Зибенхохе и окрестностях лучше, чем кто бы то ни было. Он бы вписался в тот поворот с закрытыми глазами. И выпил в тот вечер не больше обычного. Я знаю. Я была с ним. Была с ним до того, как он разбился насмерть.

— За что ты хотела его поблагодарить?

— Он сказал, что хочет покончить с историей о Блеттербахе и со спиртным. Потому, что губит мою жизнь. Он имел в виду, что собирается убить себя. Но я была слишком пьяна, чтобы это понять. Он и в этом винил себя, он думал, это из-за него я пристрастилась к бутылке. Он меня любил, знаешь?

Она глядела на меня пристально, с вызовом.

— У вас была красивая любовь? — спросил я.

— Не такая, как между Куртом и Эви, нет, — захихикала она, — нам, увы, было далеко до Курта и Эви. Но мы как-то ладили. Любили друг друга и, когда не напивались, временами даже бывали счастливы. К сожалению, с течением лет такие моменты выпадали все реже и реже. Подай мне бутылку, а? Жажда замучила.

— Лучше не надо.

— Это мое лекарство, Сэлинджер. Подай.

Я мог отказать ей. Встать с шаткого стула и уйти не попрощавшись. Ей стало лучше, обморожений явно нет, я больше ничего ей не должен. Но я ничего такого не сделал. Я не ушел.

Как всегда, стал кривить душой.

Я внушал себе, что мое присутствие ей на пользу. Пока я здесь, пока Бригитта говорит со мной, она хоть немного воздержится от выпивки. Я дам ей совсем чуть-чуть, только чтобы согреться. Ведь она еще вся дрожит.

ЧС, чушь собачья.

Но я остался не для того, чтобы узнать новые подробности бойни на Блеттербахе. Я остался, чтобы изгнать Бестию. Сосредоточившись на истории Блеттербаха, я перестану думать о белой пелене, которой вьюга окутала Зибенхох, и о том, с какой быстротой обрушился мой рассудок. Клин выбивают клином.

Я боялся. Боялся того, что со мной случилось на парковке у супермаркета.

А если бы приступ случился в присутствии Аннелизе? Поняла бы она, что я так и не принимаю психотропные средства? Что бы она предприняла? Ушла бы от меня, как грозилась? А если бы, боже мой, приступ случился, когда рядом Клара? Как бы восприняла это моя девочка?

Я протянул Бригитте бутылку пива, которая стояла на столе. Бригитта мгновенно осушила ее.

Глаза раненого животного.

— Я тебе противна, Сэлинджер?

— Мне тебя жаль.

— Почему?

— У тебя большие проблемы с этим добром.

— Мне хорошо, дорогой. Теперь, когда Гюнтера нет, мне в самом деле хорошо.

— Ведь вы любили друг друга?

— Любовь не такая простая штука, как показывают в кино. Не в Зибенхохе, по крайней мере. Я поняла, что по-настоящему люблю Гюнтера, только когда он разбился.

Она рассмеялась гортанным смехом, откинув голову назад.

— Он покончил с собой, чтобы спасти меня, понимаешь? Вот что он хотел мне сказать. Что лишит себя жизни потому, что знает: он убивает меня. И я тебе толкую не только о спиртном. Я тебе толкую о бойне. Этой историей он и убивал меня. Убивал себя. Поэтому мне жаль, что я его не поблагодарила.

Бригитта поднялась, сбросив одеяла на замызганный пол.

Чуть пошатываясь, дошла до буфета из темного дерева. Выдернула ящик, откуда выпала пара пустых бутылок. Она этого даже не заметила.

Бригитта села, я передал ей одеяла. Она укутала ноги. Протянула мне старый альбом для фотографий в кожаном переплете.

С тех пор как Макс показал мне снимки с места преступления, я относился к фотографиям с опаской.

— Возьми, он не кусается.

Я взял альбом, пристроил его на коленях. Открыл не сразу.

— Это ты?

— Это была я, — поправила Бригитта. — Все говорили, что я могла бы сниматься в кино.

Между женщиной, которая сидела передо мной, и чудесной белокурой девушкой, которая подмигивала с фотографии в альбоме, пролегли световые годы. Рука покоится на бедре, вызывающий взгляд. Длинные волосы, шорты, выставлявшие напоказ ноги, достойные любого подиума.

— Эта — тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Мне тогда едва исполнилось двадцать лет. Я работала официанткой в Альдино. Пошла к портнихе и попросила укоротить форменную юбку. Эти несколько сантиметров оказались отличным вложением капитала. Клиенты соревновались между собой, кто оставит мне больше чаевых. После того как кафе закрывалось, некоторые пытались залезть ко мне в трусики.

— Им это удавалось?

Я сразу пожалел, что задал такой вопрос, который можно было во многих смыслах неверно истолковать, но Бригитта восприняла его как комплимент.

— Кому-то да, кому-то нет, — ответила она кокетливо. — Я не бросалась на первого встречного, но если ты достаточно мил со мной, у тебя нет противных шрамов на лице и все шарики на месте, тогда, может быть, ты и дойдешь до финишной черты. И подумать только: до десяти лет я училась в монастырской школе, куда меня запихнула мать. Единственное, что осталось от тех лет, — цитаты из Библии. Слышал бы ты…

Она захихикала, прильнула к бутылке, уже опустевшей. Помрачнела.

— В холодильнике наверняка есть что-нибудь свеженькое. — Она показала на дверь комнаты.

В кухне стоял отвратительный запах. Ставни были закрыты, и когда я включил свет, удивляясь, что проводка до сих пор исправна, мне показалось, будто у плинтуса мелькнул крысиный хвост. Холодильник мирно рокотал. Внутри, кроме полуфабрикатов, было только пиво и крепкие напитки.

Я взял банку форста и вернулся в комнату.

— Пить в одиночку — преступление.

— Мне и так хорошо.

— Тридцать лет назад у тебя бы встало от одного моего взгляда, Сэлинджер. А теперь ты брезгуешь со мной пивка попить?

— Может быть, тридцать лет назад я был бы, как и сейчас, женатым мужчиной.

— Женатые мужчины — миф, — возразила Бригитта. — Ты и правда думаешь, что ни один женатый мужчина не лазал ко мне под юбку?

— Кто бы сомневался.

Мой тон, видимо, рассердил Бригитту; презрительно сощурившись, она жестом велела мне перевернуть страницу. Я подчинился.

На второй фотографии Бригитта стояла в обнимку с девушкой, которую я не мог не узнать. Смуглая, с голубыми глазами, с веснушками на задорно вздернутом носике.

Эви.

— Она была моей лучшей подругой, — объяснила Бригитта. — Хотя мы были как день и ночь. Она такая милая, взрослая, разумная, а я… — она осеклась, — та шлюшка Бригитта Пфлантц.

— Это ты так себя честишь?

— Так меня честили в Зибенхохе.

— Тебя это обижало?

— Эви утешала меня. Я серьезно: мы были неразлучны. Я была единственной дочкой, а у нее был только Маркус, и мы обе хотели иметь сестру. Так что мы сроднились. Хохотали целыми днями, просто так, без причины. Старались как можно больше времени проводить вместе, хотя у меня была работа, а у нее — мать. — Бригитта нахмурилась. — Эта дрянь.

Она умолкла.

Я подождал.

Бригитта взглянула на меня, отхлебнула из банки, рыгнула.

— Она была алкоголичка. И сумасшедшая. Я слышала, как она вопила. Все слышали. И мы прекрасно знали, что, когда она спускается в город, надушенная, принаряженная, она идет торговать собой.

— Эви была в курсе?

— Можешь не сомневаться. Еще бы не в курсе. Господь мне свидетель. Но знаешь что? Эви не переставала улыбаться. Прямо анекдот: твоя мать — первостатейная шлюха и пьяница, а тебе хватает духу улыбаться? Но Эви была такой. Во всем находила хорошую сторону.

— Какую же?

— Это ты должен был бы у нее спросить, а я — точная копия той дряни, ее матери. Но я, по крайней мере, додумалась перевязать себе трубы. Никаких детей, дорогие мои. Лучше сдохнуть. Я хотела свободы. Бригитта Пфлантц садится в самолет, летит сниматься в Голливуд, трахается с самыми красивыми актерами планеты, и никто даже не пытается подчинить ее себе. Никто.

— Даже Гюнтер.

— Гюнтер появился позже. Но раньше Гюнтера появился Курт.

— Я не знал, — смешался я, — что ты и Курт…

Бригитта так и застыла с банкой пива, которую не успела поднести к губам.

— Я не это имела в виду. Мы с Куртом не трахались, хотя я была не прочь, Курт был красивый парень. Светловолосый, высокий, с блестящими глазами. Я хотела сказать, Эви влюбилась в Курта, а я оказалась не у дел.

Она помолчала, задумавшись.

— Это как лесной пожар. Одна искра, и все полыхает. Вот и с Куртом и Эви случилось то же самое. Примерно в то время был сделан этот снимок, в восемьдесят первом. В том году Эви закончила школу и перебралась в Инсбрук.

— Как ты к этому отнеслась?

— К тому, что она уехала?

— Да.

— Все только и твердили о том, чтобы уехать, а она это сделала. Я ею восхищалась.

— А Курт? Как он это воспринял?

— Последовал за ней. Думаю, этого достаточно, чтобы получить ответ.

— Ты почувствовала, что тебя забросили, что ты не у дел, как ты сама сказала?

— Сэлинджер, ты подозреваешь меня?

— Никого я не подозреваю, не собираюсь играть в сыщика.

— Так я и поверила. И все-таки да, меня это зацепило. Все потому, что случилось как-то вдруг, внезапно. Еще вчера мы с Эви были неразлучны, а сегодня она только и твердит о Курте. Курт здесь, Курт там. Потом она стала меня динамить. Бригитта вышла из поля зрения, милый мой. Пожар разгорелся, спасайся кто может. А искра вспыхнула на Блеттербахе, странная шутка судьбы, правда?

— Похоже на то.

— Окажи любезность, Сэлинджер, принеси даме выпить. Здесь уже пусто.

— Ты не слишком спешишь?

Бригитта пожала плечами.

— Последняя, — заявил я, вернувшись из кухни.

— Иначе что? Отшлепаешь меня?

— Просто уйду.

Бригитта придвинулась ко мне.

— Не хочешь послушать про Курта и Эви? Все вертится вокруг них, правда?

— Тебе видней.

— Курт был на пять лет старше Эви. Красивый парень, девки за ним табунами ходили. — Она лукаво сощурилась. — Замужние, незамужние — просто пожирали его глазами.

— Курт этим пользовался?

— Если и да, то был достаточно осторожен, чтобы никто его не засек. Но вообще-то, если хочешь знать, он был не такой. У Курта на уме были только горы. Примером ему по жизни служил отец, Ханнес. Курт подражал ему, тоже хотел работать спасателем. И работал, пока не подался в Инсбрук. Эти двое были очень похожи, хотя и жили как кошка с собакой, а в конце и вовсе перестали друг с другом разговаривать. — Бригитта сделала большой глоток. — Эви много времени проводила на Блеттербахе. Ты знал, что она изучала геологию?

— Да, мне говорили.

— Ее страсть началась там, на Блеттербахе. Когда у Эви выдавалось свободное время, а я была занята, она хватала рюкзак и шла любоваться ископаемыми.

— А ты не ходила с ней?

— По этим колючкам? Шутишь? Ты видел, какие у меня были ножки?

Я улыбнулся.

— Никаких колючек для мисс Зибенхох.

— Конкурсов красоты у нас в деревне не устраивали, но спорим, я бы получила первое место. Так или иначе, во время одной из таких прогулок пути Курта и Эви пересеклись. Я хочу сказать — они были знакомы, но до того момента не разглядели друг друга по-настоящему. Искра. Пожар. Знаешь, что больше всего нравилось Курту в Эви? То, что она во всем находила хорошую сторону. Курт был суровым, замкнутым. Точно как его отец. А Эви жила на солнечной стороне. На нее было невозможно сердиться. А какая умница — просто чудо. Посмотри на последнюю страницу.

Там была пластиковая папка, битком набитая.

— Что это?

— Альбом достижений Эви, собранный мной. Можешь посмотреть.

Там лежали большей частью газетные вырезки. Иногда коротенькие заметки. Эви Баумгартнер (или Тоньон, заметил я) получила премию за… заслуживает похвалы за… местная исследовательница…

— Исследовательница?

— Других, кроме нее, мы и не видели в наших краях, — пояснила Бригитта. — Листай дальше, убедишься сам.

Внизу лежали брошюрки. Издания Инсбрукского университета.

— Публикации, — сказала Бригитта.

— Но Эви даже не получила диплом, когда… это случилось.

— Когда ее убили, ты хочешь сказать?

Я кивнул.

— Я тебе говорила: она была способная. Блистала во всем. Преподаватели быстро поняли, какой у нее потенциал. В последние три года своей жизни Эви редко появлялась в Зибенхохе. Исследовательская работа, учеба. Поверь, она бы далеко пошла. — Бригитта забрала у меня одну из брошюрок. — Вот посмотри. Ее первая публикация. Она была в таком восторге, когда сообщила мне о ней по телефону. По-моему, это больше на подставу похоже, но Эви говорила, что я, как всегда, плохо думаю о людях.

— Почему на подставу?

— Это опровержение тезисов другого ученого из университета. Штука заумная, сложная, но не в этом дело. Для меня очевидно, что Эви использовали. Преподаватели убедили ее опубликовать эти странички, чтобы разгромить того ученого. Она не сама это задумала. Понимаешь, в чем соль?

— Сыграли дуплетом.

— Но дело этим не кончилось. Тот тип явился на дом к Курту и Эви, весь в ярости. Обвинял ее в нападках, все такое прочее. Но он провел с Эви два часа, и они — закадычные приятели. Смотри-ка: ты камня на камне не оставила от моей работы, а я твой лучший друг? Невозможная вещь, для кого угодно, только не для Эви. Уж так она была устроена.

У меня пересохло во рту.

Я наконец обнаружил мотив.

— Ты помнишь, как звали ученого?

— Нет, но там написано.

Я пробежал текст глазами, уже зная, какое имя найду.

Оскар Грюнвальд. Человек, пославший телеграмму.

Geht nicht dorthin!

— Ты как будто привидение увидел, Сэлинджер.

— Предложение насчет пива еще остается в силе?

Бригитта указала на дверь кухни.

— Одно тебе, другое мне.

Я снова сел и хлебнул прямо из бутылки. Закурил сигарету. Задумался, а Бригитта тем временем молча разглядывала меня.

— В чем дело? — не выдержал я.

— В тебе.

— Что — во мне?

— Почему тебя интересует эта история? Ты точно не хочешь снимать кино?

— Я не режиссер.

— Тогда почему?

— Тебя не касается.

Бригитта присвистнула.

— Знаешь, на кого ты похож?

— И знать не хочу.

— На Гюнтера. Ты тоже хочешь выяснить, кто их убил.

Это не прозвучало как вопрос.

И ответа не последовало.

— Гюнтер твердил, будто знает какие-то тайны насчет бойни на Блеттербахе. Тайны, которые раскрывать нельзя. Что-то такое, от чего весь Зибенхох взлетит на воздух. Он об этом заговаривал, когда бывал очень, очень пьян. Однажды я попыталась выудить из него секрет. Напоила его нарочно. Мне действовало на нервы, что он болтает о каких-то тайнах, но держит их при себе. Хоть бы проявил уважение.

— Уважение?

— Я подтирала за ним блевотину, давала аспирин с похмелья, придумывала ему оправдания, когда он прогуливал работу. Я его баюкала, держала в объятиях, когда ему снились кошмары. Но он так и не сказал ничего. Ничегошеньки. Когда он погиб, я даже думала сперва, что его убили.

— Ты хочешь сказать — кто-то мог убить Гюнтера, чтобы он не проболтался?

— Да. Но все это глупости.

— Почему глупости?

— Он и так себя гробил. Немного терпения — и он бы умер сам по себе.

— Ты его оберегала.

— Но кто бы стал оберегать меня?

Я умолк.

— Я и сейчас иногда так думаю, — снова начала Бригитта. — Он выглядел бы героем, да? — Голос ее задрожал. — Гюнтер, убитый за то, что собирался пролить свет на бойню у Блеттербаха.

Она расплакалась.

— Прости, Бригитта.

Бригитта резко подняла голову, глаза ее метали молнии.

— Убирайся, Сэлинджер, убирайся и закрой за собой дверь.

Не хотелось оставлять ее одну в таком состоянии. Но я ушел. Оставил ее наедине со строем бутылок и армией демонов.

6

Снаружи вьюга все еще заметала Зибенхох снегом, забрасывала мелкими частичками льда. Километры, отделявшие меня от Клары и Аннелизе, я преодолел, обуреваемый множеством мыслей.

Не доезжая до дома, я остановился и выключил мотор. Нажал на кнопку мобильника и стал ждать, пока на другом берегу океана Майк ответит на вызов.

После седьмого гудка послышался заспанный голос:

— Сэлинджер? Ты соображаешь, на хрен, который час?

— Для тебя всегда слишком рано. Она блондинка?

— Redhead[47], сержант, — ерничал Майк.

Я услышал, как хлопнула дверь.

— Ну вот, — начал он несколько озабоченно. — Как ты там, компаньон?

— Серединка на половинку. А ты?

Серединка на половинку означало половинку дерьма, и серединка была не лучше.

— Мистер Смит собирается приколотить меня гвоздями к стенке, а у меня второй раз подряд ничего не выходит со звуковой дорожкой. Серьезно, компаньон. У тебя все хорошо? Ты принимаешь волшебные пилюльки?

— Ты откуда знаешь?

— Майк Макмеллан всегда знает все.

— Ты говорил с Аннелизе?

— Yep[48]. Мы переживаем за тебя, упрямец.

Я крепко зажмурился. Только бы не расчувствоваться.

— Я хочу попросить тебя об одолжении.

— Аннелизе говорила, что ты зациклился на истории убийства.

— Бойни, — уточнил я, не задумываясь.

— Что бы там ни было. Это правда?

— Правда.

На другом берегу океана — молчание. И какой-то звук, который я вначале не определил. Потом понял. Майк грызет начос[49].

— Твоя жена сказала, что, если я посмею тебе помогать, она меня на куски разрежет…

— Она может.

— Тебе так скверно, компаньон?

На этот раз я помолчал. Потом сказал:

— Мне нужно знать.

— Кто совершил преступление тридцать лет назад? Ты совсем обезумел?

— Я не такой идиот, — ответил я, хотя внутренний голос и твердил мне, что именно такой, особенно после откровений Бригитты. — Я просто хочу знать, способен ли я это прояснить. Рассказать историю так, как следует.

— Но очевидно, что ты…

— После Ортлеса — нет.

— Черт, Сэлинджер, ты хочешь, чтобы я помассировал твое эго? Хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты лучший писатель из всех, какие есть? Если хочешь, я это сделаю и скажу. Сегодня же сяду в самолет и прилечу петь тебе колыбельные песенки, но знай: если настоящая проблема в этом, ты безумен, как дикий мустанг.

— Тебе не понять.

Я его обидел. Мне это стало понятно еще до того, как я закончил фразу.

— Потому что меня там не было, так? — выпалил он.

— Не поэтому.

— Ты говнюк, Сэлинджер.

— Если бы ты был на моем месте, ничего бы не случилось.

— Неправда.

Я долго над этим думал. Ночами напролет.

— Тебе бы не пришла в голову такая хрень, как спуститься в трещину. Сейчас «Горные ангелы» стали бы новым фактуалом фирмы «Макмеллан-Сэлинджер»; мистер Смит, довольный, сидел бы у себя в офисе и подсчитывал барыши, а мы с тобой… мы бы думали над следующим сезоном. Или над фильмом.

— Но мы ведь делаем фильм, — прошептал Майк: никогда я не слышал, чтобы он говорил таким упавшим тоном.

— Я его ненавижу.

Вздох.

— Я тоже. Но существует контракт.

— Знаю. А теперь раскрой хорошенько уши, — проговорил я, стараясь, чтобы голос меня не выдал, — ибо мне требуется твоя помощь.

— Выкладывай.

— Ты должен найти всю, какую возможно, информацию об одном человеке.

— О ком?

— У тебя есть бумага и ручка?

— Конечно.

— Его зовут Оскар Грюнвальд. Он занимался исследованиями в Университете Инсбрука, или что-то в этом роде. Я хочу узнать о нем все, что можно раскопать. Спусти с поводка агента ноль-ноль-семь, который дремлет в тебе.

— Сэлинджер?

— Тебе продиктовать по буквам?

— Ты уверен, что это хорошая мысль?

— Сделай это.

Молчание.

Потом голос Майка:

— История-то хоть хороша?

Я улыбнулся и впервые за целый день сказал не кривя душой:

— Она великолепна, Майк. Вот освобожусь немного и все тебе расскажу.

— Ну, тогда успехов тебе.

— Bye, man![50]

— Компаньон?

— Слушаю.

— Будь осторожен.

7

Клара была одета в красное. В темно-красное. Кроваво-красное. Руки за спиной, лицо бледное, губы синие. Пристальный взгляд широко раскрытых глаз. Я устремился к ней, раскинув руки. Хотел, чтобы она подошла, обняла меня. Хотел ее согреть.

Хотел согреться.

— Почему ты не идешь ко мне, малышка?

— Ты его слышишь, папа?

Я ничего не слышал, так ей и сказал.

Клара склонила голову.

— Почему ты плачешь?

— Голос говорит, что придет и заберет тебя. Говорит, что на этот раз… — Клара шмыгнула носом, ее дыхание поднималось облачками пара. Было холодно. Было так холодно. — Говорит, на этот раз возьмет и меня тоже.

Я хотел подойти. Обнять ее. Утешить.

Но не мог сдвинуться с места.

На букву «б», папа.

— «Белизна»?

— На букву «б», папа.

Она стояла босая, я только сейчас это заметил. Ножки ее были не синими. Они были черными.

Как у мертвой.

— На букву «б», папа.

— Нет, малышка, нет.

Клара резко подняла голову. Глазницы ее были пусты.

Она завопила.

Это я вопил.

8

На букву «б». «Бестия».

Ателье дьявола

1

Когда я постучал в дверь Манфреда Каголя, уже наступило 5 февраля. Снежная буря осталась лишь в воспоминаниях, и хотя солнце не могло растопить лед даже в самые теплые часы, гулять на свежем воздухе было приятно.

Человек, задумавший Туристический центр, жил в одном из самых старинных и красивых домов Зибенхоха. Богатство хозяина не бросалось в глаза, а проявлялось в деталях. Изящная решетка, низенькая стенка, которая по весне, наверное, вся покроется глицинями, отделка неброская, но стоящая огромных денег. Единственная уступка тщеславию — «мерседес» последней модели под навесом с шиферной крышей, занесенной снегом.

Мне открыла женщина лет пятидесяти.

— Госпожа Каголь?

— Я экономка. А вы господин Сэлинджер?

— Он самый. Мне назначена встреча. Простите мою неловкость.

Я проследовал за ней в Stube, где уселся в кожаное кресло. Stube в доме Каголя явно относилась к другой весовой категории по сравнению с комнатой, где Макс провел детство, а печь, встроенная в стену, представляла собой шедевр кирпичной кладки. Я не эксперт, но судя по тому, как были подобраны изразцы, над печью работал незаурядный мастер. По стенам, обшитым деревянными панелями, были развешены образцы резьбы по дереву, которые, наверное, стоили целое состояние. Все в этом доме говорило о деньгах и власти.

— Простите, что заставил вас ждать, господин Сэлинджер.

Рукопожатие Манфреда было сильным, решительным.

— Могу я предложить вам выпить?

— Я выпью того же, что и вы.

— Я абстинент, — сказал Манфред, чуть ли не извиняясь. — Минеральная вода подойдет?

— Подойдет и минеральная вода.

Экономка исчезла.

Вскоре она вернулась, неся два бокала с дольками лимона на дне и с чистейшими кристаллами льда. Манфред поблагодарил ее и позволил удалиться. Когда мы остались одни и дверь плотно закрылась, он разлил по бокалам воду.

— Говорят, будто чокаться водой — плохая примета, — проговорил он, поднимая бокал, — но вы, надеюсь, не суеверны.

— У меня много ипостасей, господин Каголь, — ответил я под перезвон бокалов. — И я не суеверен, это правда.

— Вы меня заинтриговали, господин Сэлинджер: каковы же они?

— Отец. Муж. Сценарист на телевидении. И очень плохой лыжник.

Манфред вежливо рассмеялся. Пригладил усы — скобкой, серо-стального цвета.

— Здесь вы в качестве сценариста на телевидении, господин Сэлинджер?

— Нет, здесь я в качестве писателя.

— В наших краях было много резчиков по дереву, — Манфред показал на стены, — пара епископов, несколько ведьм, порядком скалолазов и бесчисленное количество охламонов. Но о писателях никто и слыхом не слыхивал. Я сгораю от любопытства.

Я постарался, чтобы речь моя звучала убедительно. Я хорошо подготовился. У меня было четыре дня, чтобы переварить то, что мне сообщила Бригитта. Я сделал записи. А главное, все обмозговал. Придумал неплохую историю, чтобы завлечь Манфреда Каголя. Одна надежда — что он не пойдет и не выложит все Вернеру. В таком случае я пропал.

— Как вы знаете, я не более чем гость в Зибенхохе. После ужасного несчастья…

— Мне известны подробности. Жаль, что вам пришлось пережить такую трагедию. Надеюсь, вы не страдаете от последствий.

— Вначале было тяжело, но сейчас мне много лучше. Настолько лучше, что я начинаю смертельно скучать.

Манфред едва не захлебнулся минеральной водой. Раскатистый хохот смел патину элегантности, обнажив истинную его натуру, какой она была до того, как этот человек разбогател.

Уроженец гор с большими амбициями.

— В самом деле, — сказал он, вернувшись к обычной сдержанности, — Зибенхох — это вам не Нью-Йорк.

— Но Зибенхох — тихое место, какое мне и требовалось. А еще, — добавил я, разыгрывая смущение, какого вовсе не испытывал, — здесь я нашел свое… призвание.

— Писательство?

— Я всегда полагал, что писатели — серьезные люди, господин Каголь. Зубрилы, первые ученики с тысячей дипломов. Но вот однажды я проснулся и сказал себе: почему бы не написать книгу об этом месте? О его мифах, о легендах. Биографию Зибенхоха.

— Биографию Зибенхоха? Не хотелось бы разочаровывать вас, господин Сэлинджер, но уже имеется много книг, повествующих о нашем регионе. Не хочу показаться нескромным, но некоторые были изданы за счет моего фонда.

Я ожидал возражений такого рода.

— Я прочел их все, господин Каголь. От первой до последней. Но ни в одной из них это место не описывается как живой человек. Который здесь родился, провел детство, вырос.

— Причудливый у вас проект.

— Разве не по этой причине вы станете читать мою книгу? Из любопытства.

Манфред поднял бокал.

— Прекрасная мысль. Но не понимаю, чем я могу вам помочь. Вы хотите, чтобы я финансировал публикацию?

— Нет, я пока не ищу издателя. Не следует ставить телегу перед лошадью, как говаривала моя мутти. Сначала я напишу книгу, а уж потом стану ее продавать.

— Похвальная философия. Но я все еще не понимаю…

— Люди говорят, что вы спасли Зибенхох от медленной и мучительной смерти.

— Люди преувеличивают.

— А я думаю, вы обладаете исключительной интуицией. Я имею в виду не только Туристический центр. Вы поддерживаете традиции Зибенхоха. Вот что интересует меня.

Глаза Манфреда заблестели.

Попался и увяз.

Он подхватил с горячностью:

— Чем был бы Зибенхох без традиций, господин Сэлинджер?

— Деревней для туристов, каких много. С Блеттербахом вместо пляжей. С аниматорами, одетыми по-тирольски, и пением на фуникулерах. Вот вы — Krampusmeister. Мне бы хотелось начать книгу с человека, который шьет наряды для дьявола.

— Человек, который шьет наряды для дьявола. Мне нравится. Можно, я буду называть вас Джереми?

— Как угодно, но все зовут меня Сэлинджер. Кроме моей матери и Вернера.

— Так тому и быть. Идемте со мной, Сэлинджер.

2

Он повел меня по крутой лестнице в подвал. Там сильно пахло мастикой. Когда Манфред включил свет, я все понял.

В изумлении улыбнулся:

— Здесь рождается волшебство?

— Здесь — ателье дьявола, если перефразировать ваши слова, Сэлинджер.

Огромное помещение, наверное, занимало целый этаж. Почетное место в этом пространстве, было отведено гигантскому столу, на котором были грудами навалены маски и костюмы чертей и стояли самые разные швейные машинки.

Вдоль стен этой колоссальной кладовой высились полки, шкафы и антресоли, битком набитые всякой всячиной.

— Поразительно.

— Я стараюсь использовать традиционные материалы. Как видите, здесь все краски натуральные. Например, синяя — из железа. Ртуть. Серебро. Ничего такого, чего нельзя найти в округе.

— Даже вот это?

Я указал на шкатулку, полную раковин.

— Давайте я покажу вам одно из моих сокровищ.

Он вытащил из шкафа книгу. По виду старинную. Я заметил, что каждая страница забрана в целлофан.

— Что это?

— Записи одного школьного учителя. Относятся к тысяча восемьсот семьдесят четвертому году. Кайзер направил его в Зибенхох. Австро-Венгерская империя пеклась об образовании своих подданных. Габсбурги мечтали воздвигнуть просвещенную монархию, где все научатся грамоте и государственный механизм будет доведен до совершенства. Герр Вегер прожил здесь пятьдесят лет. Женился на местной девушке, а позади церкви вы можете найти его могилу под простым железным крестом, как он и отписал в своем завещании.

— Вегер… — призадумался я. — Что-то не припомню, чтобы в Зибенхохе жили Вегеры.

— Сын у него был, но умер от дифтерита. Грустная история. Вегер такого не заслужил. Он был умным человеком, передовым для своего времени. Вот, — он постучал пальцем по обложке книги, — вот доказательство. В конце девятнадцатого века Европа до безумия увлекалась позитивизмом. Уверяли, будто наука способна разрешить любую проблему. Просвещение, возведенное на пьедестал, набирающее силу. Повсюду строились фабрики, железные дороги. Еще немного — и электрическое освещение придет в каждый закоулок. Габсбурги находились под обаянием трудов великих мыслителей эпохи, и Вегер тоже изучал их. Но потом отверг.

— Это почему?

Хоть я и явился в дом Каголя с целью выведать информацию о погибшем брате самого богатого человека в Зибенхохе, история учителя увлекла меня.

— Потому, что он понял: есть вещи, которые не могут и не должны быть уничтожены.

— Например?

Манфред раскинул руки, словно желая охватить ими все свое ателье.

— Древние традиции. Многие, Сэлинджер, пытались их искоренить. Сначала Католическая церковь, потом просветители, Наполеон и, наконец, Габсбурги. Но простой школьный учитель осознал, что если древние традиции исчезнут, будут утрачены не только причудливые одеяния и некоторые пословицы — погибнет душа народа. Так он начал вести этот…

Каголь перевернул несколько страниц. Вегер писал изящным, очень мелким почерком. На изысканном немецком: многие слова я затруднялся перевести. Но главное, в этом одаренном школьном учителе пропадал художник.

— Потрясающие иллюстрации.

— Точные, как фотографии, правда? Но Вегер не только записывал старые сказки и зарисовывал костюмы. Он собрал коллекцию.

Манфред повел меня в глубину огромного зала.

— Естественно, — сказал он, открывая просторный стенной шкаф, — это не оригиналы. Но очень точные копии. Те же ткани, тот же орнамент. Как видите, — добавил он, встряхивая богато расшитый кушак, — тут и раковины есть.

Я был очарован.

— А это тоже копии?

— Нет, это подлинные вещи. Я заплатил за них из своего кармана.

Речь шла о масках Krampus. Манфред надел латексные перчатки и осторожно положил маски на стол, чтобы я мог рассмотреть все детали в резком неоновом свете.

— Вот эта — самая старинная. По оценкам экспертов, она относится к концу четырнадцатого века. Удивительная, вы не находите?

Я не мог оторвать глаз.

— Настоящий шедевр.

— Она вас не пугает?

— По правде говоря, нет. Я бы назвал ее любопытной, забавной. Во всяком случае, не внушающей ужас.

— Все меняется, Сэлинджер. Люди вкладывают другой смысл в понятие ужасного с течением лет, сменой исторических эпох, обычаев и нравов. Но в те времена, поверьте, эта маска нагоняла достаточно страху.

— Ни тебе кино. Ни телевидения, ни даже Стивена Кинга.

— Только Библия, скверно переведенная и еще хуже понятая. И долгие зимние ночи.

— Да Блеттербах позади дома, — прошептал я.

Эти слова у меня вырвались помимо воли. Маска Krampus меня заворожила. Особенно пустые глазницы.

— Вас пугает Блеттербах?

— Можно начистоту?

— Пожалуйста, — ответил Манфред, пряча свои сокровища в шкаф.

— Я нахожу его ужасающим. Доисторическое кладбище.

Манфред повернулся, пристально взглянул на меня.

— Это не ваши слова, верно?

— На самом деле нет, — смутился я. — Но они подходят как нельзя лучше. Это слова Верены, жены…

— Жены Командира Крюна. Она тоже не сама их придумала.

— Неужели?

Манфред вздохнул:

— Не стоит здесь вести такие разговоры, Сэлинджер. Слишком горькие воспоминания. Я бы предпочел продолжить нашу беседу при свете солнца, если вы не против.

3

Манфред вглядывался в фотографию, аэрофотосъемку Блеттербаха, висевшую рядом с головой оленя, вырезанной из сосны.

— Вы не замечаете ничего необычного на этом снимке, Сэлинджер?

— Нет Туристического центра.

— Точно. Знаете, кто это снял?

— Нет.

— Тот же, кто назвал Блеттербах «доисторическим кладбищем».

— Ваш брат Гюнтер?

— Он самый. С вертолета Спасательной службы. Сделал мне подарок на день рождения. Твердил, что только болван вроде меня способен думать, будто можно сделать деньги на таком гиблом месте. Он был убежден, что Блеттербах никому не может понравиться.

— Он заблуждался.

— В те времена многие заблуждались. Но я стоял на своем. Был уверен, что прав. — Манфред повернулся ко мне, и в его глазах я прочел такую решимость, какую мне редко приходилось видеть за всю мою жизнь. — Знал, что это сработает. Вопрос был не в том, заинтересует ли людей Блеттербах, а в том, смогу ли я завладеть таким сокровищем.

— Боюсь, я не вполне вас понимаю.

— Туризм развивался повсюду. В Валле д’Аоста, в Швейцарии. В Австрии. Только здесь у нас этого, казалось, никто не замечал: все были слишком заняты, бросая бомбы и требуя особых законов. Но рано или поздно такая мысль могла прийти в голову кому-нибудь еще.

— А вы хотели быть первым.

— Я хотел Блеттербах, Сэлинджер. Я чувствовал, что могу стать тем человеком, который окажется в нужном месте в нужное время.

— Время показало, что вы были правы.

Манфред кивнул, довольный.

— Да, так говорят. Время показало, что я был прав. Я из небогатой семьи. У нас в Зибенхохе богатых не было. Во всяком случае, в те времена. Молодежь уезжала, старики только и делали, что жаловались, а люди зрелых лет? Или уезжали, или жаловались, что им никак не уехать. У нас в семье было четыре коровы. Четыре. Может, вам бы стоило так начать эту книгу, с четырех коров. Потому что с тех четырех коров началось возрождение Зибенхоха.

— Объясните, пожалуйста.

— Объяснять особо нечего. Отец умер, и я унаследовал все.

— А Гюнтер?

— Закон майората. Первенец наследует все, но должен отдать младшему брату половину стоимости имения, наличными. Половину, — уточнил он, — или треть, или четверть, в зависимости от того, сколько у него братьев. Важно, чтобы земля и постройки не делились.

— Почему?

— Потому, что поделить бесплодную землю Альто-Адидже — значит разрушить семью. Оставить ее голодать, если не хуже. Когда отец умер, я продал коров. Гюнтер ни на чем не настаивал. Говорил, что может сколько угодно ждать своей доли наследства. Он меня считал сумасшедшим, но верил в мою хватку. Вырученные от продажи коров деньги я вложил в мое первое предприятие. В строительную компанию.

— И стали строить Туристический центр?

— Такая мысль уже завелась у меня, но начал я не с этого. Фундамент Центра был заложен только в девяностом году. Компания «Каголь Эдилбау» явилась на свет в восемьдесят втором, в мой тридцатый день рождения: я нарочно выбрал такую дату, поскольку был молод, полон идеалов и это казалось мне очень… символичным. Как бы то ни было, это мне принесло удачу. Первым заказом «Каголь Эдилбау» была починка крыши на птицеферме в Альдино. Я изгваздался в курином помете с ног до головы, но, поверьте, сиял от радости.

— Четыре коровы и мешок гуано. Можно использовать как заглавие.

— Великолепно. Однако боюсь, вы продадите немного экземпляров.

— Гюнтер работал у вас?

Манфред помрачнел.

— Вот уже второй раз вы затрагиваете моего брата, Сэлинджер. Зачем вы это делаете?

— Из чистого любопытства. — Я выбирал слова осторожно, будто ступал по сырым яйцам. — Кроме того, насколько я слышал, Гюнтера многим в деревне не хватает.

Манфред как будто удивился:

— Неужели?

— Я часто слышал о нем.

— В связи с алкоголизмом? — спросил он с безразличным видом.

— В связи с убийствами на Блеттербахе.

— Вы хотите писать об этой истории?

— Нет, не думаю, — ответил я не моргнув глазом. — Может, только намекну, чтобы создать вокруг Блеттербаха зловещую атмосферу.

— Не уверен, что эта идея мне нравится, Сэлинджер.

— В книге пойдет речь о деревне, а то событие составляет часть ее истории.

Манфред кивнул, хотя в его взгляде еще оставалась тень подозрения.

— Много чего скверного произошло в тот день. И в последующие.

— Вернер мне рассказывал. Он сам уехал тогда.

— В одночасье. Ночью собрался и был таков. Так мне передавали.

— Вас тогда не было здесь?

— Я был в отъезде.

— По делам? — не отставал я.

— В восемьдесят пятом компания «Каголь Эдилбау» стала акционерным обществом с ограниченной ответственностью. Я устроил офис в Роверето и постоянно разъезжал по Северной Италии. У меня шли работы в Фриули, в Венето, я вот-вот должен был заключить очень важную сделку в Тироло. Строительство горнолыжного курорта. Я уже не был один. За год до того, помимо обычного административного персонала, я взял на работу двух молодых архитекторов, которые умели мыслить по-новому. Один до сих пор служит у меня, другой эмигрировал в Германию. По его проектам построили несколько стадионов и небоскреб в Арабских Эмиратах.

— Ничего себе, — присвистнул я.

— В восемьдесят пятом я почти не показывался в Зибенхохе. Да и в последующие годы тоже. Приезжал на праздники, но по-настоящему не присутствовал и тогда. — Он вздохнул. — Вы о чем-нибудь сожалеете, Сэлинджер?

— О многом.

— Тогда вы поймете, почему мне так претит сама мысль увидеть эту скверную историю напечатанной черным по белому.

— Никаких проблем, — пожал я плечами. — Меня интересуют только Krampus и легенды. Остальное — фон. Эту историю я могу и опустить. Не хочу, чтобы кто-то переживал из-за книги, которую, зная себя, я, может быть, никогда и не соберусь закончить.

— Могу я что-то еще сделать для вас?

— Позволить покурить здесь, в доме.

Манфред распахнул окно.

— Охотно составил бы вам компанию, Сэлинджер, но я бросил курить.

Тут мы услышали, как кто-то скребется в дверь. Манфред просиял.

То были его собаки. Два добермана обнюхали меня и радостно бросились к хозяину. Манфред радовался не меньше их.

— Улисс и Телемах.

— Славные имена.

— У меня, кроме них, никого нет.

— Вы не женаты?

— У меня есть компания. Есть Туристический центр. Три отеля, два из них в Зибенхохе, и я — Krampusmeister. Но у меня нет детей. Нет жены. Мне на это не хватило времени.

— Из-за работы?

Манфред снова погладил доберманов, которые растянулись у его ног.

— Да, из-за работы. Из-за нее же я потерял Гюнтера.

Манфред откинулся на спинку кресла. Отпил воды из бокала, пока я смаковал дым «Мальборо».

Холодный воздух из окна сковал мне пол-лица.

— Даже издалека я следил за всем, что происходит в деревне. И знал, какая у Гюнтера проблема.

— Алкоголь?

— Да, но Гюнтер был… — голос Манфреда зазвучал глуше, — слабаком. Вы считаете, я мелочен, придирчив? Пожалуйста, скажите откровенно.

— Да, считаю.

— Он был мне братом, но ставил меня в неловкое положение. Я являл собой живое доказательство того, что можно осуществить мечту одной только силой воли. Я превратил четырех коров в империю, которая росла день ото дня. Я вписывал в бухгалтерские книги цифры с девятью нолями, Сэлинджер. Политики, что ни день, являлись лизать мне задницу. Я привлекал завистников, как сочный кусок дерьма — тучи мух. И я давил этих мух каблуками. Достаточно было одного моего слова, и транспортная компания теряла половину заказов; одного знака — и предприятия, выпускающие стройматериалы, рушились, как замки из песка. Я мыслил по-новому, и это приносило плоды. Весь мир был у меня вот здесь. — Он показал мне руку, сжатую в кулак. — А Гюнтер был слабаком. Как наш отец. Тот тоже пил как сапожник. И умер от цирроза печени.

— Но Гюнтер видел ту…

— Ту бойню? Ну и что? — перебил меня Манфред, заговорив презрительным тоном. — Знаете, сколько погибших рабочих видел я за всю мою карьеру? Каменщиков, раздавленных съехавшей стеной или упавших с лесов; взрывателей, разорванных на куски. Мертвых без числа. Думаете, я начал пить и жалеть себя?

— Возможно, Гюнтер был сделан из другого теста.

Манфред вздохнул:

— Гюнтер был сделан из другого теста, это да. Он был слишком чувствительным. Огромный, мощный, как медведь, словечки такие, что наша бедная мама упала бы в обморок, но при всем при том у него было золотое сердце. Я это понял только потом, когда эйфория тех лет прошла. Для меня восьмидесятые и девяностые годы были чем-то вроде праздника труда: я работал по восемнадцать часов в день, семь дней в неделю. Без остановки, не задумываясь о важных вещах.

— Например, о семье?

— И о Гюнтере. Часто говорил людям, что я единственный сын. Его смерть явилась достойным эпилогом впустую растраченной жизни. Одним пьяницей меньше, сказал я себе, и по-прежнему подписывал контракты, просматривал проекты и заставлял членов городской управы целовать меня в зад, как будто ничего не случилось. По большому счету мы с Гюнтером два сапога пара.

— Почему вы так говорите?

— Потому, что у Гюнтера был алкоголь, а у меня — работа. Работа была для меня как наркотик. А когда я сбавил обороты, то начал заглядывать в себя. И вспоминать Гюнтера. Тут я понял, что вел себя как последний гад. Стал себя спрашивать, можно ли было его спасти.

— Каким образом?

Манфред посмотрел на меня так, будто я только что прилетел с Марса.

— Я был богат, я и сейчас богат, Сэлинджер. Я мог бы поместить его в специальную клинику, оплатить ему кругосветное путешествие, предоставить сколько угодно шлюх. Все необходимое, что могло бы изгнать из его головы того демона, я мог бы купить. А я оставил его одного. Здесь. Это дом, где мы росли, где жил Гюнтер. Я перестроил его почти целиком.

— Почти?

— Поняв, что я сотворил с Гюнтером, я обезумел. Не знаю почему, но я вымещал гнев на этих четырех стенах. Хотел сровнять их с землей. Но это был мой дом. Наш дом. И я решил перестроить его сверху донизу. Но мне не хватило духу коснуться его комнаты, она осталась точно такой, как в тот день, когда Гюнтер вышел оттуда в последний раз.

— Я не специалист, но, по-моему, это безумная идея, — вырвалось у меня.

— Иногда и я так думаю. Хотите взглянуть?

Я поднялся следом за ним на верхний этаж.

Если в целом дом Каголя был заботливо обставлен дорогой мебелью, то комната, которую показал мне Манфред, имела вид убогой дыры.

Деревянная обшивка стен почернела от копоти, кровать источили жуки, стекла на окнах так потускнели, что не пропускали солнечных лучей.

На тумбочке рядом с неприбранной постелью стояла бутылка. Под бутылкой — две банкноты по тысяче лир.

— Что скажете на это, Сэлинджер?

Он хотел добавить что-то еще, но тут послышался голос экономки. Срочный звонок из Берлина. Манфред выругался.

— Дела, — сказал он, извинился и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Я остался один перед этим подобием машины времени. Устоять невозможно. Слыша голос Манфреда, что-то бубнившего в отдалении, я переступил порог комнаты Гюнтера.

4

То, что я делал, было неправильно. В каком-то смысле это могло считаться профанацией. Я заглядывал в шкафы (и под кровать, и в тумбочку, и…) человека, который умер тридцать лет назад. Человека, прожившего короткую и несчастливую жизнь. Гюнтер не заслужил того, что я сейчас делал.

Эта мысль не остановила меня ни на секунду.

Мне представился единственный случай установить, имеет ли то, что мне рассказала Бригитта, какие-то основания. Я надеялся, что, болтая с Манфредом, я смогу выудить из него какую-то новую информацию. Но Манфред не сказал ничего такого, что помогло бы мне прояснить суть дела.

Я тяжело дышал, пока мои пальцы проворно перебирали дырявые ботинки, просроченные пилюли, пижамы, белье. Там висело зеркало, но я предпочел не глядеть на свое отражение. Все искал и искал, а время неумолимо шло.

Секунда. Две, три…

Быстрее. Быстрее!

Если у Гюнтера и вправду были подозрения, только здесь, в этой неожиданно открывшейся сокровищнице, я смогу найти верные знаки. Я это чувствовал так же, как пыль десятилетий, которая забивалась мне в нос. Я обшарил карманы пиджаков и брюк. Перерыл груду рецептов от врача и почтовых открыток. Покопался в двух рюкзаках для походов в горы. В меховом спальном мешке. Заглянул в каждую проклятую дыру в этой комнате. Но не нашел ничего, кроме старых счетов, грязных носовых платков и монет, вышедших из обращения. Я был весь в поту.

Потом я увидел ее.

В шкафу. Музыкальную шкатулку. Стенки ее, казалось, вибрируют, так много она обещала. Я взял ее в руки, затаив дыхание.

Я замер, прислушиваясь. Монотонный голос Манфреда по-прежнему доносился снизу.

Шевелись.

Я перевернул шкатулку, нашел отсек для батареек. Отковырял крышку ногтями вместо отвертки. Предосторожность совершенно напрасная: кислота вытекла из батареек, они превратились в две маленькие губки с резким запахом, шибающим в нос. Мелодия не прозвучит, выдавая то, что я делаю.

А именно оскверняю могилу Гюнтера Каголя.

Я открыл шкатулку. Она заскрипела, больше ничего. Внутри хранились какие-то бумаги официального вида, отпечатанные на машинке. Я развернул их, попытался прочесть. Заметил печати и какие-то разводы. Пиво, подумал я. А может быть, слезы.

Я прочел.

У меня перехватило дыхание.

Собаки выручили меня.

Они залаяли, Манфред стал их успокаивать. Я сунул листки в карман, поставил шкатулку на место, закрыл шкаф и сделал вид, будто интересуюсь оконным переплетом.

— Свинцовый, да?

Только бы Манфред не заметил по голосу, как я запыхался.

— Так делали раньше, — сказал он.

Пристально взглянул на меня, поглаживая усы:

— У вас есть еще ко мне вопросы, или…

— Я и так слишком злоупотребил вашим гостеприимством, Манфред. Мне бы хотелось сделать несколько фотографий в вашей лаборатории как-нибудь на днях. Если вы не возражаете.

— Милости прошу. Но я имел в виду… — Он оборвал фразу, но взгляд был красноречивее слов.

— Ничего о Блеттербахе. Пусть мертвые почиют с миром.

Машинописные листки жгли мне карман брюк.

5

Последующие минуты, проведенные в обществе Манфреда, испарились из моей памяти. Стерлись. Помню только, как не терпелось мне уйти и наброситься на мое сокровище.

Четыре странички. Бумага пожелтела, крошится в пальцах. Дата наверху: 7 апреля 1985 года. Двадцать один день до бойни.

Единым духом я прочитал документ. Потом перечитал снова. Никак не верилось в то, что обнаружил Гюнтер. На мгновение, представив себя на его месте, я испытал нечто неописуемое. Понятно, почему он погубил себя пьянством.

Эти машинописные листки были экспертным заключением по поводу гидрогеологических рисков при строительстве. Заключение, которое немногими словами, парой графиков и многочисленными отсылками к кадастровым картам доказывало, что строительство Туристического центра на Блеттербахе не только нарушит экосистему ущелья, но и само по себе представляет опасность.

Фундамент Туристического центра был заложен в девяностые годы, через пять лет после того, как молодая исследовательница, геолог, предъявив эти четыре страницы, нажила себе врага, которого даже ее улыбка не смогла бы смягчить. Подпись под документом, в котором не рекомендовалось проводить строительство Туристического центра на Блеттербахе, действительно принадлежала Эви.

У меня еще звучал в ушах презрительный тон, в каком Манфред говорил о Гюнтере. Но был ли человек, отвергший спившегося брата, еще и убийцей?

Может, и нет, уговаривал я себя, в который раз перечитывая экспертное заключение.

И все же Манфред Каголь показал всему миру, что с ним лучше не шутить. Особенно в те времена. Он сам сказал: у Гюнтера был алкоголь, у него — работа.

Но на мой взгляд, было в нем что-то еще, гораздо большее. Четыре коровы, которыми он так гордился, были не просто домашней скотиной, доставшейся в наследство от пьяницы-отца. Они были символом. Символом его возвышения. А Туристический центр являлся наглядным знаком его триумфа.

Jaekelopterus Rhenaniae

1

На следующее утро я пополнил свой файл, забив туда все, что удалось обнаружить, включая скан документа, подписанного Эви, изложив затем все гипотезы, вопросы, пути расследования, какие только приходили мне в голову.

А накопилась их целая куча.

Потом долго гулял по холоду, рассчитывая, что быстрая ходьба поможет избавиться от ощущения надвигающейся опасности. Это не сработало. За обедом я едва притрагивался к еде, на вопросы Аннелизе отвечал односложно, пока ей не надоело, и она перестала со мной заговаривать.

Я только и думал что об экспертном заключении Эви. Этими листками она затормозила строительство Туристического центра на пять лет. Учитывая конкуренцию, эти годы в отрасли туризма — все равно что геологические эры.

Вот еще о чем я подумал: если бы Эви не убили 28 апреля 1985 года и она продолжала бы битву за сохранение Блеттербаха, к которому была, очевидно, очень привязана (не там ли, как мне поведала Бригитта, вспыхнула ее любовь к Курту? Не там ли Эви находила покой, когда ее мать впадала в буйство?), возможно, Центр Манфреда Каголя так и остался бы проектом, неосуществимой мечтой.

Нет Центра — нет денег.

Деньги.

Весомый мотив, древний, как само человечество. В конце концов, даже Рим был воздвигнут на месте преступления.

Ромул убил Рема из-за банальных разногласий по поводу кадастровых границ.

— Папа?

Я так и сидел, уткнувшись носом в тарелку, даже не поднял головы.

— Да, малышка?

— Ты знаешь, что скорпионы — не насекомые?

— Что-что?

— Скорпионы — не насекомые, ты это знал, папа?

— Неужели?

Клара закивала.

— Они пауки, — воскликнула девочка, возбужденная открытием. — Так сказали по телевизору.

Я пробормотал, не слушая:

— Золотце, доедай картошку.

Клара насупилась. Я и этого не заметил. Был слишком занят, следя за нитью своих размышлений.

Можно ли убить ради денег?

Я попытался подсчитать, какой доход может приносить в год Туристический центр. Если статистика, которую я откопал в Интернете, не врет, количество туристов, ежегодно покупающих входной билет, колеблется от шестидесяти до ста тысяч. Неплохая цифра, из которой следует вычесть расходы по управлению, содержанию и так далее. Но денежный поток струился не только оттуда. Ведь по меньшей мере половина посетителей, которые раскошеливались, чтобы полюбоваться доломитовым каньоном, останавливалась в отелях Зибенхоха.

В Зибенхохе они ели, покупали сувениры, предметы первой необходимости и все прочее.

— Папа?

— В чем дело, золотце?

— Что мы сегодня будем делать?

Я попытался проглотить чуточку гуляша, просто чтобы Аннелизе была довольна. Гуляш удался на славу, но в горле у меня стоял ком. И по всему телу бегали мурашки.

— Не знаю, маленькая.

— Пойдем кататься на санках?

В моем воображении деньги, которые крутились вокруг Туристического центра, превратились в полноводную реку золота.

— Конечно пойдем.

Кто получал больше всего выгоды от этакого богатства? Община, но главным образом Манфред Каголь. Человек, продавший четырех коров, чтобы превратиться… в кого?

— Честное слово?

Я взъерошил ей волосы:

— Честное слово.

Четыре коровы и крыша курятника — трамплин, чтобы стать, в сущности, хозяином Зибенхоха. Ему принадлежит Туристический центр, ему же — два лучших отеля в городке.

Львиная доля прибыли достается ему.

Манфред Каголь.

Я убрал со стола. Уселся в любимое кресло. Включил телевизор. Глаза смотрели на экран, но мысли были далеко.

Клара побежала за мной, как собачонка, подняв мордочку.

— Папа?

— Говори, пять букв.

— О чем ты думаешь?

— Я смотрю новости.

— Новости кончились, четыре буквы, ударение на первом слоге.

И правда.

Я улыбнулся.

— Сдается мне, нужно, чтобы у четырех букв с ударением на первом слоге прояснилось в голове.

— Пойдем кататься на санках?

Я покачал головой:

— После.

— Когда?

— Сначала я должен сделать одну вещь.

— Но ты обещал!

Я поднялся.

— Ты куда?

— Заеду ненадолго в Больцано. Потом вернусь, и мы пойдем кататься на санках, о’кей?

2

Мне были нужны доказательства. И раздобыть их я мог в единственном месте — в Кадастровой палате провинции. Там я смогу восстановить историю Туристического центра.

А потом?

Потом, подумал я как раз перед тем, как зазвонил телефон, мне что-нибудь да придет в голову.

3

— Я не разбудил тебя, компаньон?

— Сейчас два часа дня, я веду машину.

— Вечно я путаюсь в часовых поясах.

— Ты выполнил задание, Майк?

Связь была скверная. Голос Майка доходил до меня обрывками.

Я проклял все на свете.

К счастью, я заметил съезд на станцию техобслуживания. Просигналил поворотником, нашел свободное место и припарковался. Отключил громкую связь, поднес мобильник к уху.

— Предисловие первое. Ну и работенку ты мне подкинул. Предисловие второе. Дело мутное. Во что ты вляпался?

Я чиркнул спичкой и сделал первую за день затяжку. Даже закашлялся от дыма.

— В странную историю.

— Начну с итогов. С Грюнвальда. Что с ним сталось, неизвестно. Он исчез в мгновение ока.

— Когда? В восемьдесят пятом?

— В апреле или, может, в мае того года.

— Что значит — в апреле или, может, в мае? Нельзя ли поточнее?

Голос Майка сделался визгливым:

— Ты чем-то недоволен? Раз такой умный, делай сам свои задания, зачем поручать их мне?

— Затем, что ты гений, Майк. А я жалкий писака.

— Продолжай.

— Ты единственный человек в мире, согласный вместе со мной таскать каштаны из огня.

— Ну и?

— Ну и все: тут тебе не секс по телефону.

— Если бы тут был секс по телефону, я бы сэкономил: ты представляешь, сколько стоит межконтинентальный звонок?

— Тем более что ты звонишь по телефону Сети, разве не так?

— Хочешь, почитаю тебе гороскоп, раз уж на то пошло?

— Хочу, чтобы ты начал рассказывать. Итак, апрель или май восемьдесят пятого.

— Оскар Грюнвальд исчезает. Он должен был выступить с докладом в Ингольштадте, это такой город…

— …в Германии.

— Но он так и не объявился. Доклад предполагался седьмого мая, если быть точным. Вместо него пригласили некоего доктора Ван дер Вельта из Голландии. Судя по научным достижениям этого Ван дер Вельта, они только выиграли. Грюнвальд оскандалился, Сэлинджер.

— Что значит «оскандалился»?

Пока Майк говорил, я выудил из бардачка блокнот для записей и шариковую ручку. Пристроил блокнот на бедре и стал черкать.

— Значит, что университеты перестали выделять ему средства.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— Академическая репутация Грюнвальда пошатнулась в восемьдесят третьем. На него накинулись ученые из разных университетов.

— Из Инсбрука?

— Из Инсбрука. Из Вены. Две публикации из университета Берлина и одна — из Вероны.

— Но почему?

— Вопрос ставится по-другому. Кем на самом деле был Оскар Грюнвальд?

— Геологом и палеонтологом, — ответил я.

— Ответ верный, но неполный. Оскар Грюнвальд, — Майк принялся читать, голос его зазвучал размеренно и нудно, так что я успевал записывать его слова, — родился в Каринтии, в предместье Кла…

— Клагенфурта.

— Точно. Восемнадцатое октября тысяча девятьсот сорок девятого года.

— В восемьдесят пятом ему исполнилось тридцать шесть лет.

— Тридцать шесть лет, два диплома, степень доктора наук по палеобиологии. Классный ученый, скажу тебе.

— Классный?

— По-моему, он гений.

— Ты-то что смыслишь в геологии и палеонтологии?

— Я тут поднабрался знаний за последние дни. Мой вопрос такой: что об этом знаешь ты?

— Знаю, что геология изучает камни, а палеонтология — ископаемых.

— Ты когда-нибудь слышал о пермском периоде?

— Тот период, когда многие виды вымерли, так?

А также самый глубокий слой на Блеттербахе. Части головоломки начинали сходиться.

— Пермский период — это приблизительно двести пятьдесят — двести девяносто миллионов лет тому назад. Тогда произошло самое массовое вымирание видов за всю историю планеты. Почти пятьдесят процентов видов, живших в то время, исчезло. Пятьдесят процентов, Сэлинджер. У тебя не бегут по спине мурашки?

— Их столько, что могу с тобой поделиться.

— На этот счет имеется ряд теорий. Повышение уровня космической радиации, то есть все эти виды спеклись, как гамбургер в гигантской микроволновке; снижение продуктивности морей, инверсия магнитных полюсов, повышение солености океанов, сокращение доли кислорода, выброс в атмосферу сероводорода в результате жизнедеятельности каких-то вредных бактерий. Потом моя любимая, известная всем.

— Астероид?

— Гигантский, расчудесный, апокалиптический шар для боулинга врезался в планету, чуть не расколов ее пополам. Голливуд во всем блеске. И, компаньон, без дублеров. Но Грюнвальду эти рассуждения почти сразу обрыдли.

— Как это? Ты ухитрился понять его? — осведомился я.

— Хроническое отсутствие средств — вот что с незапамятных времен угнетает великие умы. Грюнвальд не собирался греть задницу в кабинете. Ему недостаточно было формулировать теории.

— Ему были нужны доказательства.

— Вот только искать доказательства в палеонтологии несколько дороговато. Никто не давал достаточно денег для снаряжения научных экспедиций. Знаю, не следует так говорить, ведь я с этим парнем даже не был знаком, но он мне симпатичен. Кого не привлекают безумцы? Только лучше бы он стал сценаристом, а не ученым, поверь.

— Почему?

— Все, кто изучал пермский период, задавались вопросом: огненный шар или мега-землетрясение? Микроорганизмы, пускающие ветры, или вулканы, мечущие икру? А Грюнвальд поставил вопрос куда более интересный. Почему одни виды выжили, а другие нет? Генетика? Везение? И тут мы подходим к теории экологических ниш. Из-за этой теории он и попал в немилость.

— Что это за чертовы ниши?

— Определенные места, где апокалиптические условия пермского периода проявили себя, скажем, в несколько смягченном варианте, что позволило видам живой природы избежать катаклизма. Его растерзали.

— С какой стати?

— Грюнвальд предполагал в теории, что и сегодня можно найти места, где вероятно существование биологических особей, не подвергшихся эволюции, а переживших великие массовые вымирания…

— Выжившие, но не подвергшиеся эволюции? До сегодняшних дней? «Парк Юрского периода» — и никаких тебе жаб, никакой ДНК?

— Именно так. — Казалось, будто я вижу воочию, как Майк безутешно мотает головой. — Он числился научным сотрудником в Инсбруке, и его выперли. Никто не хотел иметь с ним дела. Ни публикаций, ни книг.

— Как же он зарабатывал себе на жизнь?

— Нанимался геологом. Организовывал экспедиции в Анды, имея контакты с местным населением. Консультировал, проводил экспертизы, но не брезговал и другими заработками: водил туристов в горы, разъезжал по округе, что-нибудь продавая. Так и перебивался. Потом, в восемьдесят пятом, пропал.

— И никто не искал его?

— Насколько я знаю, нет, — сухо констатировал Майк.

Я вспомнил Бригитту. Ее альбом Эвиных побед.

— Эви Баумгартнер, — пробормотал я.

— Что ты сказал?

— Эви Баумгартнер, — повторил я, следя за полетом какой-то хищной птицы, может быть сокола: он медленно кружил в чистом небе этого дня.

— Кто это?

— Если ты пороешься в статьях, подвергающих сомнению достоверность выводов Грюнвальда, то непременно наткнешься на ее имя.

И на мотив преступления.

Я услышал, как Майк стучит по клавиатуре компьютера.

— Ничего.

Какой же я дурак.

— Попробуй «Тоньон», — подсказал я, вспомнив, что этим именем была подписана брошюра Эви.

Еще одна пулеметная очередь.

— Бинго. Университет Инсбрука. Это не просто одна из статей, подвергающая сомнению достоверность выводов нашего приятеля, это Статья с большой буквы, откуда все остальные черпали полными горстями. Кто такая эта Эви?

— Одна из жертв Блеттербаха.

— Как ты сказал?

— Я сказал, что она одна из жертв Блеттербаха. Это и есть история, которую я хочу воссоздать.

Майк что-то промычал. Снова характерный стук: пальцы лихорадочно бегают по клавиатуре.

— Какая буква на конце — «к» или «х»?

— В названии «Блеттербах»? «Х», а что?

Майк заговорил баритоном, передразнивая трейлеры только что вышедших фильмов:

— Настоящий хит, компаньон.

— Тебе не надоело прикидываться кретином?

— Я кретином не прикидываюсь. Ты находишься прямо посреди экологической ниши.

— Чепуха. Чистой воды фантастика.

— Да ну? — вскинулся Майк. — Давай-ка я процитирую в общих чертах книгу нашего друга Грюнвальда. В Альто-Адидже собственный микроклимат. Теоретически там должен быть континентальный климат, но область находится посреди Альп. И никакого вам континентального климата. Но поскольку там Альпы, значит климат должен быть альпийским, так? Нет, не так. Альпы создают преграду для северного ветра, Альпы не пускают испарения со Средиземного моря, но Альпы не влияют на климат региона, они создают нечто иное: микроклимат. А это, просто для сведения, являлось для Грюнвальда главным условием развития экологической ниши. А теперь, — добавил Майк, — теперь, брат, держись: самое забавное.

— Выкладывай.

— В Альто-Адидже встречается несколько разновидностей гинкго, растения, которое в Европе исчезло сотни миллионов лет назад. А в Доломитах, насмехаясь над нашими научными представлениями, оно растет себе и растет, причем в хорошей компании. К примеру, наутилус. В теории этот моллюск вымер четыреста миллионов лет назад. Но в Альто-Адидже нашли ископаемые останки, принадлежащие особям, жившим двести миллионов лет назад.

— Ты хочешь сказать, в то время как во всем остальном мире наутилус вымер, здесь он плавал как ни в чем не бывало еще двести миллионов лет? Майк, это из области фантастики.

— Нет, это экологическая ниша. Видишь ли, я пролистал немало статей.

— Но…

— Послушай. В одной из последних публикаций Грюнвальда речь идет как раз о Блеттербахе. Статейку тиснули в специфическом журнальчике, то ли «Секретные материалы», то ли «Доктор Кто». Знаешь, из тех, где каждые две недели предрекают конец света.

Сердце у меня забилось быстрее.

— И что?

— Грюнвальд определяет Блеттербах как одно из мест, где можно обнаружить живой биологический материал, переживший пермский период. Он называет совершенно конкретный вид. И черт меня побери, речь не идет о рыбке Немо из мультика[51]. Сейчас пошлю тебе скан.

Я дождался звоночка в мобильнике.

Взглянул.

И уставился на экран, разинув рот.

Что-то вроде скорпиона с хвостом сирены. Длинное тело покрыто панцирем, как у лангуста. Я никогда не видел более враждебного существа.

Именно это определение пришло мне на ум: враждебный.

Десять букв.

— Что за чертовщина?

— Jaekelopterus Rhenaniae. Извини за произношение.

Я попытался вообразить себе, каков был мир, выпестовавший подобное создание. Планета, кишащая лишенными каких бы то ни было эмоций, кроме инстинкта хищника, монстрами, которых Бог в один прекрасный день решил устранить.

Майк продолжал:

— Гигантский предок современных паукообразных, то есть скорпионов. — Какая-то мысль мелькнула у меня в голове, но пропала прежде, чем я успел ее ухватить. — Членистоногий. Но морской членистоногий. Жил в воде. Длиной в два с половиной метра. Полуметровые клешни.

— И Грюнвальд был убежден, что один из таких обаяшек плавает в Блеттербахе?

— Под Блеттербахом. Он говорит о пещерах и подземных озерах. Наш обаяшка обитал в пресной воде. Хищник, от которого лучше было держаться подальше.

Последнее соображение Майка я едва расслышал. Зибенхох, подумал я.

Чье старинное название — Зибенхолен. Семь пещер.

— Ты еще на связи, Сэлинджер?

— У тебя есть бумага и ручка? — прохрипел я. — Я хочу, чтобы ты навел справки еще об одном человеке. Манфред Каголь. Местный предприниматель.

— В каком году он умер?

— Я вчера с ним разговаривал. Я хочу знать все, что тебе удастся нарыть по его поводу. Особое внимание обрати на его имущество.

— Он богат?

— До омерзения.

— Но какое отношение этот тип имеет к Jaekelopterus Rhenaniae и к Грюнвальду?

— Спасибо, Майк.

4

Интерьер Кадастровой палаты в Больцано был современный, с приятным освещением. Персонал, к счастью для меня, крайне любезный: меня терпеливо слушали, когда я пытался объяснить, что мне нужно.

Мне пришлось подождать полчаса, и все это время я размышлял над тем, что Майк раскопал относительно Грюнвальда. Странные он выдвигал теории. Причудливые. Более подходящие для художественного фильма, чем для консервативного университетского мирка.

Мне вдруг пришло в голову, что Грюнвальд — единственное действующее лицо в этой истории, чьей фотографии у меня нет. Я представлял его себе сумасшедшим ученым, одетым то ли как Индиана Джонс, то ли как клерк девятнадцатого века, только очень неуклюжим. Не знаю почему, ведь этот человек как-никак проводил исследования в Андах, я видел перед собой не скалолаза, взбирающегося на отвесный склон, а растяпу, спотыкающегося на каждом шагу, возможно, в галстуке-бабочке.

Определенно Грюнвальд был помешан на работе. Ради своих теорий он пожертвовал всем. Майк ничего не сказал о любовных похождениях или браке. Тот факт, что он пропал чуть ли не средь бела дня и никто не стал бить тревогу, предполагал человеческие связи, близкие к нулю. Одиночка, преследующий единственную цель. Найти экологические ниши и восстановить поруганную честь.

Я в растерянности покачал головой.

Достаточно ли был он помешан, чтобы убить женщину, которая разбила вдребезги его карьеру? Возможно. Что означала телеграмма? Эви хотела спуститься в пещеры под Блеттербахом, чтобы еще раз оспорить теории Грюнвальда, а его больной ум не вынес очередного оскорбления?

Может быть, милая Эви на самом деле была стервой, которую настолько ослепил стремительный взлет в высшие академические сферы, что ей захотелось лишний раз подтвердить смехотворность теорий Грюнвальда, просто чтобы покрасоваться рядом с университетскими шишками?

Я не видел в такой роли эту девушку, с ее ясными глазами, со всем тем, что мне о ней рассказывали. Но с другой стороны, рассуждал я, расхаживая взад и вперед по коридору Кадастровой палаты, о мертвых всегда говорят одно хорошее.

Была ведь и другая возможность.

Может быть, Эви изменила мнение: ведь она так любила Блеттербах и знала его лучше, чем кто-либо другой. Может быть, она пришла к выводу, что теории Грюнвальда об экологических нишах не столь уж безумны, и решила исследовать пещеры под Блеттербахом в надежде найти доказательство, способное восстановить научную репутацию Грюнвальда, подрыву которой она сама способствовала.

Да, такое возможно.

Но гигантские скорпионы из пермского периода?

Ну вот еще.

И все же…

Беглое видение мелькнуло передо мной. Фотографии с места преступления, которые мне показал Макс. Отсеченные ноги. Перекрученные, отрезанные руки.

Раны.

Отделенная от туловища голова Эви.

Сопоставимы ли такие ужасные увечья с полуметровыми клешнями Jaekelopterus Rhenaniae? А если…

Голос вернул меня к реальности.

У сотрудника, который проводил меня в некое подобие читального зала с высоченным потолком, борода спускалась на рубашку, а глаза прятались за толстыми стеклами очков. Он указал мне на металлический стол, безобразный, но удобный, на котором стопками лежали папки.

— Желаю хорошо потрудиться.

Я уселся так резко, что хрустнули позвонки. Вздохнул. И принялся за чтение.

5

Вот что я обнаружил: Туристический центр Блеттербаха был заложен 8 сентября 1990 года. Работы шли своим чередом, без препятствий.

Был приглашен австрийский архитектор, очень востребованный, в своем проекте он попытался «сохранить естественную красоту местности, соединив ее с высокими технологиями и функциональностью современных зданий», что бы оно там ни значило.

Я не нашел экспертного заключения, подписанного Эви. Его там не было. Точнее, оно значилось в описи документов, но кто-то вынул листки. И я прекрасно знал кто.

Однако просмотрел, папку за папкой, остальную документацию, все сильнее недоумевая.

Через год после экспертного заключения Эви, в 1986-м, некий доктор Россетти, геолог, составил другое, с прямо противоположным смыслом, гораздо более длинное и подробное, доказывавшее, что проект Туристического центра очень даже осуществим.

В частности, указывал доктор Россетти, «не имеется ни малейшей опасности схода лавины, поскольку верхние слои породы состоят из гранита и способны выдержать давление структуры, представленной на рассмотрение компанией „Каголь Эдилбау“». Четыре коровы превратились в империю.

В 1988-м, однако, появилось третье заключение, опять-таки в пользу строительства Туристического центра, подписанное неким инженером по фамилии Пфауч. Точная копия того, которое составил доктор Россетти два года назад. Странно, сказал я себе.

Тот факт, что два положительных экспертных заключения были представлены с интервалом в два года, возбуждал мое любопытство. И я поспешил в городскую публичную библиотеку.

Я хотел понять, к чему такие старания.

6

Вскоре я вбежал туда, запыхавшийся, с несокрушимой мигренью, которая набирала силу. Даже полкило аспирина не могло бы с ней справиться.

Это меня не остановило. От того, что я обнаружил в Кадастровой палате, у меня слюнки потекли.

Я заполнил бланки требований, подождал, заметил, что телефон разрядился, подождал еще. Наконец погрузился в работу. Еще страницы блокнота, еще записи.

Но на этот раз — ответы.

В 1986-м, через несколько месяцев после того, как он подписал экспертное заключение в пользу проектов Манфреда, доктор Россетти был арестован за взяточничество в связи с одной скандальной историей.

Хочешь построить суперотель в семьдесят этажей на песчаном берегу, где кладут яйца морские черепахи? Достаточно иметь в своем распоряжении несколько десятков миллионов лир, и доктор Россетти все сделает в лучшем виде.

Арест Россетти вставил палки в колеса компании «Каголь Эдилбау», и Манфред, оставшись, как говорится, на бобах, был вынужден обратиться к другому эксперту, инженеру Андреасу Пфаучу.

Послужной список последнего представлялся незапятнанным — ни взяток, ни темных делишек, но я чувствовал себя вправе задаться вопросом.

Когда Пфауч составил это последнее, решающее заключение, ему стукнуло девяносто три года. Можно ли было полагаться на мнение почти столетнего старца? Нельзя, конечно, ничего исключать, даже того, что чудища в панцире и с клещами плавают в Блеттербахе, но эта история дурно пахла.

Я попрощался с сотрудниками библиотеки и направился домой. По дороге заехал в аптеку. Мигрень изничтожала меня, как пермский период в миниатюре.

7

Я почти ничего не помню об этой поездке из Больцано в Зибенхох, только темноту и бурное течение моих мыслей. Хоть я и следил за дорогой вполглаза, но весь сосредоточился на Манфреде Каголе, Туристическом центре и трагическом конце бедных ребят.

Мне пришла на ум подробность, которую Майк обнаружил, исследуя жизнь Грюнвальда, и которая сама по себе не привлекла моего внимания. Теперь я видел ее совсем в другом свете.

Когда Грюнвальда исторгли из академической среды, исторгли прежде всего в экономическом смысле, как он зарабатывал себе на хлеб? Кроме всего прочего, сказал Майк, консультировал и проводил экспертизы. А какие экспертизы мог проводить геолог?

Экспертные заключения относительно построек.

Бедняга Грюнвальд — нет никаких чудовищ под Блеттербахом. Настоящие монстры обитают над Блеттербахом, они двуногие и без клешней.

Может быть, даже предположил я, испытывая чувство вины, Эви поручила составить экспертное заключение относительно целесообразности постройки Туристического центра Грюнвальду, чтобы помочь ему свести концы с концами, а сама только подписала документ. Так они вдвоем разрушили планы Манфреда. Это бы объяснило и таинственное исчезновение Грюнвальда через короткое время после бойни на Блеттербахе.

Майк сказал бы, что эта часть моего построения входила в общую картину со скрипом, а главное, что у меня нет доказательств, но это детали, это можно исправить, покопавшись глубже. Суть дела совсем в другом.

Из-за этого экспертного заключения Манфред потерял уйму денег. Неопровержимый, железобетонный факт.

И что произошло потом?

Манфред дожидался удобного момента, и наконец ему повезло: самозарождающаяся буря гарантировала идеальное прикрытие для бойни. Он убил Курта, Эви и Маркуса. Потом избавился от Оскара Грюнвальда.

И снова голос Майка зазвучал у меня в голове, споря и противореча.

А Командир Крюн?

Это правда: Макс собрал досье на самого богатого человека в деревне и исключил его из списка подозреваемых, но богачам ничего не стоит купить себе алиби, которое бомбой не взорвешь. Алиби, в которое поверили все, даже чокнутый параноик Макс, но не Гюнтер. Гюнтер пришел к тем же выводам, что и я, но у него не хватило духу выдать брата.

Вот в чем заключались волнующие откровения, на которые он, напившись, намекал Бригитте.

Все сходилось.

Человек, превративший Зибенхох в один из основных центров туризма в регионе, на самом деле был жестоким убийцей. Деньги, которые каждый обитатель деревни тратил ежедневно, были запятнаны кровью трех невинных жертв. Эви, Курта и Маркуса. Оставался только один вопрос.

Что делать дальше?

Снова поговорить с Бригиттой, сказал я себе. Может быть, какая-нибудь подробность придет ей на память. Может быть, Гюнтер на что-то ей намекал, а она запамятовала. Да, сказал я себе, Бригитта может стать ключом к разгадке.

Я подъехал к своему дому, не замечая, что свет не горит. Припарковался, спрятал блокнот во внутреннем кармане куртки. Потом вытащил ключ.

— Где ты пропадал?

Голос Вернера.

Я подскочил.

— Ты меня напугал.

— Где ты был?

Я никогда не видел его в таком состоянии. Под глазами тени, кожа натянулась до прозрачности, глаза красные, будто от слез. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно готовился устроить мне взбучку.

— В Больцано.

— Ты проверял телефон?

Я вытащил аппарат. Он был разряжен.

— Упс.

Вернер сгреб меня за воротник. Несмотря на возраст, хватка у него была стальная.

— Вернер…

— Мне позвонил Манфред. Сказал, будто ты собираешься писать книгу. Что задавал ему всякие вопросы. Ты мне лгал, — отчеканил Вернер. — Ты лгал своей жене.

Я ощутил сосущую пустоту внутри.

Свет не горит. Голоса не слышны. Это может означать только одно: Аннелизе исполнила угрозу. Оставила меня.

Почва ушла у меня из-под ног.

— Аннелизе знает?

— Если знает, то не от меня.

— Тогда почему никого нет дома?

Вернер отпустил меня. Отступил на шаг, глядя на меня с отвращением.

— Они в больнице.

— Что случилось? — спросил я, запинаясь.

— Клара, — проговорил Вернер.

И залился слезами.

Цвет безумия

1

Мне не позволили ее увидеть. Нужно потерпеть. Сесть, почитать журнальчик. Подождать, пока придет кто-то там. Шесть букв: «нельзя».

Я раскричался.

Мне велели вести себя потише.

Я развопился еще пуще и двинул санитару в физиономию. Тот, защищаясь, прижал меня к стене. Я стукнулся затылком об огнетушитель.

Кто-то вызвал охрану. Десять букв: «бесполезно».

Даже при виде ребят в мундирах я не унялся. Осыпал бранью двух полицейских, которые схватили меня, будто преступника. Но я таковым не был, я принадлежал к еще более опасному классу живых существ: был отцом, обезумевшим от страха.

Я не оставил им выбора.

Они повалили меня на пол и надели наручники. Почувствовав, как запястья сковывает металл, я осанател. Получил вдобавок пару знатных ударов по почкам. Наконец меня силком усадили на неудобный пластмассовый стул.

— Господин Сэлинджер…

— Снимите с меня наручники.

Вокруг нас собралась небольшая толпа. Пара санитаров, уборщик, то и дело шмыгавший носом. Несколько пациентов.

— Моя дочь, — проговорил я по слогам, с трудом сдерживая гнев. — Я хочу увидеть мою дочь.

— Это никак невозможно. — Санитар обращался скорее к полицейским, чем к вашему покорному слуге. — Девочка в интенсивной терапии, с мамой. Доктор сказал, что…

Я поднял голову и заорал с пеной у рта:

— Плевать я хотел на то, что сказал ваш доктор, я хочу увидеть мою дочь!

Я расплакался.

Стало легче.

Может быть, это всех растрогало. Я, во всяком случае, немного унялся.

Наконец полицейский, который надел на меня наручники, заговорил:

— Если вы принесете извинения санитару, думаю, мы с коллегой забудем все, что здесь произошло, и отпустим вас. Но только если вы пообещаете, что не сорветесь снова. Понятно?

Я почувствовал, как с меня снимают наручники. Мне принесли воды.

Вода была теплая, но я выпил полный стакан.

— Когда я смогу…

Ответил санитар, которого я чуть не изувечил:

— Уже скоро, имейте немного терпения.

— Терпение. Восемь букв, — пробормотал я. — Восемь букв — это так много.

— Вы что-то сказали?

— Ничего, простите меня.

Я ждал. И снова ждал.

Повсюду сильно пахло дезинфекционным средством. Клара ненавидела этот запах. Она не могла забыть, как год назад попала в больницу с пищевым отравлением, а меня, как всегда, не оказалось рядом, я был погружен в монтаж «Команды роуди». Когда Аннелизе удалось до меня дозвониться, Кларе уже сделали промывание желудка. Я стремглав полетел в больницу. Клара, крохотное создание, ростом чуть больше метра, лежала вытянувшись в постели, слишком для нее большой, бледная, как стерильная рубашка, в которую ее облачили. Взгляда, которым Клара меня встретила, я никогда не забуду.

«Почему ты не уберег меня?» — говорили ее глаза.

Потому, что был занят. Был далеко.

Был полным дерьмом.

И вот я сижу, стиснув голову руками, страх гложет меня все сильнее, а я жду и жду, когда кто-нибудь объяснит мне, что случилось. И с каждой секундой запах все глубже забивается в ноздри.

Через два часа Аннелизе, смертельно уставшая, вышла ко мне. Я вскочил, подбежал к ней, хотел обнять, но она отстранилась; попытался поцеловать, но она сделала шаг назад.

— Что с ней?

— Где ты был?

— Что с ней? — повторил я.

— Где ты был?

Эта игра могла продолжаться до бесконечности. Она обвиняла меня, а я пытался понять, что от меня скрывают. Гнев опять овладел мной.

— Говори, черт бы тебя побрал, что с моей дочерью! — заорал я.

Краем глаза увидел, как санитар встает с места.

— Все в порядке, синьора?

— Да, все хорошо. Спасибо, — механически проговорила Аннелизе.

— Проклятье, ты ответишь или нет? — прошипел я сквозь зубы.

Я был вне себя.

Будто жена была виновата в случившемся.

— Она пошла кататься на санках, и случилось несчастье.

— В каком смысле — несчастье?

— Она пошла в Вельшбоден, — продолжала Аннелизе, уставившись в пустоту. — Я не заметила. Я думала, она играет в саду. А она взяла санки и пошла пешком в Вельшбоден. Тащила их за собой, понимаешь? Пятилетняя девочка.

Я вообразил эту сцену. Клара поднимается по дороге в гору, к дому дедушки. Полная решимости пятилетняя девчушка, запыхавшись, бредет по обочине под любопытными взглядами автомобилистов, проезжающих мимо, упрямо волоча за собой санки, которые весят примерно столько, сколько она сама.

Почему она так поступила?

Потому, что я пообещал покататься с ней. И она разозлилась. Ведь я не исполнил обещания. В очередной раз. Вздумал поехать в Больцано, покопаться в прошлом Манфреда.

Потом…

— Вернер на мгновение упустил ее из виду, поднялся на чердак. А Клара… — Аннелизе зажмурилась. — С восточного склона, Сэлинджер. На полной скорости.

Спуск, который я строго-настрого запретил. Спуск, который упирался прямо в чащу леса.

— Что с ней?

— Травма черепа. Счастье еще, что она жива, сказал врач. Я видела санки, Сэлинджер, они…

Я попытался взять ее за руку. Она резко отстранилась.

— Нужна операция?

— Знаешь, у нее вся голова в бинтах. Она такая маленькая. Такая беззащитная. — В голосе Аннелизе послышались слезы. — Помнишь, когда она родилась? Помнишь, какой хрупкой она нам казалась?

— Ты боялась чем-нибудь навредить ей.

— Помнишь, что ты сказал, чтобы меня успокоить? Помнишь, Сэлинджер?

Еще бы не помнить.

— Что я вас уберегу. Обеих.

— Я пыталась тебе позвонить. Телефон был отключен, и я… — Она помотала головой. — Я не знала, что делать. Врачи, «скорая помощь»… Отец плакал и твердил, что Клара — сильная, что все обойдется. И еще, — бормотала она, запинаясь, — снег, Сэлинджер, красный снег. Такой красный. Чересчур красный.

Я снова попытался ее обнять. И она снова отстранилась.

— Где ты был?

— В Больцано. Телефон разрядился. Мне звонил Майк. Мы слишком долго болтали. Вечно я забываю поставить его на зарядку, и… и…

Я не смог закончить фразу.

Снег. Красный снег.

Снег.

Бестия, подумал я. Бестия исполнила свое обещание.

Точно как в том моем сне.

— Зачем ты ездил в Больцано?

— Хотел купить вам подарки.

— Врешь.

— Прошу тебя.

— Тебя никогда нет рядом. Никогда.

— Прошу тебя.

Эти слова меня ранили, как острие кинжала.

— Тебя никогда нет рядом, — повторила она.

Потом погрузилась в молчание, которое уязвляло больнее, чем тысяча слов. Мы сели.

Стали ждать.

Наконец, когда я уже потерял представление о времени, к нам подошел врач.

— Господин и госпожа Сэлинджер? Родители Клары?

2

Череп моей дочери.

Я смотрел на рентгенограмму черепа Клары, прикрепленную к подсвеченной доске, и твердил про себя: «Через двести миллионов лет это будет ископаемое». Я не мог оторвать взгляда от снимка и не слишком прислушивался к тому, что врач пытался нам объяснить. Он обвел фломастером более темный участок. Этим местом Клара ударилась о проклятую ель. Это и есть травма. Мне она показалась совсем пустяковым пятном. Размером с жучка. Такой переполох из-за крошечного пятнышка.

Непонятно.

— Доктор? — Я постучал пальцем по пластине. — Это ведь не опасно, правда? Маленькое пятнышко. Жучок. Пять букв.

Доктор встал, подошел к светящейся доске, взял карандаш и провел по вычерченным фломастером линиям.

— Если эта гематома рассосется сама собой, то, как я уже говорил, девочка сможет вернуться домой. В противном случае понадобится оперативное вмешательство.

Отупение сменилось растерянностью, страхом.

— Вы хотите сказать, нужно будет вскрыть моей дочери череп?

Доктор отпрянул. Сел за стол, чтобы его горло оказалось как можно дальше от моих рук.

Ясное дело, он был в курсе того, что я вытворял в коридоре с двумя полицейскими и санитаром.

— Господин Сэлинджер, — прочистив горло, он заговорил отстраненным, профессиональным тоном, — если гематома не рассосется сама собой, хирургическое вмешательство необходимо. Не хочу вас пугать, но существует опасность, что в результате травмы ваша дочь потеряет зрение. Может быть, частично, может быть, полностью.

Молчание.

Я помню молчание.

Потом плач Аннелизе.

— Мы можем увидеть ее? — услышал я свой голос.

И пошел следом за врачом с ужасающей пустотой в голове.

3

Она лежала в палате одна. Отовсюду торчали трубки. Жужжала сложная аппаратура. Время от времени раздавался писк. Доктор взглянул на листок с данными обследования.

Я изучал плитки у себя под ногами, вглядывался в трещины на стенах, утыкался взглядом в сверкающий металл кровати, где спала Клара. Наконец собрался с духом и взглянул на дочь. Такую маленькую. Хотел что-то произнести. Молитву. Колыбельную. Но промолчал. Стоял неподвижно.

Нас вывели из палаты.

Помню неоновые лампы. Пластмассовые стулья. То, как Аннелизе с трудом удерживала слезы. Помню, как стоял перед зеркалом в туалете, где пахло отбеливателем. Помню бешенство, которое читалось в моем взгляде. Я его ощущал всем существом, от него все скручивалось внутри. Из-за него я смотрел на мир, будто сквозь красную, животную пелену, и не узнавал сам себя. Бешенство худшего толка овладело мной. Темное чувство, толкающее на немыслимые поступки.

Ярость, заточенная в клетку бессилия. Я ничего не мог сделать для Клары. Я не был хирургом. Даже не обладал искренней верой, так что молитвы мои падали в пустоту. Как и проклятия. Кого мне проклинать, когда мое понятие о Боге настолько туманно, что грозит рассеяться без следа? Я мог проклинать себя, что и проделал тысячу раз. Мог как-то поддержать Аннелизе. Но слова, которые я произносил, казались бесплотными, пустопорожними. У них был тот же вкус, что у кофе, который мы пили в три часа ночи за столиком в комнате отдыха на первом этаже больницы в Больцано.

Мне нужно было дать волю чувствам, иначе я бы взорвался. Я вспомнил свой сон. Клара с пустыми глазницами. Клара может ослепнуть.

Семь букв: «красный». Шесть букв: «желтый». Пять букв: «синий». Шесть букв: «черный». Снова семь букв: «лиловый». И те же семь: «розовый». И голубой, и зеленый, и все оттенки, какие есть на свете, потеряны. Исчезли. Больше никакого цвета для Клары.

Никакого цвета, кроме одного. Уж я-то знал какого.

Пять букв: «белый».

Белый цвет будет преследовать мою дочь до конца ее дней. Слепота — белая. Она превращает мир в необъятную палитру извести и льда.

Завидев Вернера, который искал нас взглядом, и поднимая руку, чтобы привлечь его внимание, я вдруг понял, что всему виной белизна.

Бестия.

Мысль безумная, я сам это осознавал. Но вместо того чтобы бежать от безумия, я бросился в него очертя голову. Безумие лучше того кошмара, который меня окружал.

И я уверовал в безумие.

Если я найду убийцу с Блеттербаха, Бестия будет повержена. И Клара не ослепнет.

Мы убиваем ель

1

Я покинул больницу на рассвете. Пытался уговорить Аннелизе поехать со мной. Говорил, что ей нужно отдохнуть, поесть как следует. Прийти в себя насколько возможно. Жена выглядела так, будто с ней вот-вот случится нервный срыв. Комкала в руках носовой платок, терзала его, обуреваемая горькими мыслями. За несколько часов она постарела на десять лет. Она ответила, что, пока дочка здесь, она не сдвинется с места. Я коснулся губами ее лба. Она на меня даже не взглянула. Мне хотелось высказать, как я ее люблю.

Но я промолчал.

Оставил ее с Вернером и вернулся в Зибенхох один. Сердце сжалось, едва я переступил порог. Темный, призрачный дом. Не хватало голоса Клары, чтобы озарить его. Я стоял и плакал, а ветер ерошил мне волосы. Даже не было сил закрыть входную дверь. Так и стоял, застыв на месте. Когда рассвет превратился в утро и руки у меня окоченели от холода, я собрался с силами и шагнул навстречу тишине.

Я наполнил желудок парой яиц и сварил себе щедрую порцию кофе: внутренности скрутил спазм, но я, по крайней мере, стряхнул с себя оцепенение. Выкурил две сигареты подряд, глядя, как ветер сгибает верхушки деревьев. Почти машинально включил компьютер и занес в файл все, что обнаружил относительно Манфреда и Грюнвальда. Два экспертных заключения. Jaekelopterus. Все, что было. Через какое-то время поймал себя на том, что колочу по клавиатуре так, будто собираюсь разбить ее вдребезги. Застучал с удвоенной энергией. К концу у меня слезились глаза.

Бойня на Блеттербахе отравляла мне душу. Но я не мог перестать о ней думать. Позвонил Вернеру.

Нет, никаких новостей. Да, с Аннелизе все в порядке.

— Ты уверен?

— А ты что думаешь, Джереми?

— Что у тебя руки чешутся набить мне морду.

— В эту минуту нет, парень. В эту минуту я хочу одного: пусть врачи мне скажут, что Клара поправится.

— Она поправится.

Я был в этом уверен.

Клара поправится, потому что я одолею Бестию.

2

Ветер принес в Альто-Адидже широкий облачный фронт с Балкан. Ожидаются осадки в виде снега, каркал прогноз погоды. Снова белизна, подумал я и выключил радио. Припарковался сразу за кладбищем Зибенхоха.

Посидел в баре, выпил кофе и съел рогалик. Потом, стараясь никому не попадаться на глаза, отправился к жилищу Бригитты. Шел, низко наклонив голову, как и немногие прохожие, попадавшиеся мне на улице.

Ледяной ветер принес с собой запах снега. Я выругался, почувствовав, как во мне крепнет решимость. Все, что угодно, ради спасения Клары.

Я застыл на месте.

Черный «мерседес» последней модели был припаркован у входа. Гигантский сверкающий таракан с тонированными стеклами. Казалось, машина как машина, вполне безобидная, каких много. Но ничего подобного. Я узнал этот автомобиль. Со времени моего приезда в Зибенхох видел его много раз. Автомобиль Манфреда Каголя.

Я спрятался под аркадой.

Я ждал, а между тем первые снежинки уже начинали сыпаться с жемчужно-серого неба.

Он появился.

В верблюжьем пальто с поднятым воротником, в шляпе с широкими полями, скрывавшей пол-лица. Но это был он, я сразу же его узнал. Заметил, как он, выходя, закрыл дверь на два оборота. У него был ключ от дома, он вел себя как хозяин. Меня это удивило? Ничуть.

Я прижал к груди пластиковый пакет, который принес с собой. Если и были у меня какие-то сомнения по поводу того, что я собираюсь сделать, то, увидев, как Манфред выходит из этой берлоги, я их окончательно от себя отогнал.

«Мерседес» развернулся. Белое облачко вырвалось из выхлопной трубы, и машина бесшумно тронулась с места.

Я досчитал до шестидесяти. Минуты более чем довольно. Широкими шагами подошел к дому Бригитты и позвонил в колокольчик. Раз, второй и третий.

Четвертого не понадобилось.

3

Улыбка у меня вышла фальшивой, как монета в три евро, зато изумление на лице Бригитты было неподдельным.

— Привет, Бригитта.

На ней был халат в бело-розовую клетку. Она стянула воротник на груди, возможно, из-за холода.

Заложила за уши пряди волос.

Заговорила.

— Сэлинджер, — произнесла она хриплым голосом, — ты что тут делаешь?

— Пришел немного поболтать.

Я не стал дожидаться приглашения. Вошел, и все тут. После минутного колебания Бригитта закрыла дверь.

Внутри все так же воняло, но Бригитта сделала над собой усилие и немного прибралась. Бутылки с тумбочек исчезли, кое-где была вытерта пыль. На столике перед диваном уже не громоздились сплющенные банки и бутылки из-под форста. Старые газеты, прежде раскиданные повсюду, сложены в углу. Я заметил, что одеяла, которыми я спасал ее от переохлаждения, были аккуратно сложены, а сверху, словно трофей, лежал альбом в кожаной обложке.

Я помахал пластиковым пакетом, протянул ей:

— Вот, принес тебе завтрак.

— Ты что, завтракаешь «Четырьмя розами»?[52]

— Я — нет, — ответил я.

На кухне я нашел бокал. Сполоснул под краном, кое-как вытер. Вернулся в гостиную.

Бригитта сидела на диване, накинув одеяло на плечи. Ноги голые. И безволосые, как я не преминул заметить. Она прибралась в доме и сделала депиляцию.

Манфред.

Я налил бурбона в бокал и протянул ей:

— Твое здоровье.

Бригитта отвернулась. Я приблизился. Сунул бокал ей в руку. С силой прижал пальцы. Бригитта взвыла.

— Чего ты хочешь, Сэлинджер?

— Поговорить.

Бригитта рассмеялась:

— О чем?

— О том, как умерла Эви. — Я сделал паузу. — И Гюнтер.

— Не упоминай его имени, Сэлинджер. Я недостаточно пьяна, чтобы это стерпеть.

— К тебе приходили гости, правда?

Бригитта не ответила. Сжала в пальцах бокал.

— Не твое дело.

— Ты права. Но у меня есть это.

Я достал экспертное заключение. Не протянул ей. Держал между указательным и средним пальцем, как козырную карту.

— Что это?

— Доказательство, которое Гюнтер так и не предъявил тебе.

— Где ты это нашел?

— Вопрос неверно поставлен.

— А как его верно поставить, Сэлинджер?

— Хочешь выпить?

— Нет.

— У меня был дружок, — стал рассказывать я, — по имени Билл: он работал как роуди для группы «Кисс». Он придумал собственный рецепт для завтрака. Три части молока, одна часть «Четырех роз», сырое яйцо и порошок какао. Добавить две ложки сахара и хорошенько перемешать. И солнышко засияет снова. Разве тебе не хочется солнышка, Бригитта?

— Сукин сын. Говори, что у тебя за листочки.

Я прочел это в ее глазах. Бригитта умирала от желания выпить. Она была алкоголичкой. Запойной пьяницей. Алкоголики не могут устоять перед рюмочкой. И мне не нужно было, чтобы она устояла. Я вел себя как последняя сволочь. И совесть меня не мучила.

— Мотив для убийства Эви.

Бригитта задрожала.

— Где ты это нашел?

— Это нашел Гюнтер, — ответил я. — Мне бы никогда не докопаться до этого, если бы не он.

У Бригитты задрожал подбородок. Она расплакалась. Только теперь я заметил, что она накрашена. Тушь потекла обильными темными ручьями. Я находил ее жалкой. Более того, я ее ненавидел. Пьяная шлюха, которая наврала мне с три короба, больше ничего.

В своей ненависти я нашел способ подколоть ее:

— Хочешь, поговорим об Эви?

— Убирайся.

— Я не сыщик, Бригитта. Не умею проводить допросы. Лампа в глаза и все прочее, что показывают в кино. Я не такой. Я научился слушать людей. Я у них брал интервью, долго с ними беседовал. И заставлял их выкладывать то, что они и не думали поверять постороннему. Работа у меня была такая.

Бригитта осклабилась:

— Совать нос в дела, которые тебя не касаются?

— Слушать людей. Наблюдать за ними. Понимать, когда они говорят правду. А ты мне солгала. Пей. Это поможет тебе облегчить совесть. Знаю: ты умираешь от желания выпить.

Бригитта швырнула в меня бокал. Я отпрянул в последнюю секунду, но тут она набросилась на меня. От нее разило спиртным и потом. Но сил было мало. Годы злоупотреблений подорвали организм. Я быстро овладел ситуацией. Схватил ее, усадил на диван. Я выпустил ее руки. Бригитта скорчилась в позе зародыша, закуталась в одеяло. Кинула взгляд, полный ненависти.

— Давай бутылку, кусок дерьма. Уж попользуюсь, раз такое дело.

Да простит мне Бог, но, протягивая ей «Четыре розы», я улыбался.

4

Двух глотков оказалось достаточно, чтобы успокоить ее. После четырех всякая боль прошла, веки отяжелели, челюсть отвисла. Я вырвал бутылку у нее из рук.

— Отдай.

— Ты ненавидела Эви, правда?

— Отдай бутылку.

Я вернул ей выпивку, но следил, чтобы она не переусердствовала. Она не нужна мне пьяная в стельку. Я позволил ей сделать глоток, потом снова забрал бутылку.

— Как ты это понял?

— В этом твоем альбоме — не достижения Эви. А пропащая жизнь Бригитты.

— Ты настоящий джентльмен, Сэлинджер, — проговорила она с сарказмом.

— А ты путаешься с братом погибшего жениха.

Бригитта пристально на меня взглянула:

— Ни хрена ты не понял, Сэлинджер.

— Тогда просвети меня.

— Давай сюда бутылку.

Я дал. Закурил «Мальборо».

— Я не всегда ее ненавидела, — начала Бригитта, не сводя глаз с прозрачной жидкости. — Она была моей лучшей подругой. Нам было хорошо вместе. Мы дополняли друг друга. Она — день, я — ночь. Мы придумали великий план.

Бурбон потек у нее по подбородку. Небрежным жестом она смахнула капли.

— В тот год, когда она оканчивала школу, мы только и делали, что говорили об этом. Наш, только наш секрет: это было здорово. Мы были готовы броситься навстречу приключениям, мы себя чувствовали особенными. Сообщницами. Мы копили деньги. Все было готово. Мы хотели уехать. Убраться отсюда. Вместе, вдвоем.

— А Маркус?

— Он бы приехал к нам в свой восемнадцатый день рождения.

— Куда вы собирались уехать?

— В Милан. Столица моды, в газетах об этом только и писали. Я бы пошла в модельный бизнес, а Эви училась бы на геолога.

— Эви оставила бы мать одну?

— Ее мать была спившейся шлюхой, Сэлинджер. Выбора не было. И потом, Эви говорила, что, окончив институт, пойдет работать и поместит ее в клинику. Милая Эви, она всегда находила выход из положения, — заключила она с горечью.

— Она в самом деле в это верила или просто оправдывала себя?

— В самом деле верила. Она грезила с открытыми глазами, но никогда не лгала. Но знаешь, от этого было еще хуже. Я потом поняла. А тогда мы были воодушевлены, счастливы. Потом она встретила Курта и влюбилась.

— А ты оказалась не у дел.

— У тебя хорошая память, Сэлинджер, — подмигнула Бригитта, наливая себе еще бурбона.

— Такая работа.

— Когда она уехала, я возненавидела ее. Всеми силами души. Меня бросили, понимаешь? Она сказала, будет мне писать, будет звонить каждый день. И вначале, в первый год по крайней мере, так оно и было. А потом… это не могло долго длиться. У нее был Курт, была новая жизнь в Инсбруке, а я…

— А ты?

— Я сорвалась с тормозов. Стала шлюшкой Бригиттой. На всякие толки плевать хотела. Пила вволю, трахалась со всеми, у кого стояло. Была обижена, зла на весь мир. Работу в Альдино потеряла, но нашла другую, более денежную. Ночной клуб в Больцано. Вертела задом на сцене, терла сиськами по рожам этих маньяков и напивалась в стельку. Мне причиталось десять процентов от стоимости заказанного, а чаевые мы, девушки, клали в общий котел и в конце недели делили. — Она помолчала. — Еще причиталось за дополнительные услуги, но это уже лично мне.

— Дополнительные услуги?

— Я занималась проституцией. С восемьдесят четвертого подсела на кокаин. Волшебный порошок прогонял дурные воспоминания, и я просто искрилась энергией. Ни боли, ни сожалений. Одна эйфория.

— Кокаин дорогой.

— Еще какой дорогой.

Бригитта закрыла глаза. Скривилась, почувствовав, как обжигающий глоток бурбона проходит по горлу и опускается в желудок.

— Когда Эви умерла, я была счастлива. Мою лучшую подругу разрубили на куски, а что сделала я? Взяла машину и спустилась в Больцано. Так нанюхалась кокаина, что чудом не угодила на кладбище. Даром раздавала порошок всем, кто хотел. В какой-то момент очнулась голая на полу, рядом — пять мужиков как минимум, которые напивались и трахали меня. Потом кто-то дал мне еще дорожку, и больше я ничего не помню.

— А Гюнтер?

— Гюнтер — ангел. Это он снял меня с кокаина.

— Но не с алкоголя.

Бригитта помотала головой:

— Ты ошибаешься. Первые месяцы я жила в аду. Хотела моего волшебного порошка. Хотела напиться. Гюнтер выжидал. День и ночь сидел со мной взаперти, здесь, в этом доме, и сторожил меня. Уходя, запирал меня на ключ. Я бы убила его, если бы могла, но где-то в глубине души понимала, зачем Гюнтер это делает. Понимала, что это мой шанс изменить жизнь. Стать…

— Лучшей?

— Нормальной, Сэлинджер. И на какое-то время у меня вышло.

Бригитта закусила губу до крови. Почувствовав это, вытерла рот рукой и несколько минут рассматривала красные пятна на пальцах.

— Гюнтер начал расследовать гибель Эви.

— Он тебе об этом сказал?

— Нет, я сама поняла. И стала смотреть на него по-другому. Не как на мужчину, который подобрал меня с панели и позволил начать новую жизнь. Спасителя в сверкающих доспехах. Гюнтер перешел в стан врага. Превратился…

— В фотографию из альбома пропащей жизни Бригитты?

— Эви, — проговорила она с презрением. — Эви и снова Эви. Но она была мертва. Мертва, похоронена. Эту говнюшку закопали на три метра в землю. Вместе с паскудой Куртом, который ее у меня увел. Но даже мертвая, она продолжала меня мучить. Представляешь? Просто какое-то проклятие. Гюнтер все твердил, как несправедливо то, что случилось. Часами рассуждал, кто мог их убить, и как, и когда, и… на хрен! — завопила она. — На хрен! Оставался один способ привязать Гюнтера к себе.

— Споить его.

Бригитта кивнула.

Ярость на ее лице сменилась отчаянием.

Она закрыла лицо руками:

— Бог никогда мне этого не простит, правда, Сэлинджер?

— Ты никого не убивала.

Я слушал глухие рыдания Бригитты; краска с ее лица стекала на подбородок. Я закурил, чувствуя, как ломит затылок.

И вдруг до меня дошло, что я делаю. Я осознал, что, используя демона, завладевшего ею, заставляю сломленную женщину выставлять напоказ ее боль. Я увидел вещи в их истинном свете, по крайней мере, на несколько мгновений. Клара в больнице, а я, вместо того чтобы находиться рядом с ней и с моей женой, терзаю одну из жертв этой скверной истории. Именно так: терзаю.

Полный отвращения к себе, я погасил сигарету и подошел к дивану.

Погладил Бригитту по голове. Отобрал у нее бутылку.

Она этого даже не заметила. Все плакала, плакала и скулила, как раненое животное. Я грохнул бутылку о стену. Она разбилась на тысячу осколков, которые разлетелись по всей комнате.

Бригитта подняла на меня взгляд.

— Прости, — вырвалось у меня.

— Я это заслужила.

Мне неудержимо захотелось ее обнять. Она, наверное, заметила это и покачала головой.

— Не надо меня утешать, Сэлинджер.

— Дело в том, что…

Бригитта кивнула:

— У тебя по глазам видно. Ты в ярости. Почему?

— Моя дочь. Моя жена. — Я задергал руками, осознав, что не в состоянии выразить в словах смятение, царившее в моей голове. — Эта история, — произнес я наконец. — Я…

Язык не слушался меня.

— Я не шлюха, Сэлинджер. Не в том смысле, какой ты подразумеваешь.

Я уставился на нее в недоумении.

Бригитта указала на входную дверь.

— Манфред. Мы не любовники.

— Я видел, как он приходил сюда. И подумал…

— Плохо подумал.

— Я не мог понять, откуда у тебя деньги, чтобы…

— …чтобы пить? — печально заключила Бригитта.

— Чтобы оплачивать коммунальные услуги, — поправил я. — Я плохо подумал о тебе.

Бригитта заговорила не сразу. Обвела взглядом комнату. Откинулась на спинку дивана, пригладила волосы.

— Бойня на Блеттербахе, Сэлинджер, — сказала она наконец. — О чем, по сути, повествует история бойни на Блеттербахе?

— Об убийстве, — ответил я.

— Придумай чего получше, Сэлинджер.

— Об Эви, Маркусе и Курте?

— Неверно. О чувстве вины. Моем. Манфреда. Ты знал, что при жизни Гюнтера они с братом совсем не общались?

— Манфред был слишком погружен в работу. Дело разрасталось, ему не хватало времени на что-то еще.

— Они и прежде не ладили. Он тебе рассказывал про четырех коров? Он об этом всегда рассказывает. Говорит, с них началась его империя.

— Это не так?

— Так. Только вот Гюнтер не соглашался. Наоборот. Считал, что это неуважение к семье. Но Манфред был упрямый и в одно прекрасное утро, не сказав никому ни слова, погрузил четырех коров и увез их. Гюнтер не хотел ни гроша брать у него. Твердил, что он выскочка, забывший о своих корнях.

Она провела рукой, словно отвергая весь мир.

— Потом, когда Гюнтер погиб, через несколько лет после похорон, Манфред вдруг является сюда с букетом цветов. Одетый с иголочки. Хочет, мол, поговорить со мной. Он: «поговорить», а я про себя думаю: «переспать». И говорю себе: почему бы и нет? Поглядим, такой ли у него большой, как у брата. Но Манфреда это не интересовало. Он хотел искупить вину. Слышал толки о том, что Гюнтер меня любил. А у богачей один способ сбросить бремя вины с плеч.

— Деньги.

— Раз в неделю он приходил сюда с конвертом. Мы немного болтали, и он, уходя, оставлял конверт на видном месте. Если он разъезжал по делам, чек приходил по почте. Никогда не давал столько, чтобы я смогла уехать. И как бы он без меня исхитрялся очищать свою совесть? Он меня использовал, понимаешь? Уж лучше бы спал со мной.

— Он так и не переспал ни разу?

— Бывало, я его провоцировала. Встречала его голая или начинала с ним заигрывать. Манфред оставлял деньги и уходил. Даже не дотронулся до меня ни разу. И сегодня, через столько лет, пришел, принес деньги, и долой. В каком-то смысле я была и осталась его шлюхой, Сэлинджер.

Я подумал, насколько отвратительно подобное поведение. Манфред использовал Бригитту, чтобы облегчить свою совесть. Полагал, будто этими деньгами может воздать должное погибшему брату. Продолжать жить с чистой совестью, используя Бригитту и ее демона.

Я показал ей листки с экспертным заключением Эви.

Бригитта впилась в них жадным взглядом.

— Это экспертное заключение о гидрогеологических рисках. Посмотри на подпись: узнаешь?

— Эви.

— Она еще не окончила институт, но в те времена никто не входил в такие тонкости. Достаточно было диплома геодезиста. К тому же Эви была известна в академических кругах. Для здешних мест этого с лихвой хватало, правда ведь?

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что это смертный приговор Гюнтеру.

Бригитта прочла. Когда она подняла глаза, я увидел в них черный, глубокий колодец отчаяния.

— Он таил это в себе… все время.

— Ему, наверное, пришлось нелегко.

— Его брат, — прошептала Бригитта. — Его брат. А я…

Она осеклась.

Бригитта в изнеможении привалилась к спинке дивана.

— Убирайся, Сэлинджер, — проговорила она.

5

Я вышел в ужасе от самого себя.

Почти что не обратил на него внимания.

На черный «мерседес» Манфреда.

6

Звонок Вернера застал меня, когда я искал место на подземной парковке больницы в Больцано. Я примчался в мгновение ока. Аннелизе выбежала навстречу. Белизна не поглотила зрение моей дочери. Кошмар не оказался пророческим. Операции не потребовалось, гематома рассасывалась сама собой.

Стены коридора закружились вокруг меня.

Аннелизе указала на дверь палаты:

— Она тебя ждет.

Я ринулся внутрь.

На этот раз я не стал рассматривать ни зеленые плитки, соприкасаясь с которыми скрипели резиновые подошвы моих ботинок, ни трещины на штукатурке стены. Реальность уже меня не страшила.

Клара лежала бледная, вокруг голубых глазенок — лиловые круги. Проклятые трубки все еще торчали у нее из рук, но я хотя бы знал, что девочка вне опасности.

— Папа, — позвала она. Как прекрасно снова слышать ее голос.

Я обнял дочку. Крепко-крепко — еще немного, и раздробил бы ей кости. Клара прижалась ко мне изо всех сил. Я чувствовал ее хрупкое тельце: талию можно было обхватить руками. К глазам у меня подступили слезы.

— Как ты тут, пять букв?

— Голова болит.

Я ее приласкал. Мне было необходимо до нее дотронуться. Убедиться, что это не сон.

— Врач, — послышался голос Вернера за моей спиной, — врач сказал, что у нее твердый лоб.

— Как у меня, — ответил я, не переставая ласкать восковое личико Клары. — У тебя твердый лоб, малышка?

— Я нехорошо вела себя, папа.

— Что такое?

— Я разбила санки, — сказала она.

И разразилась слезами.

— Мы смастерим новые. Ты и я.

— Мы с тобой вместе, папа?

— Конечно. Еще красивее.

— Те уже были красивые.

— Не важно. Какого цвета ты хочешь новые санки?

Клара отодвинулась от меня, снова улыбаясь.

— Красного.

— Тебе не надоел красный цвет? Может быть, розового?

— Розовый мне нравится тоже.

Она вроде бы хотела что-то добавить, но передумала, покачала головой и откинулась на подушку с болезненным стоном, который не ускользнул от меня.

— Когда ее выпишут?

— На днях, — ответил Вернер. — Хотят еще немного понаблюдать.

— Я нахожу это разумным.

Клара прикрыла глаза. Пошевелилась. Я взял ее руку в свои. Какая холодная. Я подул на нее. Клара улыбнулась. Ее дыхание стало размеренным.

Наконец девочка уснула.

Я долго смотрел на нее. И дал волю слезам.

— Как Аннелизе?

— Не хочет ехать домой. Очень устала. Но сражается как тигрица.

Моя Аннелизе.

— А ты как?

Вернер ответил не сразу.

— Мне нужна твоя помощь, Джереми.

Я повернулся в растерянности.

Вернер превратился в призрак самого себя.

— Все, что захочешь.

7

Я ничего не понимал до последнего момента. Даже когда Вернер взял остро наточенный топор, попробовал лезвие большим пальцем, подкинул его на руке. Потом зашагал по снегу, по целине, и я за ним.

Когда мы спустились по восточному склону Вельшбодена, у меня занялось дыхание.

Хотя с тех пор и выпал свежий снег, под его слоем можно было разглядеть кровь Клары. Снег такой красный, говорила Аннелизе.

Меня чуть не вырвало.

Вернер преклонил колени, положив рядом топор. Сложил руки, склонил голову. Он молился. Потом захватил горсть снега, запятнанного кровью моей дочери, слепил снежок и бросил в ствол ели. Не просто какой-то ели — той самой.

Ели, которая едва не убила мою дочь.

Я подошел ближе. Сантиметрах в сорока от земли было видно место удара. Содранная кора, темное пятно — не иначе кровь. И прядка волос. Я снял ее и бережно намотал вокруг пальца, поверх обручального кольца. Кивнул Вернеру. Понял наконец, зачем он привел меня сюда. Вернер передал мне топор.

— Первый удар за тобой по праву.

Я взвесил топор в руке. Хорошо сбалансированный инструмент.

— Куда бить?

— Сюда, — показал Вернер с видом знатока. — Надо рассчитать угол падения.

Ударив по стволу, я почувствовал отдачу от запястий до шеи. Даже застонал. Но не сдался. Подождал, пока стихнет боль, и ударил снова.

Вернер остановил меня:

— Теперь с другой стороны. Свалим эту сукину дочь.

Мы обошли вокруг ели.

И я ударил опять.

Щепки летели из-под топора, чуть ли не попадая в глаза. Я не замечал ничего. Бил. И бил снова. Вернер остановил меня. Указал на рану, истекавшую смолой.

Какой отвратительный запах.

— Моя очередь.

Вернер взял у меня топор. Широко расставил ноги, крепко уперся ими в снег. Плавно развернулся — было видно, что он проделывал это тысячу раз. Поднял топор. Лезвие зловеще сверкнуло. Потом завопил во все горло.

И ударил.

Еще.

И еще.

8

Дерево рухнуло, подняв сверкающий вихрь снега. Щепка, острая как бритва, не иначе как последнее оружие обреченной ели, просвистела в нескольких миллиметрах от моего уха.

Снег улегся. Альпийская галка издала свой зловещий крик. И снова наступил покой.

Я взглянул на Вернера. Он весь вспотел, глаза горели яростью и злобой.

Я вогнал лезвие топора в упавший ствол. Вынул пачку сигарет.

— Хочешь?

Вернер помотал головой:

— До смерти хочется курить, но в таком состоянии недолго и до инфаркта. Может, вообще пора бросать.

— Ага, — кивнул я, делая первую длинную затяжку.

В ноздри забился запах смолы.

— Любимых нужно защищать, — сказал Вернер. — Всегда.

Я пристально на него посмотрел:

— Верно.

— Ты их защищаешь?

Я покачал головой:

— Как раз…

Какой-то миг я порывался выложить ему все. Подозрения насчет Манфреда. Многотрудную историю Туристического центра. Экспертные заключения. То, которое подписала Эви. Подумал, не выдать ли все о Грюнвальде. Его сумасбродные теории, его связь с Эви. И о Бригитте. Да, мне хотелось рассказать ему также о том, как я, обезумев, воспользовался алкоголизмом бедной женщины, чтобы выведать что-то о прошлом Зибенхоха. Как хотелось мне с кем-то поделиться. Потому что история резни на Блеттербахе отрывала меня от любимых. Против этого предостерегала сотрудница Туристического центра: Блеттербах затягивал в глубину.

И о Бестии я хотел поведать ему. Рассказать, что случилось со мной на парковке у супермаркета. Вся эта проклятая белизна. И шорох.

Я почти решился.

Но передумал, внимательно рассмотрев его: багровое лицо, одышка. Плечи устало поникли, вокруг ястребиного взгляда резче обозначились морщины.

Вернер показался мне старым. Слабым.

Он бы не понял.

И я промолчал.

Кто-то погибает, кто-то плачет

1

— Это неправильно, — шептал я, глубоко проникая в медвяное лоно.

Аннелизе прижала к моим губам кончики пальцев. Я облизал их. Соленые. Возбуждение нарастало, вместе с ним — ощущение дискомфорта.

Что-то шло не так. Я пытался сказать ей об этом. Аннелизе закрыла мне рот поцелуем. Язык сухой, шершавый. Она не переставала двигаться.

Я проник еще глубже.

— Это неправильно, — повторил я.

Аннелизе замерла. Впилась в меня обвиняющим взглядом.

— Посмотри, что ты натворил.

И я наконец заметил.

Рана. Ужасная рана. Разрез от горла до живота. Я даже видел, как бьется ее сердце, оплетенное паутиной голубоватых вен.

С уст Аннелизе сорвался крик, он же был грохотом упавшего дерева.

2

Снотворное больше не помогало. Я выбросил его в мусорное ведро.

3

В пять утра, весь в поту, я проскользнул под обжигающий душ. Надеялся, что горячие струи прогонят холод, сковавший кости.

Убрался в доме, сколол лед с дорожки, ведущей к дому, несмотря на боль в спине, и к половине восьмого был готов ехать в больницу.

На этот день я наметил себе две цели. Купить плюшевого медведя, самого большого, какого только можно найти, и убедить Аннелизе вернуться в Зибенхох.

Уже двое суток она находилась в больничной палате вместе с Кларой. Ей нужно оттуда уйти, иначе она сломается. Все симптомы были налицо. Дрожь в руках, красные глаза. Когда она говорила, голос ее звучал так пронзительно, что я с трудом его узнавал. Отвечала односложно, совсем не глядя на собеседника. Без сомнения, в том была и моя вина. Нам с Аннелизе многое нужно было бы обсудить.

Я все время спрашивал себя: расскажу ли я ей всю правду?

Расскажу. Но только когда смогу набрать слово «конец», завершив и благополучно сохранив в ноутбуке документ, в котором уже накопилось немало страниц через один интервал. Только тогда я отзову ее в сторонку и посвящу в детали успешно завершившегося расследования. Она, конечно, разозлится, но все поймет.

За это я ее и любил.

Я ни на миг не мог предположить, что моя интерпретация событий окажется в корне неверной. Но ведь Аннелизе не была глупа, а история, которую я прокручивал в уме, надевая куртку и садясь в машину, не соответствовала истине. Одно из пристрастных (к тому же идиотских) толкований.

Проще сказать: «дерьмо». Шесть букв.

Прибавь еще одну и получишь: «площадь».

Присыпьте ее где-то тридцатью сантиметрами снега, и пусть он обледенеет; поставьте узкую, высокую колокольню, наметьте перекресток: вот вам Зибенхох. Добавьте великую сутолоку. Слова, которые передаются из уст в уста, скорбные или изумленные лица; иные из собравшихся попросту качают головой. И автомобиль, движущийся с севера.

Мой автомобиль.

Девять букв: «Сэлинджер».

4

Я заметил проблесковые огни патрульной машины карабинеров. И машины «скорой помощи». У меня пересохло в горле.

Машина «скорой помощи» с выключенной сиреной стояла у дома Бригитты.

Я припарковался в неположенном месте.

— Что случилось? — спросил я у туристки, замотанной в шерстяной шарф кричащей расцветки.

Та наклонилась к машине:

— Кажется, кто-то стрелял.

— Кто?..

— Женщина. Говорят, она застрелилась.

Я не дослушал до конца. Выскочил из машины. Зеваки образовали небольшую толпу. Я пробивался вперед, пока грубая рука карабинера не остановила меня.

Мне было все равно. Я стоял столбом, пока парамедик у двери Бригитты что-то говорил в телефон. Я видел, как из его рта вырывались облачка голубоватого пара. Толпа вытолкнула меня вперед. Я, ошеломленный, все смотрел на парамедика, пока тот не положил сотовый в карман и не вошел в дом.

Я попытался что-то разглядеть.

Ничего не увидел.

Санитары в комбинезонах, сиявших в лучах призрачного февральского солнца, вышли с носилками. Под простыней явственно угадывалось человеческое тело, и толпа притихла, затаив дыхание.

Я невольно отвел взгляд от носилок, которые санитары заталкивали в машину «скорой помощи». Так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

— Ты.

Этот голос я тотчас же узнал.

Манфред. Вне себя. Из-под расстегнутого пальто верблюжьей шерсти видна заношенная рубашка, кое-как заправленная в брюки. Небритый, без галстука.

Он поднял руку и ткнул в меня пальцем:

— Ты.

Голос был грому подобен.

Многие повернулись ко мне.

Манфред подскочил в мгновение ока. Остановился меньше чем в двух метрах от меня. Из внутреннего кармана пальто вынул бумажник.

И все время смотрел мне в глаза. С ненавистью.

Взял первую банкноту, скомкал ее и бросил в меня. Она покатилась в снег.

— Вот тебе деньги, Сэлинджер.

Вторая банкнота задела мне лицо.

— Разве не этого ты хотел? Для чего еще снимают фильмы? Чтобы нажиться. Хочешь еще?

Третья попала мне в грудь. Наконец Манфред, дрожа, швырнул в меня весь бумажник.

Я стоял не моргнув глазом, впав в ступор от его агрессии.

— Я видел, как ты выходил из ее дома, Сэлинджер. Вчера.

Карабинер переводил взгляд с меня на Манфреда, явно не зная, что ему предпринять. Мы оба его игнорировали. Вокруг нас образовалось пустое пространство.

Манфред сделал шаг вперед:

— Ты убил ее, гнусный червяк.

Манфред хотел наброситься на меня, но карабинер его удержал. Мелькнул мундир защитного цвета. Командир Крюн.

Он взял меня за локоть.

— Я не убивал Бригитту, Манфред. Это ты ее убил, дерьмо вонючее, — завопил я, сопротивляясь. — И мы оба знаем почему.

Макс силой затащил меня в переулок, откуда не было видно ни дома Бригитты, ни Манфреда. Только отблески синих мигалок на вывеске парикмахерской.

Я закрыл глаза.

— Она в самом деле умерла?

— Покончила с собой.

— Ты уверен?

Макс кивнул:

— Застрелилась из охотничьего ружья.

— Когда?

— Соседи услышали выстрел перед самым рассветом и сообщили мне. Дверь не была заперта. Я посмотрел и вызвал карабинеров и «скорую помощь».

— Это не самоубийство.

Макс смерил меня взглядом:

— Тяжкое обвинение, Сэлинджер.

— Ее убил Манфред.

— Она покончила с собой.

— Почему ты так уверен в этом?

— Она напилась, — короткая пауза, будто он хотел добавить «как всегда», но посовестился, — всюду валялись бутылки. Госпожа Унтеркирхер встретила ее вчера вечером. Бригитта была пьяна в стельку.

— И что госпожа Унтеркирхер сделала для Бригитты? — спросил я с горечью.

— То, что все мы делали долгие годы, Сэлинджер. Ничего.

Под его пристальным взглядом мне пришлось опустить глаза.

— Бригитта не покончила с собой. Ее убили. Убийца — Манфред.

— Повторяю: тяжкое обвинение.

— Я отдаю себе в этом отчет.

— У тебя есть доказательства?

Я закурил сигарету. Предложил ему.

— Нет.

— Тогда держи язык за зубами. Всем и так нелегко.

— Скажи мне правду, Макс: ты не заметил ничего странного? Ничего, что могло бы…

— Совершенно ничего.

— Ты сказал, дверь была открыта.

— Бригитта пила, Сэлинджер. Пьяницы оставляют детей в машине в июльскую жару, забывают выключить газ, а потом щелкают вот такой штукой.

Он был прав.

Но я знал: в чем-то он ошибался.

— Может быть, я не должен тебе этого говорить, — произнес Макс, — но у Бригитты в руках была фотография.

— Фотография Эви?

— Гюнтера.

— Думаешь, это улика?

— Думаю, это предсмертное послание, Сэлинджер. Ни больше ни меньше.

Дальше говорить было особо не о чем. Мы распрощались. Макс вернулся на место самоубийства, я — к своей машине. Садясь за руль, я заметил, что к куртке прицепилась банкнота в пятьдесят евро.

Я выбросил ее в окошко.

Завел мотор и поехал прочь.

5

Я приехал в Больцано к девяти. Найти самого большого в мире медведя мне не удалось, но тот, который этим утром явился в палату Клары, немногим ему уступал.

— Как ты, малышка?

— Голова болит.

— Меньше, чем вчера?

— Меньше.

Клара погладила мохнатую морду плюшевого медведя, и личико ее сделалось серьезным. Такое же выражение я приметил у нее накануне. Будто ей нужно было сообщить мне что-то важное, но не хватало духу.

Я улыбнулся.

Ласково взял за подбородок, развернул к себе.

— Что случилось, малышка?

— Ничего.

— Шесть букв, — проговорил я.

— «Звезда»?

— Нет.

— «Сердце»?

Я покачал головой.

Клара пожала плечами:

— Тогда не знаю.

— «Вранье», — сказал я.

Клара провела рукой по голове. Искала волосы, чтобы намотать прядку на палец, то же самое делала Аннелизе, когда нервничала.

Но не нашла ни единой под толстым слоем бинтов, которыми была все еще обмотана ее голова. Рука опустилась на грудь. Клара снова отвела от меня взгляд.

— Ты ведь знаешь, что можешь все мне рассказать?

— Да.

— Думаешь, я сержусь из-за санок?

— Немного.

— Но дело не в этом, правда?

Клара снова попыталась коснуться волос, но я перехватил маленькую ручку и покрыл ее поцелуями. Потом пощекотал. Клара захихикала, прижимая к животу плюшевого медведя.

— Скажешь, когда захочешь, — проговорил я.

Мои слова, казалось, принесли Кларе облегчение. Она протянула мне руку с торжественным видом:

— Договорились.

— Что это вы тут затеваете?

Вошла Аннелизе в сопровождении Вернера. Я встал, обнял жену. Аннелизе обняла меня тоже, но холодно, отстраненно. Под ароматом мыла угадывался запах потной кожи.

— Ты должна поехать отдохнуть.

— Это ты купил медведя? — спросила она. — Раньше его тут не было.

Такая у нее была тактика. Сменить тему.

— Да, в подарок. Тебе нужно выспаться в нормальной постели.

— Я останусь здесь, пока Клара не закончит курс лечения. Потом мы вернемся домой. Вместе.

Она прошла мимо меня и села на постель Клары.

— О’кей, — сказал я.

Мы играли все вместе около часа.

Я старался не думать о смерти Бригитты, отдав все свое внимание Кларе. Она была слабенькая, бледная, но, по крайней мере, могла видеть, и скоро я посажу ее в машину и отвезу домой.

В надежное место.

Больше никогда, поклялся я, никогда не позволю, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Эту клятву мне было суждено нарушить. Так всегда бывает, когда мы клянемся, что никогда ничто не причинит вреда тем, кого мы любим.

Все, что я мог сделать для Клары, — это подарить ей прекрасные воспоминания.

Слова Вернера гулким эхом отдавались у меня в голове. Как и грохот падающей ели, которую сломила боль двоих мужчин с разбитым сердцем.

В одиннадцать вместе с санитаром, который принес Кларе еду, явился врач. Он узнал меня и протянул мне руку. Я, смущенный, ответил на рукопожатие.

— Вы были правы, господин Сэлинджер, — произнес он, поздоровавшись с Аннелизе.

— Всего лишь маленький жучок, — пробормотал я, краснея.

— Пять букв — в конце концов, это не так уж много. — Он звонко расхохотался, а за ним и мы с Аннелизе.

Клара, объявил нам врач, идет на поправку. Ей прописали препараты, способствующие рассасыванию гематомы. Опасность была велика, но худшее позади.

— Мы сделаем ей КТ[53] и в зависимости от результатов будем решать, выписать ли девочку или еще немного понаблюдать.

— Что такое КТ, папа?

Клара уже поела. Меня поразил ее аппетит: это был добрый знак. Я вытер ей рот белоснежным полотенцем, чего не делал уже целый год и чего мне до смерти не хватало.

— Это как радар. Помнишь, что такое радар?

Насчет радара я объяснял ей, когда мы летели в Европу. Я не сомневался, что она помнит. У нее была чудесная память.

— Что-то вроде радио, которое помогает самолетам не сталкиваться.

— Только КТ — радар, с помощью которого можно увидеть, что у человека внутри.

— Как он устроен?

— Ну… — Я посмотрел на врача.

— Он похож на огромную стиральную машину. Ты ляжешь на коечку, и мы тебя попросим полежать смирно. Ты способна полежать смирно?

— Сколько времени?

— Четверть часа. Может, полчаса. Не больше.

Клара умолкла, призадумалась.

— Думаю, у меня получится. — Потом, повернувшись ко мне, спросила вполголоса: — Папа, а это больно?

— Ничуточки. Разве что скучно.

Клара успокоилась.

— Я придумаю какую-нибудь историю.

Я поцеловал дочку, и тут мой сотовый зазвонил. С тоской взглянув на Аннелизе, я собирался уже сбросить звонок. Но палец застыл на красной кнопке.

Майк.

— Прошу прощения.

Я вышел из палаты и ответил.

— Компаньон?

— Погоди, — сказал я.

Зашел в туалет, надеясь, что там пусто.

— Говори скорей.

— Что стряслось?

— Я в больнице. Несчастный случай с Кларой. Сейчас ей лучше.

— Что за несчастный случай? Сэлинджер, не надо так шутить.

— Она каталась на санках и врезалась в дерево. Теперь она вне опасности. Чувствует себя хорошо.

— Что, черт возьми, означает «вне опасности», Сэлинджер? Что…

Я закрыл глаза, прислонившись к девственно-чистой раковине.

— Послушай, Майк, у меня нет времени. Рассказывай, что ты нарыл. Здесь, в Зибенхохе, много чего случилось.

— Я попытался что-то еще разузнать о Грюнвальде, но, кроме некоторых подробностей относительно его теорий, ничего не нашел. Я имею в виду, ничего о его смерти.

— О его исчезновении, — поправил я.

— Ты действительно думаешь, компаньон, что он всего лишь исчез?

— Я ничего не думаю.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Нет, со мной не все в порядке. Но, пожалуйста, продолжай.

Короткая пауза. Майк прикуривал сигарету. Я сделал бы то же самое, но не стоило ради одной «Мальборо» приводить в действие противопожарную систему, да еще в больнице.

— Помнишь такую Эви? Она мне попалась еще раз.

— В связи с Манфредом Каголем?

— Точно.

— Экспертное заключение против строительства Туристического центра.

— Ты об этом знал?

— Да. Что еще ты обнаружил?

— Почти ничего. Экспертное заключение было оспорено, и через пять лет Туристический центр распахнул двери.

— Дерьмо.

Я стукнул кулаком в стену.

— Что с тобой, Сэлинджер?

— По-твоему, сколько Манфред Каголь получает в год с этого Центра?

— Включая гостиницы и прочую собственность в регионе?

— Да.

— Несколько миллионов евро.

Рот у меня наполнился желчью.

— По-твоему, Манфред мог убить Эви? — спросил я шепотом.

— Но какой у него мог быть мотив? — поразился Майк.

— Такой, что она зарубила его проект Туристического центра.

— Ты на неверном пути, Сэлинджер.

Такого ответа я не ожидал.

— Что ты говоришь?

— Говорю тебе, на месте Манфреда я целовал бы землю, по которой ходила Эви.

— Но… экспертное заключение…

— Экспертное заключение было неблагоприятным, и проект Туристического центра на Блеттербахе не прошел. Только этот первый проект представил не Манфред Каголь.

У меня закружилась голова.

Слишком много белизны внутри.

— Что за чертовщину ты несешь, Майк?

— Первый проект Туристического центра на Блеттербахе исходил не от «Эдилбау» Каголя. А от консорциума из Тренто, «Эдил груп — 80». Того самого, который построил изрядное количество заметных сооружений в округе.

Я чувствовал, что проваливаюсь в бездну.

Пол задрожал подо мной. И поглотил меня.

— Сэлинджер? Ты еще там?

— Экспертное заключение… заключение Эви сыграло на руку Манфреду?

— Именно так. По моим расчетам, в восемьдесят пятом Манфред никак не мог бы себе позволить такой грандиозный проект. Эви оказала ему услугу, да еще какую. За что ему было ее убивать?

Ни за что на свете. Не было у него никакого мотива.

— Спасибо, Майк. Мы… — промямлил я, — мы созвонимся.

Не дожидаясь, пока он попрощается, я сбросил звонок.

Пустил воду в раковину. Сполоснул лицо.

Глубоко вздохнул.

Манфред не убивал Эви. Убийца — не он.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале.

Теперь, подумал я, теперь ты знаешь, как выглядит лицо убийцы.

Убийцу Бригитты я в этот момент видел перед собой. Это был я.

«Мертвые восстали? — пробормотал я. — Книги говорят: нет, ночь вопиет — да».

Цитата из моей любимой книги, которая сопровождала меня повсюду. Фраза Джона Фанте[54] приобрела иной смысл в устах убийцы, чье перекошенное лицо смотрело на меня из зеркала.

Я не выдержал. Согнулся пополам, раздавленный осознанием того, что натворил. Наконец ударился головой о край раковины. Боль принесла облегчение.

6

Санитар привел меня в чувство. За его суровым, хмурым лицом — бледное, без кровинки, лицо Аннелизе. Едва увидев, как я открыл глаза, она вышла из туалета, хлопнув дверью.

— Вы слишком долго не возвращались, и ваша супруга заволновалась. У вас, наверное, был обморок.

Он помог мне сесть. Я судорожно дышал открытым ртом. Как пес, страдающий от жажды.

— Я справлюсь, я…

— У вас скверная шишка. Лучше бы вам…

Преодолевая головокружение, я схватился за него и с трудом встал на ноги.

— Со мной все в порядке. Мне нужно идти. Нужно…

Санитар возражал. Я даже не стал его слушать.

Проходя мимо палаты Аннелизе, я не осмелился войти. До меня доносился голос Аннелизе и щебетание дочурки. Я погладил дверь.

И направился к выходу.

Не мог смотреть им в глаза.

7

Спустившись по лестнице, я пошел в кухню. Выудил бутылку «Джека Дэниелса» и налил себе. Первый глоток обжег пищевод, будто кислота. Я закашлялся, сплюнул. Но выстоял. Стоически удерживал позывы к рвоте. Еще глоток. Опять кислота. Я не мог ни о чем думать, только о том, как голова Бригитты разлетается от выстрела из ружья. Брызги крови на полу. Я глубоко вздохнул, пытаясь унять тошноту. Блевать я не хотел, не затем я схватился за бутылку. Я хотел напиться. Хотел полной тьмы без сновидений, какая наступила, когда я стукнулся головой в больничном туалете. Перед тем как Аннелизе… думать об Аннелизе было невыносимо.

Я снова выпил.

На этот раз «Джек Дэниелс» прошел гладко, не обжигая. Я вытер губы тыльной стороной ладони. Направился в гостиную и уселся в свое любимое кресло.

Взял сигарету.

Руки не слушались меня. Я долго возился, прежде чем удалось извлечь огонек из зажигалки, а когда это получилось, уставился на нее как идиот, задаваясь вопросом, для чего это нужно и почему казалось таким важным поднести огонек к белой трубочке, торчавшей у меня в зубах. Я отшвырнул зажигалку подальше и выплюнул сигарету.

Я все пил и пил. Голова отяжелела, стала свинцовой.

В очередной раз попытался приподнять бутылку «Джека Дэниелса».

Не получилось. Она выскользнула у меня из рук.

И настала тьма.

Я очнулся, лежа в постели. В растерянности огляделся вокруг. Всюду царила мгла. Как я добрался до спальни? Судя по беспорядку в комнате, я, должно быть, как-то дотащился сам. Последнее, что я помнил, это как бутылка виски падает на пол и с грохотом разбивается.

Я вгляделся в полумрак.

Попробовал пошевелиться.

— Как тебе пришло в голову такое сотворить?

Я задрожал.

Не узнавал голоса, звучащего из полутьмы.

— Кто ты? — спросил я. — Кто ты?

Вслед за голосом явился силуэт. Он мне показался гигантским. Передвигался рывками. Мертвецы, подумал я, это мертвецы так двигаются.

Тень протянула руку и щелкнула выключателем.

Вернер.

Я слез с постели, призвав на помощь всю силу воли.

— Выдался скверный день.

Вернер не стал это обсуждать.

— Тебе необходимо поесть. Спустишься сам?

— Попробую.

Спускаться по лестнице было тяжко. Каждое движение отдавалось в голове, как удар молотком по черепу. Я принял эту боль. Я ее заслужил. Я — убийца.

Дважды убийца.

Сперва люди на Ортлесе, а теперь…

Вернер сварил пару яиц, я заставил себя их проглотить. Съел кусок хлеба, ломтик шпека. Выпил уйму воды.

Вернер не говорил ни слова, пока я не закончил есть. Только теперь я как следует разглядел его позу. Он сидел на стуле напряженный, с застывшим лицом.

Казалось, он страдает, но прежде всего испытывает неловкость.

— Я не следил за тобой, просто приехал за помощью. Спина болит, — пояснил он. — Всю жизнь похвалялся, что не принимал ничего серьезнее аспирина, а вот поди ж ты…

— Очень больно?

— Я ведь уже не мальчик, — с горечью отозвался он.

— Почему бы тебе не сходить к врачу?

— Оставь, Джереми, я никогда не любил лечиться. Может, у тебя найдется что-нибудь, чтобы снять боль?

Все в нем, и слова, и небрежный тон, не вязалось с тем, что я прочел в глубине его взгляда. Такие, как Вернер, ненавидят две вещи: выказывать слабость и просить о помощи. Я встал и направился в ванную. Взял упаковку обезболивающего, которое мне прописали после 15 сентября.

— Викодин, — объявил я, вернувшись в кухню.

Вернер обеими руками ухватился за упаковку.

— Можно принять две?

— Одной достаточно.

Капсула мигом исчезла во рту.

— Аннелизе не вернется домой сегодня вечером, — сказал я. — Может быть, она не вернется никогда.

Вернер вынул сигарету из моей пачки и закурил. Я закурил тоже.

— В браке бывают плохие и хорошие времена. Те и другие проходят.

— А если не проходят?

Вернер не ответил.

Он наблюдал, как дым поднимается к потолку, распространяется вширь, становится невидимым.

Докурив, он загасил окурок в пепельнице и встал, опираясь о стол.

— Мне пора вернуться в Вельшбоден.

— Возьми таблетки, они тебе пригодятся.

— К утру я поправлюсь, вот увидишь.

— Все равно возьми. Мне они не нужны.

Вернер положил лекарство в карман. Я помог ему надеть куртку. Снаружи было темно.

— Джереми… — проговорил Вернер. — Ты слышишь?

Я прислушался, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Ничего не слышу.

— Тишину. Ты слышишь тишину?

— Да, слышу.

— С тех пор как умерла Герта и я остался один, я ее ненавижу, тишину.

Двое заговорщиков и одно обещание

1

Два дня спустя, 10 февраля, состоялись похороны Бригитты.

Вскрытие было едва ли не простой формальностью, и заключение патологоанатома не добавило ничего нового. Бригитта покончила с собой. Макс пришел сообщить мне об этом лично утром, когда я делал в доме уборку перед возвращением Клары и Аннелизе.

— Содержание алкоголя у нее в крови в три раза превышало норму. Она была пьяна в стельку, Сэлинджер.

— Ясно.

Макс заметил синяк у меня на лбу, след от падения в больнице.

— А это что?

— Ничего особенного.

Мы молча пили кофе. Погода была серая, мрачная.

— Я слышал, Клара сегодня возвращается.

— Тебе Вернер рассказал?

— Я встретил его в аптеке. У него был нездоровый вид.

— Проблемы со спиной.

— Надо бы сходить к врачу. Пять лет назад я потянул связку. Болело чертовски. Потом Верена потащила меня к физиотерапевту. Пара сеансов — и как рукой сняло.

— Ты говорил об этом Вернеру?

— У него в одно ухо входит, в другое выходит. Такой твердолобый, но вот увидишь: когда он почувствует, что больше не может брать на руки Клару, запоет по-другому.

— Будем надеяться.

Макс повертел в руках пустую кофейную чашечку, потом встал.

— Спасибо. Ты пойдешь на похороны?

— Манфред там будет?

— Он все оплатил.

— Думаю, мне не следует там показываться.

Макс надел каскетку с гербом Лесного корпуса.

— Ты хороший парень, Сэлинджер.

Ничуть не бывало. Я — убийца.

2

Пока был в силах, я слушал погребальный звон, доносившийся с колокольни. Потом включил телевизор на полную громкость.

В три часа дня Вернер постучал в мою дверь.

— Как твоя спина?

— Все в порядке.

— Ты уверен?

— Сам посмотри.

Он сделал наклон вперед, потом выпрямился и встал по стойке смирно.

— И все-таки провериться у врача не мешало бы.

— Поехали, — оборвал он меня, показывая на машину. — Наша девочка заждалась.

Они уже вышли на дорогу, когда мы подъехали. На автостраде случилась авария, и это задержало нас. Наше дурное настроение рассеялось, едва мы увидели Клару.

На ней было красное пальтишко и беретик, натянутый почти до самых глаз, чтобы защититься от холода и скрыть легкую повязку, которую врач велел носить еще несколько дней. Под мышкой — медведь.

Она помахала нам рукой.

Аннелизе едва улыбнулась.

Возвращение Клары домой стало настоящим праздником. Возбужденная, она болтала не закрывая рта до самого ужина, который я приготовил с особым тщанием. Ее любимые блюда и по меньшей мере половина тех, которые нравились Аннелизе. Все мои кулинарные способности я использовал до конца.

— Тетя доктор сказала, что я очень храбрая.

— Правда?

— Она сказала, что никогда не видела такую храбрую девочку.

Клара горделиво выпятила грудь.

Врач, которая делала томографию, произвела на девочку сильное впечатление. Клара без конца о ней говорила.

— Она мне показала мой мозг. Весь разноцветный. Тетя доктор сказала, что может видеть мои мысли. Но я видела только разноцветные пятнышки. Как ты думаешь, папа, тетя-доктор умеет читать мысли?

— Компьютер не может читать мысли. Он показывает электрические импульсы в мозге. Видны эмоции, то, что ты чувствуешь.

— Электричество в мозге? Как в лампочке?

— Именно.

— Значит, тетя-доктор могла понять, что я чувствую?

— Разумеется.

— А ты знаешь, как ее зовут?

Я знал, но притворился, будто не знаю.

— Понятия не имею, золотце.

— Элизабетта, — произнесла она по слогам. — Сколько букв в этом слове?

— Десять.

— Красивое имя.

— И мне так кажется.

— Как ты думаешь, я, когда вырасту, смогу стать доктором и лечить мозг?

— Конечно, маленькая.

Так продолжалось, пока мы не заметили, что Клара начала уставать. Она растягивала слова, мотала головой. Личико побледнело.

Вернер встал из-за стола.

— Думаю, дедушке пора спать.

— Дедуля… — проговорила Клара, широко раскрывая глаза (они, как я подметил, покраснели и слипались), — посиди еще немножко.

Вернер поцеловал ее в лоб.

— Ты не устала?

— Я не устала.

— Совсем-совсем?

— Только немножко.

Вернер распрощался, а я отнес Клару в постель. Не успел я погасить свет, как она заснула. Я прикрыл дверь и спустился в кухню.

Аннелизе сидела в скованной, напряженной позе. В руках — банка форста.

Мне не понравился ее взгляд, не понравилось, как она выпила пиво одним глотком.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я знал о чем и знал, чем все кончится.

Уж никак не хеппи-эндом.

Тогда я взял ее за руки и раскрыл перед ней свое сердце.

— Знаю, что ты хочешь мне сказать. Но лучше не надо. Дай мне месяц. Если через месяц ты все еще захочешь сказать мне то, о чем думаешь сейчас, я тебя выслушаю. Один месяц. Не больше. Сделай это ради меня.

Аннелизе закусила прядку волос.

— Один месяц.

— Не больше. Потом, если увидишь… — У меня не хватило духу закончить.

— Ради Клары, — заключила она. — Ради Клары.

И встала.

— Но ты будешь спать в кабинете. Мне… — голос ее пресекся, — мне невыносимо.

3

Заговорщики действовали весьма искусно. Ни Аннелизе, ни я ни о чем не догадывались до последнего момента.

Около половины седьмого Вернер появился у нас, нагруженный продуктами, поздоровался и без лишних слов скрылся в кухне вместе с Кларой. Аннелизе снова стала смотреть телевизор, я же опять залез в свою нынешнюю нору, где часами глядел в потолок и пытался что-то читать.

Бесполезно. Мысли мои блуждали. Я как будто шел по канату. Под ногами разверзалась бездна одиночества. Вернер все увидел правильно: тишина не подходила мне. Мне не улыбалось провести остаток жизни, лежа на раскладушке (как сейчас) и вслушиваясь в звуки дома, из которого ушла жизнь.

Когда я в последний раз слышал, как Аннелизе смеется? Слишком давно.

Погруженный в такие мрачные мысли, я не заметил, как прошло время. Около восьми ко мне постучали. Показалась Клара. На ней было элегантное огненно-красное платье, волосы стянуты обручем. Я подметил, что и глаза у нее накрашены. Пленительное сочетание забавного и прелестного.

— Привет, малышка.

— Господин Сэлинджер, — проговорила она самым светским тоном, — ужин готов.

Я вытаращил глаза:

— Что ты сказала?

— Ужин, — повторила она, теряя терпение, — ужин подан, господин Сэлинджер.

— Ужин… — тупо пробормотал я.

— И наденьте галстук.

— У меня нет галстука, золотце. И я не понимаю, что…

Сделав несколько шагов, Клара подошла ко мне совсем близко. Поскольку я сидел, наши глаза оказались на одном уровне. В ее глазах я прочел решимость, какую девочка могла унаследовать только от матери. От Аннелизе. Клара уперлась кулачками в бока. Просто до ужаса милая.

— У тебя есть галстук, папа. Чтобы через пять минут ты был готов. Поторопись.

И она величественно удалилась.

Галстук нашелся.

Спустившись вниз, я обнаружил, что Вернер все устроил с размахом. Посредине салона больше не стояло мое любимое кресло. На его месте появился стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, раскупоренная бутылка вина (я взглянул на этикетку: крафусс 2008 года, наверное, стоит целое состояние), даже свеча, чей яркий огонек выделялся в полутьме, в которую была погружена комната.

За столом сидела Аннелизе.

У меня перехватило дыхание. Она была просто прекрасна.

На ней было маленькое черное платье, напомнившее мне премьеру второго сезона «Команды роуди», — вечер, который она окрестила своим «дебютом в обществе» (когда мы вошли в тот кинозал на Бродвее, все, даже мистер Смит, поразевали рты, а Аннелизе в ужасе шептала: «Не бросай меня одну, не бросай меня одну, не смей бросать меня одну»); нитка жемчуга, чтобы подчеркнуть изящество гибкой шеи; волосы собраны на затылке в безупречный узел.

Она встала, чуть коснулась губами моей щеки.

— Для тебя это тоже сюрприз?

— Да, — кивнул я, не переставая любоваться ею.

Ослепленный.

Боже, как мне ее не хватало.

— Господа…

Появился Вернер. В поварском колпаке, чисто выбритый и в белом переднике, он походил на какой-то гибрид французского шеф-повара и полярного медведя. Мы расхохотались.

Вернер и бровью не повел.

— Ужин…

Бараньи ребрышки, картофель со сметаной и зеленым луком, сорта сыра и копченостей в головокружительном количестве, кнедлики в сливочном масле и десятки других маленьких кулинарных шедевров. И вино тоже оказалось на высоте своей репутации.

Разбить лед было нелегко. Казалось, будто мы с Аннелизе пришли на первое свидание, к тому же на свидание вслепую. Еще немного, и я бы спросил: «А ты чем занимаешься, где работаешь?»

Однако потом мы мало-помалу расслабились. Говорили о Кларе, ведь ради нее мы и оставались вместе. Говорили о погоде, поскольку так принято между взрослыми людьми западного мира. Говорили о Вернере. До небес превозносили блюда, которые Клара, в своем прелестном красном платьице, перекинув полотенце через руку, подавала нам (каждый раз меня прошибал холодный пот: «Боже, только бы не уронила, только бы не уронила»).

Лишь после третьего бокала я осознал, по какому поводу праздник.

— Сегодня…

— До тебя только сейчас дошло?

Я покачал головой:

— Совсем забыл.

Забыл про 14 февраля.

На десерт Вернер приготовил сердечки из каштанов со взбитыми сливками.

Сам шеф-повар подал нам это блюдо.

— Папа? — недоверчиво спросила Аннелизе.

— Мадам? Пришелся ли вам по вкусу ужин?

— Ужин великолепный. Но я не знала, что ты такой искусный повар. Где ты научился?

— Шеф-повар никогда не раскрывает своих секретов.

— Ты же не шеф-повар, папа.

— Скажем, когда старый горец сталкивается лицом к лицу с ужасным монстром, которого вы, горожане, называете «досугом», он либо находит себе какое-то занятие, либо попадает в сумасшедший дом.

Вечер получился незабываемый.

Шеф-повар преобразился в няньку, и пока мы с Аннелизе смаковали амаро[55], а я позволял себе затянуться сигаретой, Вернер уложил Клару спать.

Потом попрощался с нами.

Мы остались одни. Я любовался мягкой линией плеч Аннелизе, и молчание вовсе не тяготило меня, даже наоборот.

Целый миг я чувствовал себя чуть ли не на верху блаженства.

Аннелизе встала, поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи.

Аннелизе поднялась по лестнице, и я услышал, как она входит в спальню и закрывает за собой дверь.

Ничего другого я и не ожидал, но сердце все равно болезненно сжалось.

И все-таки не было сарказма в моих словах, когда я, подняв бокал к потолку, проговорил:

— С Днем святого Валентина, любовь моя.

4

День за днем я видел, как Клара поправляется. Чтобы понять это, мне не нужно было заключение врача, хотя в назначенные дни мы неукоснительно привозили девочку в больницу для осмотра. Мешки под глазами пропали, и она прибавила в весе, который потеряла после несчастного случая.

Мы возобновили наши прогулки. В горы было не подняться, но Вернер научил нас пользоваться снегоступами, и мы с восторгом бродили по лесам вокруг Зибенхоха. Как это здорово — ступать по снегу, болтать, наблюдать, как птицы перелетают с ветки на ветку, искать места, где белка прячет орешки (мы так ничего и не нашли, но Клара уверяла, будто видела домик гнома). Я старался не утомлять ее, превратившись внезапно в заботливого, хлопотливого родителя. Боялся, что она споткнется, вспотеет, устанет. Кларе такое внимание нравилось, но когда я слишком ей надоедал, она бросала на меня свой особенный взгляд, и я тогда понимал, что становлюсь хуже моей мутти, вечно озабоченной по поводу сквозняков. Так я старался искупить вину.

Отношения с Аннелизе не налаживались. Мы были людьми цивилизованными, так что никаких сцен или разбитых тарелок, но слишком много напряженного молчания и вымученных улыбок. Время от времени я ловил на себе ее пристальный взгляд, и весь мой мир проваливался в пучину тоскливой тревоги. Я знал, о чем она думает.

Что я испытываю к этому мужчине?

Могу ли я простить его?

Люблю ли я его по-прежнему?

Я хотел обнять ее, заорать: «Это я! Я! Ты не можешь меня бросить, потому что это я, и если мы расстанемся, то никогда в жизни больше не будем счастливы!» Но не делал этого. Ни Сэлинджеры, ни Майры так себя не ведут. Итак, я либо не замечал этих взглядов, либо махал ей рукой в знак приветствия. Она обычно вздрагивала, краснела от смущения и тоже махала мне рукой.

Лучше, чем ничего, думал я. Лучше, чем ничего.

Я старался как мог, но каждый вечер, укладываясь один на свою раскладушку, вспоминал все мелкие происшествия дня и без устали упрекал себя. Может, следовало принести ей букет: не роз, маргариток. Или пригласить поужинать в ресторане. Но может быть, ей и это покажется неуместным.

Проворочавшись несколько часов в постели, я проваливался в тревожный сон.

Мучили ли меня кошмары?

Да. Довольно часто.

Но Бестия в них не появлялась. Мне снилось, будто я, слепой, не способный произнести ни звука, брожу по дому в Зибенхохе, пустому, без мебели. Мне снилась тишина.

5

— Папа!

Клара гуляла в саду. Она раскраснелась, расстегнула курточку. Улыбалась.

— Иди сюда, папа! Тут тепло! Ветер теплый!

Тоже улыбаясь, я спустился к ней.

— Это фён, маленькая.

— Как тот, которым сушат волосы?

Теплый ветер ласкал лицо. Было приятно.

— В какой-то степени да. Но этот фён существовал до того, как придумали сушилку для волос.

— Такой сильный.

— Будь осторожна.

— Это почему еще?

— Знаешь, как обитатели Альп в старину называли такой ветер?

— Как?

— Ветром дьявола.

Клара придвинулась ко мне:

— А почему?

— Потому, что надует тебе простуду, — сказал я, застегивая на ней куртку.

Никогда слова не оказывались настолько пророческими. К вечеру я заметил, что Клара приумолкла и клюет носом. Не нужно иметь диплом врача, чтобы догадаться, в чем дело.

— Температура, — констатировал я, глядя на градусник. Тридцать восемь и пять.

Простуда держалась пять дней. Потом лихорадка спала, и личико Клары мало-помалу обрело свой нормальный цвет. Но я не решался выпускать ее из дома, несмотря на ворчание.

Февраль подошел к концу.

И 1 марта я решил, что момент настал. Некоторые считают, что люди взрослеют, когда хоронят своих родителей, другие — когда становятся родителями сами. Ни с той ни с другой точкой зрения я не был согласен.

Люди взрослеют, научившись просить прощения.

6

Дом Каголя был, как всегда, великолепен, но я находился не в том состоянии духа, чтобы это оценить. Я стоял столбом перед входной дверью и собирал все свое мужество, чтобы произнести самое трудное в мире слово из восьми букв: «простите».

Я хотел это сделать, чувствовал такую необходимость прежде всего потому, что, только попросив прощения, мог сохранить уважение к себе. Я не мог просто забыть то, что произошло.

Вот Бригитта.

Вот Макс сообщает: «Она покончила с собой, Сэлинджер».

Вот Манфред швыряет в меня банкноты.

А я его обвиняю в убийстве Бригитты.

Я должен был просить прощения у Манфреда. Я чувствовал, что без этого не получится заново добиться расположения Аннелизе. Ибо, чтобы восстановить мой брак, тающий на глазах, как снеговики, слепленные Кларой, я должен был прежде всего найти самого себя. Не того Сэлинджера, который использовал демона Бригитты, чтобы заставить ее говорить, но того Сэлинджера, который изо всех сил старался стать лучшим мужем на свете.

Я глубоко вздохнул.

И позвонил в колокольчик.

Мне открыла не экономка, как в прошлый раз, но Верена, жена Макса. Едва узнав меня, попыталась закрыть дверь, но я не дал ей этого сделать.

— Что тебе здесь нужно, Сэлинджер? — спросила она.

— Хочу повидать Манфреда.

Женщина покачала головой:

— Это невозможно. Он болен.

— Полагаю, — объяснил я, — что я должен просить у него прощения.

— Это всенепременно, вот только момент неподходящий.

— Как думаешь, когда мне лучше прийти?

Верена долго вглядывалась в меня большими, по-детски наивными глазами.

— Никогда, Сэлинджер.

И снова попыталась закрыть дверь. Я опять ей помешал.

— Сэлинджер! — вскрикнула она, изумленная моим упрямством.

— Чем он болен?

— Это тебя не касается.

— Я только хочу извиниться за свое поведение.

— Просто чудесно, — проговорила она, смерив меня яростным взглядом. — Только извиниться, да? Ты брешешь, Сэлинджер.

— Я…

— Ни слова о бойне на Блеттербахе, да? Ты мне пообещал не говорить с Максом на эту тему, а на самом деле… Он возил тебя в дом Крюнов, да?

— Да, — признался я. — Он сам меня туда привез, я…

— В наручниках, надо думать.

— Я…

— Одно только ты и затвердил, Сэлинджер. Я. Я. Я. А мы? Ты о нас подумал? Знаешь, как я узнала, что Макс возил тебя в ту проклятую дыру? Ему снова плохо. Он снова грубит или отмалчивается.

Пауза. Вздох.

Ее гнев можно было пощупать руками.

— Иногда он возвращается поздно вечером, и от него несет спиртным, чего уже давно не бывало. Доволен, Сэлинджер?

Я молчал, понурив голову.

Ярость Верены показывала, насколько жалкой и бесполезной выглядит моя попытка повиниться перед Манфредом. Есть вина, которую загладить нельзя. Прощение можно заслужить через годы. Не через пару недель.

Идиот.

— Оставь в покое эту историю, Сэлинджер. Блеттербах — всего лишь кладбище монстров.

— Так я и намерен поступить.

— И убирайся отсюда. — Глаза Верены горели, как у средневекового инквизитора. — Убирайся из Зибенхоха и не показывайся нам на глаза. Никогда, — четко произнесла она, — никогда больше.

Она собиралась сказать что-то еще. Наверняка подбавить яду, но тут изнутри донесся баритон Манфреда.

— Достаточно, госпожа Крюн.

Верена обернулась, растерянная, смущенная.

Я был растерян и смущен не меньше ее.

— Господин Каголь, почему вы встали?

— Все в порядке, Верена. Вы можете идти.

— Вам нужно отдыхать, сами знаете.

— Успеется. Но сначала я хотел бы перекинуться парой слов с Сэлинджером.

— Нет! — воскликнула Верена. — Я запрещаю.

Манфред улыбнулся:

— Ценю вашу заботу, госпожа Крюн, но вы медсестра, не врач…

— Ну берегись, — прошипела Верена, злобно зыркнув на меня.

Она попрощалась с Манфредом, протиснулась мимо меня в дверь и скрылась за углом.

Манфред знаком пригласил меня войти. Я последовал за ним под пристальным взглядом двух доберманов. Выпить он не предложил. Только указал на стул.

Я заметил, что Манфред сбрил усы. Лицо его казалось голым, исхудавшим.

— Как вы, Сэлинджер?

— Я пришел, чтобы…

— Знаю.

Я прочистил горло.

— А вы как себя чувствуете, Манфред?

— Обшивая дьявола, рано или поздно уколешься, — проговорил Krampusmeister. — Небольшая проблема с сердцем. Ничего серьезного. Отдых, пара инъекций, и все пройдет: госпожа Крюн — настоящая медсестра, прекрасный профессионал. Благодаря ей мне уже намного лучше. Все мы пережили стресс.

— Я наговорил вам ужасных вещей, Манфред. Мне очень жаль.

Он не ответил. Склонился к большим псам, стал гладить их.

Я протянул ему экспертное заключение Эви.

Манфред с серьезным лицом изучил документ.

— Ее ждало блестящее будущее. Она оказалась права, знаете? Консорциум из Трента был вынужден отступиться. Там работали по старинке, полагая, будто кирпич и бетон никогда не выйдут из моды. Но кирпич и бетон обладают весом. Я имею в виду, не только в буквальном смысле, но и в переносном тоже. Стекло, сталь, алюминий, дерево… вот материалы будущего. Я уже тогда это понимал.

Мне вспомнился стройный, современный силуэт Туристического центра.

— Когда я узнал, что другим людям пришла в голову идея использовать Блеттербах, я думал, что умру. У меня не было достаточно денег, понимаете? Слишком много строек, а наличных мало. Вложения скоро бы окупились, деньги бы вернулись ко мне, но в тот момент? Возьмись я продавать жареные каштаны на обочине автострады, и то заработал бы за день больше, чем было у меня тогда на банковском счете. Я впал в отчаяние: дело, за которое я столько сражался, ускользало у меня из рук.

Он покачал головой.

— Потом я подумал об Эви. Блестящая, умная девушка. И честолюбивая. Кроме того, ее уважали в Зибенхохе. Все знали, какая у нее мать и как она сама поднимала Маркуса. Я не стал связываться с ней лично. Если бы я так поступил, она сочла бы своим долгом отказаться. Но я мог обмолвиться словом в одном месте, в другом, в третьем. Слухи о том, что кто-то собирается строить Туристический центр на Блеттербахе, причем устаревшими, разрушающими ландшафт методами, быстро дошли до ее ушей.

Манфред щелкнул пальцами.

— Она подготовила отчет за очень короткое время. Ведь она знала там каждый камень. Для консорциума из Тренто ее экспертиза явилась как гром среди ясного неба. Они подали в суд, а суды длятся целую вечность. Достаточно, чтобы я поставил на ноги «Каголь Эдилбау» и предложил собственный проект.

— Стекло, алюминий и дерево.

— Именно так.

— Но…

— Я тоже тогда так подумал. Задавался вопросом, могли ли люди из консорциума взбеситься настолько, чтобы убить Эви. Вы, Сэлинджер, всего лишь шли по моим следам.

— Не по вашим, Манфред. Гюнтера.

Манфред закрыл глаза. Вздохнул:

— Я узнал слишком поздно. Гюнтер никогда не говорил об этом со мной. Он нашел экспертное заключение и вбил себе в голову, что убийца — я. Его брат, понимаете? Если бы он поделился со мной… доверился мне, может статься, что… — Манфред покачал головой. — Оставим мертвых в покое. Они счастливее нас.

— Иногда и я так думаю.

Мы сидели молча: слышалось только дыхание доберманов и скрип ставен под порывами фёна.

— Я назвал вас убийцей, Манфред. Мне очень жаль. Мне не следовало…

— Дело прошлое. Да ведь и я обозвал вас так же.

— Вы были правы, я и есть убийца.

— Вы никого не убивали, Сэлинджер.

— Я рассказал Бригитте об экспертном заключении. Заявил, будто Гюнтер знал о вас, и…

Я не смог сдержать рыдания. Перед глазами стояло лицо Бригитты, когда она выгоняла меня. Она выглядела так, будто потеряла все.

— Бригитта передала мне весь ваш разговор, Сэлинджер. Не стану скрывать: в определенном смысле я уже давно присматриваю за вами. Я понял, что на самом деле вы расследуете убийства на Блеттербахе. Знал, что рано или поздно вы выйдете на Бригитту. Знал, что рано или поздно история с экспертным заключением Эви вылезет наружу. Я давно уже о ней и думать забыл. Наверное, тем утром вы заметили, как я выхожу из дома Бригитты. Я-то видел вас, Сэлинджер. У вас все было написано на лице. Вы наткнулись на экспертное заключение и пошли по неверному пути. И я решил исправить положение.

Я вспомнил черный «мерседес».

— У вас было столько лет, чтобы избавиться от этой проклятой экспертизы. — Я не мог поверить, чтобы Манфред проявил такое легкомыслие. — Зачем же вы все время держали ее в музыкальной шкатулке?

Манфред поднял глаза к потолку, туда, где находилась комната Гюнтера.

— Я думал, бумага надежно спрятана. А уничтожить ее было бы неправильно.

— И после моего ухода вы изложили Бригитте свою версию.

— Не мою версию, а чистую правду. О консорциуме из Трента, о денежных затруднениях «Каголь Эдилбау». О том, как я распространил слухи, чтобы они дошли до Эви, и тем самым вставил палки в колеса конкурентам. Я не хотел, чтобы у Бригитты сложилось неверное мнение. В конце она призналась, что ей стало легче.

— Но она сказала неправду.

— Да, она сказала неправду. Теперь я это понимаю, но поверьте мне, никто не смог бы ее удержать. Бедная женщина в третий раз пыталась сделать это.

— Покончить с собой?

— Да. Она, Сэлинджер, покончила с собой не из-за Гюнтера или Эви. Она покончила с собой потому, что себя ненавидела, а когда человек ненавидит себя до того, что желает умереть…

7

В середине марта я отвел Аннелизе в сторонку и сказал:

— Хочу вернуться в Нью-Йорк. Это место отдалило нас друг от друга. А я не хочу тебя терять. Ни за что на свете.

Мы обнялись, и я почувствовал, как тает лед, скопившийся в груди.

Этой ночью Аннелизе не стала запирать дверь в спальню.

Мы любили друг друга. Вначале неловко, словно боялись нанести рану. Когда все закончилось, лежали и слушали, как выравнивается наше дыхание.

Я заснул, теша себя мечтой, будто кошмар закончился.

Heart-Shaped Box[56]

1

На втором этаже дома в Вельшбодене Вернер лежал на полу, навзничь. Невидящий взгляд, одна рука прижата к груди, вторая заломлена за спину под неестественным углом.

Вернер не шевелился.

2

Я увидел, что дверь открыта, и вошел, громко окликая его, но не получил ответа. Это меня не насторожило. Я подумал, что Вернер, как он и грозился, прибирается на чердаке. И я поднялся на второй этаж.

Аннелизе попросила меня заехать посмотреть, как там дела. Вот уже два дня ее отец общался только по телефону, не навещал нас. Сказал, что разбирает хлам на чердаке и что у него ужасно болит голова. Ничего серьезного, но к нам он пока не поедет. Вдруг это грипп и он всех нас перезаразит.

Упаковка из шести банок пива, которую я захватил с собой, выпала у меня из рук. Я стал искать мобильник: нужно позвать на помощь, вызвать «скорую», кого-нибудь…

— Вернер…

Я приложил руку к его шее.

Сердце билось. Взгляд остановился на мне.

— Больно, — прошептал старик.

Спина.

— Черт, Вернер. — Я наконец нашел мобильник. — Тебе нужно ехать в больницу.

Он покачал головой. Наверное, ему было очень больно говорить.

— Не надо «скорой», — пролепетал он. — Отвези меня сам.

— Ты упал?

— Я справлюсь. Только помоги.

— Давно ты тут лежишь?

— Несколько минут. Не беспокойся.

Вернер попытался встать самостоятельно. У него вырвался стон.

Я поднял старика.

Он повис на мне мертвым грузом.

Мы спустились по лестнице. Я надел на него куртку, уложил на заднее сиденье машины. Он был не в состоянии сидеть. Лицо побагровело, выступили вены. Я испугался: вдруг у старика инфаркт.

— Позвоню Аннелизе.

Вернер поднял руку:

— После.

Отъехав от Вельшбодена, я срезал путь по направлению к Больцано. С приходом тепла лед растаял, и я катил на полной скорости.

У отделения скорой помощи нас встретили санитары. Вернер отказался от кресла на колесиках, но когда мы вошли, у него закружилась голова, и его силой уложили на носилки. И унесли.

Я остался ждать. Приемный покой то заполнялся людьми, то пустел: ни дать ни взять систола и диастола в сердечном цикле. Я раздумывал тем временем, нужно ли сообщить Аннелизе. Пару раз совсем было собрался ей позвонить. Но что бы я ей сказал? Что Вернер, несмотря на больную спину, решил прибраться на проклятом чердаке? А его состояние? В каком он состоянии? Я понятия не имел. Лучше позвоню, когда смогу сообщить что-нибудь конкретное.

Хорошо бы обнадеживающее.

3

— Папа?

Я только взялся читать Кларе ее любимую сказку («Мальчик-с-пальчик»), как девочка, очень серьезная, перебила меня. Я закрыл книжку, положил ее на тумбочку.

— Почему мама плакала?

— Мама не плакала. Она просто немного грустная.

— Но у нее были нехорошие глаза.

— Она переживает из-за дедушки.

Клара нахмурилась:

— А что с дедушкой? Почему он попал в больницу?

— Дедушка упал. У него немного болит спина.

— И поэтому мама грустная?

— Да.

— Но ты ей объяснил, что у дедушки просто болит спина?

Я невольно улыбнулся. Кларе удавалось заставить меня взглянуть на мир ее глазами. Тогда мир представал простым, линейным. Все в нем могло уладиться волшебным образом.

— Конечно. И сам дедушка говорил с ней.

— А она все равно грустная. Почему?

— Потому, что дедушка старый. А старики — они хрупкие. Как дети.

— Плохо быть стариком, да, папа?

Нелегко отвечать на такой вопрос. Особенно если задает его девочка, хоть и развитая не по годам, но все-таки пятилетняя.

— Зависит от того, кто с тобой рядом. Если ты один, это нехорошо, но если у тебя есть дети или внучата, такие же милые, как ты, это не так уж плохо.

— Ты боишься стать стариком?

Вопрос выбил меня из колеи. Но я признался чистосердечно:

— Да.

— Но я же буду с тобой, папа.

— Тогда мне будет не так страшно.

— А вот мне было очень страшно знаешь где?

— Где, маленькая?

— В снегу, — сказала Клара, и глазенки ее затуманились тревогой, словно она опять переживала те мгновения. — Снег засыпал меня с головой. Стало темно. Я не знала, где верх, где низ. И очень болела голова.

Я ничего не мог сказать.

В горле застрял комок.

Я приласкал дочку, я гладил ее по голове, пока не решил, что она заснула. Но когда я приготовился на цыпочках выйти из комнаты, Клара окликнула меня.

— Папа, — глаза ее широко раскрылись, — а тебе тоже бывало страшно?

Я постарался, чтобы голос не дрожал.

— Страх — это нормально, маленькая. Все чего-нибудь боятся.

— Да, но когда ты попал в беду. Тебе было страшно?

— Да. Очень.

— Ты боялся умереть?

— Я боялся потерять вас, — проговорил я, целуя девочку в лоб, — боялся, что никогда больше вас не увижу.

— И ты сердился?

— Но на кого? — удивился я.

— Я вот сердилась.

— На меня?

— И на тебя тоже. Но больше на дедушку.

— На дедушку Вернера? Но за что?

Клара машинально подняла руку к волосам. Намотала прядку на указательный палец, несильно потянула.

— Как ты думаешь, я должна попросить прощения? Теперь, когда дедушка болен, наверное, должна.

— Как я могу что-то думать, если не знаю, что случилось?

— Я хотела поиграть с куклой из шкатулки сердечком. Кукла была такая красивая.

— Из шкатулки сердечком?

Клара приподнялась, потом снова опустила головку на подушку.

— Там была кукла. На чердаке.

— Дедушка рассердился?

Она как будто не слышала вопроса.

— Шкатулка была вот такая. — Она показала руками размеры. — Там были всякие старые вещи. Нехорошие фотографии и кукла. Но кукла была красивая.

Нехорошие фотографии.

— Что за фотографии?

— Фотографии из кино. Кино на Хеллоуин, — серьезно разъясняла она, видя мое недоумение. — Фотографии из кино про зомби. Только зомби лежали на земле. Может, то были сломанные зомби, как ты думаешь, папа?

— Конечно, — согласился я, пытаясь расшифровать, о чем толкует Клара. — Сломанные зомби.

Сломанные зомби.

Кукла.

Шкатулка сердечком.

Зомби.

Сломанные.

— Дедушка сказал, это нельзя трогать, а я сказала: это нечестно, что у него кукла. Он ведь уже взрослый, а я — нет. И я рассердилась потому, что все со мной обращаются как с маленькой. А я не маленькая.

— И стоило ему отвернуться, как ты взяла санки.

Глаза Клары наполнились слезами.

— Я знала, что ты не разрешаешь, но хотела показать, что…

— Что ты не маленькая.

— Думаешь, я должна попросить у него прощения? За то, что сердилась?

— Думаю, что… — проговорил я внезапно охрипшим голосом, — просить прощения ни к чему. — Я улыбнулся. — Уверен, дедушка тебя давно простил.

4

Почему Вернер не рассказал об этом? Почему не признался, что накричал на Клару незадолго перед тем, как она разбилась на санках? Может быть, в суматохе, последовавшей за несчастным случаем, он об этом позабыл. Или, чувствуя свою вину, скрыл произошедшее. Вернер умеет хранить секреты, подумалось мне.

Однако…

Шкатулка сердечком?

Кукла?

Больше всего меня тревожили, не давая заснуть этой ночью, фотографии сломанных зомби. Что это может быть, как не трупы? Почему Вернер держит в доме фотографии мертвых тел? Чьих тел? Я боялся, что понимаю чьих.

Хуже: то был не страх.

Уверенность.

Вернер что-то скрывал от меня.

5

Этим вечером я снова открыл файл.

Занес новые данные.

Потом отправился спать.

Охота возобновилась.

6

Я дожидался подходящего момента. Был терпелив. Случай представился через пару дней.

Вернер собрался в Больцано показать спину врачу. Когда он об этом объявил, мы все вместе обедали. Аннелизе предложила его отвезти. Я предложил его отвезти.

Вернер отказался и от того и от другого предложения, он и сам отлично может вести машину. Мы огорчились. Расстроились.

Но только одна Аннелизе огорчилась и расстроилась по-настоящему.

Я рассчитал время до тысячной доли секунды. Из ящика на кухне взял запасные ключи, которые Вернер нам оставил. Подождал, пока Клару уложат спать после обеда, и сказал Аннелизе, что пойду пройдусь.

Я проник в дом Вернера около трех часов дня.

В три часа шесть минут, запыхавшись, взбежал на второй этаж.

В три часа семь минут карабкался по узкой лесенке, которая вела к люку на потолке. Через несколько секунд ощутил затхлый дух закрытого помещения.

В три часа десять минут включил маленькую лампочку, свисавшую с балки. Принялся искать. Хоть и зная, что в доме никого нет и, даже если пуститься в пляс, никто ничего не услышит, я двигался по возможности бесшумно.

Через двадцать минут я нашел шкатулку сердечком. Поднес ее к свету.

На пыльной крышке виднелись свежие отпечатки.

Я открыл шкатулку.

Осы на чердаке

1

В детстве я больше витал в облаках, нежели ходил по земле. Отец все время твердил мне об этом. Сам он представлял собой совершеннейший образец человека, крепко стоящего на земле обеими ногами. В восемнадцать лет отцу удалось избежать уготованной ему судьбы.

Целых двести лет Сэлинджеры рождались и умирали в одном и том же поселке с населением в две тысячи душ близ Миссисипи. Мой дед был крестьянином, мой прадед трудился на земле, и так далее, до того неизвестного предка, который решил, что сыт Европой по горло, и поплыл в Новый Свет.

Так же как тот Сэлинджер двести лет назад, мой отец мечтал о лучшей доле. Мечтал об огнях Нью-Йорка. Но у него, как говорится, не свистел ветер в голове. Нет, он, мой отец, не собирался становиться брокером на Уолл-стрит или актером на Бродвее.

Он попросту услышал, что в Большом Яблоке людям не хватает времени готовить себе обеды и ужины, и подумал, что лучшим способом отряхнуть со своих ног прах штата Миссисипи будет открыть передвижной ларек и торговать гамбургерами, а еще избавиться от тягучего южного акцента.

Со временем, трудясь в поте лица, он превратил ларек в небольшую забегаловку в Бруклине, где готовили горячий фастфуд и где за небольшие деньги можно было наесться досыта, но акцент так и прилип к нему, как жевательная резинка к подошве ортопедических ботинок, которые врач порекомендовал ему носить на работе.

В 1972 году он познакомился с молодой иммигранткой из Германии, моей матерью: они понравились друг другу, поженились, обустроились, и в 1975 году родился я, первый и единственный сын в семействе Сэлинджер, проживающем в квартале Ред-Хук в Нью-Йорке.

Некоторые из соседских ребят подшучивали надо мной. Называли сыном «красношеего»[57], но я не обижался. Что хорошо в данной стране, так это то, что там все мы так или иначе дети или внуки иммигрантов. Забегаловка была маленьким уютным мирком, отнимавшим у отца и матери по четырнадцать часов в день, а я при этом имел массу свободного времени, чтобы вволю предаваться фантазиям. Прежде всего, читать книги и болтаться по кварталу.

Ред-Хук в те времена был скверным районом, героин струился рекой, и, соответственно, возрастало насилие; по ночам даже полицейские патрули не решались соваться в предпортовую зону. Мальчишка, худющий, кожа да кости, мог стать легкой добычей для наркоманов и вообще всяких психов.

Моя мутти (она тоже не избавилась от немецкого акцента, что ее частенько огорчало) умоляла меня не бродить по таким местам. Почему бы мне не посидеть дома и не посмотреть телевизор, как делают все добропорядочные дети? Она целовала меня в лоб и убегала на работу.

А что ей оставалось делать?

И потом, я не лез на рожон, я был не дурак. Любопытный, да, но дурак? Ничуть не бывало. Вот еще: ведь я прочел чертову уйму книжек. Со мной не могло случиться ничего плохого. Я верил, что наверху, на небесах, есть божество, защищающее книгочеев от мерзостей земной жизни. Мать была протестанткой с марксистским уклоном, как она любила говорить, отец — баптистом, не желавшим слушать занудных проповедников, рядом с нами жили лютеране, индуисты, мусульмане, буддисты, даже католики.

Моя идея небес была расплывчатой и демократической.

Таким образом, чувствуя над собой десницу Бога книгочеев, я каждый раз успокаивал мою мутти, дожидался, пока она выйдет из подъезда красного кирпичного многоквартирного дома, где я вырос, и, проскользнув на улицу, пускался в странствия. «Этот мальчишка стаптывает больше башмаков, чем команда марафонцев», — ворчал отец, когда мать ставила его в известность, что пора покупать новую пару, размахивая тем, что оставалось от последних кед «All Star», которые мне какое-то время назад купили. У меня был пунктик насчет «All Star».

И все-таки гулять мне нравилось.

Особенно влекла меня старая часть Ред-Хука, порт, зернохранилища. Сигурни-стрит, Халлек-стрит и Коламбиа, где пуэрториканцы бросают на тебя злобные взгляды и откуда, словно по скрученному хвосту скорпиона, выходишь прямо к открытому океану.

Крюк[58], он и есть крюк.

Гулять означало предаваться игре воображения. За каждым углом поджидала тайна, каждый дом сулил приключение. Все это прокручивалось у меня в голове, словно яркий цветной кинофильм.

Я ничего не боялся, ведь на моей стороне — бог книгочеев, правда? Неправда.

Мне было десять лет, лучший возраст для того, чтобы наслаждаться свободой, не осознавая, какие тяготы она несет в себе. Теплый ветер с океана разогнал смог, и я бродил в окрестностях Проспект-парка, блаженствуя в солнечных лучах. Наконец присел на скамейку: в одной руке — буррито[59], в другой — ледяная кока-кола.

Я себя чувствовал властелином мира, пока не услышал звук. Жужжание. Низкое, зловещее.

Я задрал голову к небу.

В ветвях клена, распростершихся надо мной, я не увидел божества, погруженного в книжку. Я не увидел даже весеннего неба. А увидел я гнездо. Некрасивое, грубое, шишковатое, будто картофелина. И десятки ос, которые уставились на меня, жужжа. Ощущение, которое я испытал, когда одна из них отделилась от этого плода из жеваной бумаги (первый образ, какой пришел мне на ум, когда я увидел гнездо) и села мне на руку, погрузив усики в масло, вытекшее из буррито, было ужасным. Эта тварь шевелилась, была настоящая, злобная. И вскоре причинила мне боль.

Чудовищную боль.

Да, в самом деле.

Я вел себя как дурак: вместо того чтобы сидеть неподвижно, затаив дыхание, дожидаясь, пока она закончит обед, а потом удрать куда подальше, я замахал руками, стал кататься по земле. Оса трижды укусила меня. Два раза в руку, один раз — в шею. Шея так раздулась, что моя мутти решила: нужно ехать в больницу. До этого не дошло, но с того дня я больше не верил в бога книгочеев. Я стал бояться всех насекомых, каких только видел поблизости, а полный ненависти взгляд множества ос приходит мне на память всякий раз, когда я понимаю, что влип по самое не могу.

Как в этот мартовский день.

Именно об осах подумал я, открывая шкатулку сердечком.

2

Я отпрянул, не сдержав крика.

Никаких ос. Только скопление пыли и пожелтевшие фотографии. Фотографии сломанных зомби. Маркуса. Курта. Эви.

Сломанные зомби Блеттербаха.

Самый настоящий ужас.

Эти фотографии, должно быть, были напечатаны с пленки, заснятой криминалистами на месте преступления. Возможно, Вернер выкрал их без ведома Макса… Или Макс знал? Вопрос всплыл на поверхность и тут же исчез, подгоняемый стремительным током адреналина по венам.

Разрезы крупным планом. Мышцы бахромой, работа неумелого мясника. Отрубленные конечности в грязи. Эти снимки раскаленным железом вонзались в мои внутренности. И все же я не мог отвести от них глаз.

Лица.

Лица терзали меня без жалости.

Маркус: щеки расцарапаны колючками, в которые он упал; видны и более глубокие следы, будто от когтей хищного зверя. Выражение страха: так выглядит человек, воочию узревший свою смерть.

На лице Курта застыло выражение самого крайнего отчаяния.

Эви.

Обезглавленное тело, распростертое среди узловатых корней каштана. И черная грязь вокруг, словно дьявольский ореол.

— Здравствуй, Эви.

Я сам не заметил, как заговорил.

— Мне очень жаль, — вздохнул я. — Я так тебе и не сказал до сих пор, как мне жаль.

В шкатулке сердечком лежали еще два предмета.

Кукла. Тряпичная, набитая ватой. Кукла, о которой мне рассказала Клара. Из тех, самодельных, какие старательно шьют из всякого тряпья. Лица не было: черты, наверное, были нарисованы фломастером, и время стерло их. Белокурые волосы заплетены в две косички. Я погладил куклу. Она была похожа на мою дочку.

Потом я отметил одну деталь. Кукла была запачкана. Ее нарядили в длинное бальное платье и белый передник в тирольском стиле. На переднике виднелись пятна. Расплывшиеся, тошнотворные. Темного цвета, глянцевые. Я догадался, от чего они. И выронил куклу.

Она упала на пол почти беззвучно.

К дрожи прибавилась тошнота. Я вытер руки о джинсы, словно коснулся какой-то заразы и теперь пытаюсь избавиться от нее. Разинув рот, часто и тяжело дышал, словно загнанное животное. Другого предмета я так и не смог коснуться.

Топор.

Рукоятка сломана пополам и перевязана полусгнившей веревкой. Острие сверкает под голой лампочкой, что болтается у меня над головой. Я снял рубашку, намотал ее на руку вместо перчатки и отодвинул топор. Подумал, что, наверное, рубашку сожгу. Надеть ее снова казалось столь же отвратительным, как и осознать до конца, чем запачкана безликая кукла.

На дне шкатулки, придавленный всем, что лежало сверху, находился бумажный конверт, когда-то желтый, а теперь — цвета рыбьего брюха.

Переведя дыхание, я вынул его. Повертел в пальцах, будучи не в силах совершить простое движение: открыть конверт и взглянуть на содержимое. Конверт был легкий. Целая вечность прошла, прежде чем я решился.

Две фотографии, небольшой четырехугольный кусок картона и лист бумаги, сложенный вчетверо.

Думается, тогда я и потерял представление о времени.

3

Однажды, в самом начале нашего знакомства, но уже влюбленный без памяти, я повел Аннелизе в квартал, где я вырос. Сделал я это не без колебаний и только потому, что она настаивала.

Ред-Хук уже не был таким, как в восьмидесятые, с наркоманами в подъездах многоквартирных домов и толкачами, которые курили, прислонившись к фонарным столбам, но я все равно немного стеснялся облупленных стен и грязных тротуаров.

Я показал Аннелизе порт, склады, построенные в девятнадцатом веке, то, что осталось от бара, куда мама запрещала мне ходить, и угостил ее обжигающим кофе: его сварил мексиканец, у которого я приобрел по меньшей мере половину моих детских полдников и добрую долю перекусов во времена отрочества.

Аннелизе наш квартал безумно понравился. Так же, как она сама понравилась моей мутти, когда в тот же самый вечер я познакомил их, приведя девушку к нам на ужин.

Она все восприняла всерьез, моя мутти. Когда она открыла нам дверь, я заметил, что на ней самая лучшая юбка. На лице макияж.

К тому времени отец уже умер, его сразил инфаркт, когда он готовил один из своих фантастических гамбургеров с луком, а мать, овдовев, должна была управляться с забегаловкой и с артистическими амбициями сына, закусившего удила.

Когда я признался, что у меня есть девушка, она не в силах была сдержать ликование. Естественно, хотела все узнать о ней. Естественно, я должен был пригласить ее на ужин. Познакомить их. Она в самом деле такая красивая? В самом деле такая чуткая? В самом деле такая замечательная? Естественно, мать должна была готовиться к этому ужину несколько недель. Так оно и вышло.

Аннелизе была счастлива поговорить на родном языке, и было чудесно слышать, как мать смеется, чего не случалось уже очень давно.

Она подвергла Аннелизе подлинному допросу.

Рассказы возлюбленной очаровали меня. Krampus с хлыстами, заснеженные вершины Доломитов. Детский сад в Клесе, весь деревянный, начальная школа, чьи окна выходили на виноградники, простиравшиеся, покуда хватало взгляда; каникулы в Зибенхохе и вылазки в горы с Вернером; решение переехать туда, где ее родители выросли и где Вернер был не просто ее отцом, но Вернером Майром, великим человеком, основавшим Спасательную службу Доломитовых Альп. Рождество, когда снегу выпадает столько, что приходится весь день сидеть взаперти; подруги, с которыми можно поехать за покупками в Больцано; решение учиться в Соединенных Штатах.

Сильнее всего мою мутти околдовали пейзажи. Она заставляла Аннелизе описывать их снова и снова, так что мне даже стало неловко за подобную настойчивость. Возможно, мать достигла того возраста, когда мигранты мечтают вернуться в родные края, хотя и знают: того, к чему они хотели бы возвратиться, больше нет.

Аннелизе говорила о своих родителях, о том, как они баловали и нежили ее, единственную дочь супружеской пары, уже вышедшей из того возраста, когда можно ожидать других детей, и потому сдувавшей с нее пылинки.

Рассказала о том, как отец однажды поругался с учительницей из-за наказания, которого, по его мнению, дочка не заслужила (еще как заслужила, прибавила Аннелизе: петарды не взрываются у кого-то над головой потому, что их голуби принесли на крылышках, верно?), и изложила во всех деталях рецепты блюд, готовить которые мать пыталась ее учить.

— Как, должно быть, прекрасно расти в таком месте, Аннелизе.

— У меня было самое чудесное на свете детство, госпожа Сэлинджер.

Как тут возразишь?

Снег, лужайки. Бодрящий морозец. Любящие родители.

Зибенхох.

Жаль, что все это оказалось ложью.

4

Я не слышал, как он пришел, потеряв представление о времени, а может, и не только это. Не слышал, как машина припарковалась на подъездной дорожке, не слышал шагов по лестнице. Только почувствовал, как меня схватила чья-то рука.

И заорал.

— Ты, — проговорил я.

Хотел произнести что-то осмысленное. Не получилось.

Вернер ждал.

С болезненным стоном он встал на одно колено и подобрал куклу. Сдул с нее пыль, погладил. Потом положил в шкатулку сердечком.

Я, весь дрожа, следил за каждым его движением.

Он взял у меня из рук обе фотографии. Взял осторожно, не глядя мне в глаза, протер о свитер и положил в конверт. Туда же положил два листка пожелтевшей бумаги, большой и маленький.

Сунул в шкатулку сердечком конверт, острие топора и рукоятку, сломанную пополам. Наконец закрыл шкатулку, взял ее обеими руками и поднялся.

— Выключи свет перед тем, как спускаться, ладно?

— Куда… куда ты? — спросил я, все еще не в силах унять дрожь во всем теле.

— На кухню. Нам нужно поговорить, там самое подходящее место.

И он исчез, оставив меня в одиночестве.

Я сполз по лестнице, держась за перила. Ноги были как ватные.

Вернер сидел на своем обычном стуле. Даже разжег камин. Знаком велел мне сесть. Поставил на стол пепельницу, две стопки и бутылку граппы. Картина повседневности. Не будь шкатулки у него на коленях, я бы подумал, что все это мне померещилось.

Топор. Кукла.

Фотографии…

Плод больного воображения.

— Всё здесь? — спросил я.

Вернера удивила моя реакция не меньше, чем меня — его обычная повадка.

— Садись и выпей.

Я подчинился.

— Думаю, у тебя ко мне много вопросов?

Меня снова поразил тон его голоса. В нем не слышалось ни волнения, ни страха.

Передо мной сидел тот же Вернер, готовый поведать очередную старую историю. Не знаю, чего я ожидал, но только не этой сугубой обыденности: две стопки граппы, камин, в котором потрескивают дрова.

Он протянул мне стопку.

— Мне нужны ответы, Вернер, иначе, как Бог свят, едва выйдя за порог, я первым делом позвоню в полицию.

Вернер отдернул руку. Поставил стопку на стол, погладил шкатулку.

— Это не так просто.

— Говори.

Вернер откинулся на спинку стула.

— Ты должен знать, что мы любили ее. Я ее любил.

— Ты все врешь. Проклятый убийца.

Вернер ковырял заусенец на пальце, пока не пошла кровь.

Поднес палец ко рту.

— Мы любили ее как родную дочь, — выдавил он через целую вечность.

Содержимое конверта. На фотографиях — Курт и Эви, в обнимку. Курт и Эви машут рукой в знак приветствия. На обеих Эви держит новорожденное дитя.

Девочку.

Со светлыми волосами.

Имя новорожденной значилось на листке, сложенном вчетверо. Аннелизе Шальтцманн, гласил листок, свидетельство о рождении, выданное в Австрийской Республике. Родилась у Эви Тоньон, незамужней, 3 января 1985 года. Свидетельство о рождении гласило нечто немыслимое.

— У Эви и Курта была дочь.

— Да.

— Ты забрал ее себе.

— Да.

— Это Аннелизе?

— Да.

Я провел рукой по лицу. Потом, как бы издалека, услышал собственный голос, задающий самый ужасный в мире вопрос:

— Поэтому ты их убил?

Правда о бойне на Блеттербахе

1

— Она была такая крохотная. Даже не плакала. Мы думали, она умерла. Вся измазана кровью. Видел бы ты посреди этой бойни ее глазенки. Голубые, невинные.

— Кто еще был с тобой?

— Ханнес, Макс и Гюнтер.

Кровь бросилась мне в голову.

— Хватит врать.

— Ты не понял, Джереми. Аннелизе… Он держал ее на руках.

— Кто — он?

— Убийца, — ответил Вернер.

Его глаза сверкнули. Он вынул желтый конверт из шкатулки сердечком.

Разложил фотографии. Свидетельство о рождении. Наконец, прямоугольный кусочек картона. Водительские права, австрийские. Выданные Оскару Грюнвальду.

Вернер помахал картонкой:

— Это он убил их всех.

— Но почему?

— Я перестал об этом думать много лет назад.

Он положил права на стол. Немного помолчал.

— Ты лжешь, — сказал я.

Когда Вернер снова заговорил, его черты исказила жестокая ухмылка.

— То было первое, что мы увидели, когда вышли на проклятую поляну. Грюнвальд, весь изгвазданный в крови. С топором в правой руке и ребеночком под мышкой.

Я представил себе эту картину.

Проливной дождь. Грязь, скользившая под ногами. Верхушки деревьев гнутся под бешеным натиском стихии. Глухие завывания самозарождающейся бури. Расчлененные тела на земле.

Все вместе.

У меня перехватило дыхание.

— Едва завидев нас, он закричал: «Монстры! Монстры!» Макс и Гюнтер остолбенели. Ханнес увидел Курта и тоже начал… Ты когда-нибудь слышал, как вопит сумасшедший? Я — слышал, в тот день на Блеттербахе. Но и я обезумел тоже. Мы все обезумели. Ханнес бросился к Грюнвальду, я — за ним. С ужасающим воплем Грюнвальд побежал ему навстречу. Прижав ребенка к груди и занеся над головой топор. Этот топор.

Вернер показал на лезвие, к которому я не осмелился прикоснуться.

— Я прочертил траекторию, прочертил ее в уме, но с невероятной четкостью. Время как будто остановилось. Я ничего не слышал. Будто кто-то вырубил звук. Никогда в жизни я не видел окружающий мир столь отчетливо.

Сидя здесь, на кухне Вельшбодена, Вернер взмахнул руками. Несмотря на камин, холод пробрал меня до костей.

Холод Блеттербаха.

Той бури.

Исчез спартанский дом в Вельшбодене, с его чердаком, полным тайн, и столом, на котором стояла бутылка граппы. Все это оказалось декорациями из картона. Слова Вернера пробили брешь во времени.

Запах грязи, смешанный с запахом крови. Воздух наэлектризован до предела.

Сверкают молнии.

До меня доносится вопль Ханнеса.

Но это не Ханнес вопит, Ханнес умер после того, как вышиб мозги жене, обезумев от ужаса на Блеттербахе. Мои органы чувств восприняли ископаемый отпечаток вопля Ханнеса. Заточенный в памяти Вернера более чем на тридцать лет.

— На лезвии кровавые пятна. Большие темные сгустки. Кто знает, сколько времени он стоял там неподвижно, прижимая к груди младенца и держа в правой руке измазанный топор, которым убил троих. Может, несколько часов. Не знаю, да и знать не хочу. В тот момент я видел только прочерченную в воздухе траекторию опускающегося топора и Ханнеса, бегущего со всех ног. Грюнвальд вот-вот добавит четвертую жертву к бойне, которую он устроил. И я бросился к другу. Схватил его за ногу. Ханнес покатился по земле. Лезвие воткнулось в грязь на волосок от него. Лицо Грюнвальда, Джереми… Что это было за лицо…

Вернер вытер ладони о брюки. С силой, словно пытаясь очистить их от налипшей грязи.

Трещина в реальном мире раздвинулась еще немного.

Я ощутил во рту горечь грязи с привкусом страха.

— Он шел прямо на нас. Будто при замедленной съемке. Размахивал топором, как военным трофеем, прижимая девочку к груди. Так крепко, что я боялся, не задохнется ли она. Ханнес упал вниз лицом, оцарапал лоб. При виде крови ко мне вернулся слух. — Вернер покачал головой. — Сам не знаю, что это было.

Капля пота сползла по его виску до изгиба подбородка.

И там пропала.

Она мне показалась алой.

— Я подумал: вот кровь Ханнеса смешалась с кровью его сына. Это меня ужаснуло. А Грюнвальд уже нависал надо мной. Мне почудилось, будто росту в нем десять метров. Великан, лесное чудище из старинной легенды. Глаза, вылезшие из орбит, кровь на лице, кровь на одежде.

Вернер схватил бутылку граппы, сделал большой глоток. И еще один.

— Я навидался раненых и мертвых за свою жизнь. Видел переломанные руки-ноги. Видел, как отец спускается в долину, неся ногу сына; видел сыновей, которые на коленях умоляли спасти отцов, раскроивших череп о скалы. Видел, что творит сила тяжести с телом, пролетевшим четыреста метров. Сам много раз рисковал жизнью. Чувствовал, как приближается смерть. Быстрое дуновение, уносящее жизнь. Но в тот день на Блеттербахе смерть предстала великаном, который, бешено вращая глазами, занес топор.

Вернер пристально взглянул на меня.

— То был Krampus. Ни хлыста, ни рогов — но то был Krampus. Дьявол во плоти. И… я слышал, как он что-то бормотал.

— Что именно?

— Похоже на заклинание. Или на проклятие. Сам не знаю. Я не разобрал как следует: молния попала в дерево метрах в десяти от меня. В ушах шумело, барабанные перепонки чуть не лопнули. Фраза как будто бессмысленная, бред сумасшедшего. Я годами над этим думал.

Вернер провел рукой по седым волосам.

У меня засосало под ложечкой. Я знал, о чем речь. Это не бред сумасшедшего. Это латинское название.

Руками, окоченевшими от холода, прорвавшегося сюда из другого места и другого времени, я нащупал в кармане сотовый. Поискал в памяти картинку, которую прислал Макс, и показал Вернеру.

— Что это?

— Jaekelopterus Rhenaniae. Эти слова бормотал Грюнвальд?

Вернер повторил их вполголоса несколько раз, как мантру, как молитву. Взгляд его был на световые годы далек от Вельшбодена.

— Да! — вдруг воскликнул он. — Именно так. Jaekelopterus Rhenaniae. Откуда ты знаешь?

— Грюнвальд был убежден, что они до сих пор живут на Блеттербахе. Jaekelopterus Rhenaniae — предок скорпионов, вымерший в пермский период, в ту эпоху, к которой относятся самые ранние отложения в ущелье. Этого монстра он и имел в виду. Монстр… — Я недоверчиво потряс головой. — Эви разрушила его карьеру публикацией, камня на камне не оставившей от его теорий. Грюнвальд сделался посмешищем в академическом мире. Изгоем.

Слова Макса пришли мне на память.

— Он был одинок. У него никого не было. Только, — я показал картинку на дисплее мобильника, — его навязчивая идея. Он охотился за монстрами, а когда Эви помешала ему, сам превратился в монстра.

Я вгляделся в фотографию Грюнвальда на водительских правах. Высокий лоб с залысинами. Короткая стрижка, темные глаза, прищуренные, будто у него близорукость, но он стесняется носить очки.

Я привстал, взял фотографии бойни. Выложил рядком эти кусочки кошмарной мозаики.

Постучал по ним. Подушечки пальцев горели.

— Отделенные от туловища ноги. Руки. Голова. Так охотился Jaekelopterus Rhenaniae. Клешнями длиной в сорок шесть сантиметров, острыми как бритва.

Я сел на место.

— Он сошел с ума. Сошел с ума.

Я не хотел в это верить. Мне это казалось безумным, но, с другой стороны, все сходилось.

Внезапно история Грюнвальда предстала передо мной как последовательность точек на единственной прямой: из пункта А в пункт Б, пока все не окрасится кровью на Блеттербахе. Доказательства лежали передо мной.

Даже если доказательств недостаточно, какая-то часть меня присутствовала на Блеттербахе в апреле 1985 года. Недаром я весь окоченел и дрожал.

Я его видел.

Я слышал, как он бормочет слова проклятия, которому миллионы лет.

Jaekelopterus Rhenaniae.

— И что случилось потом?

— Грюнвальд испустил ужасающий крик. Но Гюнтер оказался проворнее. Молния вывела его из состояния шока. Он в ярости набросился на врага. Вцепился в бедра, швырнул на землю. Девочка покатилась по грязи и, если бы не быстрая реакция Макса, сорвалась бы со скал. Она заплакала. Вернее, замяукала, будто котенок, а не человеческое дитя. Гюнтер тем временем боролся с Грюнвальдом. Я поднялся, поспешил на помощь. Наносил удары вслепую. Это я вырвал топор из рук ублюдка. Высоко поднял его и орал до хрипоты. Я сам не сознавал, что делаю, вел себя как дикий зверь. Потом почувствовал, что рукоятка липкая от крови. И снова заорал, уже от страха.

Вернер показал на связанные вместе обломки.

— Я разбил его о скалу. Колотил, пока не ободрал пальцы. Когда закончил, Гюнтер все еще колошматил Грюнвальда. Лицо у того уже превратилось в сплошной синяк. Гюнтер его убьет, подумал я. И знаешь что, Джереми? — Вопрос повис в воздухе. — Я тоже хотел, чтобы эта бестия сдохла.

Так и сказал: бестия.

— Но, — продолжил Вернер через целую вечность, — я не хотел, чтобы Гюнтер стал убийцей. Гюнтер был парень порывистый, простодушный. Если бы я позволил ему убить Грюнвальда, его бы замучила совесть. Я закричал. Гюнтер остановился, с пальцев у него капала кровь. Грюнвальд, прижатый к земле, тихо стонал. На губах вздувались кровавые пузыри. Я не испытывал никакой жалости. Но велел Гюнтеру прекратить. И тот, может быть по привычке, подчинился.

Вздох.

— Макс тем временем обтер девочке лицо. Она уже не плакала, но вся дрожала от холода; мы обогрели ее как могли. Между тем Ханнес, стоя на коленях перед телом сына, все рыдал и рыдал, и конца этому было не видно.

Снова вздох — глубокий, нескончаемый.

— Я знал, что сойду с ума, если и дальше буду стоять среди этого ужаса, ничего не предпринимая. Стану таким же, как Ханнес. Нужно было принять решение. И я кое-что предложил.

— Что ты предложил? — пролепетал я.

— Правосудие, Джереми, бывает трех видов. Есть Божий суд. Но Бог в тот день глядел в другую сторону. К нам не спустился ангел, не заговорил с нами, не указал нам правильный путь. Перед нами — только девочка, полумертвая от холода, плач Ханнеса, бешеный взгляд безумца и вся эта кровь.

Он помолчал.

— Есть и человеческое правосудие. Мы могли связать Грюнвальда и привести его в долину. Сдать в полицию. Но я имел дело с человеческим правосудием, и оно не пришлось мне по нраву. Помнишь, как зарождалась Спасательная служба Доломитовых Альп?

— После похода, в котором погибли твои друзья?

— Меня отдали под суд. Возложили вину на меня. Поскольку я выжил, решили, что моя небрежность погубила остальных. Что он мог знать, тот судья? Мог ли он знать, что ты чувствуешь, когда приходится обрезать страховку, которая связывает тебя с товарищем, сломавшим спину? Что может знать законник о том, что случается в горах? Ничего. Для него было важно то, что я остался в живых, а остальные погибли. Значит, меня следовало наказать.

— Горе выжившим, — произнес я.

— Меня оправдали те же крючкотворы. Тот же закон, по которому меня судили, избавлял меня от ответственности благодаря параграфу, вставленному в кодекс неизвестно кем и неизвестно зачем.

Вернер энергично затряс головой.

— Человеческое правосудие — не для меня.

— А третий вид правосудия — что это?

— Правосудие Отцов.

Вернер скрестил руки на груди, ожидая моей реакции. Я промолчал. Сидел не шевелясь, ожидая, чем закончится рассказ.

— Наши Отцы знали, что такое горы. Наши Отцы возносили молитвы скалам и посылали проклятия ледникам. В их времена не было правосудия, которому скрепя сердце подчиняемся мы. Они рождались рабами и умирали рабами. Терпели голод и жажду. Видели, как их дети мрут, точно скотина. Хоронили их в каменистой почве и производили на свет других, надеясь, что хотя бы эти выживут.

Вернер взглянул наверх, на потолок и выше.

Выше неба.

Выше звезд.

— Наши Отцы знали, как прекратить кровопролитие.

Я почувствовал, что задыхаюсь. Слова Вернера впивались мне в грудь, будто гвозди. Толстые длинные гвозди, какие вбивают в гроб. Я с трудом сделал выдох.

Тем временем Вернер поднялся, разложил на столе карту.

— Вот здесь мы нашли его, связали и потащили прочь. Слов не требовалось. Все мы знали, что такое правосудие Отцов. Мы несли его на спине по очереди — Гюнтер, Макс и я. Ханнес — нет, Ханнес только плакал и звал сына. Просил прощения за то, что не понимал его, за то, что так и не сказал, как им гордится. Но мертвые глухи к мольбам, и мы пытались утешить Ханнеса. Напрасно. Он не слушал нас, — Вернер вздохнул, — может быть, потому, что и мы, тащившие мерзавца к пещерам, тоже были мертвы.

Я окаменел.

— Пещеры.

Вернер постучал по карте, показывая место.

— Наши Отцы издавна бросали туда убийц, насильников, смутьянов. Любой, кто проливал кровь, любой, кто пытался разрушить Зибенхох, оканчивал свои дни там. Не важно, богач или бедняк, благородный или простолюдин. Пещеры большие и темные. Там хватает места всем.

Неужели я и правда приметил ухмылку на его лице?

Боже, сделай так, чтобы я ошибся.

— Ведьмы, — прошептал я, вспомнив рассказы Верены, — ведьм тоже бросали вниз.

— Да.

— Но ведьмы были ни в чем не виноваты.

— То дело прошлое. Мы-то знали, что Грюнвальд виноват. И мы его сбросили вниз.

— Вы… вы не боялись, что он выберется?

Вернер презрительно хмыкнул:

— Никто никогда не выбирался из пещер Блеттербаха. Там, внизу, — ад. Помнишь шахту? Время от времени горняки прорубали штольню не там, где надо, и воды поглощали их. Там, под Блеттербахом, подземные озера. И как иные говорят, скопления серы. Целый мир.

— И вы его бросили туда.

— Там ему и место. Мы с Максом спустились вниз, а Гюнтер оставался снаружи и время от времени нас окликал. Когда его голос стал не громче вздоха, мы с Максом обнаружили скважину. В жизни не видел настолько непроницаемого мрака. Гигантское, злобное око.

— Грюнвальд был еще жив?

— Он дышал. Хрипел. Да, был еще жив. Гюнтер не стал убийцей. Прежде чем бросить Грюнвальда в скважину, я забрал водительские права, единственный документ, который он имел при себе.

— Зачем?

— По двум причинам. Если бы подземные течения вынесли труп на поверхность, я не хотел, чтобы его опознали. Мерзавец не заслуживал имени на могильной плите. А еще я хотел оставить себе вещь, которая напоминала бы мне о ярости, какую испытывал я в тот момент. Известное дело: рано или поздно ярость проходит. А я хотел, чтобы она навсегда оставалась живой. Когда я чувствую, что она слабеет, поднимаюсь на чердак, открываю шкатулку и гляжу в глаза этому сукину сыну. Ярость возвращается, а вместе с ней — ощущение, какое я испытал, сталкивая Грюнвальда в пещеры. Я ощутил тогда, что вершу правосудие.

— Правосудие Отцов.

— Когда мы вышли на воздух, взгляд у Ханнеса уже стал отсутствующим, а Гюнтер дрожал как осиновый лист. — Вернер скрестил руки на груди и поднял глаза к потолку. — Годы спустя… незадолго до того, как он разбился на машине, я встретил Гюнтера: он был пьян в стельку.

— Здесь, в Зибенхохе?

Вернер покачал головой:

— Нет. В Клесе, где я тогда жил. Он хотел облегчить душу. Проклинал все на свете, бил себя связкой ключей. До крови. Как сумасшедший. Гюнтер последним вышел из жерла пещеры и говорил, что, когда мы уже отошли подальше, он слышал голоса, женские голоса. Они звали на помощь. Хором, он так и сказал: хором.

— Господи…

— Той ночью мы все будто с ума посходили.

— А что с девочкой?

Несмотря на свидетельство о рождении и фотографии, я не решался назвать ее по имени.

— Мы нашли укрытие, хотя и жалкое. Развели костер. Баюкали ее по очереди. Она проголодалась. У нас для нее нашлась только вода с сахаром. Ее бы следовало показать врачу, но буря не утихала, обрушивала на нас удар за ударом.

Вернер забарабанил пальцами по столу.

— Настоящая бомбардировка: ливень, молнии, гром. Это длилось целую вечность. И целую вечность я думал.

— О чем?

— О девочке. Она родилась в Австрии, после того как Курт и Эви перебрались туда, но в Зибенхохе они никому не говорили о ребенке…

— Они не были женаты.

— Именно. Курт боялся реакции отца. Маркус знал о девочке, но Маркус погиб, пытаясь убежать от безумца, которого мы только что сбросили в пещеры. Кому доверить ребенка? Было два варианта. Семья Курта и мать Эви.

— Алкоголичка.

— Именно.

— И не было другой родни?

— Был еще отец Эви, но где его искать? А главное, доверил бы ты ребенка мужчине, который бросил жену, сделав из нее вечно пьяную шлюху? К тому же он был склонен к насилию.

Я кивнул:

— Тогда ты решил оставить ее у себя.

— Нет. Я решил, что помогу Ханнесу добиться опеки. Подумал, что Гюнтер мог бы подключить своего брата Манфреда…

— Почему — Манфреда?

— Манфред знал, как найти подход к бюрократам, и к тому времени уже имел связи среди политиков. Все это могло сослужить нам службу. Риск был, но… словом, к такому решению я пришел той ночью. Потом мы вернулись. Было темно, холодно. Зибенхох оказался отрезан от мира. Мы препоручили Ханнеса заботам Хелены: гибель Курта сломила обоих. Но я и представить себе не мог, что сотворит Ханнес через пару часов… — Вздох. — Несколько дней я держал девочку у себя. Макс и Гюнтер были холостыми парнями, только у меня была жена, понимаешь?

— Ты принес ребенка домой.

— Герта… видел бы ты ее лицо. Она была напугана, просто в ужасе, злилась на меня за то, что я рисковал жизнью, но, увидев девочку, стала совсем другой. Взяла ее на руки, поменяла пеленки, искупала, накормила, а когда Аннелизе уснула, заставила меня все рассказать.

— И о пещере тоже?

— Она сказала, что мы приняли правильное решение.

Я услышал, как где-то закаркал ворон.

Дрова в камине прогорели, превратились в угли.

— Той ночью Ханнес убил Хелену, его нашли оцепеневшим, все еще с ружьем в руках. Мне об этом сообщил Макс. Стремглав полетел ко мне домой, чуть дверь не вышиб. Скоро дороги расчистят, Ханнеса арестуют, а девочку препоручат социальным службам.

— И тогда ты решил оставить ее у себя?

— Мы все вместе так решили. Макс, Гюнтер, Герта и я.

— По какому праву?

— Девочка не заслуживала того, чтобы расти в приюте. Этого никто не заслуживает.

Вернер разволновался, даже, кажется, рассердился.

— Мы вырастили ее, окружив любовью, которой Эви и Курт уже не могли ей дать. Потому что кто-то, — он почти кричал, — решил сделать так, чтобы они не смогли подарить любовь своей дочери. Изрубив их в куски! В куски!

Он схватил рукоятку топора и швырнул ее на пол.

— И все-таки это означало похищение. Похищение несовершеннолетней.

— Думай что хочешь, Джереми. Но постарайся увидеть вещи так, как мы их тогда видели.

— И что вы предприняли?

— Нужно было замести следы. Мы вернулись на Блеттербах. Обшарили всю поляну в поисках того, что могло бы навести полицейских на мысль о существовании Аннелизе. Нашли куклу, соску. Все унесли с собой. Унесли и то, что оставалось от топора. Боялись, что полицейские обнаружат отпечатки пальцев и все пойдет прахом.

Я вспомнил результаты криминологической экспертизы, которые показывал мне Макс.

— Напрасный труд.

— Теперь мы это знаем, но тогда? Мы вернулись в деревню как раз вовремя: скреперы отрядов гражданской обороны уже с триумфом катили по шоссе.

— Аннелизе…

— Все время, пока длилось предварительное следствие, я просидел дома взаперти. За покупками ездил в Тренто: боялся, что кто-нибудь из односельчан увидит меня с полной корзинкой подгузников и смесей для новорожденных. Мне всюду мерещились полицейские, готовые арестовать меня. Я страшился своей тени. Едва следствие объявили закрытым, как мы с Гертой и Аннелизе уехали. Среди ночи я погрузил вещи в машину, и мы умчались прочь.

— В Клес?

— Так все думают. Но нет. Это было бы неосмотрительно. Нам помог Манфред. Да, Манфред тоже знает. У него есть в Мерано небольшая квартира. Достаточно далеко, чтобы нас там никто не узнал. Мы скрывались там почти год. Манфред и Макс раздобыли фальшивые документы. Они не сказали, как им это удалось, а я и не спрашивал. Но им удалось. Все сработало. Только тогда мы переехали в Клес.

Вернер закурил. Он побледнел, глубокие морщины прорезали лоб.

История близилась к концу.

— Макс и Гюнтер тем временем распространяли слухи. Герта ждет ребенка, беременность проходит тяжело, жене требуется уход, и мне пришлось оставить Спасательную службу: ребенок не должен расти сиротой. Время шло, и люди начали о нас забывать. Когда мы приехали в деревню немного отдохнуть, все называли Аннелизе по имени, будто знали ее всю жизнь. — Вернер пожал плечами. — Слухами земля полнится. Но ты должен узнать еще одно.

— О смерти Гюнтера.

Вернер скрестил руки на груди, глаза его блестели.

— О Гюнтере, да. В последний раз, когда я встречался с ним, в восемьдесят девятом, он уже утратил над собой контроль. Нашел экспертное заключение Эви и вбил себе в голову, будто его брат стоял за Грюнвальдом. Хотел убить Манфреда, так и сказал мне открытым текстом. Я пытался его разубедить. Внушить, что это безумие. Но через несколько дней…

— Он разбился на машине.

— Его ум не выдержал. И он покончил с собой. Гюнтер — последняя жертва Блеттербаха.

Вернер закончил. Налил в стопку граппы и протянул мне.

На этот раз я выпил.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь дело за тобой, Джереми. Тебе решать. В какое правосудие веришь ты?

Я этого не знал и ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты ничего не сказал Аннелизе?

— Сначала я думал рассказать ей. Говорил себе: вот дождусь, пока ей исполнится восемнадцать и она станет достаточно взрослой, чтобы понять. Для того и хранил шкатулку в форме сердца. Знал, что мои слова без доказательств только смутят ее. Того и гляди подумает, что ее старик выжил из ума. Потом осознал, что восемнадцать лет ничего не значат. Она по-прежнему оставалась девчонкой, хотя и записалась в школу проводников и мечтала об Америке. Я поговорил с Гертой, и мы вместе рассудили, что, только став матерью, Аннелизе сможет правильно оценить то, как мы поступили в восемьдесят пятом.

— А когда родилась Клара…

— Аннелизе жила за океаном, а Герта умирала. Был ли смысл ворошить старое?

— Не было.

— А теперь, Джереми? Есть ли смысл теперь возвращаться к этой истории?

Можно было найти тысячу ответов на вопрос, который Вернер обрушил на меня, словно груз в миллион тонн.

— Согласно человеческому закону, Аннелизе должна узнать, что ее отец погиб в ущелье, а человек, занявший его место, — я говорил, не поднимая глаз, — убийца и похититель детей. Что же до божеского закона… — Я поднял голову. — Я в таких материях не силен. Но думаю, по божескому закону все это не имеет ни малейшего значения, а если и имеет, то вырастить Аннелизе в любящей семье, вместо того чтобы отдать ее в сиротский приют или куда похуже, было хорошим, справедливым поступком.

Вернер кивнул.

Я попытался улыбнуться.

— В итоге один голос против, один за.

— А правосудие Отцов?

Я печально развел руками:

— Посмотри на меня, Вернер. Сын иммигрантов, я даже не знаю, кто они, мои Отцы, да мне и наплевать, откровенно говоря. У меня только один отец. Бедолага, который всю жизнь горбатился, жаря гамбургеры по пятьдесят центов за штуку, чтобы оплатить мне школу и зубного врача. — Мой голос пресекся на мгновение, но я продолжил: — Но от себя скажу вот что. Не знаю, навешал ли ты мне лапши на уши или сказал правду. Но знаю, что говорил ты от чистого сердца и сам веришь в эту сумасшедшую историю. Однако сумасшедшие умеют убеждать.

Несколько мгновений Вернер пристально смотрел на меня. Сделал затяжку, закашлялся, швырнул сигарету в камин.

— Что бы ты ни решил предпринять, поторопись. — Вернер склонился ко мне, взгляд его ястребиных глаз сверлил меня насквозь. — Потому что я умираю.

— Что…

— Боль в спине. Это не просто боль в спине. У меня рак. Неоперабельный.

Я онемел.

— Аннелизе… — выдавил я наконец.

— Ты не расскажешь ей.

— Но…

— Что ты собираешься делать, Джереми?

2

Когда я вышел из дома в Вельшбодене, мартовский воздух все еще отдавал снегом, но от земли уже пахло перегноем. Всюду чувствовалось какое-то утомление природы, которое и я разделял.

Я уселся на водительское место; руки онемели, не слушались, будто мне весь день пришлось таскать тяжеленные бревна. В голове звенело от криков Блеттербаха.

Пока Вернер рассказывал, я так крепко стискивал зубы, что теперь ныла челюсть. Такое ощущение, будто я откусил от отравленного плода. И змей издевался надо мной из укромного места.

Теперь ты знаешь, сказал я себе.

Нет, ни черта ты не знаешь.

В изнеможении я склонился к рулю.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, было бы правильно поговорить с Аннелизе. Передать все то, что Вернер только что поведал мне. С другой, убеждал я себя, у меня нет на это права. Решать Вернеру. Я ненавидел его за то, что он поставил меня перед таким выбором. Такое невыносимое бремя должен взвалить на себя он, не я. Я стукнул по рулю изо всех сил, какие у меня еще оставались. Это несправедливо. Но что в данной истории справедливо?

Гибель Эви? Курта и Маркуса?

И Грюнвальда?

Разве не имел он права на законный суд? Человеческое правосудие, о котором с презрением отзывался Вернер, несовершенно, склонно к тому, чтобы наказать слабейшего, но только оно и отличает нас от диких зверей.

В самом ли деле я так думал?

В самом ли деле на месте Вернера я повел бы себя по-другому? Если бы Аннелизе препоручили социальным службам или матери-алкоголичке, стала бы она той Аннелизе, которую я полюбил? Лелеяла бы она те же мечты, какие толкнули ее в мои объятия? Или ей выпала бы на долю жизнь, полная унижений?

Чем отличалась женщина, которую я любил, например, от Бригитты?

Мало чем или ничем вовсе.

Я глубоко вздохнул.

Дело еще не закончилось.

Я запустил мотор и нажал на газ.

3

На этот раз я не проявил ни любезности, ни понимания. Оттолкнул Верену так, что она едва не упала. Глядел не отрываясь на Макса, вскочившего на ноги. Я впервые видел его в штатском.

— Нужно поговорить, — с нажимом произнес я. — Идем со мной.

— Вам, — завизжала Верена вне себя, — вам не о чем говорить, а ты… ты убирайся из моего дома.

Она бы выцарапала мне глаза, если бы Макс не удержал ее. Сжимая ее в объятиях, он сказал:

— Подожди снаружи, Сэлинджер.

Я закрыл за собой дверь.

Я слышал, как кричала Верена и как Макс пытался ее успокоить. Наконец наступила тишина. Открылась дверь. Спираль света мелькнула на миг и тут же пропала. Появился Макс — руки в карманах, погасшая сигарета в зубах, — ждет, что я ему скажу.

— Она знает?

Он долго вглядывался в меня.

— О чем?

— Об Аннелизе.

Макс побледнел, или мне это показалось. Свет был тусклый, я бы не стал ничего утверждать. Но вздрогнул всем телом — это точно. Взял меня за локоть, отвел подальше от двери.

— Давай пройдемся.

— Вернер мне все рассказал.

— Все?

— О Грюнвальде. О пещерах. О дочери Эви и Курта. И о Гюнтере.

Макс остановился под фонарем. Закурил.

— Что еще ты хочешь узнать?

— Как вы с Манфредом замели следы.

Макс улыбнулся:

— Тогдашние компьютеры ни на что не годились. Да где ими и пользовались-то? Только не у нас. Бюрократия обменивалась бумагами. Огромный носорог, толстокожий, слепой и глупый. Не стоит забывать и о железном занавесе.

— Австрия была дружественной страной.

— Верно, однако, родись Аннелизе в Восточной Германии или в Польше, мне не пришлось бы так ломать голову. Притом Австрия не была страной-союзницей, она провозгласила нейтралитет. Но это политика, а тебя интересуют практические детали, да?

— Меня интересует все.

— С какой стати?

Я подошел ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Подозреваю, вы мне вешаете на уши лапшу. И хочу понять, должен ли я разрушить жизнь женщины, которую люблю.

Макс огляделся вокруг.

— Ты устраиваешь спектакль.

Я отстранил его, закурил сигарету. Пламя зажигалки ослепило меня.

— Продолжай.

— Вспомни, в каком мире мы жили. Холодная война. Шпионы. Здесь, у нас, терроризм. Поговаривали, будто террористы устроили себе базы по ту сторону границы, потом выяснилось, что так оно и было, некоторые до сих пор живут там, в Австрии. Направляясь в Инсбрук, нужно было проходить через таможню. Паспорт не выручал: уже действовали международные соглашения, но всюду стояли полицейские кордоны. — Макс поднял и опустил руку, изображая шлагбаум. — По одну сторону итальянские, по другую австрийские. Переехать через Бреннер[60] занимало порядком времени. Но у того и другого государства имелось нечто общее: бюрократия. Когда мы решили, что девочку возьмут на воспитание Вернер и Герта, я понял, что только мы с Манфредом можем попытаться создать дымовую завесу. Гюнтер никогда не был способен на такое, Вернер был слишком напуган и слишком известен, чтобы решиться на дело настолько…

— Незаконное?

— Тонкое. Ни дать ни взять операция на сердце. Ты видел, какие у Вернера руки?

Макс улыбнулся.

Я и бровью не повел. Следил за каждым его словом. При первой же запинке, при первом противоречии…

— Дальше.

— Нам нужно было раздобыть свидетельство о смерти девочки, ровесницы Аннелизе. Итальянское свидетельство о смерти австрийской девочки. Об этом позаботился я. Это было несложно, мне переслали такое свидетельство для девочки, умершей у подножия Мармолады. Взял его, кое-что подправил. Испачкал так, будто в факсе что-то заело. Препроводил в австрийское консульство и подождал, пока его зарегистрируют и отошлют на родину девочки. Нужно было выиграть время. Время, чтобы ответить на вопросы этого дурачка, капитана Альфьери.

— Ты не был заинтересован в том, чтобы он нашел виновного, так? Ты хотел сбить его со следа.

— В самую точку. Я стал притчей во языцех, ходячим анекдотом, но над анекдотами смеются, они не убивают. Я уже расправился с виновным, а теперь защищал невинных. Вернера, Гюнтера, Герту и Аннелизе.

В свете таких откровений архив дома Крюнов приобретал другое значение.

— Поэтому ты изъял папки с делом, как только смог.

— Сначала я думал их сжечь. Потом рассудил, что лучше сохранить документы. На случай, если…

— Кто-нибудь сунет нос в это дело?

— Да, кто-нибудь вроде тебя.

Я промолчал. Сделал глубокую затяжку. Макс продолжал:

— Я поехал в Австрию, надев мундир. Мундир карабинера. Купил его специально и выбросил на помойку перед тем, как пересечь границу и вернуться домой. Запросил свидетельство о смерти Аннелизе Шальтцманн. Сказал, что оно мне нужно для официального расследования. Соврал, конечно, но никто ни о чем не догадался. Мне его выдали, и на сей раз это было подлинное свидетельство о смерти. Аннелизе Шальтцманн умерла от почечной недостаточности в больнице Беллуно.

— Сказка про белого бычка.

— Такова бюрократия. Потом — самое рискованное.

— Аннелизе должна была воскреснуть. Стать Аннелизе Майр.

— Да. Единственный момент, когда нас могли поймать с поличным. У Манфреда были связи, он умел вертеться. Поэтому, а еще потому, что он брат Гюнтера, мы обратились к нему. И вот девятого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года чиновник предпенсионного возраста из отдела записи актов гражданского состояния в Мерано, положив в карман кругленькую сумму, зарегистрировал рождение Аннелизе. Девочка с Блеттербаха родилась вторично. Никто ни о чем не догадался. Если бы не разыгравшаяся трагедия, можно было бы лопнуть со смеху. Мы провели бюрократический аппарат двух стран. И вышли сухими из воды.

— Вплоть до сегодняшнего дня.

Макс прикрыл глаза.

— Что ты намерен предпринять?

— Макс, я сам задаю себе этот вопрос.

4

Клара подсказала мне, что делать. Ее отчаянный голосок, который я услышал той же ночью, во сне.

5

Свет в доме не горел. Путь мне озаряло призрачное мерцание, фосфоресцирующее свечение. Я двигался на ощупь, пытаясь сориентироваться.

Стены, наличие которых я сознавал, настолько от меня отдалились, что я мог идти до конца моих дней, но так их и не коснуться. И все же это точно был дом в Зибенхохе.

По логике сна так оно и было.

Мной владела невыразимая тревога. Я не знал, откуда она взялась, но знал, что стоит остановиться — и все пропало. Я ни от кого не убегал. В этом сне не подстерегали безликие тени, готовые в меня вцепиться. Нет, я искал.

Но не знал, что ищу.

Все понял, когда расслышал голосок Клары, в отчаянии звавшей меня. Хотел ответить на зов, но тщетно. На устах лежала печать. Тогда я пустился бежать туда, откуда слышался голос. Очутился в круглой комнате, среди стен из грубого камня. Белого камня, сочащегося кровью. В центре комнаты зиял колодец.

Я заглянул в него.

Клара была там.

Дочка все звала и звала меня, и я бросился в огромное око тьмы.

Тварь из другого мира

1

На следующее утро, погожее и солнечное, около десяти часов я появился в Вельшбодене, готовый прочесть последнюю главу истории о бойне на Блеттербахе.

Допросить мертвых, чтобы дать ответы живым.

У Вернера, который открыл мне дверь, было лицо человека, всю ночь не сомкнувшего глаз. От него пахло граппой. Я не захотел войти. Не было времени.

Бросив взгляд на мою одежду, Вернер сразу понял, что у меня на уме.

— Ты спятил, — проговорил он.

Я и не ожидал других слов.

Протянул руку:

— Дай мне карту.

— Ты пропадешь.

— Дай карту.

Моя решимость заставила его уступить. Он вручил мне карту, и в зеркальце заднего вида я мог наблюдать, как постепенно исчезает из поля зрения его фигура, застывшая в дверях.

2

Туристический центр пустовал, мой автомобиль оказался единственным на парковке. Я вынул из багажника рюкзак и проверил снаряжение. Я не притрагивался к нему с 15 сентября. Но сегодня об этом даже не задумался. 15 сентября — дата как дата, как любая другая.

Я ощупывал предметы движениями неторопливыми, точными, как меня учили. Все было на месте. Я развернул карту, проверил, верно ли запомнил маршрут. Потом перелез через ограду (счастье, что сверху не положили колючей проволоки) и пустился в путь к пещерам.

Пока мы снимали «Горных ангелов», я усвоил некоторые азы альпинизма, но речь шла скорее о теоретических знаниях и о нескольких подъемах в свободное время под присмотром опытного проводника, — просто чтобы немного закружилась голова. Я получил удовольствие и набрался достаточно сноровки, чтобы, даже лазая по горам в одиночку, не попасть в беду.

Но здесь, на Блеттербахе, все было гораздо серьезнее. И опаснее. Я помнил, как во время прогулки по Блеттербаху мы с Кларой видели объявления, предупреждавшие об отсутствии сотовой связи. Отсюда не позвонишь. Не дождешься помощи. И если Вернер сказал правду, компасу доверяться тоже нельзя.

Думаете, такие соображения остановили меня?

Ни на секунду.

Я не последовал маршрутом, по которому двигалась команда спасателей: Вернер, Ханнес, Гюнтер и Макс. Так я потерял бы массу времени и сил. 1985 год, когда здесь пролегали только просеки лесорубов да звериные тропы, казался доисторической эрой; нынче дорожки для туристов поддерживались в хорошем состоянии, хотя и были в данный момент занесены снегом, и я решил, пока возможно, эти преимущества использовать. По крайней мере, до того места, где настоящее пересекается с прошлым.

Прежде чем сойти с туристического маршрута и направиться в глубину, я позволил себе небольшой привал. Попил воды, съел немного шоколада. Мышцы ныли, но в ногах оставалось достаточно силы, чтобы совершить путешествие во времени.

Отдохнув и утолив жажду, я начал спуск, стараясь не застрять между еловыми лапами.

Спуск становился все круче, пару раз я чуть не полетел кувырком, а это среди острых скал вряд ли осталось бы без последствий.

Если бы в этот день я как следует задумался о том, к чему может привести мой спуск к Блеттербаху, то остался бы дома.

Каменистое дно ущелья покрывал слой льда. Из-подо льда чуть слышался шум бегущей воды.

Я ни секунды не колебался. Перешел через поток и стал взбираться по противоположному склону.

Шорох ветвей, какой-то любопытный зверек, выскочивший мне навстречу, подтаявший снег, падающий с деревьев. Холодный воздух. Горячий пот.

И ничего больше.

Следуя указаниям Вернера, я нашел тропинку, по которой ребята из спасательной экспедиции волокли тело Грюнвальда, и двинулся по ней. Не без труда. В глубоком снегу приходилось шагать, высоко поднимая ноги.

Проклятье, нет чтобы захватить снегоступы!

И все-таки, хоть и запыхавшись, я дошел.

Вокруг росли ели, лиственницы и пара сосен. Деревья в снегу. И никаких пещер. Может быть, спеша поскорее прибыть на место, я заблудился. Снял рюкзак, посмотрел на карту.

Все правильно. Никакой ошибки.

То самое место.

Я напрасно проделал этот путь? Вернер солгал? Объяснение оказалось куда как проще, и через миг я догадался, в чем дело. Глупый горожанин. Если как альпинист я делал первые шаги, а в спелеологии и того не было, то как первооткрыватель выказал себя полной бестолочью. Я не умел прочитывать рельеф.

Пещеры Блеттербаха не были чем-то средним между Толкиеном и документальными фильмами «Нэшнл джиографик» — полостями впечатляющего вида, куда можно войти со всеми удобствами. Они представляли собой небольшие отверстия в скалах, которые с октября и до самой весны были завалены снегом: вот почему, добравшись до вожделенной точки на карте, я ничего не увидел.

Громко проклиная все на свете, тяжело дыша, весь в поту, я стал рыться в снегу.

И обнаружил вход.

Дыру не более восьмидесяти сантиметров в диаметре, откуда исходил такой запах, что я невольно сморщил нос. Включил фонарь, прикрепленный к каске.

Глубоко вздохнул. И протиснулся внутрь.

3

Я двигался на четвереньках, вдыхая влажный воздух, более теплый, чем снаружи, пропитанный тяжелым запахом склепа. Извилистый ход спускался вниз, петляя между хрупких пород Блеттербаха. Я пытался вообразить себе, как Вернер и Макс волокли здесь Грюнвальда. Чтобы исполнить это, требовалась немалая решимость.

Меня вела такая же.

Еще пара витков, потом ступенька в скале. За ступенькой туннель поднимался и вел в обширный зал. Я долго вглядывался в открывшийся простор, завороженный зрелищем сталактитов и сталагмитов, которые переплетались самым причудливым образом.

Я двинулся вперед, держась правой стороны. В трещинах скал попадались какие-то пучки, шелковистые на ощупь. Плесень или, может быть, мох. Казалось невероятным, что даже здесь, внизу, куда триста миллионов лет не проникали солнечные лучи, существовала жизнь. Невероятным и пугающим.

Я посмотрел на часы и с изумлением понял, что потерял всякое представление о времени. Я знал, что это естественный феномен, профессиональные спелеологи находят его очевидным, но быстрота, с которой он проявился, ошеломила меня.

Я двинулся дальше, и вот оно наконец: око тьмы.

Нагнувшись, я заглянул внутрь. Не так я себе представлял этот колодец. Он больше походил на очень крутой, скользкий спуск, но сомнений не было. Именно сюда Макс и Вернер сбросили Грюнвальда. Расщелина округлой формы, куда он вел, в самом деле напоминала око тьмы.

Будто бы существовало несколько оттенков черного, и этот колодец демонстрировал последнюю из возможных градаций. Я испугался, да. Но не отступил. Я хотел увидеть, хотел узнать. Только так я пойму, что делать дальше.

Рассказать Аннелизе или предать всю историю забвению.

Я вбил пару крючьев и закрепил веревку, взятую с собой. Продел ее в карабин, прикрепленный к обвязке, и начал спуск.

Сразу стало понятно, почему Вернер и Макс выбрали это место, чтобы привести в исполнение смертный приговор. Без соответствующей экипировки подняться по склону невозможно.

Скользкие скалы почти лишены точек опоры.

Подавив приступ клаустрофобии, я ускорил спуск.

Через несколько метров, ощутив под ногами ровную почву, я отцепился от страховки и огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться. Фонарик на каске помогал мало.

Тьма здесь, внизу, казалась непроницаемой.

Я сделал робкий шаг, держась за влажную стену. За первым шагом последовал второй, и вскоре я оказался довольно далеко от того места, куда спустился.

Время от времени какие-то насекомые пробегали по рукам, и я содрогался от омерзения. Пауки, белые, призрачные, на длиннющих ногах, вырастающих из туловища величиной с монету в один евро.

Гадость.

В тот момент, когда я стряхивал с себя такую тварь, что-то коснулось моих лодыжек. Я остановился, посветил вниз и с изумлением обнаружил воду. Оказывается, я шел по берегу подземного озера. Погрузил в воду кончики пальцев, чтобы прикинуть температуру. Холодная, но не такая, как можно было ожидать. Удивление длилось недолго: раздался внезапный всплеск, и я невольно испустил крик, который эхо разбило на бесчисленные отголоски.

Что-то крупное упало в воду. Сердце замерло.

Все о’кей, сказал я себе. Горы находятся в состоянии постоянной метаморфозы: почему бы таким же процессам не происходить в их недрах? Обрушения в пещерах такого типа — скорее всего, обычное явление. Стало быть, все о’кей. Все о’кей.

Главное, без паники.

В спелеологии, как и в альпинизме, нужны не только сноровка и мускулы.

Во время съемок «Горных ангелов» я видел, как люди, целыми днями совершавшие подъемы на стендовых площадках, великолепно подготовленные технически и в такой физической форме, какой мне никогда не достичь, ломались посредине стены не ахти какого высокого уровня сложности. Почему? Они сами не могли ответить на этот вопрос. Топтались у телекамеры с потухшим взглядом, лепеча что-то о контрактурах или судорогах.

Чушь собачья.

Правда в том, что техника и мускульная сила важны, но только на пятьдесят процентов. Остальное — вопрос нервов: страх — вот что тебя губит. Порода внезапно осыпается под пальцами, какой-нибудь жук вылетает и жужжит над головой, и вот, стена, на которую ты взбираешься, становится зримым воплощением всех твоих страхов.

Разумное начало отступает.

Мне ли не знать, как оно бывает. Это и со мной случилось в той проклятой трещине.

Значит, без паники.

Я прихватил и большой галогенный фонарь, гораздо более мощный, чем налобный. Свет поможет отогнать страх. Во всяком случае, я в глубине души на это надеялся.

Я осторожно вынул фонарь из рюкзака и включил его. Мне удалось оценить размеры помещения, в котором я очутился. Подземное озеро было огромным. Я направил пучок света наверх, чтобы прикинуть высоту свода.

И увидел ее. Увидел Бестию.

4

Белая.

Свирепая. Неподвижная. Но как я тут же понял, это была просто глыба льда.

Я перевел фонарик вниз: яркий пучок света выявил на воде отливающие металлом узоры, похожие на изогнутые турецкие клинки. Казалось, будто озеро улыбается каждой своей складкой. Улыбкой отнюдь не дружеской, уж поверьте.

Я проследил волны до самого эпицентра, метров за десять от меня. Что-то вроде белоснежного айсберга в миниатюре мирно качалось на воде, вверх-вниз, будто подавая мне знак.

Иди сюда, словно говорила эта штука: иди ко мне.

Я пытался успокоиться, найти вероятное объяснение. И вскоре нашел.

Слой льда над моей головой время от времени разрушался, и в воду падали обломки, белые, как мрамор. Вот и весь фокус. Проще некуда. Может быть, тепло моего тела запустило реакцию. Физика, больше ничего.

Проблема заключалась в том, что я начал воспринимать пещеру как живое существо.

А я — в его чреве.

В белизне.

Во рту появился кислый вкус. Ум, который я с самых юных лет настраивал на то, чтобы сочинять истории, сделал свою грязную работу. Выйти из пункта А и добраться до… криков Грюнвальда, который очнулся один, в непроглядной тьме.

До его тщетных попыток выбраться из ока тьмы.

Сломанные ногти, кровь, мольбы и крики.

Вот он решает найти другой выход. Обойти озеро. И добирается до этого места.

А потом? Пошел ли он дальше? Попытался ли плыть? Я бы не рискнул, но у Грюнвальда было больше опыта, он осмелился бы вторгнуться в эту…

Нишу.

Вот оно, слово.

Четыре буквы.

Экологическая ниша. Защищенная от влияний извне. Мир, где стрелки часов ничего не значат. Подтверждение теорий Грюнвальда.

Я глубоко вздохнул. Расслабил спину, подвигал лопатками. Мышцы затвердели, будто стальная броня. Развел и свел руки, чтобы восстановить кровообращение. Я начинал мерзнуть. Нужно было, чтобы в теле сохранилось тепло, чтобы мышцы расслабились. Иначе я останусь здесь навсегда. Как Грюнвальд. Как… сколько еще народу? Сколько человек нашли здесь свой конец? Вернер назвал это правосудием Отцов. А я бы назвал судом Линча.

Варварством.

Шесть букв: «смерть».

Если бы я не углубился в эти мрачные мысли и повернул назад, то избежал бы дальнейших перипетий, поскольку лишь по чистой случайности заметил труп, скорчившийся в одной из трещин, прорезавших стену.

Одежда, вышедшая из моды, обвисла на ссохшемся теле. Колени подтянуты к подбородку. Правая нога сломана в двух местах.

Кости блестели под лучом фонаря.

— Привет, Оскар, — сказал я.

Озеро ответило плеском.

Я стоял перед останками Грюнвальда.

Рюкзак прижат к груди, руки обнимают колени, голова повернута набок, рот открыт. Наказанный ребенок. Потерпевший поражение мужчина.

Приговоренный к вечному мраку в недрах Блеттербаха.

Я представлял себе, что он выстрадал здесь, один, со сломанной ногой, когда полз в поисках спасения. Представил себе удушающий мрак, галлюцинации, безумие. Медленную, мучительную агонию. И наконец, смерть.

Пустые глазницы черепа источали отчаяние, выходившее за пределы смертной тоски. Обезумевший человек, заточенный в самую ужасную из тюремных камер.

Убийца, да, но никто не заслуживает такого жестокого наказания. Я пожалел его.

И ужаснулся тому, что сотворили Вернер и прочие.

Не знаю, сколько времени простоял я перед трупом Оскара Грюнвальда, знаю только, что, когда сколопендра длиной в двадцать сантиметров выползла из тех же глазниц, какие меня к себе приковали, я, застигнутый врасплох, с омерзением отшатнулся и потерял равновесие.

Падая в озеро, я выронил фонарь. Волны сомкнулись надо мной с глухим плеском. Я попытался набрать в легкие воздуха, но только нахлебался воды. Ослеп и оглох.

Верх и низ перепутались.

Охваченный паникой, я барахтался, отчаянно молотя руками и ногами, но опускался все ниже: легкие горели огнем, в желудок проникал этот яд, отдающий желчью.

Все стало черным, всюду был мрак.

Я подчинился инстинкту, и это спасло мне жизнь. Выпутался из рюкзака, предоставил его силе тяжести. Ощутил, как он опускается. И тогда изо всех сил рванулся в противоположном направлении. Вверх на пару метров, которые чуть не оказались для меня роковыми.

Выплыв на поверхность, я долго отплевывался, хватая ртом воздух, и, вместо того чтобы куда-то двигаться, лег на воду.

Не все сразу, сказал себе я. Восстанови дыхание. Осмотрись. Найди берег. И плыви к нему так быстро, как только сможешь.

Фонарь, прикрепленный к каске, мигал. Наверное, ударился обо что-то, пока я падал. Короткие вспышки (свет, тьма, свет, тьма) мерцали на черной, неподвижной воде, но эти блики не помогали глазам привыкнуть к темноте, даже наоборот. Однако в какое-то из светлых мгновений мне показалось, будто я вижу берег, и я поплыл в том направлении. Неторопливым, размеренным брассом.

Но.

То не была каменная кромка. Поверхность холодная, скользкая. Это лед, подумал я. Всего лишь лед. Лед задвигался. Что-то под водой коснулось моего колена.

Свет, тьма. Свет, тьма.

Предмет, которого я коснулся, был большим и белым, и, когда внезапная вспышка осветила его, он погрузился в глубину. Я слышал в темноте плеск воды, сомкнувшейся над ним. Будто над огромной рыбой-альбиносом.

Или же…

Вопли мои гулом и грохотом отдавались от свода, превратились в хор из тысячи голосов, наложенных друг на друга, хохочущих над моим страхом. Крики женщин, приговоренных Зибенхохом. Хохот ведьм, погребенных здесь, внизу. Вот что Гюнтер, по его словам, слышал. Вот что, должно быть, слышал Оскар Грюнвальд перед смертью, скорчившись в трещине скалы, как будто… Как будто увидел что-то ужасное, движущееся в воде. Что-то большое, холодное. И тут я снова почувствовал прикосновение к стопе. Более настойчивое. Я резко поднял ногу и погрузился с головой. В этот момент фонарь зажегся.

Свет.

Белое. Огромное.

Jaekelopterus Rhenaniae.

Я яростно замолотил ногами.

Выплыл на поверхность, вдохнул кислорода. Дыхание вырывалось с хрипом. Поплыл. Скорее прочь отсюда. Не думать о белой скользкой твари с латинским именем, которая схватила меня за ботинок. О ее клешнях длиной в сорок шесть сантиметров. О ее чудовищных размерах. Морской скорпион длиной в два с половиной метра. С совершенно круглыми черными глазами, настолько нечеловеческими, что это почти нельзя вынести.

Хищник, которому миллионы лет.

Не думать.

Как охотится Jaekelopterus Rhenaniae? Нападает стремительно и наносит смертельный удар, подобно акуле, или подстерегает добычу, вроде крокодила? Схватит меня за ногу и я почувствую, как клешня перерезает хрящи и кости, или затянет в глубину и утопит?

Или хуже того: куда он подевался?

Почему до сих пор не нападает?

— Не думай об этом, черт тебя дери!

Нет там, внизу, никакого монстра. Это невозможно. Я вовсе не уверен, что видел его. Белого монстра в чернильном озере. Мне показалось, будто что-то мелькнуло. Ключ к тому, чтобы не обезуметь, представляли собой эти десять букв: «показалось».

От привкуса желчи в воде меня тошнило. Я замерз. Все плыл и плыл, стараясь придерживаться одного и того же направления. Ведь это подземное озеро, не океан. Рано или поздно я найду какой-нибудь выступ, чтобы на него взобраться. И плыл до тех пор, пока ладони не коснулись твердой скалы. В полном изнеможении выбрался на сушу.

Я понятия не имел, где нахожусь, но знал: нужно двигаться. Иначе, промокший до нитки, насмерть замерзну. Двигаться нужно — только в каком направлении?

В том ли, в другом — какая разница.

Я пошел.

Тьма забралась под кожу, поглотила меня.

Мое дыхание стало дыханием Блеттербаха.

Время разлезлось, как ветошь, и исчезло совсем.

Наконец, выбившись из сил, я рухнул на камни. Может, выход где-то в двух шагах, но без света мне его не найти. Бесполезно. Я в лабиринте.

Я закрыл руками лицо.

Думал о Кларе. Об Аннелизе.

— Простите меня, — проговорил я вслух.

Ведьмы захихикали. Над тем, какой я идиот.

Может, я заснул, не помню.

Меня разбудил устрашающий шум. Рык, от которого я, весь дрожа, вскочил.

Нет, не галлюцинация. Что-то безжалостное с оглушительным плеском двигалось по поверхности воды и било не иначе как хвостом.

Длинный хвост, покрытый панцирем. Черные колодцы глаз. Клешни, острые как бритвы.

Он приближался.

Jaekelopterus Rhenaniae.

Вот чем закончится патетическая история Джереми Сэлинджера, сказал я себе.

Старый как мир монстр пожрет его.

Я безудержно расхохотался.

Самая смешная смерть, о какой я когда-либо слышал.

— Ну, плыви сюда, кусок дерьма! — крикнул я.

Грохот приближался. Стремительно.

Он плыл за мной. Бесшумно следил за каждым моим движением. Ждал, пока я выбьюсь из сил. Впаду в отчаяние. Терпеливо, неотвратимо. И теперь нападал.

Коварный ублюдок.

— Давай, сукин сын!

Я прислонился к стене, пытаясь нашарить какой-нибудь камень, который можно отломить для защиты. Я дорого продам свою жизнь. Пусть только Jaekelopterus набросится: я дам ему понять, что время его миновало. Ему пора вымереть. Он уже вымер. Он — ископаемое.

Мои пальцы нащупали нечто более ценное, чем камень. Царапины, граффити.

Несколько прямых линий, выбитых глубоко в скальной породе. Три треугольника, вершинами кверху. Дело рук человека, без тени сомнения. Геометрические фигуры. Никакое природное явление не могло оставить таких четких очертаний. Судьбе не было угодно снабдить меня оружием, она даровала мне нечто лучшее.

Надежду.

Я стал лихорадочно шарить вокруг.

Jaekelopterus все ближе, оглушительный плеск все слышнее. В пяти метрах. Может, еще ближе. В нескольких сантиметрах от граффити мои пальцы нащупали металлический крюк.

Плеск превратился в гром.

Он в метре от меня.

Брызги зловонной воды в лицо.

Я завопил и отпрыгнул в сторону, изо всех сил вцепившись в выступающую из скалы железку. Что-то ударило меня в спину. Боль отдалась даже в шейных позвонках. Я зашатался, подпрыгнул, потерял равновесие, еще сильнее вцепился в крюк, стукнулся головой о скалу, и фонарь загорелся.

Волшебный, ослепительный свет.

Что я увидел?

Огромную глыбу льда, плывущую по озеру. Больше ничего.

5

Должно быть, горняки вбили крюк и нацарапали треугольники. Те, кто работал в медных рудниках и кого завалило в двадцатые годы. То был способ обозначить путь на поверхность или очередной поворот, чтобы не заблудиться в извивах этих кишок, которые они сами создали. Обычно выцарапывались крестики. Иногда — инициалы или другие знаки, которые так или иначе указывали на личность того, кто их изображал, или на местность, откуда происходил горняк. Это не важно. Любой символ на камне означал надежду.

Я продолжал ощупывать стену пещеры, пока не наткнулся на поворот, рядом с которым был выбит тот же самый знак. Я не смог сдержать восторга. И вошел туда без колебаний.

Продвигаться пришлось на коленях, касаясь головой потолка; фонарь то и дело гас. Но это меня заботило мало. Надежда придавала силы. Кроме того, я наконец почувствовал, что поднимаюсь.

Теперь ничто не могло меня удержать. И не удержало.

И вдруг глоток свежего воздуха.

Увидев свет, крохотное отверстие наверху, я расплакался. Стал карабкаться, соскользнул. Упал, ободрал руки. Пробовал снова и снова. Ломал ногти, ругался, брызгал слюной. Наконец, уцепившись за узловатые корни каштана, добрался до источника света.

На поверхность я вылез с воплем, который прозвенел по всему ущелью.

Я катился по снегу, такому холодному, чистому, что кружилась голова. Воздух, который я вдыхал, казался слаще меда. Солнце слепило. Оно побледнело, клонясь к закату: я изумился, что вообще увидел его. Посмотрев на часы, понял, что мои блуждания в недрах горы длились не так уж долго. И холод давал о себе знать.

Я возвращался к реальности.

Без снаряжения, весь промокший, я чувствовал, что силы вот-вот оставят меня. Надо двигаться. Я с трудом взобрался на каштан, чьи корни привели меня к спасению. Дотянулся до толстой ветки, сел на нее верхом. Осмотрел горизонт и вскоре увидел дорожки, проложенные вдоль Блеттербаха, чудесные стрелки, белые и красные; сигналы, предупреждающие об опасности. Обычные предметы, сработанные местными плотниками.

Они показались мне шедеврами, достойными любого музея.

6

Я свернул на подъездную дорожку, изумляясь тому, каким чудесным кажется мне столь банальное действие. Из окон лился мягкий, теплый свет. Я заглушил мотор.

На глазах у меня выступили слезы, и в этот момент Клара раздвинула занавески и помахала мне рукой. Я ответил тем же. За дочерью я разглядел профиль Аннелизе.

Какая же она красавица!

Я вылез из машины.

Дверь открыл Вернер. Взглянул на мое лицо, исцарапанное, в синяках. На распухшие, ободранные руки. Сделал большие глаза. Хотел сказать что-то. Я знаком заставил его умолкнуть.

Протянул руку, и он эту руку пожал.

Слов не потребовалось.

Я миновал его и подошел к Аннелизе. Она стояла застыв, будто каменная. Я выглядел не лучше мертвеца.

— Я люблю тебя.

Вот что я сказал.

7

Этой ночью я дождался, пока Аннелизе уснет, выскользнул из-под простыней, пробрался в свой кабинетик и закрыл за собой дверь. Включил компьютер, навел курсор на тот самый файл.

И отправил его в корзину.

Все, конец.

Отцы

1

Последние дни марта я провел в постели, терзаемый горячкой, которая совершенно меня измотала. Жаропонижающие не помогали: болезнь только отчасти имела физическую природу. Спуск в недра Блеттербаха подкосил меня, и телу требовалось время, чтобы перезагрузиться и начать все заново.

Спал я плохо, урывками. В эти краткие промежутки времени возвращался в пещеру. Снова видел око тьмы, труп Грюнвальда, и монстр, всплывающий из воды, вовсе не был глыбой льда: у него были пасть, клешни и латинское имя. Я просыпался растерянный, напуганный, но в безопасности.

Дома.

Дом — это Клара, которая заглядывает в спальню с озабоченной мордашкой, приносит сок или лимонад: мне, больному, напитки кажутся горькими, но я выпиваю все до последней капли, чтобы сделать ей приятное.

— Вкусно, папа?

— Очень вкусно, золотце, — говорю я, борясь с подступающей рвотой.

— Хочешь, померяю тебе температуру?

— Лучше поцелуй меня, маленькая.

И она не жалела для меня поцелуев.

Время от времени, когда Аннелизе уезжала за покупками, Клара входила на цыпочках и садилась у изголовья. Рассказывала мне сказки, гладила по голове, будто это она взрослая, а я ребенок, за которым надо ухаживать. А порой просто сидела неподвижно и смотрела на меня.

Вы можете вообразить себе более сладостную картину любви?

Аннелизе ни о чем меня не спрашивала. Была заботлива, внимательна, переживала за меня. Я знал, что вопросы отложены на потом, читал это в ее взгляде, но сначала я должен был выздороветь.

И я выздоровел.

2

Лихорадка прошла. У меня все еще кружилась голова, и я себя чувствовал разбитым, будто по мне проехался дорожный каток. Но глаза уже не слезились, стоило прочесть газетную страницу, и мигрень напоминала о себе только легкой ломотой в затылке. Я стал есть с аппетитом. Аннелизе баловала меня, пичкая невероятным количеством разнообразных лакомств, от которых мне не хватало духу отказываться. Было так прекрасно ощущать что-то, кроме боли.

Прослонявшись пару дней по дому в халате, я рискнул сделать вылазку во внешний мир. Мне было необходимо глотнуть свежего воздуха. И, не судите строго, затянуться «Мальборо».

Я надел толстые джинсы, свитер и ботинки, куртку на теплой подкладке и переступил порог, полный решимости, словно Харрисон Форд, отправляющийся на поиски Святого Грааля[61].

Неверными шагами я дошел до ворот. Потрогал их и вернулся. Довольный этим свершением, уселся на ступеньку и позволил себе выкурить сигарету.

Солнце стояло высоко, такое яркое, какого я не видел уже много месяцев, и я подставил лицо ветру, доносившему запахи леса. Весна вступала в свои права. Кое-где виднелись еще пятна снега, особенно на обочинах, куда снегоочистительные машины сбрасывали его грязными, темными кучками, но природа пробуждалась.

И я вместе с ней.

Внезапно я почувствовал, что Аннелизе стоит позади меня.

— Думаю, я должен все тебе объяснить, — начал я.

Она грациозно расправила юбку, села рядом и положила голову мне на плечо.

Послышался резкий крик дрозда, захлопали крылья. Какая-то хищная птица парила в небе, по которому медленно плыли белоснежные облака.

— Скажи мне только одно, Сэлинджер, — проговорила Аннелизе. — Все кончилось?

Я обернулся.

Поглядел ей в глаза.

— Все кончилось.

Она заплакала. Обняла меня. Я смотрел на облака. Их можно было коснуться рукой.

3

Через два дня я пошел на прием к тому же специалисту, который поставил меня на ноги после 15 сентября. Когда я признался, что не принимал психотропных средств, которые он мне прописал, врач вспылил.

Я молча терпел излияния его гнева, все с тем же видом побитого пса, пока он наконец не успокоился, и тогда я объяснил, что принял решение продолжить курс, который даже и не начинал: для того и пришел сюда.

Объяснил, что мне нужно прийти в норму, а действуя на свое усмотрение, я ничего не добился.

Я не собираюсь накачиваться психотропными средствами, которые сделают из меня счастливого придурка (тут лицо доктора побагровело), но настала пора распрощаться с кошмарами и паническими атаками.

В каком-то смысле мы торговались, и это было смешно, поскольку человек в белом халате не пытался впарить мне подержанный автомобиль или абонемент платного телевидения, а попросту хотел, чтобы мне лучше жилось.

Он выписал мне легкие транквилизаторы и новое снотворное, чтобы ночи проходили спокойнее. Когда он прощался со мной, лицо его представляло собой огромный вопросительный знак.

Понятно, почему он сомневался, но истинную причину моего решения я открыть не мог. А она заключалась в том, что история Блеттербаха, история бойни на Блеттербахе свелась к файлу, который я открыл в ноутбуке и недавно отправил в корзину. Завершенный, отработанный документ.

Мне удалось.

Я рассказал историю Эви, Маркуса и Курта. А также Вернера, Ханнеса, Гюнтера, Макса, Верены, Бригитты, Манфреда, Луиса, Элмара. Биографию Зибенхоха.

Никто никогда не прочтет ее, и я никогда не сниму документальный фильм о моей злополучной вылазке, но какая разница? Я доказал себе самому, что еще способен делать то, что мне больше всего нравится: рассказывать истории.

Пора перевернуть страницу.

4

— О тебе позаботится фрау Гертруда, — сказал Вернер. — Тебе ведь нравится фрау Гертруда, правда, Клара?

Клара взглянула сначала на меня, затем на Аннелизе, потом робко кивнула.

— Она прочитала все книжки на свете.

Вернер развел руками:

— Вот видите? Никаких проблем. Приедете ко мне на ужин?

Пытаясь скрыть удивление, Аннелизе только и произнесла:

— Почему бы и нет?

— Молодец, девочка, — засмеялся Вернер и прижал ее к себе.

Потом исчез на своем джипе.

— Что, по-твоему, все это значит? — спросила Аннелизе, когда мы снова вошли в теплый дом.

— Откуда мне знать?

— Вы массу времени проводите вместе.

— Это правда.

— Я думала, вы о чем-то говорите.

Я обнял ее за плечи.

— Сколько можно объяснять тебе, золотце? Мужчины ни о чем не говорят. Мужчины ворчат и пьют пиво. Пардон, граппу.

Она не засмеялась.

— Он обожает общаться с Кларой. Мне кажется странным, что…

Я перебил ее:

— Вместо того чтобы задавать столько вопросов, почему бы тебе не порадоваться свободному вечеру?

Вернер ничего мне не говорил, но у меня были кое-какие мысли по поводу того, что затевает старик. Меня это напугало, не скрою. Но я сделал вид, будто моя голова занята другим.

Я был весел, говорлив. Помог Кларе выбрать одежду для вечера, когда фрау Гертруда, библиотекарша в Зибенхохе, будет с ней сидеть. Эта дама в пальто из лодена[62] явилась к семи часам, и к этому времени моя дочь уже успела перебрать по меньшей мере триста вариантов (джинсы и свитерок — слишком по-домашнему, зеленая юбка — для ужина в ресторане, может, красная…), а у меня, хоть я и был с виду беспечен, нервы были натянуты как струна.

Нам с Аннелизе предстоял ужин не обычный, а прощальный, который украсит парой лишних морщин лицо моей любимой.

Я держался.

5

Вернер открыл дверь, и мы пожали друг другу руки. Он пытался поймать мой взгляд, но я отвел глаза.

Поболтали о Нью-Йорке, о Зибенхохе. Поговорили о Кларе, о том, что в сентябре она пойдет в школу. О фрау Гертруде.

Все было как всегда.

Вернер заметно похудел, но когда он вышел, чтобы вынуть десерт из холодильника, я сделал вид, будто удивлен наблюдениями жены.

— Вернер? — переспросил я. — Мне кажется, он превосходно себя чувствует.

Бодрячок: ни дать ни взять сломанные зомби с фотографий в шкатулке сердечком.

Я об этом только подумал, но ведь подумал все-таки.

Когда мы съели сладкое, Вернер протянул Аннелизе небольшую коробочку в подарочной упаковке.

— Это тебе. От меня и от Герты.

Она заморгала, смущенная:

— Что это?

— Разверни.

Аннелизе взглянула на меня, пытаясь понять, знаю ли я, что в коробочке. Я понятия не имел, поступок Вернера застал и меня врасплох.

Аннелизе сняла ленту, потом веленевую бумагу. В коробочке лежали карманные часы. Круглые, с простым белым циферблатом. Крышка серебряная, поцарапанная во многих местах. Римские цифры, стрелки готического рисунка.

Аннелизе в недоумении уставилась на часы.

— И что мне с ними делать, папа?

— Они твои, — сказал Вернер самым серьезным тоном.

— Спасибо, но…

Аннелизе наконец заметила торжественное выражение на лице Вернера.

Вот оно, начинается, подумал я.

Даже испытал некоторое облегчение. Моя роль в представлении закончилась.

Я мог уйти с подмостков, спрятаться за кулисами и готовиться подбирать осколки разбитого сердца моей жены.

— Эти часы принадлежат нашей семье больше столетия. Посмотри на крышку.

Аннелизе вслух произнесла дату:

— Двенадцатое февраля тысяча восемьсот сорок восьмого года.

Вернер кивнул:

— Это был подарок на свадьбу. С тех пор часы переходят от отца к сыну. Сегодня я дарю их тебе.

— Они прекрасные, папа, но…

— За ними нужен уход, механизм капризный. Каждый вечер ты должна заводить их, как до сих пор делали все Майры. Иначе механизм придет в негодность.

— Папа…

Аннелизе побледнела.

Вернер улыбнулся ей с нежностью и бесконечной печалью.

— Я умираю, девочка моя.

Аннелизе, будто внезапно испугавшись, положила часы на стол.

— Мое время истекает. Поэтому я хочу, чтобы ты взяла эти часы. Знаешь, почему их нужно заводить каждый вечер? Чтобы оберегать течение времени. В точности эти слова сказал мне отец, когда подарил мне их. Где только он вычитал такую фразу. Может, и сам придумал, кто знает. Мы, Майры, всегда были немного странные. Немного безумные, немного наивные. Он хотел сказать, время требует заботы.

— Папа, — прошептала Аннелизе, и ее глаза наполнились слезами. — Ты ведь на самом деле не умираешь. Ты — Вернер Майр, ты не можешь умереть. Это знают все в Зибенхохе, ты… ты…

Вернер кивнул:

— Помнишь, я упал на чердаке и потом поехал к врачу? Врач поступил так, как поступают все врачи в подобных случаях: отправил меня к коллеге, тот — к другому и так далее. Только вот лицо очередного врача, к которому я попадал, вытягивалось наподобие лошадиной морды. Наконец тому, кто вытянул короткую спичку, пришлось взять на себя эту головную боль и объявить диагноз. У меня рак в костях. Неоперабельный. Неизлечимый.

Казалось, будто незримый вампир выпил у Аннелизе всю кровь, до последней капли.

— Ты не можешь оставить меня одну, — прошептала она.

— Я не оставляю тебя одну, девочка моя. У тебя есть муж и дочь. У тебя есть твоя жизнь. — Он взял часы со стола, вложил ей в ладонь и прижал пальцы. — Тебе останется много дел, чтобы их переделать; вершин, чтобы на них взобраться; битв, которые ты выиграешь… или проиграешь, но лишь затем, чтобы обрести немного больше мудрости. Уверен, судьба прибережет для тебя пару солнечных дней, чтобы согреть кости в ту пору, которая наступит и для тебя, когда время измеряется минутами, а не годами. А в конце ты возьмешь эти часы, сделаешь упаковку красивее моей и подаришь их Кларе.

— Но я… — твердила Аннелизе, качая головой. — Я бы не знала, что сказать. Я… — Видно было, что она пытается заговорить болезнь, чтобы та оставила Вернеру еще немного времени.

— Придет срок, и узнаешь, — заключил старик.

Аннелизе бросилась ему на шею точно так же, как Клара, когда она напугана, бросается на шею мне. Только тут на груди отца рыдала не девочка, а взрослая женщина, которую я любил и клялся защитить от любой беды.

Клятва, которую нельзя исполнить.

Дьявол всегда смеется последним, говорил Krampusmeister.

Я встал, чувствуя себя как водолаз на дне моря.

У отца с дочерью оставались слова, которые нужно произнести, секреты, которыми нужно поделиться, слезы, которые нужно пролить вместе. Оставляя их, я молился, чтобы однажды перед Кларой я нашел в себе то же безмятежное спокойствие, с каким Вернер раскрыл перед Аннелизе последнюю из тайн.

6

Всю следующую неделю Аннелизе блуждала по дому с красными глазами и затуманенным взглядом. Привидение во плоти. Было мучительно видеть ее такой.

Особенно для Клары, которая не понимала, почему мать так ведет себя.

— Мама заболела?

— Может, у нее грипп.

— Приготовим ей сок?

— Не думаю, что ей хочется сока.

— А чего ей хочется?

— Немного побыть одной.

— Почему?

— Потому, что взрослым иногда нужно побыть одним. Подумать.

Чтобы прервать этот поток вопросов, я старался ее развлечь. Изобретал новые игры, головоломки, вызывал на соревнование — кто придумает самое длинное на свете слово: все для того, чтобы девочка не чувствовала горечи, поселившейся в доме. Я понимал, что испытывает Аннелизе, но не хотел, чтобы она замыкалась в своем горе, отрешившись от мира.

Еще не пришло время.

Однажды вечером, уложив Клару спать, я отвел жену в сторону.

— Ты должна это пережить, любимая.

— Я и переживаю, — отмахнулась она с досадой, как будто я отвлек ее от серьезных раздумий.

— Нет, ты оплакиваешь отца, — мягко возразил я.

— Разумеется, я оплакиваю отца, Сэлинджер! — взвилась она. — У него рак!

— Но он еще не умер. Помнишь, что он сказал? Лекарства пока действуют, болей почти нет. Ты должна воспользоваться моментом.

Аннелизе глянула на меня так, будто я богохульствую в церкви.

— Для чего?

— Для того, чтобы побыть с ним рядом, — сказал я. — Ведь самое важное, что мы можем сделать для наших отцов, это устроить так, чтобы они оставили по себе прекрасные воспоминания.

В чреве Бестии

1

В дверь позвонили прямо посреди ночи 20 апреля. Яростный трезвон резко пробудил меня. Сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди.

Оболваненный снотворным, мучимый вопросом, уж не горит ли синим пламенем весь Зибенхох, не разразилась ли война либо другая катастрофа апокалиптических масштабов, я спустился по лестнице и открыл дверь, даже не спрашивая, кто это устраивает такой тарарам.

Силуэт, возникший из темноты, материализовался и стиснул меня в медвежьих объятиях.

— Сэлинджер! Я всегда путаю часовые пояса, верно? — заорал ночной гость. — А где мой сладкий пирожок?

— Майк, Клара…

Клара не спала.

Клара неслась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы очутиться наконец в объятиях Майка: тот подбросил девочку вверх, и она завизжала от восторга.

— Дядя Майк! Дядя Майк!

Восклицательные знаки можно было разглядеть за километр.

Майк так высоко подбросил Клару, что я испугался, как бы она не стукнулась головой о потолок. И чтобы избежать инфаркта, взял два чемодана, которые мой друг поставил у входа, и закрыл дверь, оставляя за стенами дома колючий ночной морозец.

— Можно узнать, какого черта ты тут делаешь? — спросил я.

— Твой папа не любит дядю Майка, — проговорил он, обращаясь к Кларе.

— Папа любит дядю Майка, — произнесла та непререкаемым тоном. — Он только говорит, что дядя Майк — немного пять букв.

Майк повернулся ко мне:

— Что, черт возьми, означают эти пять букв?

— «Чудак» в данном случае.

Майк повернулся к Кларе и снова подкинул ее высоко вверх.

— Чудак! Чудак! Дядя Майк — чудак!

Каждый раз, когда Клара взмывала в воздух, стоил мне года жизни.

Наконец Майк поставил ее на пол, делая вид, будто совсем изнемог.

— Не найдется пивка для дяди Майка, сладкий мой пирожок?

— Сейчас ночь, дядя Майк, — привела Клара неожиданно мудрый довод.

— Где-то в мире сейчас пять часов вечера.

Логика этой фразы показалась Кларе неопровержимой, и она исчезла в направлении кухни.

Я не раз видел, как женщины, вполне взрослые и себе на уме, поддавались абсурдной логике Майка: можно ли ожидать, чтобы пятилетняя девочка стала исключением?

— С каких это пор ты завтракаешь пивом?

Пришла Аннелизе, в халате, растрепанная, с дежурной улыбкой на лице. Майк обнял ее, осыпал комплиментами.

Поблагодарил Клару, которая тем временем принесла ему банку форста, и плюхнулся, не сняв куртки, в кресло, стоявшее посредине салона.

— Ну как ты, компаньон? — спросил я.

— Как любой, кто восемь часов летел через океан, четыре часа трясся в поезде и потратил кучу денег на такси, — ответил он, прихлебывая пиво. — И вот еще что: поскольку я забыл потребовать чек, как нам перевести «кучу денег» в доллары? С тебя причитается, Сэлинджер.

— Клара? — окликнул я.

— Папа?

— Принеси мне, пожалуйста, «Монополию».

Клара застыла в недоумении, Аннелизе объяснила, что это шутка.

— Папа шутит, Клара, — прибавил Майк, смакуя форст. — Папе кажется, что это смешно.

— Ты бы мог позвонить, — упрекнула Аннелизе. — Я бы приготовила тебе чего-нибудь поесть. Хочешь бутерброд?

— Может, еще пивка?

— И не мечтай.

— Ты стала нелюбезной, baby[63].

— Майк?

— Слушаю тебя, компаньон.

— Сейчас три часа ночи. Я спал со своей законной супругой под теплым одеялом, а ты вломился в мои частные владения, заранее не предупредив.

— Ты мог меня пристрелить.

— Охотно бы сделал это. Дочь моя?

— Да, отец?

— Неси ружье.

На этот раз Клара поняла шутку и расхохоталась.

Папа и дядя Майк лучше любых мультиков, когда подкалывают друг друга.

— Хочешь, скажу, почему я нарушил священные границы твоей частной собственности без предупреждения?

— Было бы очень мило с твоей стороны, особенно если учесть, что ты присвоил себе и мое любимое кресло.

— Я сидел себе спокойно дома, проведя вечер в одном ресторанчике в Кооп-Сити[64]: сказочное местечко с живой музыкой, оркестриком, игравшим кавер-версию «Stooges»[65], и с очень даже впечатляющей девчонкой, исполняющей танец на коленях. Выпил пару пива, поболтал, познакомился с блондинкой. Недурна, скажу тебе. Мы решили пойти ко мне домой, и…

— Подробности можешь опустить.

Майк вспомнил о Кларе, которая слушала его монолог словно зачарованная. Прочистив горло, продолжил:

— Привел ее к себе и прочел ей басню про лису и виноград. Сладкий мой пирожок, ты знаешь басню про лису и виноград?

— Это где лиса хочет съесть виноград, а виноград висит высоко, и тогда она говорит, что виноград зеленый? Эта басня, дядя Майк?

— Эта. Только в моей версии басни говорится, что лиса была старая, и дряблая, и замужняя, и вот, когда дружок ее Майк начал рассказывать о последней виноградинке, которую притащил домой, старая лиса, дряблая и замужняя…

— Вырежи этот эпизод, — остановил его я.

Майк вытащил из кармана куртки два конверта и бросил один мне, другой Аннелизе.

— Что это такое?

— Приглашение на премьерный показ шедевра Майка Макмеллана и уже встающего на дыбы Джереми Сэлинджера.

В конверте лежал проспект, отпечатанный на плотной бумаге. Под логотипом Сети. Слишком много слишком кричащих цветов. Заснеженные горы.

И дата: 28 апреля.

2

Через неделю Майк рассказывал Кларе свою собственную версию «Золушки». Насколько я понял, зайдя в спальню дочки, чтобы поцеловать ее на ночь, в сказке участвовали богатый адвокат с Манхэттена, журналистка, пишущая для «Вог», и большущий бультерьер. Мысль о том, что сказки рассказывают, чтобы помочь ребенку заснуть, от Майка совершенно ускользала, но было приятно слышать, как хохочет Клара.

Аннелизе заканчивала убирать со стола, в переднике, с непокорной, щекочущей шею прядью, которая мешала ей. По-моему, она была прелестна.

Я закурил сигарету.

— Там будет полно говнюков, — буркнул я.

— Знаю.

— Говнюков, которые понапишут кучи говна.

— Тавтология.

Я прочистил горло.

— Нам придется бежать посреди ночи. На нас набросятся с вилами.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Так и будет.

— Преувеличиваешь.

— Если бы я захотел преувеличить, я бы сказал так: наш дом подожгут, меня посадят, как на кол, на шпиль колокольни, а когда я совсем помру, нарежут котлет из моей задницы и устроят барбекю.

— Ничего подобного не случится. Тебе всего лишь придется пожать какое-то количество рук и ответить на вопросы, те же самые, на которые ты уже отвечал множество раз.

— Вот Майк, режиссер, — захныкал я. — Майку нравится пожимать руки. Помнишь, как все обернулось в последний раз, когда я отвечал на вопросы?

Аннелизе скривилась при воспоминании о перформансе, который стоил мне иска (впоследствии отклоненного судом), и мигрени, длившейся три дня.

— Ты — звезда.

— Я не хочу быть звездой. Мое место в арьергарде.

— Сэлинджер…

Я поднял руки вверх, показывая, что сдаюсь.

— О’кей, о’кей…

— Никаких «о’кей, о’кей», понял? Я потратила пятьсот евро на новое платье не затем, чтобы ты все испортил своим хныканьем, ясно?

С этими словами она отвернулась и принялась отскребать со сковороды пригоревший жир: ужин готовил Майк, а когда Майк стряпал, холестерин на радостях пускался в пляс.

Я молча слушал, как хохочет Клара и позвякивает посуда в раковине, в сотый раз задаваясь вопросом, почему ни мне, ни Аннелизе не приходит в голову прибегнуть к современному агрегату под названием посудомоечная машина. Думаю, это некий вид снобизма. Такого же, какой позволит длинному списку приглашенных на премьерный показ документального фильма отовсюду выпроваживать меня пинками под зад на протяжении двух предстоящих весен. У меня заранее заныли ягодицы.

— Прекрати сейчас же, — вдруг воскликнула Аннелизе.

Я вздрогнул:

— Что прекратить?

— Зацикливаться. Я отсюда это чувствую.

— Я не зацикливаюсь.

Аннелизе оставила сковороду, вытерла руки о передник и села напротив меня.

— Ты должен это сделать. Должен пойти.

— Почему?

— По трем причинам, — сказала она.

— Всего лишь по трем? — попытался я обратить все в шутку.

Аннелизе говорила очень серьезно.

— Первая причина, — сказала она. — Ты должен пойти ради Майка. Он работал на пределе сил, чтобы закончить фильм. Защищал тебя со шпагой наголо, и ты сам прекрасно знаешь, это ему нелегко далось.

— Ладно.

— Вторая. Ты должен это сделать ради себя самого. Должен поставить точку. После этого ты почувствуешь себя лучше.

Я попытался выдавить из себя улыбку. Не получилось. Во рту пересохло.

Я погасил сигарету. Наверное, пора бросать эту дрянь.

— Третья: ты должен это им.

— Кому?

— Им.

3

Сеть пустила в ход тяжелую артиллерию. Плакаты на перекрестках, растяжки и весь арсенал средств, какие Ушлое Дерьмо измыслил ради такого случая. В Интернете он запустил то, что называется вирусной атакой по всем правилам маркетинговой партизанской войны: мне это напоминало кластер экскрементов в свободном полете, но кто я такой, чтобы судить?

Сонный городишко Больцано с изумлением следил за приготовлениями к премьерному показу фильма «В чреве Бестии» и за прибытием целого зоосада критиков (в футболках под пиджаками — телевизионные; с мешками под глазами — киношные); журналистов (выпендрежные — местного разлива, поедающие суши — столичные, натужно пыхтящие — под звездно-полосатым флагом); старлеток («Майк?» — «Да, компаньон». — «Кто такая, к черту, эта Линда Ли?» — «Она снялась в паре ангажированных фильмов». — «С этими-то ядерными боеголовками вместо титек?» — «Потише, компаньон, Линда — моя подруга».) и прочих персонажей, более или менее странных, которые бродили среди портиков и монументов с одухотворенным и немного растерянным видом. Кажется, местное население благосклонно отнеслось к этому безумию, думал я, пока мы направлялись во взятом напрокат автомобиле, причем с водителем, к кинозалу, где должно было состояться событие, но тут вдруг на глаза мне попалась надпись красного цвета, аршинными буквами, которую усердный муниципальный служащий старательно замазывал и которая гласила: «Сэлинджер — убийца».

— Это тоже находка УД? — осведомился я у Майка.

— Может быть, компаньон, может быть. Кто это сказал: «Важно только одно: чтобы о тебе говорили»?

— Товарищ Берия, полагаю. Или, возможно, Уолт Дисней.

Майк этим вечером оделся особенно чинно. В костюме, с галстуком он мне казался каким-то другим, незнакомым. Вел себя непринужденно. Но я хорошо его знал. Майк то и дело хрустел пальцами. А это он обычно проделывал, чтобы не завопить во все горло.

Мне ли было его не понять. В тот день я не съел ни крошки, выкурил две пачки сигарет (несмотря на благие намерения), все утро ворчал и большую часть дня примерял одежду. Наконец выбор пал на костюм с галстуком, в котором я выглядел на тридцать лет моложе и походил на школьника в день первого причастия. Аннелизе терпеливо, стоически вытерпела все. В новом платье она была чудо как хороша. Но я так волновался, что почти этого не заметил.

Клару все это попросту взбудоражило. Блаженная детская пора.

Она смотрела на все глазами, горящими, как фары, и забрасывала нас вопросами, пока машина с тонированными стеклами (очередной выверт Ушлого Дерьма) прокладывала себе путь сквозь скопление народа в центре Больцано. Половина этих людей понятия не имела, кто мы такие, не уставал я себе твердить, а другая половина, все-таки думал я, нас считала шакалами. На самом деле мало кто вообще обращал на нас внимание. Но моя паранойя достигла критической точки.

— Что значит «УД», папа?

Мы с Майком переглянулись.

— «Умный Дядя», малышка, — ответил я.

— Если он умный, почему вы с дядей Майком все время над ним смеетесь?

— Золотце, — вмешалась Аннелизе, — помнишь, что я говорила тебе?

— Будь хорошей девочкой. Папе нужно работать, — послушно повторила Клара.

— Вот молодчина.

— Но ведь это не настоящая работа.

Тут мы с Майком не смогли удержаться от смеха. Клара нас подловила. В самом деле, это не настоящая работа.

Журналисты ждали нас у двух гигантских, в высшей степени cool, minimal[66] и притом крайне безобразных фотографий, изображавших очертания горы. Красная полоса, ее пересекавшая, представляла собой художественное воспроизведение ЭК-135. Ушлое Дерьмо меня в этом уверил. Гениальное творение одного калифорнийского дизайнера, берущего за консультацию несколько тысяч долларов. По-моему, то была всего лишь красная полоса, причем нарисованная скверно, однако если парень заставил заплатить себе целое состояние за такую плешь, честь ему и хвала.

Машина остановилась.

Водитель кашлянул.

— Нужно выходить, — сказал Майк.

— Нас разорвут на куски.

— Разве ты не привык?

— Нельзя ли вернуться назад, компаньон?

Прежде чем распахнуть дверцу, Майк бросил на меня ободряющий взгляд. Аннелизе стиснула мне руку. Я ответил на ее пожатие и повернулся к Кларе.

— Пожелай мне удачи, маленькая.

Клара поцеловала меня в лоб.

Если вы посмотрите фотографии этого достопамятного вечера, то заметите, что у вашего покорного слуги между бровями виднеется что-то вроде смазанного сердечка. Это губная помада моей дочери (да, Аннелизе накрасила ей губы).

Нас встретил какой-то худющий тип, мне незнакомый. Засверкали вспышки. Майк выставил указательный и средний пальцы, повторив знаменитый жест Черчилля. Я ограничился тем, что не улизнул со скоростью света. Надо сказать, рядом с Аннелизе я выглядел достойно. Пожимал руки и поджимал хвост.

Залы были переполнены. Вавилонское столпотворение языков, куда мы внедрились, сопровождаемые взглядами со всех сторон. Нас хлопали по плечам, обдавали запахами духов по тысяче долларов за флакон, настолько резкими и смешанными, что это вызывало тошноту.

Ушлое Дерьмо заказал одному кустарю из Валь-Гардены целую армию ламп, выстраивающих силуэт горной цепи Розенгартен (хотя Розенгартен не имел ни малейшего отношения к нашему фильму), и свет их терзал меня все то время, пока мы с Майком и стоявшими чуть поодаль Аннелизе и Кларой делали вид, будто знакомы с каждым, кто нас приветствует.

— Сэлинджер.

Мистер Смит поднял задницу и прилетел из Нью-Йорка. Это меня впечатлило, хотя должно было польстить.

На нем был безупречный смокинг, в кармашке вместо платочка сигара. Его рукопожатия хватило на две вспышки. Он пополнел с тех пор, как я его видел в последний раз.

Я со страхом подумал, не сказал ли это вслух.

— Ну и как это тебе, дружище?

— Поразительно.

Он улыбнулся, довольный.

— Я уже представлял тебе Мэдди?

Мэдди была морщинистая дамочка в карамельно-розовом платье, в левой руке она держала бокал мартини, а правую протягивала, будто ожидая поцелуя.

— Мэдди?

— Мэдди Грейди, «Нью-Йоркер».

У меня засосало под ложечкой. И когда мистер Смит отошел к буфету расточать свое обаяние, я заметил, как Майк (под ручку, видимо, с Линдой Ли, если судить по пышным формам, выпирающим из декольте) прикрыл рукой рот, чтобы не выставить себя забавляющимся неандертальцем, каковым он и был.

— Мне не терпелось лично познакомиться с вами, — проговорил я.

Мой сарказм не укрылся от Аннелизе, которая меня ущипнула. Мэдди Грейди написала статью, где зарезала и освежевала первый сезон «Команды роуди», выказав не больше деликатности, чем эскадрилья «юнкерсов» на бреющем полете.

Та статья на много ночей лишила меня сна.

— Поверьте, господин Сэлинджер, это взаимно.

— Позвольте представить вам Майка, он…

— Я знакома с Макмелланом. — Морщинистая дамочка махнула ручкой в сторону Майка и его пышнотелой подруги, словно отгоняя назойливую муху. — Но я прилетела сюда не для того, чтобы поесть засоленного шпека и посмотреть фильм. Я здесь из-за вас, господин Сэлинджер, — заключила она, повиснув на моей руке. — Можно, я буду звать вас Джереми?

— Зовите меня Плисскин[67], — пробормотал я.

— Что, простите?

— Я сказал: пожалуйста, госпожа Грейди, как вам будет угодно.

— Достаточно Мэдди, Джереми. Перейдем на «ты».

Она осушила бокал и с невероятной ловкостью рук подхватила следующий с подноса, который держал официант (в мундире Службы спасения Доломитовых Альп — штришок, за который я охотно удавил бы УД). Потом пронзила Аннелизе ледяным взглядом маленьких глазок.

— Радость моя? Ничего, если я украду твоего женишка?

— Мужа, — уточнила та, не теряя присутствия духа. — Но пожалуйста. Это его вечер, в конце концов.

— Ты еще ничего не пил, Джереми?

— Я только что пришел. И я бы предпочел обойтись без спиртного. Напряжение, сама знаешь…

— Ах, глупости, дорогой, — защебетала она, протягивая мне мартини. — Как говорил мой третий муж, все может уладить бокал марсиани.

Она так и сказала: марсиани.

Тут я струхнул не на шутку.

Со сноровкой великосветской дамы Мэдди задвинула меня в укромный уголок, где мы притворялись, будто никто нас не видит, хотя оба осознавали (я с ужасом, она ликуя, словно медведица-людоедка), что большая часть присутствующих уже комментирует наше частное рандеву.

— Очень волнуешься, Джереми?

— В достаточной мере. Но марсиане — это марсиане.

Мы чокнулись бокалами с мартини.

— Уверена, фильм будет иметь успех. Этот зубоскал Макмеллан так и не пожелал показать мне хоть самый крохотный клип.

— Думаю, мистер Смит ему не позволил.

— Мистер Смит? Золотце, Том и есть мой третий муж, он бы сейчас встал на четвереньки и залаял, если бы я приказала.

Она напилась, но выглядела чудовищно трезвой.

— Как ты себя чувствуешь среди всего этого? — спросила она.

Я помедлил с ответом.

— Это интервью или разговор останется между нами?

— Зависит от того, что ты скажешь, chéri[68].

— Я немного смущен, но счастлив. Будет правильно, если люди, особенно здешние, узнают, как на самом деле развивались события. — Я прочистил горло. — Появилось много основанных на слухах публикаций о пятнадцатом сентября, — добавил я, стараясь придерживаться нейтрального, профессионального тона, — и настало время рассказать правду.

— Я взяла это на заметку. Но off the record?[69]

— Я трепещу, Мэдди.

— После того, чего вы добились в ваших сериях «Команды роуди»? Один из двух чудо-мальчиков, которым завидует все восточное побережье? Трепещет на премьерном показе?

— Люди слишком много всего наплели вокруг этого дела. Некоторые мои раны до сих пор кровоточат. — Я старался не замечать огонька, который зажегся в глазах Мэдди. — К счастью, моя жена со мной рядом. Ее поддержка неоценима, но то, что произошло… — Мой голос пресекся. — В общем, сама увидишь.

Мэдди осушила бокал, не отводя от меня взгляда.

— Увижу, без сомнения.

— А теперь, если…

Мэдди удержала меня. Не пальцы, когти вцепились мне в бицепс.

— Вижу, что твоя прелестная женушка скоро шею свернет, стараясь сделать вид, будто ее не интересует наш маленький тет-а-тет, но задержу тебя еще на секунду. Я не вижу здесь никого из Спасательной службы Доломитовых Альп. Не знаешь, почему их нет?

Удар ниже пояса.

Ведьма знала, куда бить, и не пожалела силы. Не зря ее пера боялось все восточное побережье, да и западное тоже, по ее словам.

Меня спасло наступление союзников. Крошечный отряд легкой кавалерии ростом метр тридцать.

Клара, не обращая внимания на мою собеседницу, потянула меня за брюки, подняв кверху личико:

— Дядя Майк говорит, что нам пора идти. Начинается.

«Wer reitet so spat durch Nacht und Wind?»[70]

1

Не помню, что мне снилось, но, видимо, что-то ужасное, ибо, когда я проснулся, подушка вся промокла от слез и голова болела до спазмов, до судорог. Пришлось закрыть глаза и подождать, пока мир снова встанет на свою ось.

Я порядком выпил после просмотра нашего документального фильма. О том, что было после показа, не помню почти ничего.

Финальные титры, мрачные, бесконечные, под конец — «памяти отважных героев Спасательной службы Доломитовых Альп посвящается», и аплодисменты, сначала робкие, затем оглушительные.

Майк вертит головой, оглядывается с облегчением, а я думаю, что этот плеск не что иное, как хохот Бестии. Аннелизе целует меня, затем склоняется к Кларе, утешить ее: девочка вся в слезах, волосы растрепаны.

Не знаю, виной тому аплодисменты или вид дочери, которая плакала в объятиях жены, но факт остается фактом: когда Мэдди Грейди вложила мне в руку одного из своих марсиан, я выпил коктейль залпом.

Дальше все покатилось под гору.

От обратного пути в Зибенхох в памяти остались какие-то проблески. Остановка перед отелем, где Майк с Линдой собирались провести остаток вечера. Дорога, погруженная во тьму, силуэт шофера на фоне подсвеченного фарами ветрового стекла, Клара, спящая на коленях у Аннелизе; жена, терпеливо отвечающая на пьяные вопросы, смысла которых я не помнил, помнил только, что настойчиво их задавал.

Лестница.

Постель.

2

Мало-помалу приступы боли в висках стали реже, и я осознал, что лежу в постели один.

И мерзну.

Я встал, передвигаясь, как столетний старик. Проверил окно. Закрыто. Из коридора, однако, просачивался свет. Аннелизе, должно быть, спустилась в кухню перекусить, или, возможно, я так громко храпел, что она решила переночевать на раскладушке в кабинетике. Во мне проснулись угрызения совести.

На цыпочках я прокрался в ванную, сполоснул лицо, проглотил пару таблеток обезболивающего. Взъерошил волосы перед зеркалом, стараясь приобрести более-менее презентабельный вид.

В кабинетике горел свет. Дверь чуть притворена. Я постучал.

— Аннелизе?

Никакого ответа.

Я вошел.

Аннелизе там не было. Компьютер на письменном столе включен, светодиод мигает. Я пошевелил мышкой. Когда монитор зажегся, я ухватился за стол, чтобы не упасть. Слишком много часов провел я, работая над документом, который открылся передо мной, чтобы не опознать его тотчас же. Записи, сделанные на протяжении долгого спуска в ад: от нескольких слов, случайно подслушанных в Туристическом центре, до погружения в недра Блеттербаха, включая призраки Зибенхоха, смерть Бригитты, признания Вернера и Макса. Файл о бойне на Блеттербахе. Тот, который я, идиот, не стер, а просто отправил в корзину.

Аннелизе прочла.

Аннелизе узнала.

Узнала правду о Курте, Эви и Маркусе. О мужчине, которого называла отцом, и о женщине, которую называла матерью. О кончине Оскара Грюнвальда. О правосудии Отцов.

О моих нарушенных обещаниях.

— Аннелизе? — позвал я.

Зов прозвучал почти как молитва.

Никакого ответа.

Дом был погружен в тишину. Я спустился по лестнице, босиком. Уши заложило, я слышал все словно сквозь вату. Входная дверь распахнута настежь. Дует сильный ветер. На лестничной площадке скопилась вода. Идет дождь. Тучи на небе сплошной свинцовой полосой. У меня все оборвалось внутри.

— Аннелизе? — простонал я.

Не знаю, сколько времени я простоял бы в оцепенении, если бы до меня не донесся сонный голосок Клары:

— Папа?

— Малышка, ступай в постель.

— Что случилось, папа?

Я выдохнул весь воздух, какой только был в легких, глубоко вздохнул и обернулся. Главное, успокоить ее. Быть сильным. Я улыбнулся, и Клара улыбнулась в ответ.

— Ничего не случилось, пять букв.

— С тобой все хорошо, папа?

— Живот немного болит. Заварю себе чаю и снова лягу. А ты иди спать.

Клара намотала на палец прядку волос.

— Папа?

— Клара, — велел я, — ступай в постель, пожалуйста.

— Папа, дверь открыта. Вода натекла.

— В постель.

Наверное, это прозвучало слишком резко, и девочка сделала большие глаза.

— А где мама?

— Иди в постель, маленькая.

Клара с силой дернула прядку, но пошла к себе в комнату.

Послушалась. Я остался один.

— Аннелизе?

Мне ответил сухой треск громового раската. Я бросился к двери. Под босыми ногами хлюпала холодная вода, я чуть не поскользнулся. Выглянул наружу.

Машины не было.

Память отказывается извлекать на свет минуты, которые провел я в тоске и тревоге, обуреваемый чувством вины. Помню, как стоял, второпях одевшись: в руке — сотовый телефон. Голос Макса.

— Успокойся, Сэлинджер, успокойся и объясни все с начала.

— Аннелизе, — выдавил я, — Блеттербах.

Не знаю, обо всем ли Макс догадался, но, вероятно, я достаточно его напугал, ибо он ответил:

— Еду.

Я прервал звонок. Стоял и пялился на сотовый. Потом положил его на комод.

Поднялся по лестнице, стараясь дышать ровно.

— Золотце? — позвал я, входя в спальню Клары.

Девочка свернулась клубком под одеялом. Она показалась мне слишком маленькой для своих пяти лет. Да еще и держала палец во рту.

— Мама? — откликнулась Клара с надеждой.

Я присел на матрас, хотя каждая клеточка моего тела требовала поскорее бежать.

— Мы сейчас заберем ее.

— Куда она поехала?

— К дедушке.

— Зачем?

Что мне было отвечать.

— Нужно одеваться, скоро приедет Макс, к этому времени мы должны быть готовы.

Если у Клары и были вопросы ко мне, она их не задала. Молчала все время, пока я ее одевал.

Когда фары внедорожника Лесного корпуса прорезали темноту перед домом, мы с Кларой уже стояли на пороге, закутанные в тяжелые непромокаемые плащи.

Макс выбрался из машины, не заглушая мотор. Завитки дыма из выхлопной трубы, подсвеченные красными габаритными огнями, приобретали демонические очертания. Я подтолкнул Клару к задней дверце, усадил ее.

— Аннелизе знает все, — сказал Максу.

— Как это могло случиться?

— Она прочла мои записи.

Макс стиснул зубы.

— Ты идиот.

— Нужно ехать.

— К Вернеру?

Я кивнул.

3

Аннелизе не было в Вельшбодене. Дом Вернера был погружен в темноту.

Джип тестя исчез, а моя машина стояла с распахнутой дверцей. Нигде никого.

Глаза мои наполнились слезами. Я смахнул их тыльной стороной ладони.

Не хотел, чтобы Клара видела меня в таком состоянии. Она и так была достаточно напугана.

— Думаю, ты знаешь, куда они поехали, — сказал я, глядя прямо перед собой.

Макс не ответил. Дал задний ход, развернулся и направился к Блеттербаху.

Я собрался с духом и наконец сказал:

— Давай покатаемся, пять букв.

— Папа, дождик идет.

— У нас будет приключение.

Клара медленно покачала головой:

— Хочу домой.

Я протянул руку, коснулся ее щеки:

— Скоро.

— Хочу к маме.

— Скоро, маленькая. Скоро.

У меня перехватило дыхание.

— Ты любишь музыку, Клара? — спросил Макс.

— Да.

Он включил радио. Задорный мотивчик наводнил салон. Луи Армстронг.

— Моя любимая песня, — заявил Макс. — «When the Saints Go Marching In…»[71]

Проблеск улыбки на личике Клары.

— Я пою фальшиво?

— Чуть-чуть.

— Это потому, что слишком тихо, — ответил Макс. И запел во весь голос.

Клара захихикала, прикрыла ладошками уши.

Я взглянул на Макса с благодарностью и откинулся на спинку сиденья. Обезболивающее начало действовать. Головная боль отступала.

За пределами внедорожника — дождь и тьма. Внутри — Луи Армстронг.

Безумие. Чистой воды безумие.

Подъехав к Туристическому центру, мы заметили кое-как припаркованный джип Вернера и распахнутые ворота.

Макс выключил мотор. Музыка оборвалась.

— По-моему, есть два варианта, — сказал я.

— Три, — возразил Макс. — Третий: остаемся здесь и ждем.

Я как будто не слышал.

— Пещера или… там.

Там, где все началось. На месте, где Курт, Эви и Маркус нашли свою смерть. Где Аннелизе родилась во второй раз.

— Или мы остаемся здесь, — повторил Макс. — С Кларой.

Я покачал головой. У нас мало времени. Открыл дверцу:

— Идешь с нами?

4

Мы промокли насквозь, не пройдя и ста метров. Дождь лил так, будто хотел утопить весь мир и нас заодно. До сих пор я воспринимал дождь совсем по-другому. Досадное недоразумение, которое можно устранить с помощью зонтика или дворников на ветровом стекле. Этой ночью я постиг подлинную его сущность. Ледяная вода сочилась из тьмы и не сулила новой жизни: она сулила смерть. Подмывала корни растений, топила животных в норах. Затекала под одежду, отнимала тепло. А тепло — это жизнь.

Нас окружал ревущий поток Блеттербаха. Многоголосый хор, оркестр, играющий вразнобой, производящий какофонию, порой непереносимую. Даже дождь звучал по-разному, в зависимости от поверхности, в которую ударяли струи. Глухо — падая на широкие листья каштана, звонко — перебирая иголки ели. С тяжелым скрежетом чиркая о скалы.

Голосов много, послание одно. Блеттербах остерегал нас, предупреждал, чтобы мы не бросали ему вызов.

Но ничто не могло нас остановить.

Аннелизе была где-то здесь (я, конечно, прекрасно знал где), в глубине. Раненая. Может, тело и невредимо, но задета душа. По моей вине.

Клара держала меня за руку, опустив голову. Шагала быстро, хотя брючины отяжелели, заскорузли от налипшей грязи. Я хотел было взять дочку на руки, но она отказалась. Чтобы не терять времени, я не стал настаивать, но пообещал себе сделать по-своему при первых признаках утомления.

То и дело я слышал, как она напевает вполголоса. Так она поступала всегда, когда хотела набраться храбрости.

Я ей позавидовал.

Меня вел один только Макс, шагающий впереди, в ночной темноте, прорезаемой вспышками молний.

Я попытался увидеть перед собой воочию лицо Аннелизе. Веснушки на щеках, то, как она склоняла голову набок, прежде чем поцеловать меня. Ничего не вышло. Я видел только боль, которая читалась на ее лице, когда Аннелизе поставила мне ультиматум. Или она, или история бойни. Я выбрал мертвых, и мертвые отомстили, отняв ее у меня.

Глупая мысль. Мертвые мертвы. Я вспомнил надпись, которую прочел на стене общественного туалета в Ред-Хуке. «Жизнь — мерзость, но смерть еще хуже».

В том, что происходило, Эви, Курт и Маркус не были виноваты.

Виноват был я.

Я забыл (или не собрался с духом?) стереть файл с записями. Я в ответе за то, что Аннелизе его нашла.

Но что подвигло Аннелизе на то, чтобы среди ночи включить мой ноутбук и рыться в файлах? Как правило, не она, а я рыскал в поисках подарков на Рождество, не дожидаясь положенной даты. Вторгнуться в мое личное пространство (с такой решимостью, чтобы заглянуть даже в корзину) ее могло заставить только что-то очень серьезное.

Что-то вроде…

Я замер на месте.

Клара чуть не врезалась в меня на ходу.

— Сэлинджер? — донесся до меня голос Макса.

Он шел впереди на расстоянии меньше двух метров, но его силуэт растворялся во мгле.

— Все о’кей. Только…

Только когда я напиваюсь, напиваюсь по-настоящему, не после трех или четырех бокалов, даже не после шести или семи, а когда марсиане забирают меня, сажают на космический корабль и спускают с американских горок, я говорю.

Говорю во сне.

— Папа?

Клара так и стояла, опустив голову.

— У меня грязные ботинки.

— Мы их почистим.

— Мама рассердится.

— Мама будет счастлива нас увидеть.

Мы шли еще три четверти часа, пока Клара не поскользнулась. Я мгновенно поднял ее, вытер ей щеки платком, который мне подал Макс. Крови не было, Клара не заплакала. Храбрая моя девочка.

— Теперь в гору. — Макс показал на заросли каменных дубов, среди которых виднелась пара раскидистых елей. — Нам еще идти и идти, Сэлинджер. По моим расчетам, не менее двух часов. Может, дольше, под таким дождем. А Клара еще ребенок, — добавил он, сурово глядя на меня.

— Показывай путь.

Макс вздохнул и стал карабкаться вверх по склону.

— Нам тоже нужно лезть наверх? — спросила Клара.

— Будет весело.

— Мама там?

— Именно там. Но чтобы добраться туда, мне нужна твоя помощь, маленькая.

— Что нужно делать?

— Я посажу тебя на плечи, а ты покрепче держись. Сможешь?

5

Через два часа пришлось остановиться. Я выбился из сил. Усадил Клару на ствол упавшей ели, под папоротники невероятных размеров.

У Клары слипались глаза, волосы, выбившиеся из-под капюшона, намокли. Было больно смотреть на нее.

В шесть часов утра солнце все еще не показывалось. Дождь лил и лил. А к раскатам грома я так притерпелся, что, почитай, их не слышал.

Я принял термос из рук Макса. Дал попить дочке, сам сделал несколько глотков. Сладкий, укрепляющий чай.

Мышцы спины и ног горели огнем.

Макс взглянул на часы.

— Привал две минуты, не больше. Слишком холодно.

Я рухнул на землю, лицом в грязь.

— Макс, я так и не поблагодарил тебя.

— За что?

Я показал на себя и Клару, потом обвел рукой Блеттербах.

— За это.

— Это поисковая операция. Самая дурацкая за всю мою карьеру.

— Называй это как хочешь, но я твой должник.

— Постарайся не заработать инфаркт, закутай как следует девочку, и мы квиты.

Я прижал Клару к груди. Она задремала.

— Сколько еще осталось? — спросил я у Макса.

— Немного. Если бы показалось солнце, мы бы отсюда увидели то место.

— Тогда мы могли бы их услышать.

— В таком-то шуме? — Командир Крюн покачал головой. — Даже если бы они орали в мегафон. Пора в путь. Время вышло.

Я попытался поднять Клару, которая слабо запротестовала, не открывая глаз, но резкая боль в спине заставила меня покачнуться.

— Девочку понесу я, — сказал Макс, нахмурившись. — Ладно, Клара?

— Ладно, — пробормотала та.

— Тебе нравится моя шапка? — спросил Макс.

— Смешная.

— И теплая.

Макс надел ей каскетку прямо на капюшон. Несмотря на дождь, молнии и камнепады, я не мог не рассмеяться.

— Знаешь, пять букв: она тебе очень идет! Может быть, ты, когда вырастешь, передумаешь, станешь не тетей-доктором, а пойдешь в Лесной корпус?

— Наверное, мне это не понравится.

— Почему же? — спросил Макс, возобновляя путь.

— Там, где работает тетя-доктор, не идет дождь.

6

Поляну я узнал, хотя никогда не был здесь прежде. По фотографиям криминалистов, конечно, но и по рассказам тоже.

Каштан оказался ветвистее, чем я себе представлял, и какие-то ели, наверное, обрушились в долину: пропасть подступала ближе, чем на снимках 1985 года.

Аннелизе и Вернер укрылись под скалой, той самой, под которой Курт с друзьями разбили лагерь. Вернер сидел спиной к обрыву и гладил по голове Аннелизе, которая прилегла у его ног. Он поднял руку в знак приветствия. Потом осторожно потряс дочь за плечо.

Клара выскользнула из рук Макса и бросилась к Аннелизе, которая покрыла ее поцелуями.

— Снова здесь, — произнес Вернер, вставая. Глаза у него покраснели.

Он пожал руку Максу.

— Разве мы когда-нибудь по-настоящему уходили отсюда, Вернер? — ответил Командир Крюн.

— Ты ничего мне не говорил, — пробормотала Аннелизе, обнимая меня.

— Я не хотел…

Аннелизе мягко отстранилась.

— Не хотел чего?

— Не хотел причинить тебе боль.

Аннелизе смахнула слезу.

— Папа мне все рассказал.

— Что тебе рассказал дедушка, мама?

Аннелизе погладила Клару по голове:

— Смотри, как ты промокла, золотце.

— Что тебе рассказал дедушка?

— Красивую сказку, — ответила Аннелизе. — Историю о том, как охотник спас принцессу от чудовища. — Взглянув на Макса, она поправилась: — Четыре охотника. Вернер, Гюнтер, Ханнес и Макс.

— А чудовище?

— Чудовище вернулось туда, откуда пришло. — Аннелизе посмотрела мне прямо в глаза. — Это я знаю из верного источника.

— Я…

Аннелизе коснулась губами моей щеки.

— Ты сам не ведал, что творил.

Горы, казалось, вибрировали от электричества, скопившегося в атмосфере.

Я ощущал то, что Вернер пытался выразить словами целую вечность назад. Враждебность Блеттербаха. Древнюю враждебность. Миллионы лет стоит это кладбище под открытым небом, где чудовищные твари испустили последний вздох.

Я подумал о пролитой крови Курта, Эви и Маркуса.

Может быть, какая-то их частица осталась там, в глубине. Не биологическая, конечно. Ветер, снег, вода, годы уничтожили ДНК родителей Аннелизе до последней молекулы.

Но что-то на более тонком уровне, частица того, что мы называем душой, еще витает здесь, и я подумал, благодаря поцелую жены, что, несмотря на Блеттербах, на раскаты грома и холод, в эту минуту души Курта и Эви обрели покой. Благодаря Аннелизе.

И внучке, которую им не довелось узнать.

— Сколько букв в слове «конец», Клара?

Девочка тут же ответила:

— Пять.

— Знаешь что, малышка? Мне очень нужно, чтобы ты меня обняла. Согласна?

Клара потянулась ко мне, и я, как делал в прошлом бесчисленное множество раз и хотел делать бесчисленное множество раз в будущем, поднял ее и крепко прижал к себе. Сквозь грязь и пот я вдохнул аромат ее кожи и закрыл глаза.

В этом аромате, как в волшебном ларце, заключены самые счастливые моменты моей жизни. Холодная пицца в пять утра во время съемок «Команды роуди». «Бойцовский клуб». Mein liebes Frӓulein…[72] Нежная мелодия «Небраски» на заднем плане. «Да» Аннелизе в «Адской кухне». Девять месяцев беременности. Мое отражение в зеркале, губы, шепчущие такое странное слово: «Папа». Вытаращенные глаза Майка, в кои-то веки умолкшего, когда я сообщил ему, что скоро стану отцом, а он станет…

7

Тут у меня в мозгу что-то щелкнуло.

8

Я окаменел. Медленно опустил Клару на землю.

Не было вокруг Блеттербаха. Даже дождя не было. Только этот щелчок.

Воспоминание о том, как Майк вытаращил глаза.

— Третье января восемьдесят пятого года, — едва выговорил я, запинаясь. — Третье января, Вернер. О боже. О боже.

— Третье января, — повторил Вернер, недоумевая. — Да, это настоящая дата рождения Аннелизе, но…

Я даже его не слышал.

За первым щелчком последовал второй и так далее. Лавина, которая мчится стремительно от «а» к «я» в ослепительной вспышке ужаса.

Дни рождения и треугольники вершиной вверх. И душа, которую безжалостное давление времени сделало бесчувственной, будто скалы, скалы Блеттербаха, настолько пропитанные ненавистью, что они извергают на свет нечто невыразимое, погребенное в сердце каждого человека.

Средоточие зла.

— Что вы… натворили? — прошептал я.

Вернер сверлил меня своими глазами хищной птицы, которые не видели. Не видели все тридцать лет, настолько ослепленные любовью к Аннелизе, что не замечали очевидного. Как и глаза Гюнтера, заложника его собственных демонов, и его брата Манфреда, проникнутого чувством вины и страстным желанием добиться успеха. Слепые, как глаза Ханнеса, замутненные предрассудками, а потом выжженные болью утраты.

Никто из них не увидел.

А ответ всегда был на виду, в ярком свете. Все это время.

Я вздрогнул, как от удара хлыстом.

Выброс адреналина.

Рыча, поднял голову. Схватился за толстую ветку каштана, выломал ее, обдирая ладони, схватил как дубину.

— Аннелизе, — приказал я, — возьми Клару. Бегите.

— Сэлинджер… — отозвалась Аннелизе. — Успокойся, пожалуйста.

— Спускайтесь в долину. Быстро!

Клара захныкала.

Я заскрежетал зубами.

— Джереми, — проговорил Вернер, — положи эту ветку.

— Отойди, Вернер… я не хочу причинить тебе вред. Но если сделаешь еще шаг, ударю.

— Боже милосердный, сынок, — недоверчиво произнес он. — Что с тобой такое?

— У тебя есть с собой веревки?

— Есть, в рюкзаке.

— Тогда используй их.

Вернер долго вглядывался в меня, совершенно сбитый с толку.

— Использовать?

— Надо его связать.

— Связать кого?

— Макса. Монстра с Блеттербаха. Убийцу Эви, Курта и Маркуса.

С каждым именем, какое я произносил, ярость моя возрастала.

Щелчки следовали один за другим.

— Ты сошел с ума, Джереми, — возразил Вернер. — Их убил Грюнвальд. В припадке безумия. Ты сам это знаешь. Он…

— Грюнвальд их защищал.

— От кого?

— От Jaekelopterus Rhenaniae, — четко, по складам произнес я.

— Все это просто…

— Грюнвальд, — продолжил я, глаз не сводя с Макса, стоявшего неподвижно, — был в самом деле убежден, что в Блеттербахе водятся эти чудища. Он знал, Эви и Курт собираются пойти сюда в поход, и когда услышал, что над этой местностью собирается гроза, подумал, что подземные озера могут выйти из берегов и вынести на поверхность гигантских скорпионов. Он послал телеграмму и сам поспешил сюда. Он был сумасшедший, но в его безумии была система. Не правда ли, Командир Крюн?

— Не знаю, о чем ты говоришь, — размеренно произнес Макс.

Его спокойствие меня взбесило.

— Третье января, Макс! — взорвался я. — Четыре месяца до бойни, целых четыре!

Неужели ни Аннелизе, ни Вернер до сих пор не поняли?

Ведь все до ужаса просто.

— Знаешь, о чем я подумал прежде всего, когда Аннелизе сказала мне, что беременна? О том, что нужно сразу же рассказать Майку. Ведь мы с Майком друзья, а друзьям полагается сообщать хорошие новости. Ты и Маркус — единственные, кто еще контактировал с Эви и Куртом. Поэтому только вы в Зибенхохе знали о рождении Аннелизе. Эви и Курт были твоими друзьями. Ты знал о девочке. Почему же не сказал ничего Ханнесу или Вернеру, когда вы готовили спасательную экспедицию? Ведь уже не было смысла держать это в секрете.

Вернер побледнел.

— Что ты такое говоришь, Джереми? — пролепетал он.

Вернер не понимал.

Или не хотел понять.

Ибо вывод из моих рассуждений — полная катастрофа.

— Знаешь, за что мне платят, Макс? За то, что я выстраиваю истории, которые начинаются с «а» и заканчиваются прекрасной, ясно прописанной буквой «я». В данном случае «а» — телефонный звонок, прозвучавший тридцать лет назад. На одном конце провода — ты, на другом… Кто тебе сообщил? Курт? Эви? Или в начале истории — Маркус, на седьмом небе от счастья, стучит в твою дверь, чтобы поведать: Эви беременна, но никто не должен об этом знать. Впрочем, не важно: не думаю, что ты уже тогда решил их убить. Нет.

Теперь все становилось таким прозрачным.

— Когда Аннелизе родилась, вы сели в поезд и поехали в Инсбрук. В январе? Феврале? Главное, когда ты увидел девочку, когда взял ее на руки, только тогда и понял, что Эви никогда не будет твоей, никогда. Ведь ты любил ее, правда? Только вот она выбрала Курта и родила от него дочь. Эта девочка стала явным знаком, плодом их любви. Ты не мог уже лгать самому себе, питать надежду, что эти двое расстанутся. В этот момент ты и решил их убить.

От «а» к «б».

От «б» к «в».

И дальше…

— Но не сразу. Не там. Тебя бы нашли. Арестовали в мгновение ока. Ты не хотел закончить свои дни в тюрьме. Ты хотел убить их здесь. И по вполне определенной причине, не так ли?

Макс качал головой.

Гром прогремел над Блеттербахом.

— Треугольники, — объявил я. — Треугольники вершинами вверх. Символ, который спас мне жизнь в пещерах. Три треугольника вершинами вверх. Корона — вот что такое этот символ. Кроне — по-немецки. Крюн — на диалекте. Это твой дед вырезал короны на стенах рудника, правда? Он отвечал за безопасность работ. Рудник и пещеры — единый лабиринт, в который никто не рискует заходить. Ты остался последним в Зибенхохе, кто знает его как свои пять пальцев. Тебя водила туда бабушка? Ведь безумие не зарождается само собой, в одночасье. Оно накапливается. Осаждается, слой за слоем. Нужно время. Годы. Это была она, правда? Сколько обид, сколько злобы передала она тебе? Сколько потребовалось ненависти, Макс?

Макс не реагировал.

Изумление на его лице казалось неподдельным.

Хоть «Оскара» присуждай.

Или он и в самом деле удивился.

Через тридцать лет кто-то докопался до правды.

— Безумие осаждается, слой за слоем, затем ненависть пронизывает их насквозь, извлекая жажду крови. Медленный, холодный процесс. Ты выжидал. Они были твоими друзьями, ты знал их. Знал, что рано или поздно Курт и Эви вернутся туда, где родилась их любовь. И ты обеспечишь себе твердое алиби: расстояние от Зибенхоха. Никто не сможет тебя арестовать. Разумеется, ожидание могло затянуться, но что за важность? Блеттербах находится здесь миллионы лет, а тебе терпения не занимать. Но ждать пришлось всего четыре месяца. Больше того, самозарождающаяся гроза предоставила тебе такое прикрытие, на какое ты и не рассчитывал, так ведь? Но… — Я взорвался. — Что ты почувствовал, когда Грюнвальд выскочил неизвестно откуда? И разрушил весь твой план?

Я сделал шаг вперед.

Пора было заканчивать. И нападать.

— Сколько времени тебе потребовалось, чтобы добраться сюда, Макс? — наступал я. — Сколько времени нужно, если идти через пещеры?

Сквозь душащий меня гнев я расслышал голос Вернера. Дрожащий голос.

— Это невозможно. Это значит, что…

Вот он и наступил.

Ужас.

— Это значит, — закончил я за Вернера, — что в этой истории есть три невинные жертвы. Курт, Эви, Маркус. И один герой. Оскар Грюнвальд. Оскар Грюнвальд, который спас девочку, нарушив планы Макса. Оскар Грюнвальд, которого вы убили.

Как на Ортлесе, подумал я. Невинные жертвы и герои погибают, виновные спасаются.

— Нет, — простонал Вернер.

Больше он ничего не успел сказать. Его глаза расширились. Он поднес руки к животу.

Выражение на лице Макса не изменилось, когда он повернул нож в ране.

Аннелизе закричала, прижав к себе девочку, не давая ей смотреть.

— Полтора часа, Сэлинджер, — ответил Макс ровным голосом. — Туда и обратно. Полтора часа. Но нужно плыть. Оми заставляла меня, когда мне было столько же лет, сколько твоей дочери. Плыть в пещерах, в темноте, — это обновляло кровь Крюнов, возрождало ее. Так говорила бабушка. Когда в двадцать третьем случился обвал, подземные воды затопили все. Горняки захлебнулись. Дед ошибся в расчетах. Ошибся потому, что устал, потому, что ему платили, как другим оборванцам из Зибенхоха, а ведь он отвечал за безопасность, он не был простым горняком. Дед погиб вместе со всеми, хотя стоил тысячи таких, как они.

Макс сплюнул.

Уставился на меня.

— Прикинь, Сэлинджер, — сказал он. — Полтора часа. Еще меньше получаса, чтобы найти их под этой скалой. Полчаса. Это судьба. Они, все трое, должны были умереть. И девчонка тоже.

Он вынул нож из раны, и Вернер рухнул на колени. Одним плавным движением Макс приставил острие к его горлу.

— Брось ветку.

Я бросил.

— Три шага назад.

Я подчинился.

Макс принял вид доброго дядюшки:

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты сунул нос в эту историю?

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев! — прорычал Макс. — Даже этот пьяница Гюнтер что-то заподозрил. Думаешь, кто подсунул ему экспертное заключение? — Вне себя, он схватил Вернера за подбородок. — А ты? Тридцать лет воображал себя героем. И за тридцать лет так ничего и не понял.

Вернер понурился, совсем упав духом.

Макс повертел нож в руке.

— С вами будет сложнее, но гораздо забавнее. Топор чересчур… грубое орудие.

— Разве не достаточно было их застрелить? У тебя ведь было ружье?

— Они бы не страдали так, как мне хотелось. За все унижения, какие я перенес, они должны были заплатить. Нахлебаться того дерьма. Дерьма, которым Зибенхох приправлял каждый кусок, какой я съел с самого моего рождения. Потомок того, по чьей вине случился обвал в руднике. Как будто ребенок мог за что-то ответить. Ах! Уж они натешились, измываясь над нами! Издевались над нашей бедностью, поднимали нас на смех. Вот и Эви рассмеялась, когда я объяснился ей в любви. Подумала, я шучу. Шучу, понимаешь? Предпочла Курта. Сукина сына. Спасателя. Героя. Но в конце концов я на них отыгрался.

Аннелизе всхлипнула, что привлекло внимание Командира Крюна.

Я не хотел, чтобы Макс оглядывался на нее. До тех пор, пока нож не окажется у меня в руке. И я тянул время, продолжая рассказывать.

— Потом появился Грюнвальд, — отчеканил я так, будто брал интервью у главного героя одной из моих историй.

— Маркус попытался удрать. Трус, он и есть трус. Поскользнулся и разбил голову. Я догнал его, чтобы прикончить, но он уже был мертв. Только время зря потерял. Я отрезал голову Эви и показал ее Курту: он умирал, но был в полном сознании. Хотелось, чтобы он это увидел. Потом выбросил. Когда Грюнвальд выскочил, вопя как одержимый, я запаниковал и дал деру. — В голосе его прозвучало разочарование. — Думал, это Оми вернулась, чтобы затащить меня в пещеры. Теперь, когда я отомстил за деда, мне полагалось остаться с ним внизу навсегда.

В глазах его разверзалась бездна.

— Немного успокоившись, я увидел, что Грюнвальд нашел девчонку. И топор. И тогда мне в голову пришла мысль. Превосходная мысль, Сэлинджер. Эти трое ублюдков получили свое. Но другие? Которые высмеивали меня, когда я приходил в школу в рваных башмаках? Издевались над Оми, над фрау Крюн, которая при обвале рудника потеряла все — деньги, мужа и даже доброе имя? Она, супруга хранителя рудника! Хамы, которые считали, что они лучше нас, Крюнов, — а ведь мы два века оберегали рудокопов Зибенхоха от опасностей! И я понял, как можно обратить против них самих это их жалкое правосудие Отцов.

Макс тяжело дышал, отфыркиваясь, как дикий зверь.

Он и был таким.

— Я вернулся. Пошел на праздник к Верене. Явился Ханнес, потом Гюнтер, и мы вместе отправились к Вернеру. Добрались сюда, и я сделал вид, будто ничего не знаю. У меня было все под контролем. Почти все, — поправился он.

Потом Макс устремил взгляд на Клару.

— Сколько букв в слове «конец», куколка?

Клара, укрываясь за Аннелизе, отвечала дрожащим голоском:

— Пять.

— Пять, — повторил Макс.

Лезвие вонзилось в горло Вернера, он упал, истекая темной кровью. Глаза его закатились. По телу пробежала дрожь. Раз, другой, третий.

Конец.

Макс даже не удостоил его взглядом. Вытер нож о куртку. Я смотрел будто зачарованный, как на мокрой ткани проступают темные полосы.

Настала наша очередь.

И тогда я услышал.

9

Ветку я подбирать не стал, а бросился к Аннелизе и Кларе как раз в тот момент, когда потоки грязи хлынули на нас. Блеттербах вышел из берегов, то был настоящий потоп: вода, ил, обломки. Я подхватил дочку, поднял ее в воздух как раз вовремя: бревно толщиной с мою ногу просвистело там, где секунду назад находилась ее голова. Клара вскрикнула. Мы оба упали. Я задыхался. Наконец мне удалось прижаться к стволу ели. Со скалы, под которой Курт установил палатку, водопадом струилась грязь. Безжизненное тело Вернера уже унесло.

— Аннелизе! — крикнул я.

Она не отозвалась. Наверное, ее ударило каким-нибудь обломком. Крови не видно, но взгляд затуманенный.

Она держалась за корень, уставившись в пустоту.

А Макс?

Где Макс?

На мгновение я понадеялся, что его поглотила пучина. Но я ошибался. Каким-то образом Макс исхитрился уцепиться за каштан и встать на ноги. Нож зажат в кулаке, лицо искажено яростью. Он оторвался от дерева и двинулся вперед, по колено в бурлящей воде. Неумолимый.

— Мама!

Голос Клары вывел Аннелизе из оцепенения. Она повернулась к нам, стараясь сфокусировать взгляд.

Макс склонился над ней, тяжело дыша. Схватил за волосы, дернул назад, обнажив шею.

— Сукина дочь, — проговорил Макс. — Что ж, покончим с этим, Сэлинджер.

Я набросился на него. Вопли мои были воплями Бестии.

Нож поднялся к небу, готовый вонзиться в плоть, когда блеснула молния, насытив электричеством воздух. Стены ущелья задрожали от громового раската.

Доля секунды. Миг колебания.

Этого хватило.

Я ударил Макса кулаком, опрокинул его. Макс сплюнул, закашлялся, замахал руками. Я ударил снова. Боль в костяшках пальцев вознаградила меня за страдания, испытанные до сих пор. Я приподнял его, схватил за горло. И ударил еще раз. И еще.

Рука онемела.

Но я все бил и бил.

Я хотел только одного: прикончить негодяя.

Внезапно что-то горячее потекло по ноге, и боль ослепила меня. Нож вонзился в колено. Макс пилил мою плоть, напирал, давил. На мускулы. На хрящи.

Нога подогнулась. Я поскользнулся, упал. Поток уносил меня, а боль нарастала. Я ухватил Аннелизе, мы обнялись. Я чувствовал тепло ее тела. Даже ее дыхание у себя на шее. Но накатила усталость. Я примирился с неизбежным. Какая прекрасная смерть. Мне дарована возможность в последний раз прикоснуться к любимой. Я закрыл глаза. Полный покой. Ни боли, ни страха.

Блеттербах исчез. Осталась смерть, ожидающая меня.

Fade to Black[73], как сказал бы Майк.

Клара спасла меня.

— Папа!

Сдавленный голос девочки вывел меня из оцепенения. Я не мог умереть. Не сейчас. Клара нуждалась во мне.

Я поднял голову над грязевым потоком. Открыл глаза. Вернулись боль, страх, тревога.

Решимость.

Не выпуская из объятий Аннелизе, я стал прокладывать себе путь между обломками, стремясь к нашей дочери. Наткнулся на обломок скалы. Вцепился в него. Аннелизе прильнула ко мне.

— Сэлинджер! — гремел Макс. — Сэлинджер!

Он стоял, стоял посреди потока.

Демон.

Протягивал руки, выкрикивая мое имя. Может, хотел добавить проклятие или угрозу, но не успел.

Что-то отсекло ему ногу на уровне бедра, вычертив в воздухе кровавый полумесяц.

Макс прекратил вопить.

Выгнулся. Запрокинул голову, разинул рот.

Я видел, как тело его приподнялось на тридцать сантиметров над уровнем воды: ужасный обрубок трепыхался, разбрызгивая кровь, руки молотили по воздуху.

Потом…

Что-то показалось из его грудной клетки. Что-то, напоминающее гигантскую клешню. Что-то, крушащее кости, разрывающее тело пополам. Чудовище Блеттербаха.

Jaekelopterus явился. Требовал пищи.

Он заполучил Макса. Теперь хотел заполучить меня. И Аннелизе.

Хотел заполучить Клару.

Оставалось только одно.

Я схватил Клару. Схватил Аннелизе.

Вдохнул. Выдохнул.

Закрыл глаза и отдался на волю потока.

Буква в сердце радуги

1

Помню боль. Потоки грязи, холод, пробирающий до костей. Мир, который скатывался в бездонную пропасть. Крики Клары до сих пор звучат у меня в ушах, так же как и внезапно наступившее молчание, напугавшее меня еще больше. Спуск завершился, не знаю как и когда. Мы приютились в расщелине скалы и молча ждали, когда чудовище заметит нас и разорвет в клочки.

Этого не случилось.

Я баюкал Клару. Баюкал Аннелизе.

Ливень ослабевал. Сначала капли стали реже, потом превратились в морось, влажную пелену, и первые лучи солнца отражались в ней, рисуя на небе радуги. Камни больше не сыпались с вершин.

Грязевые потоки мало-помалу замерли.

Потом, тысячу лет спустя, загудели насекомые. Послышались голоса зверей. Куропатка показалась из кустов, заметила нас и взлетела, хлопая крыльями.

Облака поредели. Солнце набирало силу. Огромное, прекрасное солнце.

Из ущелья Блеттербаха больше не раздавался угрюмый рев. Поток насытился смертью.

Тогда я заплакал. Не от боли. Не оттого, что меня встретил пустой взгляд Аннелизе. Не оттого, что Клара стонала во сне.

Плакал я от того, что мне довелось увидеть.

Я видел Jaekelopterus Rhenaniae.

Чудовище с клешнями, чьи глаза — два колодца тьмы. Тварь, которую Бог решил стереть с лица земли, а Блеттербах приголубил в своих недрах, словно любящая мать. Я видел монстра. Видел, на что он способен.

Но…

В отчете о вскрытии говорится другое. Никаких клешней, никакого монстра. Никакого Jaekelopterus Rhenaniae. Толстая еловая ветвь, которую яростное течение превратило в гарпун. Иными словами, насколько можно судить, на самом Блеттербахе и замкнулся круг.

Но в те ужасные минуты, когда Блеттербах понемногу успокаивался, я проклинал, плакал, безумствовал. И когда безумие взяло надо мной верх, появились призраки. Они вышли из огненно-красного вертолета. Моисей с его суровыми чертами, Измаил с ленивой грацией Фитилька, Манни, безмятежно уверенный в себе, и Кристоф, с таким видом, будто он никогда ничего не воспринимает всерьез.

И Вернер пришел вместе с ними.

Пока они мягко высвобождали Клару из моих рук, набрасывали одеяло на плечи Аннелизе и проверяли ее зрачки, я пытался им объяснить, что не хотел их смерти, что, если бы можно было вернуться назад, я бы никогда не спустился в ту трещину и лавина не убила бы их.

От них никаких слов не требовалось.

Они просто были здесь.

Правило Зеро.

2

Под скальпелем хирурга я трижды находился на пороге смерти. Лезвие ножа перерезало уж не знаю какой нерв, а сильная инфекция довершила дело. Правая нога никогда не станет такой, как прежде.

Когда Майк увидел меня после Блеттербаха, он разревелся и потом только и делал, что всхлипывал. Майк все воспринимает чересчур трагически, он в глубине души всегда был очень сентиментален. Но я ловко управляюсь с тростью, вы об этом знали?

Видели бы вы меня: впору танцевать в балете.

Фильм «В чреве Бестии» удостоился какой-то премии, чем Майк невероятно гордится. Говорит, это откроет перед нами целую вереницу дверей, но он и сам знает, что больше никогда не выйдет на экраны фильм, в титрах которого значились бы Макмеллан / Сэлинджер. Я, однако, думаю: пусть твердит об этом, это ему на пользу — и не возражаю. Как поет Боб Дилан: «The Times They Are A-Changin’»[74], и не всегда в лучшую сторону.

Истинная проблема у меня была с головой, особенно в первое время. Большая проблема. Доктор Джирарди, психиатр, которому меня препоручили, даже боялся, что мне никогда не удастся восстановить психическое равновесие. Я приложил все силы, и теперь мне лучше. Манфред помогает мне, находит, чем заняться. Он задумал открыть восстановительный центр для алкоголиков. И хочет, чтобы я ему в этом помог. Такому человеку отказать невозможно. Как говорил Богарт, думаю, это начало хорошей дружбы[75].

Аннелизе тоже пришлось нелегко.

У нее сильно повреждена рука. Даже сейчас перед дождливой погодой она принимает обезболивающие. Три раза в неделю ходит на физиотерапию. Теперь ей, как и мне, есть с чем бороться. Кошмары, тяжелые воспоминания, тревога. Часто взгляд ее затуманивается, тогда я понимаю, что она думает о Вернере, чье тело до сих пор находится в ущелье, в лабиринте пещер. Но с каждым днем она улыбается все чаще.

Как и я.

Наше лекарство — имя из пяти букв: «Клара». Ради нее в самые черные дни мы находим силы вставать с постели. Ради нее наш смех мало-помалу становится искренним. И ради нее, неловкие, как два подростка, мы занимаемся любовью по вечерам.

Клара…

Я люблю слушать ее истории. Люблю играть с ней. Бегаю по лужайкам Зибенхоха, похожий на пугало со своей тростью. Но больше всего я люблю смотреть, как она спит. Порой Клара улыбается во сне, и тогда мое сердце переполняет надежда. Ее улыбки прогоняют страх и на один шаг приближают меня к спасению. Мне нужно, чтобы Клара улыбалась. Ведь улыбка всегда сияет в конце сказок, которые начинаются с буквы «а», а заканчиваются буквой «я», то есть хеппи-эндом.

3

Эти страницы я писал для нее. Ведь однажды нам с Аннелизе придется рассказать ей правду о бойне на Блеттербахе. О том, как ее любовь спасла последних героев этой истории.

Аннелизе и Сэлинджера.

4

— Какая буква, папа?

— Улыбка в сердце радуги, маленькая моя.

Буква «я».

Благодарности

Если, как многие, наверное, заметили, область Альто-Адидже — Южный Тироль, описанная на этих страницах, отличается от той, какая существует на самом деле, причина тому проста: перед вами художественное произведение и как таковое тяготеет скорее к правдоподобию, нежели к правде. Надеюсь, это не заденет слишком щепетильных читателей. Так или иначе, я почти уверен, и Клара наверняка согласилась бы со мной, что рассказывать истории — значит в определенном смысле признаваться в любви.

В этой связи позвольте выразить благодарность многим (разумеется, не всем) из тех людей, которые своей любовью вдохновляли меня на то, чтобы довести до конца написание этого романа.

Спасибо моей матери и моему отцу за то, что они, как всегда, вели меня за руку. Спасибо Луизе и Агостино за то, что отдали мне самое ценное, что у них было. Спасибо Клаудиа, Мичи и Асе за Алекса и все остальное. Элеоноре, Коррадо и Габриэле — за то, что усыновили меня. И спасибо Джаннине за колокола.

Спасибо Маурицио, который никогда не отступает, и Валентине, которая берет его с собой на рыбалку. Спасибо Микеле, единственному, истинному и неповторимому. Спасибо Эмануэле, Симоне и Бьянке. Катерине, Маурицио и Софии. Иларии и Луке. Кьяре и Дамьяно. Излишне упоминать за что — вы это сами знаете. Особая благодарность Лоредане, Андреа и первым читателям рукописи. Они знают, кто они и чем я им обязан.

Спасибо Пьерджорджо Николаццини, который не просто агент, и, надеюсь, он это знает. Спасибо Луке Бриаско, который научил меня держать перо в руках (хотя он и твердит упорно, что все было наоборот). Спасибо Франческо Коломбо, благодаря которому издательский процесс превратился в веселый дружеский пикник. Спасибо Северино Чезари, Паоло Репетти, Раффаэлле Баойокки и всей семье редакции «Стиле либеро» за любезный прием, оказанный в большом городе этому пришлому горцу, и за высокий профессионализм, с каким подготовили они к изданию книжищу, которую он привез с собой в рюкзаке.

Спасибо доктору Кристиану Салароли за горный блюз. Рафаэлю и Габриэлю Костнерам — за примеры героизма в повседневности. Спасибо отважным работникам Спасательной службы Доломитовых Альп за вдохновение, бензин и штрудели. Всем хорошим, что написано об Альпийской спасательной службе в этом романе, я обязан им (ошибки и полеты фантазии, напротив, являются плодом воображения нижеподписавшегося). Спасибо профессору Фульвио Феррари, верному поговорке: «Учитель однажды, учитель навсегда». Vergelsgot’n oltn Alois for dr Mappe unds Wӧrterbuach. Zum wohl, Herr Luis![76] Спасибо, конечно же, Блеттербаху и объявлениям «Вы входите сюда на свой страх и риск».

И наконец, золотой дублон Алессандре, которая первой воскликнула: «Раздувай! Раздувай!»

Примечания

1

Bestia (лат.) — зверь.

2

(Мы) команда роуди (англ.). Роуди — персонал дорожной команды, путешествующей вместе с музыкальной группой во время турне.

3

Действие фильма режиссера Пекинпа «Дикая банда» (1969) происходит в 1913 году, на закате славы Дикого Запада; последние «ловцы удачи», двоих из которых играют Уильям Холден и Эрнест Боргнайн, погибают в финальной перестрелке.

4

Дух времени (нем.).

5

Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970) — филолог-фольклорист, один из основоположников современной теории текста.

6

Брюс Спрингстин (р. 1949) — американский рок- и фолк-музыкант, автор песен.

7

Роберт Лерой Джонсон (1911–1938) — американский певец, гитарист и автор песен, один из наиболее известных блюзменов XX века.

8

«И целый день мне все напоминает, что адский пес бежит по моим следам, / Адский пес по моим следам, адский пес по моим следам» (англ.).

9

Хитрый Койот — персонаж короткометражных мультсериалов, созданных художником-мультипликатором и режиссером Чаком Джонсом в 1948 году.

10

«Ангелы ада» — один из крупнейших в мире мотоклубов.

11

Строка из стихотворения Роберта Фроста (1874–1963) «Глядя на лес снежным вечером». Перевод Т. Гутиной.

12

GQ («Gentlemen’s Quarterly») — мужской журнал о развлечениях и культуре.

13

Джимми Пейдж (р. 1944) — британский рок-музыкант, аранжировщик, композитор, музыкальный продюсер и гитарист-виртуоз, стоявший у истоков «Led Zeppelin». Считался музыкальным «мозгом» группы.

14

Марк Дэвид Чепмен (р. 1955) — убийца Джона Леннона.

15

Ничего подобного (нем.).

16

Голос за кадром (англ.).

17

Гранита — десерт, распространенный в странах Средиземноморья, колотый фруктовый лед с сахаром.

18

Манфред Альбрехт барон фон Рихтгофен (1892–1918) — германский летчик-истребитель, лучший ас Первой мировой войны; получил прозвище Красный Барон, покрасив в ярко-красный цвет фюзеляж своего самолета.

19

«Бэтмен и Робин» (1997) — четвертый и заключительный фильм режиссера Джоэла Шумахера о Бэтмене.

20

Точно (нем.).

21

Скрепер — землеройно-транспортная машина.

22

Литературный немецкий язык (нем.).

23

Межнациональная рознь в Южном Тироле сравнивается с более известным религиозно-этническим конфликтом в Ирландии.

24

Питчер — игрок бейсбольной команды.

25

Салтнер — в традиции Альто-Адидже хранитель, защитник определенной местности, надзирающий за лесами и виноградниками, охраняющий земли от грабителей и диких зверей.

26

Классный, отличный, крутой (англ.).

27

Олух! (нем.)

28

Алессандро Пертини — итальянский политик-социалист, президент Италии с 1978 по 1985 г.

29

Крестьянский тост (нем.). Бутерброд с яичницей.

30

Американец (нем.).

31

Ваттен — карточная игра.

32

В стиле Южного Тироля (англ.).

33

Капитан «Пекода» — Ахав, герой романа Г. Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит» (1851).

34

«Нечто» (англ. The Thing) — американский фантастический фильм ужасов 1982 года, снятый Джоном Карпентером.

35

Майкл Майерс — вымышленный персонаж серии американских фильмов ужасов «Хеллоуин», маньяк-убийца.

36

Сделано в Китае (англ.).

37

Доктор — принятое в Италии обращение к человеку с высшим образованием.

38

Единый Тироль (нем.).

39

Квестура — полицейское управление в Италии.

40

Альбертинский статут — первая конституция объединенной Италии 1848 года.

41

«Рок-н-ролл всю ночь» (англ.). Песня группы «Кисс».

42

Ступая на поверхность Луны, астронавт Нил Армстронг произнес историческую фразу: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества».

43

Маленькая (нем., диалект.).

44

Запрещено (нем.).

45

Парафраз гл. 30: 14 Книги пророка Иеремии.

46

Имеется в виду фильм Стенли Кубрика «Сияние» (1980), герой которого, согласившийся провести зиму в отеле «Оверлук», сходит с ума и пытается убить жену и сына.

47

Рыжая (англ.).

48

Да (англ.).

49

Начос — мексиканская закуска, чипсы из кукурузной лепешки-тортильи с различными добавками.

50

Пока, мужик! (англ.)

51

Имеется в виду американский компьютерный анимационный фильм «В поисках Немо» (2003).

52

«Четыре розы» — сорт виски.

53

Имеется в виду компьютерная томография.

54

Цитата из романа американского писателя Джона Фанте (1909–1983) «Спроси у пыли» (1939).

55

Амаро — настойка из трав, популярный в Италии дижестив.

56

Шкатулка в форме сердца (англ.).

57

«Красношеие» — жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США, преимущественно Юга.

58

Название района Ред-Хук (Red Hook) означает «Красный Крюк» (англ.).

59

Буррито — мексиканская закуска, пшеничная лепешка-тортилья с начинкой.

60

Бреннер — пограничный перевал в Восточных Альпах, расположенный между федеральной землей Австрии Тироль и итальянской автономной провинцией Южный Тироль.

61

Имеется в виду фильм Стивена Спилберга «Индиана Джонс и последний Крестовый поход» (1989).

62

Лоден — тирольская шерстяная ткань, изготовленная по особой технологии.

63

Детка (англ.).

64

Кооп-Сити — крупнейший в мире жилищный кооператив в нью-йоркском Бронксе.

65

«Stooges» — американская рок-группа.

66

Здесь: крутых, минималистских (англ.).

67

Змей Плисскин — персонаж фильмов Джона Карпентера «Побег из Нью-Йорка» (1981) и «Побег из Лос-Анджелеса» (1996).

68

Дорогой (фр.).

69

Вне записи (англ.).

70

«Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?» Первая строка баллады Гёте «Лесной царь». Перевод В. Жуковского.

71

«Когда святые маршируют…» (англ.)

72

Моя дорогая фрейлейн (нем.).

73

«Угасаю» (англ.). Песня группы «Металлика».

74

Времена, они меняются (англ.).

75

Фраза из финальной сцены фильма Майкла Кертиса «Касабланка» (1942).

76

Да вознаградит Господь старого Алоиза за папку и словарь! Пожалуйста, господин Луис! (нем., диалект.)

Content

Лука Д’Андреа
Сущность зла

(We are) the Road Crew

Герои гор

Голос Бестии

Двести восемьдесят миллионов лет назад

Обещания и предвещания

Бойня на Блеттербахе

Салтнер

Что случилось 28 апреля 1985 года

Бар «Лили»

Пирожок с начинкой «б»

South Tirol Stile

Der Krampusmeister

Десять букв и саночки

Все большей частью меняется

Король эльфов

Дом Крюнов

Начало февраля

Ателье дьявола

Jaekelopterus Rhenaniae

Цвет безумия

Мы убиваем ель

Кто-то погибает, кто-то плачет

Двое заговорщиков и одно обещание

Heart-Shaped Box

Осы на чердаке

Правда о бойне на Блеттербахе

Тварь из другого мира

Отцы

В чреве Бестии

«Wer reitet so spat durch Nacht und Wind?»

Буква в сердце радуги

Благодарности

Примечания