Уильям Моррис

Сказание о Доме Вольфингов (сборник)

© Аристов А. Ю., перевод на русский язык, комментарии, 2016

© Лихачёва С. Б., перевод на русский язык, вступительная статья, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Уильям Моррис – бард Средневековья

William Morris

Уильям Моррис (1834–1896)

Уильям Моррис (1834–1896) в России долгое время был известен скорее как художник-оформитель и пропагандист социалистических идей, нежели как поэт-медиевист, автор многочисленных псевдосредневековых романов и поэм. Образ писателя-социалиста, прочно закрепившийся за У. Моррисом в советском литературоведении, нашёл отражение и в том, сколь однобоко было представлено его творчество в русскоязычных изданиях. Начиная с 1906 года, много раз издавались и переиздавались переводы социалистической утопии «Вести ниоткуда, или Эпоха счастья», «Сон про Джона Болла», «Урок короля»; широко цитировался «Марш рабочих». Характерно, что именно эти произведения упомянуты в Большой советской энциклопедии в разделе, посвящённом Моррису. Переводились избранные статьи, лекции, речи и письма – те, что подкрепляли образ Морриса-социалиста, вдохновителя английского рабочего движения, члена Демократической федерации и одного из основателей Социалистической лиги. Примерно та же подборка представлена в сборнике издательства «Иностранная литература» за 1959 год на английском языке: цикл «Песни для социалистов», прозаические произведения «Сон про Джона Болла» и публицистика («Искусство и социализм», «Фабрика такой, какой она могла бы быть», «Как я стал социалистом»). Однако, вопреки прочно утвердившейся репутации борца за права рабочего класса, социалистические писания занимают в творческом наследии Морриса место если не самое скромное, то уж никак не основное. Восторженный апологет Средневековья, по отзывам литературного критика Лафкадио Хирна, Моррис – «самая значительная фигура среди романтиков, вдохновитель кружка прерафаэлитов, самый плодовитый поэт своего века, по таланту и интенсивности чувства не уступающий Вальтеру Скотту»[1]. Говоря о поэзии Морриса, Хирн уверяет: стихотворное наследие такого масштаба встречается только у поэтов Средних веков, столь Моррисом любимых, – у поэтов, создававших романы и эпосы по тридцать-сорок тысяч строк. Речь идёт, разумеется, не о широко цитируемом «Марше рабочих».

Переводчик и музыкант, художник и архитектор, поэт, дизайнер и скульптор, всегда и во всём Моррис в первую очередь был и остаётся пламенным апологетом Средневековья, идёт ли речь о прикладном искусстве, архитектуре или литературном творчестве. Для кружка прерафаэлитов, поэтов и художников (в число которых, помимо Морриса, входили Чарльз Элджернон Суинберн, Эдвард Бёрн-Джонс и Данте Габриэль Россетти), идеализация прошлого весьма типична. Решительно отвергая образ жизни, основанный на отношениях меркантильной расчётливости, прерафаэлиты обращаются к Средневековью с его традициями рыцарства и ремесла, основанного на индивидуальном творчестве, переосмысливая историю в соответствии с собственными эстетическими взглядами. Страстная любовь к идеализированному прошлому и ностальгическая тоска по утраченному «золотому веку» находит отражение во всём, за что берётся Моррис (а человека более разносторонних интересов и, что замечательнее, более разносторонних талантов, не знает век): в графике и в живописи, в дизайне мебели, в поэзии и прозе. Не следует забывать, что именно на викторианский период приходится так называемое «Артуровское Возрождение»: массовое обращение литераторов к тематике легендарного короля Артура и рыцарей Круглого стола. Моррис «возрождал» Средневековье буквально: не только в литературе, но и в реальной жизни. Деятельность кустарных мастерских Морриса, производящих мебель, ткани, обои, металлические изделия, витражи, шпалеры, вышивки и декоративную роспись, во многом способствовала возрождению английского декоративно-прикладного искусства. Забегая вперёд, отметим, что эта увлечённость Морриса напрямую перекликается с его же литературным творчеством. Порою создаётся впечатление, что событийная канва романов менее важна, нежели «декоративный» аспект. Моррис «в слове» воссоздаёт прерафаэлитскую эстетику живописи: осязаемую «предметность», придирчивое внимание к изысканным, тщательно выписанным, исполненным символизма деталям, что так завораживают зрителя на полотнах Д. Г. Россетти, Д. Э. Милле и Э. Бёрн-Джонса; к элементам одежды, интерьера и предметов быта. Так, героиня романа «Воды Дивных Островов» – искусная вышивальщица: «Платье украсила искусница розами и лилиями; от кромки юбки в самой середине полотнища поднималось высокое дерево, а по обе его стороны мордочками друг к другу застыли лани. Сорочку же на груди и вдоль края изящно расшила она веточками да бутонами». Не будет преувеличением сказать, что в каком-то смысле персонажи моррисовских романов и сами гармонично вливаются в движение «arts and crafts» – «Движение искусств и ремёсел».

В 1877 году Моррис основывает Общество защиты старинных зданий, а в 1890–1891 – Кельмскоттское издательство, выпускающее книги по образцам «инкунабул» – первопечатных книг, изготовлявшихся с наборных форм до 1501 года и напоминавших внешним видом рукописные. Непревзойдённым образцом книгоиздательского искусства следует считать Кельмскоттское издание трудов Джеффри Чосера, опубликованное в 1896 году, за несколько месяцев до смерти Морриса: дань Морриса и Бёрн-Джонса великому английскому поэту и высшее достижение сотрудничества друзей, длившегося всю жизнь. Впоследствии Бёрн-Джонс признавался: «Если бы такая вот книга вышла в ту пору, когда мы с Моррисом были мальчишками в Оксфорде, мы бы просто с ума сошли, а теперь вот, на закате дней наших, мы создали ту самую вещь, которую сотворили бы тогда, кабы могли»[2].

При жизни У. Моррис снискал широкую известность как стихотворец: критики восхищались его поэмами «Земной рай», «История Сигурда Вёльсунга» и «Падение Нибелунгов». В наши дни, вместе с возрождением интереса к фантастическому и волшебному, возрождается интерес к поэтическим произведениям и поздним романам Морриса, в переводах на русский язык ранее не представленным.

Издание романа «Воды Дивных Островов» в 1996 году явилось первой попыткой заполнить эту брешь. Это произведение, с одной стороны, вобрало в себя то типическое, что отличает прозаическое творчество Морриса-медиевиста, а с другой стороны, является одним из наиболее любопытных образчиков изобретённого Моррисом жанра.

Прозаические романы Морриса, составляющие около двух третей художественного наследия писателя, в англоговорящих странах более импонируют читающей публике, нежели обсуждаются критиками; может быть, потому, что на момент их появления произведения эти было настолько трудно судить с точки зрения какой бы то ни было общепринятой литературной теории: теория явственно отставала от практики. Когда в 1888 году вышел из печати первый из романов, «Сказание о Доме Вольфингов», обозреватель «Атенеума» в растерянности признал: Моррис изобрёл форму искусства настолько новую, что к ней могут быть применимы только заново сформулированные нормы литературной критики. Не то чтобы Викторианская эпоха впервые столкнулась с такого рода образчиком: Джордж Макдональд, к примеру, к тому времени уже написал «Фантастес». Но «Фантастес» и «Лилит» – явление единичное; в случае художественной прозы Морриса мы имеем дело с наследием таких масштабов, что вправе говорить ни много ни мало как о создании нового жанра в рамках викторианской литературы, жанра самодостаточного и многообещающего. Определение к нему подобрать затруднительно, а вот развитие проследить просто: жанр этот, зародившийся в виде рыцарского средневекового романа, ныне существует в виде героической фэнтези. Показательно то, что все прозаические романы Морриса написаны в поздние годы жизни писателя и, следовательно, являются результатом уже сформировавшегося, зрелого мировоззрения и эстетики, а отнюдь не литературного эксперимента увлекающейся юности. Имя Уильяма Морриса, «марксистского мечтателя», вместе с Джорджем Макдональдом и Лордом Дансейни часто упоминается в одном ряду с К. С. Льюисом и Дж. Р. Р. Толкином, создателями авторского мифа. Не случайно, что и Толкин, и Льюис включали Морриса в число своих любимых писателей.

Интерес Уильяма Морриса к Средним векам был отнюдь не только любительским, но во многих отношениях профессиональным: знаток рыцарского романа, Моррис собрал в личной библиотеке такие памятники средневековой литературы, как «История Святого Грааля», «Пальмерин Английский», «Тристрам из земли Лионесс», а в 1893 году перевёл и опубликовал ряд старофранцузских романов. В ответ на вопрос, какие книги ему более всего запомнились, Моррис называл «Англосаксонскую хронику», «De Gestis Regum Anglorum» – труд Уильяма Мальмсберийского, «Круг земной» – «Хеймскрингла». В творчестве Морриса отчётливо прослеживаются несколько влияний: так, в «Защите Гвиневеры» Моррис переосмысливает материал «Смерти Артура» Томаса Мэлори, а поэма «Земной Рай» представляет собою попытку возродить повествовательное искусство Джеффри Чосера. Нередко Моррис заимствует образы из живописи Россетти, сочетает великолепие Средневековья с ужасами готического романа.

Для Викторианской эпохи в целом характерно резкое повышение интереса к Средним векам. Идиллическое прошлое воспевается писателями и художниками девятнадцатого века: прерафаэлитами в живописи, А. Теннисоном в поэзии. Согласно Полю Мейеру, «романтический пыл викторианцев превратил Средние века в золотой век. Увлечение Средневековьем порою сводилось к чисто эстетическому эскапизму, порою становилось орудием критики, а порою принимало форму скрупулезного исторического исследования»[3]. Уильям Моррис прошёл все эти фазы, правда, с некоторыми оговорками.

В январе 1853 года юный Моррис поступает в Эксетер-колледж Оксфордского университета, намереваясь стать священником англиканской католической церкви. Средневековый характер старейшего университетского города Англии чувствовался во всём; более того, повсюду ощущалось влияние «готического возрождения» – резкого повышения интереса к готике, что пришлось на вторую половину восемнадцатого века. Смена эстетических ориентиров повлекла за собою и новые тенденции в развитии романа. Гораций Уолпол и его друзья Уильям Бекфорд и Томас Уортон возрождали «варварский» стиль в архитектуре, в том числе и перестраивая собственные усадьбы. Они же стали основоположниками жанра «готического романа». К тому времени, как Моррис оказался в Оксфорде, увлечение готикой уже сошло на нет, однако след остался – как в архитектурном ансамбле города, так и в системе эстетических концепций современного Моррису поколения. От «Мельмота Скитальца» Ч. Мэтьюрина (1820), итогового романа жанра, Морриса отделяет всего-то полтора десятка лет.

Встреча с Бёрн-Джонсом и труды Джона Рёскина пробудили в Моррисе интерес к готическому Возрождению в искусстве; а в литературе, как уже было сказано, торжествовало Возрождение «артуровское». Увлечению Средневековьем способствовал и круг чтения юного Морриса: к сочинениям отцов церкви добавлялись средневековые романы и хроники, а также и более близкие по времени поэты: Джон Китс, Роберт Браунинг, Альфред Теннисон. В университете царил культ средневекового рыцарства. А Моррис был человеком увлекающимся и восторженным: порою одной встречи оказывалось достаточно, чтобы он коренным образом изменил свою жизнь. Под влиянием учения Т. Карлейля и лекций Рёскина, Моррис и Бёрн-Джонс основали братство, покровителем которого почитался Галахад. Наверное, именно тогда «артуровское возрождение» обрело нового паладина…

Ю. Ф. Шведов, в своём предисловии к вышеупомянутому изданию произведений У. Морриса на английском языке, утверждает, что «Моррис любил не средневековье как таковое, с его общественно-политическими институтами, а людей докапиталистической эпохи, не испорченных современной поэту буржуазной цивилизацией»[4]. При более близком знакомстве с творчеством писателя это представляется в корне неверным. Моррис любил Средневековье именно как таковое, средневековые ценности и средневековые институты: вольности городов и гильдий, понятие вассальной преданности, лежащее в основе феодальной этики, искусство ремёсел и рыцарские идеалы служения даме. Страстное увлечение Морриса социализмом объясняется, в сущности, тем, что Моррис усмотрел в социалистическом учении возможность воплотить близкие ему идеалы Средневековья в современной действительности. Подтверждением чему, собственно, и служит роман-утопия «Вести из ниоткуда».

Несмотря на профессиональные познания Морриса, «историчность» его романов следует воспринимать с большой оговоркой. Невозможно согласиться, что средние века Морриса – и в самом деле «золотой век»; силы зла осаждают их ничуть не меньше, чем наше собственное время. Не стоит считать их и орудием критики против викторианской реальности, разве что в очень обобщённом смысле. «Иные миры» Морриса – это достаточно отстранённая и в значительной мере самодостаточная реальность, предназначенная не для того, чтобы критиковать или просвещать, но чтобы наслаждаться. Средневековье для Морриса – это удобный полигон для литературного эксперимента и живописные декорации для реализации его собственных эстетических концепций. Историческое прошлое не выступает объектом серьёзного научного исследования, но интерпретируется и меняется в соответствии с художественным замыслом автора. Именно так писатели-медиевисты Викторианской эпохи подходили к истории. Согласно К. С. Льюису, «увлечение Морриса средними веками случайно, подлинные интересы Средневековья – мистицизм христианства, философия Аристотеля, куртуазная любовь – для него ничего не значат. Столь же бессмысленно применять исторический подход к чосеровской Трое, или к Аркадии Сидни, или к пьесам Дансейни»[5]. Моррис построил свой воображаемый мир на основе тех смутных представлений о средних веках, что доминировали в сознании его современников в общем и его круга в частности, – и в результате допустил немало исторических ошибок. «Но как поэт он прав – просто потому, что лжеконцепция Средних веков существовала всегда. В некотором смысле она – часть нашей мифологии»[6]. Средневековье Морриса не есть средневековье истинное, но Средневековье в представлении викторианца.

К слову сказать, У. Моррис всю жизнь зачитывался произведениями Дюма-отца, а великий французский романист, как известно, с историческим прошлым обращался достаточно вольно: для него история всегда оставалась тем самым гвоздём, на который автор вешает свою картину. В воспоминаниях Мэй Моррис, дочери писателя, мы читаем: «В семейном кругу отец частенько жаловался: “Ну почему у Дюма не осталось ни одного славного, длинного романа, которого бы я еще не читал?” Домашние обычно отвечали на это: “Так напиши сам”». В результате был создан бесконечный «Источник на Краю Мира». Интересно, что примерно та же история впоследствии повторится с К. С. Льюисом, большим поклонником Морриса: Льюис охотно признавался, что писал именно такие книги, которые хотел бы прочесть сам.

Помимо средневекового рыцарского романа, значительное влияние на писателя оказал мир саги. В этой области Моррис был признанным экспертом: он хорошо знал язык и литературу Исландии, не раз бывал в стране и в сотрудничестве с Эриком Магнуссоном переводил немало текстов, в том числе «Сагу о Вёльсунгах» и «Греттира Сильного». Отличительные качества исландской литературы явно пришлись по душе «языческому пророку». Э. Магнуссон вспоминал впоследствии, что был потрясён интуицией своего соавтора: Моррис «постигал дух исландских саг не со снисходительностью поглощенного иными мыслями иностранца, но с интуицией необычайно прозорливого уроженца страны». Мэй Моррис описывает «дух» исландских и ирландских источников, оказавших столь сильное влияние на её отца, в следующих словах: «Герои Ирландии, в силу магических своих свойств, совершают деяния настолько исполинские, что сами как бы отступают за пределы человеческой симпатии и уводят нас в собственную волшебную страну – не ту уютную и незамысловатую волшебную страну, где свинопас женится на принцессе, но в края неясных красот и неясных ужасов, где можно затеряться в туманах в погоне за болотными огнями и так и не добраться до обещанной Земли Юности… Но боги и герои, легенды о которых знатные семьи Норвегии привезли из родного дома в Исландию, хотя в деяниях своих и поступках и достигают порою исполинского размаха, однако же наделены чисто человеческими свойствами; и даже современный читатель с лёгкостью представит их рядом… Порою боги эти удалены за пределы досягаемости, в небеса: оттуда они управляют людскими жизнями и толкают смертных навстречу гибели; но чаще они принадлежат земле, и даже самые грандиозные их деяния не вовсе противоречат здравому смыслу»[7].

В своих романах Моррису удалось слить воедино кельтскую «фантастичность», исландскую «практичную прямоту» и куртуазные элементы французского эпоса. Явственно прослеживается и влияние готического романа. Этот жанр, оформившийся в Англии в 1764 году (дата публикации «Замка Отранто»), оказал сильное воздействие на всю последующую литературу. Отголоски готики слышатся в романах Диккенса, Бронте, Мелвилла. Но если в случае многочисленных последователей речь идёт о косвенном влиянии, в случае Морриса уместно говорить о намеренном подражании. И это неудивительно. Недаром романы Морриса определяются не привычным понятием «novel», но словом «romance»: именно этот термин используется применительно к готическому роману, в противовес роману реалистическому, и восходит к средневековому рыцарскому роману с его сказочно-фантастическим сюжетом. Обращение к средневековым канонам указывает на смещение эстетических ориентиров, движение от рассудочной упорядоченности классицизма восемнадцатого века к воображению и чувству. Элементы готики заметны во многих произведениях Морриса, однако именно в «Водах Дивных Островов» готический роман воспроизведён в наиболее приближённом виде, несмотря на то что «фантазии» викторианца-прерафаэлита находятся за пределами жанра и во временном, и отчасти в содержательном отношении. «Воды Дивных Островов» можно было бы назвать романом «постготическим»: в нём, с небольшими оговорками, соблюдены все условности жанра. Налицо – средневековый фон и «готический» антураж: рыцарские замки, непроходимые леса, бескрайняя водная стихия. Налицо – эффект ожидания, напряжённость, предчувствие ужасного (в этом смысле часть вторая – путешествие по Дивным Островам – наиболее «готическая» часть романа). Налицо – присутствие фантастического и сверхъестественного. Многие сцены вполне могли бы войти в любой из подлинных романов жанра: описания подземелий ведьмы и орудий пыток, зловещий кровавый ритуал, связанный с Посыльной Ладьёй; жуткие образы островов-гробниц. Картины гниения и распада на Острове Непрошенного Изобилия сделали бы честь М. Г. Льюису, автору «Монаха», а мрачные ольховые заросли, «гнездо» Посыльной Ладьи, могли бы послужить пейзажем для «Романа в лесу» Анны Рэдклифф. Чувствительные герой и героиня, а также и демонические злодеи, по сути своей повторяют клишированные амплуа готического романа, хотя и отличаются куда большей психологической глубиной. Явственное присутствие чувственного начала – тоже дань Ч. Мэтьюрину и М. Г. Льюису.

Начало длинной череде «средневековых романов» положило «Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки». «Исторический фон» воссоздан в романе настолько убедительно, что однажды Моррис был подробно допрошен видным профессором касательно подробностей жизни родов Марки: профессор принял рассказ за чистую монету. Из всех романов именно этот наиболее локализован в пространстве-времени: местом действия, Моррисом прямо не названным, служат леса к северу от Дуная, населённые готами во времена Римской империи. В повествовании отчётливо слышен голос историка-викторианца: Моррис намеренно не пользуется приёмом «потерянного манускрипта». Время действия отнесено, скорее всего, к эпохе заката римской империи: «Сказание не повествует о том, нападали ли римляне на Марку вновь, но около этого времени они приостановили расширение своих владений и даже стали сокращать свои границы».

В романе рассказывается о небольшом готском племени, о народе Марки, что с успехом даёт отпор воинству римлян-поработителей; причём Моррис открыто симпатизирует свободолюбивым германцам. Подобный подход к истории в Англии прецедентов не имел: автор впервые явил викторианскому читателю, с гордостью прослеживающему своё происхождение от респектабельных троянцев, его германское прошлое, изобразив народ, во времена Морриса называемый не иначе как варварами, в весьма благоприятном свете. В отличие от корыстных честолюбцев-римлян, люди Марки демократичны, самоотверженны, смелы и великодушны к побеждённым. Сыны Волка, защищающие древние обычаи и образ жизни, безусловно, идеализированы, однако не за счёт искажения исторической правды. Рассказывая о людях Марки, Моррис с беспристрастностью историка упоминает, например, о том, как «на рассвете в жертву были принесены двенадцать вождей чужаков, взятых в плен, а с ними и девушка одного из родов Верхней Марки, дочь предводителя, которая должна была привести этот могучий отряд к дому богов и добровольно согласилась на это». Автор не видит варварства в том, что освящено обычаем. И в этом тоже новаторство Морриса-историка: едва ли не одним из первых, он отказался подходить к духовным ценностям иной культуры с мерками современной ему морали.

Моррис смотрит на происходящее глазами собственных героев, людей Марки, сознание которых мифологично: потому в пересказе автора историческое органически сливается с фантастическим. Сверхъестественное воспринимается как само собою разумеющееся, как один из аспектов объективной реальности. Как и в скандинавских сагах, боги племени пребывают на земле ничуть не меньше, чем на небе, охотно являются людям и вступают в общение с избранными. Сыны Волка, в свою очередь, к богам относятся скорее с дружеской фамильярностью, нежели с благоговейным подобострастием. Как сказано про одного из всеми любимых воинов, человека общительного и веселого: «Чудом казалось, что Один ещё не призвал его к себе. Говорили, что Отец Павших благоволит к дому Вольфингов, раз так долго отказывает этому воину в гибели».

Но и историческое, и фантастическое служат одной цели: преподать наглядный урок. В «Сказании о Доме Вольфингов» ставится проблема личного героизма, столь типичная для германской поэзии. Исход сражения зависит от обладания волшебным предметом – и персонального выбора героя. Вождь Тиодольф, сильнейший и мудрейший из воинов, что с равной лёгкостью находит общий язык и со своими соплеменниками, и с миром сверхъестественного, поставлен перед решающим выбором. Его возлюбленная, бессмертная «дочь богов» по имени Солнце Леса вручает избраннику волшебный доспех, на котором лежит заклятие: доспех сохраняет жизнь владельца, но одновременно приносит его союзникам поражение в битве. Так Тиодольф может стать великим героем и погибнуть со славой – или отречься от героической судьбы и жить бесславно. Доспех, символ и воплощение этой дилеммы, отчётливо напоминает тот самый пояс, что к стыду своему надел сэр Гавейн перед поединком с Зелёным Рыцарем. Выбор Тиодольфа соответствует менталитету северного мужества, запечатлённому в «Речах Высокого»:

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава[8].

Жажда славы с одной стороны и стоическое принятие судьбы с другой – вот высшие ценности героя-германца, к которым у персонажа Морриса добавляется ещё и ответственность за будущность племени, причастность к жребию своего народа. Постыдная жизнь для воина – невозможна, а попытка отвратить судьбу при помощи магии оборачивается роковыми последствиями. Принимая волшебный доспех, Тиодольф тем самым утрачивает истинную свою суть и радость жизни; он не может отречься от племени и племенных ценностей и остаться при этом самим собой. Возвращаясь к народу и к его заветам, Тиодольф возвращается к жизни, пусть и ценой физической смерти. «Если сегодня я умру, разве после того удара, что свалит меня, не будет мгновения, в которое я узнаю, что победа за нами, и увижу, как враг бежит? И тогда мне опять будет казаться, что я никогда не умру, что бы ни случилось после… Разве не увижу я тогда, разве не пойму, что наша любовь не имеет конца?» – говорит Тиодольф возлюбленной.

Основы нового жанра, заложенные в «Сказании о Доме Вольфингов», были успешно использованы и развиты в целом ряде романов. Так, к «Дому Вольфингов» очень близка по тематике, антуражу и героическому тону «Повесть о Сверкающей Равнине». Место и время действия этого романа ещё более абстрагированы: Кливленд-у-Моря, где обитают племена Ворона и Розы, остров Выкупа с его пиратствующими викингами, Орлами Моря, не соотносятся с географией реального мира. Сверкающая Равнина или Земля Живущих соответствует бессмертным землям Запада, благословенным островам ирландских имрамов. В центре романа – уже не военный конфликт, но личная драма. Невеста героя похищена Орлами Моря, и герой отправляется на поиски любимой, в соответствии со средневековой традицией, согласно которой жизнь может рассматриваться как квест о любви. Классическое путешествие за «трудной» невестой сливается с аллегорическим поиском бессмертия; от начала и до конца путь героя параллелен пути других, тех, что надеются уйти от Смерти, отыскав землю, где «дням счёт неведом, и так их много, что тот, кто разучился смеяться, снова постигнет сие искусство и позабудет о днях Скорби».

Лейтмотив: «Это ли земля? Это ли земля?» сопровождает героя на протяжении всего пути. Моррис подвергает скрупулёзному анализу извечное человеческое желание вырваться за пределы, налагаемые возрастом и смертью, отыскать земной рай, где золотой век до сих пор существует (мотив этот особенно явственен в «Язоне»). Такого рода эскапизм недвусмысленно осуждается в пользу его противоположности: деятельной жизни в мире людей. Как уже было показано в «Сказании о Доме Вольфингов», жизнь состоит из скорбей и радостей, и, отвергая одно, человек неизбежно утрачивает и другое; стремясь избежать смерти путём противоестественных средств, он отрекается тем самым и от жизни.

Поиски невесты уводят героя от пасторального мира Кливленда через страну смерти (путешествие на Остров Выкупа соответствует традиционному нисхождению в подземный мир) к земле бессмертия, и снова домой. Сверкающая Равнина, венец поисков тех, кто отчаянно цепляется за жизнь, утратившую всякую радость и смысл, оказывается «землёй лжи», краем миражей и забвения. Герой должен одержать победу над силами, что по сути своей противоречат жизни и естественному плодородию, хотя на первый взгляд кажутся соблазнительными заменителями, – над иллюзиями и искушениями «земли лжи». Сверкающая Равнина и в самом деле предлагает бессмертие – но бессмертие это не имеет цены в застывшем мире неизменной чувственной красоты. Для того чтобы принять законы Земли Живущих, герой должен отречься от любимой, а значит, и от духовных ценностей своего народа: мужам народа Ворона подобает жениться на девах племени Розы, а не на дочери короля Сверкающей Равнины. Личные ценности героя тоже поставлены под угрозу: бездушная чувственная красота обитательниц острова не сулит юноше «любви-дружбы», истинного союза души и тела. И, наконец, земля лжи угрожает самой сути героя, его внутренней цельности, предлагая дешёвый суррогат тому, для кого «существует одна женщина на земле, и только одна». Сонному блаженству острова герой противопоставляет идеал активной, творческой и непредсказуемой в своей изменчивости жизни:

«О Орел Моря, вот ты и обрёл снова молодость: но что станешь ты с нею делать? Разве не затоскуешь ты по осиянному луною морю, по гулу волн и по пенным брызгам, и по собратьям твоим, одежды коих искрятся солью?.. Разве позабудешь ты чёрный борт корабля и мерный плеск вёсел?.. Разве выпало из руки твоей копьё, и разве похоронил ты меч своих отцов в могиле, от которой спас своё тело? Что ты такое, о воин, в земле чужих, во владениях Короля? Кто тебя услышит, кто расскажет повесть о твоей доблести, которую перечеркнул ты рукою ветреной женщины, а ведь женщины этой родня твоя не знает?»

Эти убедительные, яркие образы наследственных, племенных ценностей в устах героя отражают ту самую радость, что дарит смертным именно преходящий характер жизни. Полнокровная, деятельная жизнь и славная гибель, в противовес бездеятельному бессмертию, – таков идеал Морриса, находящий подтверждение в каждом из романов. Так, в «Источнике на Краю Мира» посланники невинного народа говорят: «Боги на то и даровали нам смерть, чтобы жизнь не была нам в тягость».

В отличие от «Сказания о Доме Вольфингов» и «Повести о Сверкающей Равнине», приближённой к жанру саги, роман «Воды Дивных Островов» построен по образцу средневекового рыцарского романа, с одним существенным отличием: героиня его – женщина. Приключения героини, Заряночки, можно рассматривать как символическое изображение процесса становления, развития и взросления женской психики: тема эта впоследствии была подхвачена и развита современными авторами жанра фэнтези – Мэрион Зиммер Брэдли и Урсулой Ле Гуин. Злобная ведьма похищает человеческое дитя и воспитывает его «на погибель мужскому роду». Но затея колдуньи не имеет успеха: подросшая девушка бежит от ненавистной похитительницы и странствует по свету в поисках знания, любви и мудрости. Заряночка, в оригинале – Одинокая Птичка (Birdalone), чьё имя указывает на её обособленность и «духовность», стремится не только к свободе, но и к самопознанию. Жизненный путь героини воспроизводит традиционную формулу мономифа: вызов, брошенный приключению, опасное путешествие, испытание и очищение и, наконец, воссоединение с любимым и возвращение к людям.

Героиня свободно общается как с миром природы, так и с волшебным миром, причём оба мира в романе представлены как два аспекта одной и той же реальности, отнюдь не взаимоисключающие друг друга. Заряночка воспитана в зловещем лесу Эвилшо, про который ходят самые недобрые слухи: «Одни говорили, что там бродят самые что ни на есть жуткие мертвецы; другие уверяли, будто языческие богини обрели в лесу приют; а кто-то полагал, что там, вероятнее всего, обитель эльфов, – тех, что коварны и злобны». Самое важное место в жизни Заряночки, помимо её смертного возлюбленного, занимает существо «не из рода Адамова», волшебная хозяйка леса, что является зеркальным отображением самой девушки. Как дух природы, это благожелательное лесное божество наставляет Заряночку земной мудрости; как её второе «я», помогает девушке разобраться в себе самой. Три женщины романа – Заряночка, ведьма и лесная матушка – соотносятся с тремя инкарнациями трёхликой богини: дева, жена, старуха. Чтобы обрести внутреннюю цельность и войти впоследствии в мир людей, Заряночка должна постичь мудрость и той, и другой, вобрать в себя недостающие аспекты многогранной личности.

С помощью волшебной Посыльной Ладьи Заряночка бежит от ведьмы и по озеру отправляется в мир людей, минуя по пути «дивные острова». Острова озера – это земли, где процесс естественного развития остановлен вовсе или искажён; все они представляют собою застывшие фазы становления личности. Остров Юных и Старых лишён каких бы то ни было форм зрелости; единственные его обитатели – двое вечно юных детей и впавший в маразм старик. Острова-двойники Королей и Королев – это бесплодные царства-гробницы чувственности и насилия. В итоге Заряночка должна бросить вызов самой Смерти, символически представленной «Островом, где Царит Ничто», затерянным в непроглядном тумане[9]. Плавание, обряд очищения и конечное свидетельство возрождения – последний шаг к духовной зрелости. Благополучно пройдя испытания, Заряночка и её возлюбленный счастливо воссоединяются и возвращаются в общество себе подобных. После того, как уничтожены обе ведьмы, на «дивных островах» естественный ход вещей отчасти восстанавливается.

Интересно наблюдать, как Моррис манипулирует клише и условностями рыцарского романа, намеренно их нарушая. Так, три девы-пленницы на острове Непрошенного Изобилия традиционно помолвлены с тремя рыцарями, что носят цвета своих избранниц[10]. Но, вопреки законам рыцарского романа, счастливо соединяется только одна пара: второй из паладинов гибнет в бою, а третий отрекается от своей дамы, пленившись Заряночкой.

Любовь в романах Морриса К. С. Льюис определяет формулой Хавелока Эллиса[11]: «lust plus friendship», «вожделение плюс дружба», «если только мрачное и мертвящее слово “вожделение” применимо к чувству столь радостному, и юному, и животворному…»[12]. И в этом тоже заметно влияние готического романа с его «любопытством к анатомии соблазна… заворожённостью целомудренными и отнюдь не целомудренными прелестями прекрасных женщин» (В. Скороденко о романе М. Г. Льюиса «Монах»)[13]. Моррис откровенно и вызывающе чувственен – при этом не следует забывать, что писал он в Викторианскую эпоху, когда у рояля принято было стыдливо завешивать ножки. Влюблённые видят друг в друге «спутника ложа и любезного собеседника» («bedfellow and speechfriend»): обе характеристики в равной степени важны во взаимоотношениях молодых пар. Именно такое чувство связывает героя и героиню «Сверкающей Равнины», по контрасту с самодостаточной чувственностью красавиц Земли Живущих. Подобные равновесие и гармония чувственного и духовного начала достигались разве что в куртуазной поэзии трубадуров.

В статье, посвящённой творчеству Морриса, К. С. Льюис отмечает и то, что Моррис отнюдь не сторонник безоговорочной «верности до гроба». Герои редко настолько увлечены одной дамой, чтобы закрывать глаза на красоту прочих. Восхищение женской красотой не вменяется герою в вину; это – свидетельство гармонии с окружающим миром, избыток радостной жизненной силы. Зелёный Рыцарь, один из самых привлекательных персонажей романа, находясь в разлуке с собственной дамой, «непрестанно твердил Заряночке, как она прекрасна, и, судя по всему, глаз не мог отвести от девушки, и порою надоедал ей ласками да поцелуями; однако же был он весёлым и шаловливым юношей, и когда упрекала его гостья за чрезмерную привязчивость, что проделывала то и дело, сам Хью хохотал над собою заодно с нею; и воистину почитала Заряночка, что в сердце его нет разлада, и всей душою верен он Виридис». Куртуазное служение даме – не обязательно возлюбленной, а именно прекрасной даме, – бескорыстное, самоотречённое служение красоте и добродетели доведено в романе до апофеоза. Заряночке присягают на верность все: случайные спутники, молодые юноши, для которых угождение деве становится своеобразным обрядом инициации; старик Джерард, следующий за беглянкой по свету и уверяющий, что красота лица её и тела «любого заставят последовать за ней, в ком осталась хоть капля мужества, даже если придётся ему для этого покинуть дом свой и всё своё достояние». Рыцари Замка Обета безропотно склоняются перед её волей, а всё тот же Зелёный Рыцарь, супруг Виридис, готов покинуть насиженные места и отправиться вслед за той, что «и не возлюбленная ему, и не родня по крови». Куртуазные добродетели героя, готовность к служению даме и восприимчивость к женской красоте – первое и самое убедительное свидетельство его достоинств.

Что до настоящих измен, то и они часты: «любовный треугольник» играет важную роль в «Водах Дивных Островов», в «Корнях Гор», в «Лесу за Гранью Мира». Однако подход к нарушению такого рода клятв иной, нежели, скажем, в творчестве поэтов-романтиков: это подсказанная судьбою необходимость, необходимость, безусловно, досадная, но ни в коем случае не смертный грех. Согласно К. С. Льюису, «измены, разумеется, прискорбны, как любое другое предательство, потому что они подрывают здоровье общества и нарушают царящую в племени гармонию; но они не воспринимаются как вероотступничество»[14]. И в этом Моррис – неисправимый язычник. Измены, как правило, не оборачиваются непоправимой трагедией: покинутая легко утешается с новым избранником. В этом отношении Атра, героиня «Вод Дивных Островов», – привлекательное исключение.

Создавая свой «псевдосредневековый роман», Моррис экспериментирует с разными жанрами. Если в «Водах Дивных Островов» автор подражает средневековому рыцарскому роману, то «Лес за Гранью Мира» следует образцам средневековых аллегорий, таких как «Роман о Розе». Это наиболее «фрейдистский» из романов Морриса и наиболее абстрактный. В основу сюжета лёг поиск «трудной» невесты: используя фантастический фон, автор анализирует конструктивное и деструктивное начало эротической страсти. Характеры сведены к основным характеристикам и к юнгианским архетипам. Золотой Вальтер – если не считать Отто – единственный персонаж, носящий христианское имя. В именах прочих отразились как главные их качества, так и исполняемые функции: Девушка, воплощение непорочности, состоит в услужении; имя Госпожи указывает на её роль богини, колдуньи и повелительницы леса за Гранью Мира. Сын короля (он же Отто) – царственный, пусть и временный, избранник Госпожи. Похожий на Калибана Карла – сосредоточие примитивных, демонических сил мира. Старик, что старается отговорить Вальтера от опасного пути, выполняет функции жреца Неми. Критики полагают, что каждая из женщин, встречающаяся на пути Вальтера, отображает определённый аспект его внутреннего «я»: Госпожа воплощает в себе тёмные стороны личности Вальтера, Девушка – анима в чистом её виде. Но, согласно канонам средневекового романа, те же женские образы выступают в традиционных амплуа: Госпожа – колдунья, которую следует победить, Девушка – прекрасная дама, которую следует спасти и взять в жёны. Идеальная чувственная любовь помогает сформировать идеальный мир. Ускользнув из-под власти подсознательного (лес за Гранью Мира), обновлённые Вальтер и Девушка становятся королём и королевой в земле людей: Вальтер, что в начале романа был неспособен решить проблемы собственного дома, воссоединившись со своей анимой, оказывается идеальным правителем.

Создавая новый жанр, Уильям Моррис одновременно создаёт и особый язык, причудливый и живописный, изобилующий архаизмами: как устаревшими грамматическими конструкциями, так и историзмами, обозначающими понятия, давно вышедшие из употребления. В переводе мы попытались по возможности сохранить эту особенность, однако нужно признать, что, несмотря на тщательную стилизацию, русский текст более «читаем», нежели английский оригинал: многие из архаизмов Морриса оказываются непонятны современному англоязычному читателю. Во времена Морриса этот архаизированный искусственный язык подвергался безжалостным нападкам критики. Многие современники писателя, одобрившие сами романы, возражали против использованных языковых средств, жалуясь, что «хорошая вещь безнадежно испорчена». Так, по выходе «Сказания о Доме Вольфингов», «Сэтердей ревью» вынес оценку роману в форме пародии. «Ибо воистину подобает и следует, – писал критик, передразнивая автора, – чтобы всяк говорил на собственном своём наречии, а не на чуждом ему, как, впрочем, и всякому другому».

К. С. Льюис, напротив, считает глоссопические изобретения Морриса достижением ничуть не меньшим, чем мифологическое содержание романов: «Совершенно справедливо, что Моррис изобрёл для своих поэм и усовершенствовал в своих прозаических романах язык, на котором в Англии никогда не говорили; однако полагаю, что наиболее просвещённые мои современники знают: то, что мы называем “обычным” языком английской прозы… – тоже искусственное наречие… язык литературный или гипотетический, основанный на французском представлении об элегантности и в высшей степени нефилологическом представлении о “правильности”»[15]. Для Льюиса важно не то, в самом ли деле язык Морриса искусственен, а то, насколько он хорош и насколько отвечает художественному замыслу автора, – и Льюис абсолютно прав. Перед Моррисом стояла та же дилемма, что стоит перед любым переводчиком и автором исторической прозы: как передать суть культуры, отличной от нашей, при помощи языковых средств, доступных современному читателю. Моррис находит остроумное и удачное решение: изобретает собственный «псевдосредневековый» стиль, что, оставаясь понятным для восприятия, звучит непривычно для викторианского слуха. Архаические формы, в изобилии использованные автором, создают впечатление «отстранённости» далёкого прошлого.

С другой стороны, как только читатель привыкает к архаизмам (а, согласно Льюису, с тех пор как вышел из печати Большой Оксфорский словарь английского языка, обратиться к словарю – одно удовольствие), он начинает замечать, что язык романов очень прост и лаконичен, почти лишён украшательств и риторического лоска; цветовая палитра ограничена основными цветами спектра. И это тоже – влияние исландских саг; согласно Мэй Моррис, «скупая скандинавская фраза, лишённая поэтических вычур, более пригодна для целей драматического повествования».

Экспериментируя с языком, Моррис одним из первых стал совмещать прозу и стих и с успехом использовал изобретённый приём в нескольких романах, в том числе в «Доме Вольфингов»: повествование ведётся в прозе, но в решающие моменты герои начинают говорить стихами.

Мир Морриса – это волшебный мир: присутствие магии ощущается на каждом шагу. Однако, в отличие от романа готического в чистом его виде, где сверхъестественное в итоге оказывается мнимым, в романе Морриса сверхъестественное воспринимается как естественное. Сама по себе магия не хороша и не плоха, но может быть обращена во зло или во благо. По большей части магия Морриса носит на редкость «приземлённый», приближённый к обыденной жизни характер: ведьма, похитившая Заряночку, занимается изо дня в день самой обычной крестьянской работой в поле и по дому: доит коров, заготавливает сено, пашет землю; Красный Рыцарь, безусловно, чародей, но в первую очередь – тиранствующий феодал. Коварные сёстры-ведьмы романа «Воды Дивных Островов», Госпожа «Леса за Гранью Мира», что при помощи миражей завлекает мужчин в свои края, Красный Рыцарь, злобный колдун, наделённый гипнотической властью, народ фэери, духи леса, все они – неотъемлемая часть объективной реальности моррисовского мира, как те же мирные йомены или горожане-ремесленники. Мир Морриса анимистичен; силы природы, принимая видимое воплощение, покровительствуют человеку: героиня «Дома Вольфингов», девственная жрица, воспитана волчицей, тотемом рода; Заряночка, выросшая в лесах, способна общаться со зверями и птицами. Существа из рода фэери, полубоги, противопоставленные «сынам Адама», охотно вступают в сношения с людьми, то в роли учителей, как в случае Абундии и Заряночки, то возлюбленных, как в случае Солнца Леса и Тиодольфа.

Одним из проявлений магической силы становится способность перевоплощения: похитительница Заряночки является поочерёдно в образе женщины рыжеволосой и бледной, либо женщины тёмноволосой, «с изогнутым носом и яркими ястребиными глазами». Её противница Абундия тоже с лёгкостью меняет облик: обычно зеркальное отражение Заряночки, возлюбленному девушки она предстаёт в образе почтенной матроны. Солнце Леса, лесное божество людей Марки, умеет принимать любые обличия, хотя мудрейшие в состоянии распознать обман. Но ведь способностью к перевоплощению, к адаптации, наделены и простые смертные: на протяжении романа Заряночка с завидной лёгкостью «перевоплощается» из неутомимой работницы-селянки в знатную даму Замка Обета или в искусную мастерицу-вышивальщицу города Пяти Ремёсел: в какое бы сословие ни забросила девушку судьба, Заряночка непринуждённо и естественно занимает назначенное ей место. Дар «метаморфозы» сам по себе говорит только в пользу персонажа.

Волшебные предметы мира Морриса, как правило, заключают в себе аллегорический смысл и, опять-таки, совсем не обязательно пагубны: даже сосредоточие злых чар возможно обратить во благо, как в случае с Посыльной Ладьёй. Проклятый доспех «Дома Вольфингов» сохраняет жизнь владельца в бою, но за счёт неблагоприятного исхода самой битвы; жизнь, спасённая такой ценой, становится невыносимой для Тиодольфа. Силы доспеха достаточно, чтобы заставить владельца потерять представление о времени; но ровно то же действие оказывает благая по своей сути любовь Тиодольфа к Солнцу Леса: она дарует забвение, видение героя затуманивается, он забывает о собственном предназначении и утрачивает способность следовать за ходом событий, теряет связь со своим народом. Дар лесной богини – не более чем аллегория «искусственного» бессмертия. Только отказываясь от проклятого доспеха и добровольно покоряясь судьбе, Тиодольф и воинство сынов Волка одерживают победу. Посыльная Ладья, принадлежащая ведьме, перевозит Заряночку через озеро и мимо заколдованных островов: героиня способна «оживить» ладью, исполнив магический обряд, но направлять ладью не в состоянии. Таков же и жизненный путь героини: отправляясь на «приключение», Заряночка вверяет себя судьбе, сама не зная, где в следующий момент окажется. Ладья живёт своей жизнью. Положительные герои могут временно ею воспользоваться, но укротить и приручить не могут: в решающий момент ладья предаёт девушку. Но встречаются и благие талисманы: волшебное золотое кольцо в форме змеи, подаренное Заряночке лесной матушкой и делающее героиню невидимой; серебряная свирелька Эльфхильд из «Разлучающего потока».

Уильяма Морриса относят к основоположникам жанра фэнтези вместе с Джорджем Макдональдом и Лордом Дансейни. Нетрудно заметить, что жанр фэнтези находится под сильным влиянием средневекового рыцарского романа во многих отношениях: начиная от присвоения средневековых ценностей и мотивов и кончая тривиальным заимствованием имён и сюжетных ходов. Можно пойти ещё дальше, утверждая, что в определённом смысле фэнтези функционирует в качестве современной литературной интерпретации мономифа, отвечающего формуле: «уход-инициация-возвращение», сформулированной американским культурологом Дж. Кэмпбеллом в его классическом определении: «Герой покидает мир повседневности и вступает в пределы чудесного и сверхъестественного; там сталкивается с потусторонними силами и одерживает решающую победу; герой возвращается из своего таинственного похода, уже обладая способностью облагодетельствовать своих соотечественников»[16].

Это ядро мономифа, применимое ко всем известным романам жанра фэнтези, и есть то, что сводит воедино на первый взгляд абсолютно несопоставимые литературные произведения, перечисленные в «Обзоре современной литературы фэнтези»[17]: от «Генриха фон Офтердингена» Новалиса и «Сказания о Старом Мореходе» С. Т. Кольриджа до трилогии «Дерини» К. Куртц и «Земноморья» Урсулы Ле Гуин. Та же формула, действующая в прозаических романах У. Морриса, присутствует в произведениях средневековой литературы и в ранних мифологических системах в своей первозданной, незамутнённой форме; именно оттуда её заимствуют писатели фэнтези наших дней. В этом смысле, самыми первыми фэнтези в их эмбриональной стадии, пожалуй, можно счесть рыцарские романы позднего Средневековья. Однако есть одно существенное отличие.

В своей статье, анализирующей природу фэнтези, С. Манлав, например, утверждает, что в ранних фантастических произведениях девятнадцатого века герой изолирован, ему не хватает эпического размаха[18]. На первый взгляд, квест героев Морриса – квест индивидуального значения; во всех его проявлениях это, в первую очередь, – поиск собственного «я», недостающей составляющей собственной личности; герой стремится к достижению индивидуального совершенства. «Эпический характер» современной фэнтези, напротив, диктует, чтобы супергерой спас ни много ни мало всю вселенную. Отсюда – разница в интерпретации зла. В большинстве дешёвых фэнтези, заполонивших книжные прилавки, мир осаждают силы «немотивированного» зла, и герой спасает человечество, восстанавливая «вселенское равновесие». У Морриса зло отнюдь не универсально, оно угрожает отдельно взятой общности или отдельному индивиду. В современных фэнтези глобальный характер катастрофы не позволяет повествованию сконцентрироваться на индивиде: в центре внимания автора и читателя – макрокосм, а не микрокосм. В большинстве случаев в жизнеописании героев процесс духовного роста подменяется действием ради действия. Современный супергерой контролирует судьбы мира, в то время как в ранних «фантазиях», в том числе и в моррисовских, герой, напротив, целиком и полностью во власти «судьбы»: внешние силы направляют героя на жизненном пути, меняют и формируют его личность, помогают познать себя самого и окружающий мир, обрести в нём единственно верное место. Но лишь благодаря этому мир удаётся спасти: через свой индивидуальный квест, меняясь и совершенствуясь сам, герой меняет и свою «вселенную» – тот маленький фрагмент мира, частью которого является сам. Так, в «Повести о Сверкающей Равнине», пройдя все испытания и воссоединившись с невестой, герой становится побратимом предводителя викингов: а это значит, что разбойники моря перестанут разорять побережье, и Кливленд-у-Моря обретёт покой.

На первый взгляд может показаться, что романы Морриса построены несколько хаотично. Комментируя прозаические произведения писателя, Рональд Фуллер пишет: «Персонажи [Морриса] – это фигуры из сна, с прекрасными, небывалыми именами, что странствуют по цветным гобеленам небывалых событий. Сюжеты историй и в самом деле напоминают причудливую канву гобелена, развиваются от эпизода к эпизоду, пока читателю не начинает казаться, что конца сюжетам так и не предвидится»[19]. Блуждание в пространстве, игра оттенков, расплывчатость сюжета завораживают, словно бесконечный фантастический роман Кретьена или Ариосто. Зыбкость, ирреальность окружающего мира, столь характерные для готического романа, особенно заметны в «Водах Дивных Островов»: героиня непрестанно балансирует между сном и явью, не всегда в состоянии отличить одно от другого. Постоянная смена сна и бодрствования во второй части романа, посвящённой Дивным Островам, ещё более усиливает впечатление; недаром в ней так часто уточняется, что героиня «заснула/проснулась и увидела». Однако фоном для фантастического калейдоскопа чудес служит незыблемая и осязаемая английская сельская местность, столь любимая Моррисом, и события самые неправдоподобные происходят там, где в ветвях поют настоящие птицы[20].

По меткому наблюдению того же Фуллера, в романах Морриса важна не столько фабула, сколько отдельные сцены и образы. «Дочитать роман У. Морриса до конца – всё равно, что проснуться после спутанного, долгого сна: в памяти теснятся яркие, краткие, живые эпизоды». В сознании остаётся впечатление некоторой фрагментарности: романы словно бы составлены из красочных картинок: весёлых, сентиментальных, драматических или страшных. Вот дети Острова Юных и Старых смотрят на невиданную незнакомку, открыв рот; вот Заряночка ловит крольчат, вот замирает в ужасе перед грандиозными видениями смерти на островах Королей и Королев. Каждая глава романа могла бы послужить сюжетом для картины кисти художника-прерафаэлита; однако если бы кто-нибудь вздумал пересказать роман, он бы подсознательно выпустил немало эпизодов, для развития действия вроде бы излишних.

Моррис писал прозаические романы вплоть до самой смерти. Последние строки «Разлучающего потока» он продиктовал в сентябре 1896 года, а уже 6 октября тело писателя было предано земле на церковном кладбище Лехлейда.

Современный критик, впервые прочитавший роман, не преминет обвинить Уильяма Морриса в эскапизме. На это можно возразить, что эскапизм романов Морриса, так же, как эскапизм фантастической литературы в целом, или скорее, основателей этого жанра, помогает читателю разобраться в собственном времени. Романы Морриса, Макдональда и их многочисленных продолжателей функционируют так же, как миф – на заре цивилизации, а, по Кэмпбеллу, одна из основных функций мифа – помочь индивиду обрести своё место в современном ему обществе. Однако сам Моррис вряд ли об этом задумывался, воплощая в бесконечной череде романов, повестей и поэм свою ностальгическую тоску по Средневековью – историческому раннему и идеализированному «артуровскому». «Героические фантазии» У. Морриса, как любые другие фэнтези, как ранние, так и современные, высвечивают и объясняют грани человеческого бытия, оставаясь при этом уникальными произведениями искусства, неиссякаемым источником эстетического наслаждения.

Настоящее издание вновь предоставляет русскоязычному читателю возможность вступить в волшебный мир Уильяма Морриса – и оставаться в нём сколь угодно долго. И, вернувшись в мир собственный, ещё не раз вспомнить о героях, что «жили, не зная стыда, и умерли, не зная страха».

Светлана Лихачёва

Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, изложенное в стихах и прозе

Зимний полумрак, и только свечи

Ярко освещают окна дома,

Ты идёшь по улице, и вечер

Улицу окутывает сном:

Здесь так тихо, здесь так всё знакомо…

Ты сильней ссутуливаешь плечи.

Год назад за этим же окном

Ты хозяином ходил по залу,

Ты был счастлив, а сейчас вперёд,

Мимо, мимо время нас несёт…

Мир людской, мне кажется, пронзало

Это чувство. На закате дня

Виделось мерцание былого —

Где-то там, куда дороги нет…

Только менестрель или поэт

Воплощали то виденье в слово.

Глава I. Поселения Средней Марки

Сказывают, будто во времена давно прошедшие под сенью могучего леса стояло поселение. Ютилось оно на краю небольшой долины, похожей на остров среди лесного моря: человеку, вставшему посредине, куда бы он ни посмотрел, горизонт закрывали деревья. Землю долины нельзя было назвать холмистой, на ней вздымались лишь низкие бугры, напоминавшие волны на поверхности быстрой и глубокой реки.

Место это со всех сторон окружал лес. Деревья, кронами уходившие в голубое небо, прижатые тесно друг к дружке, расступались лишь там, где протекала река, что разделяла долину и лес надвое. Ширины она была такой же, как Темза у Шина*[21] во время прилива, а её быстрое, бурное течение, закручивавшееся в частых водоворотах, говорило о том, что начало своё она берёт в горах, близких, но скрытых лесом и не видимых из долины. Берега её, покрытые крупными и мелкими камнями, были невысоки, всего в несколько футов – именно до этого уровня во время зимнего половодья* доходила вода.

Возникло это безлесное пространство не случайно: оба берега спешащей вдаль реки прекрасно подходили для поселений и путешествий, потому-то люди и создали здесь, посреди лесного моря, остров.

Много поколений назад предки жившего в долине народа овладели искусством ковки железа, и не было у них недостатка в железных и стальных предметах, будь то ремесленные орудия или оружие, годное для охоты и ратных дел. Тогда-то они и спустились вдоль реки, нашли это место и вырубили там лес. Но преданий о том, из каких земель изначально они пришли, не сохранилось; скорее всего, их родиной были долины гор, видневшихся на горизонте, или даже места ещё более далёкие, а может быть, и вовсе чужеземные.

Как бы то ни было, предки местного народа спустились сюда по реке или вдоль её берегов – на плотах или на телегах, верхом на конях и быках или пешком. Так или иначе, но они решили остаться именно здесь, а оставшись, заселили оба берега реки, сражаясь с лесом и тварями, в нём обитавшими, и год за годом отвоёвывая новую землю для пахоты и пастбищ.

Поселенцы рубили деревья и сжигали пни, чтобы на земле могла расти трава, годная в корм коровам, овцам и коням. Сдерживая зимние половодья, они по всей равнине прорывали каналы, уводя их далеко в дикий лес. Для переправы через них рубили лодки, в которых сплавлялись и вниз по течению реки, если это требовалось; вверх же тянули лодки волоком. В воды реки закидывали сети и удочки и вылавливали всё, что приносило течение, – будь то дерево или ещё что-нибудь, пригодное в хозяйстве, а песок мелководья промывали в поисках золота. Так река стала доброй помощницей, люди полюбили её и дали ей имя. Она звалась Темноводной, Сверкающей или Рекой Бранибора* – имена менялись вместе с тем, как одно поколение людей уступало место другому.

Так и жили эти люди посреди леса, расчищая землю и из года в год – много лет подряд – увеличивая свои владения. Каждую весну они выгоняли скот на новые пастбища, и трава на этих пастбищах, согретая солнцем, напоённая водой разлившейся реки, становилась всё слаще. В тот год, с которого начинается наше сказание, остров посреди леса превратился в чудесную приветливую долину, и не было на земле места прекрасней.

Но ещё задолго до того жившие здесь люди изучили искусство обработки земли, и вокруг их домов заколосились рожь и пшеница. Они хорошо управлялись с лопатой, а вскоре придумали и плуг. Пахотные земли разрастались, и никто не испытывал недостатка в хлебе.

Эта долина стала людям домом, и они, как могли (а труд их слишком долго описывать), налаживали свою жизнь. С самого начала это расчищенное место посреди леса называли Средней Маркой*. И следует знать, что, совершив путешествие длиною в полдня пути по берегу Реки Бранибора вверх по течению, можно было достичь долины, похожей на эту, – Верхней Марки, а вниз по течению – Нижней Марки. Все три долины населял один народ – люди Марки. Народ этот состоял из множества родов, или Домов, и члены каждого из них селились под одной крышей. В битву или на совет они приходили под своим знаменем, по которому их Дом отличали от других.

Домов таких в Средней Марке было много. Селились они и на западном, и на восточном берегах реки, текущей на север, но ближе к лесу, чтобы между их жилищами и рекой оставалось место для пахотных земель и пастбищ.

Сказание наше пойдёт об одном из таких Домов, чьи земли лежали на западном берегу реки, на пологом склоне холма, защищавшем от половодья. В сторону реки простиралась пашня, которую люди называли своей Кормилицей, как в то время всегда называли обработанную землю. За ней был прекрасный заливной луг, почти без кочек, спускавшийся уже до самых каменистых пляжей реки.

Люди, жившие там, принадлежали к Дому Вольфингов – с их знамён скалился волк, и волка же воины рисовали на груди, распознавая по нему павших в битве, с чьих тел мародёры успевали стащить одежду.

Бражный зал* Вольфингов Средней Марки стоял на вершине холма, того самого, о котором было сказано ранее. Позади него высился лес, впереди простиралось поле и текла река. В те дни все родичи жили под одной крышей, и у каждого было своё место, и каждому воздавали по заслугам. Не было тогда того деления на лучших и худших, что появилось позже, – все люди одной крови считались братьями, равными между собой. И всё же в домах их жили и невольники – пленённые в бою воины из чужого народа. Однако время от времени кого-нибудь из таких невольников люди Марки принимали в свой Дом, и тогда он становился их кровным братом.

Следует добавить также, что мужчины не могли жениться на женщинах своего Дома: для мужчин Вольфингов все женщины Дома Вольфингов были всё равно что сёстры. Женились же они на Гартингах и Элькингах, или на Берингах, или на женщинах из других Домов Марки, ведь те не были им так близки по крови, как сами Вольфинги. Это был закон, нарушить который не дерзал никто. Так жил этот народ, и таков был их вековой обычай.

Кровом Вольфингам служил просторный бражный зал, украшенный так, как было принято у людей Марки в те дни. Построен он был не из камня, скреплённого известью, – каркас его собирали из крепких древесных стволов, срубленных в лесу и обтёсанных, а пространство между брёвнами каркаса заполняли переплетённым тростником, обмазанным глиной. Дом этот был очень длинным. С одного торца располагались Врата Мужей. Они были довольно низкими: если воин стоял на пороге, то плюмаж его шлема как раз касался дверной перемычки, и по обычаю высокий воин должен был склониться, входя внутрь. Возможно, в традицию это вошло во времена древних войн, когда враг мог оказаться на пороге дома. Впрочем, в то время, о котором идёт речь, с врагами уже сражались, не прячась за стенами, с ними бились в открытом поле, а при приближении серьёзной опасности составляли вместе телеги*, продолжая сражение под их защитой. В любом случае, дверь сделали низкой никак не из-за скупости строителей. Стена примерно на три фута над дверной перемычкой была украшена разнообразными растительными орнаментами и изображениями драконов. У противоположного торца здания располагалась похожая дверь. Через неё входили женщины, и потому называлась она Вратами Жён.

Со всех сторон, кроме той, где подступал лес, у бражного зала стояли хижины и хлева. Были здесь и сараи, где хранились товары на продажу, и кузни, и ремесленные помещения – для всего того, чем было не с руки заниматься в бражном зале. Кроме того, там же ютились невольники. Некоторые юноши, которых любили невольницы, подолгу оставались там, неохотно возвращаясь в бражный зал, – вместо того, чтобы проводить время под его крышей, они предпочитали вести более свободную жизнь. Холмы же между поселением Дома Вольфингов и диким лесом, обителью волков, поросли пышными кустами.

Внутри дома вдоль всего зала шло два ряда столбов, сделанных из самых крупных деревьев, какие только можно было найти. На каждом из них, на основании и на капители, были вырезаны венки, переплетённые ветви, сражающиеся воины и драконы. Этот дом напоминал церкви, что стали строить в более поздние времена: в нём были центральный и два боковых нефа с прорубленными окнами в крыше. В боковых проходах находились спальные места родичей, а в центральном проходе между столбами дымились три очага, и над каждым из них в крыше было вырезано окно – через него выходил дым от горящего в очагах огня. Зимой, при ярком солнце, взору являлась чудная картина: три столба дыма клубясь, стремились вверх, к невидимой с пола крыше, и солнечные лучи наискось перерезали один из них. Балки крыши и её каркас были такими большими и находились так высоко, что сказывают, будто никто не мог увидеть их с пола иначе, кроме как подняв к ним горящий факел на длинном шесте – ведь у людей Марки не было недостатка в дереве.

Ближе к Вратам Мужей, на возвышении, стоял поперечный стол. Рядом находился самый большой и самый внушительный очаг из трёх (другой располагался посреди зала, третий же – на женской половине). Вокруг всего возвышения вдоль торцовой стены от столба к столбу были растянуты шпалеры*, изображавшие древние события, подвиги Вольфингов и дела богов той страны, откуда давным-давно прибыл народ Марки. Это было самое красивое место во всем доме, и его любили больше всего. Особенно дорого оно было старейшим и сильнейшим из мужчин, ибо здесь из уст в уста передавались сказания и пелись песни, а также, что особенно нравилось жителям Марки, обсуждались новости. Здесь же возвещал о бедах и радостях гонец, и здесь же старейшины решали дела Вольфингов, Средней Марки или всего народа.

Но не стоит думать, что тут проходили торжественные совещания и народные собрания, на которых решалось, как следует поступить и что следует воспретить. Такие советы, называемые тингом, Дома ли Вольфингов, Средней ли Марки, или всего народа, проводились на особом месте в лесу, вдали от полей и лугов, там, где их устраивали испокон веков. На такой тинг должны были прийти все люди Дома, Марки или народа – каждый мужчина. На месте тинга находилось Кольцо Судьбы, внутри которого те, кого избирали родичи (сейчас бы мы назвали их судьями), вершили судьбы людей. Но под крышей бражного зала судьбы не решались, и публичные речи не звучали ни здесь, ни на вспаханных полях, ни на пастбищах. Таков был обычай предков, идущий, как говорила народу память, ещё от тех дней, когда не было ни домов, ни полей, ни стад, но только земля и то, что росло на ней.

Над возвышением в бражном зале на потолочной балке висел на цепях изумительной красоты стеклянный светильник. Стекло, из которого был он сотворён, не походило на то, что делалось руками людей Марки, оно было более чистым, зелёного, как изумруд, цвета. Украшали светильник золотые изображения: здесь были и обычные орнаменты, и фигуры невиданных животных, и воин, убивающий дракона, и восходящее солнце. Никто не знал, откуда появился этот светильник, но все люди Марки почитали его как древний и священный предмет, и Вольфинги днём и ночью поддерживали в нём огонь. Для этого они выбирали из своего рода незамужнюю девушку, ведь все жёны, жившие в бражном зале, не принадлежали к Вольфингам, они были из тех родов, откуда Вольфинги их брали.

Вечно горевший светильник называли Солнцем Крова, и девушку, отвечавшую за него (а для этого избирали самую прекрасную из девушек Вольфингов), также принято было называть Солнцем Крова.

В другом конце дома находилась женская половина. Там стояли ткацкие станки и всё прочее, необходимое для чесания и прядения шерсти.

Таков был бражный зал Вольфингов. Остальные роды Средней Марки, а самыми большими и древними из них были Элькинги, Валлинги, Альфтинги, Биминги, Гальтинги и Бэринги, жили в подобных залах. На их знамёнах были изображены лось, сокол, лебедь, дерево, кабан и медведь. Но в Средней Марке были роды и поменьше, чем названные, отделившиеся лишь недавно. Гартинги же, о которых уже сказывалось, были из Верхней Марки.

Глава II. Стрела Войны

Сказывают, что случилось это, когда пшеница уже заколосилась, но ещё не пожелтела, когда молочных коров давно перевели из стад в хлева, а коней и овец пасли по ночам, и вечерами всадники по одному или по двое направлялись через пшеницу и рожь к лугу. Одним летним вечером вокруг невольничьих хижин собрались и мужчины, и женщины, как невольники, так и свободные. Одни переговаривались, другие слушали песню или сказание, кто-то сам пел, кто-то танцевал. От группы к группе перебегали дети, что-то выкрикивая пронзительными голосами, похожими на голоса молодых дроздов, ещё не научившихся петь. Здесь же были и дымчатые собаки с длинными лапами и острым носом, худые и высокие, не обращавшие внимания на детей, которые довольно бесцеремонно играли с ними. Собаки лежали или медленно, безо всякого дела бродили с места на место, словно уже позабыв, что такое охота в диком лесу.

В это прекрасное время года всем было весело: ожидали сбора урожая и радовались жизни. Оружия с собой не носили, разве что какой-нибудь пастух или пастушка, поздно возвращающиеся с луга, прихватят рогатину. Собравшиеся мужчины и женщины были высокого роста и почти все миловидны, со светлыми волосами и серыми глазами, немного высокими скулами и здоровой, обычно светлой, но теперь потемневшей от солнца и ветра кожей. Невольники же были несколько ниже и темнее своих хозяев, черноволосые и темноглазые, с тонкими руками и ногами, что придавало некоторым из них особую прелесть, но иногда ноги у них были кривыми, а руки узловатыми. Встречались и такие, что по виду ничем не отличались от свободных и, без сомнения, принадлежали к какому-нибудь племени готов, разбитому людьми Марки либо их отцами.

Более того, были и свободные, не походившие на своих родичей. Стройные, невысокие, черноволосые и сероглазые, иногда они даже превосходили красотой остальных Вольфингов.

Солнце закатилось, и начало смеркаться. Землю освещал тот тусклый вечерний свет, при котором не бывает теней. На лесной опушке беззаботно пели соловьи. Трава под деревьями, на которых они сидели, была короткой – здесь часто кормились кролики. Несмотря на пение птиц и людские голоса, доносившиеся от хижин, в этот вечер хорошо были слышны даже очень далёкие звуки – в такое время года они разносятся на большие расстояния.

И вот стоявшие поодаль от других, а также те, кто разговаривал не очень громко, начали прислушиваться. Тогда прислушалась и группа, собравшаяся около менестреля. Умолк и прислушался сам менестрель. Это заметили некоторые из танцующих и поющих. Они замерли на месте и тоже прислушались. И так постепенно все вокруг смолкли в ожидании новостей. К этому времени далёкий звук услышали и те, кто тогда был занят работой. Пастухи повернули домой, быстро гоня стадо между рядами высокой пшеницы, а табунщики уже даже скрылись из глаз, сразу же пустившись галопом к дому, – они торопились поставить кобылиц в конюшни, ибо звук, донёсшийся до жителей Средней Марки тем вечером, означал приближение войны.

Звук этот напоминал гудение шмеля, пролетающего близ уха спящего у реки человека, хотя был более резким. Он напоминал далёкое мычание коровы, пасущейся днём на лугу, когда приближается время доения, хотя был более гулким. Вечер стоял безветренный, и звук, меняясь, не прерывался ни на секунду. Он доносился издалека, но любой, кто его слышал, понимал, что это мощный, могучий звук, и никто не сомневался в том, что это такое. Все признали в нём рёв большого боевого рога Элькингов, чьё жилище стояло вверх по течению реки сразу же за землями Вольфингов.

Группы людей тотчас же распались, и свободные, а также доброе число невольников, и мужчины, и женщины, собрались у Врат Мужей бражного зала. Вошли они туда тихо, без лишних слов, ибо знали, что услышат все вести в свой черёд.

Там, на возвышении, под Солнцем Крова, в окружении шпалер с вытканными на них сказаниями стародавних времён, восседали старейшины и самые славные воины. Там сидел и высокий сильный человек сорока зим с тёмной, слегка тронутой сединой бородой и большими серыми глазами. Пред ним на столе лежал огромный боевой рог Вольфингов, вырезанный из бивня чудища* Северных морей. С причудливыми узорами (в самом центре был изображён волк), с золотым мундштуком и ободком, украшенным изящным цветочным орнаментом, рог лежал, будто ожидая своего часа. А люди считали минуты до того мига, когда гонец разъяснит им, о чём трубил рог Элькингов.

Звали темноволосого вождя Тиодольф*, что означало «волк народа», и считался он мудрейшим из Вольфингов и искуснейшим из их воинов, и было у него самое храброе сердце. А рядом с ним сидела девушка по имени Солнце Крова, считавшаяся приёмной дочерью вождя, темноволосая и сероглазая, как и её приёмный отец. Ей едва исполнилось двадцать зим, и не было в мире никого прекраснее её.

С ними рядом сидели и воины, и старейшины, а вокруг молчаливо стояли родичи и невольники – все ожидали правдивых и точных вестей. Кто желал войти в зал – уже вошёл, и тогда установилась такая тишина, что казалось, будто соловьи на опушке леса поют слишком уж громко, и слышался писк летучих мышей, доносившийся сверху, от окон. Но вот эту тишину прорезал новый звук, и все взгляды обратились к двери – по высушенной летним солнцем земле к бражному залу бежал человек. Приблизившись к Вратам Мужей, топот стих, двери распахнулись, и толпа расступилась пред гостем, пропуская его вперёд. Он немедля прошёл к середине стола, стоявшего на возвышении поперёк зала, и остановился, пытаясь отдышаться и протягивая какую-то вещь. В тусклом свете бражного зала, погружённого в вечерние сумерки, не все могли разглядеть её, но, впрочем, все знали, что это. На гонце, молодом, гибком и стройном, были лишь льняные штаны да кожаная обувь. Пока он стоял, пытаясь отдышаться, Тиодольф поднялся, налил в питьевой рог мёду и, протянув его гостю, размеренно и плавно молвил:

«Приветствую тебя, вечерний гость,

Да будет мир с тобой – ведь ты пришёл

К нам, Вольфингам! Так выпей же из рога

Во здравие своё – мёд лечит все печали!

Сдаётся мне, я узнаю тебя —

Ты из детей Оленя. Так ли, гость?»

Но гонец отодвинул рог в сторону. Никто не проронил ни слова, пока, наконец, отдышавшись, он не произнёс:

«Приветствую и я вас, дети

Лесных волков! Ваш рог не для меня —

В мои уста сегодня не прольётся

Ни капля мёда, ибо мне наказ

Был дан такой: “Ты, Эльфхере из Гартингов, не смей

Задерживаться ни в одном из залов.

Лишь вести передашь – и тотчас дальше

Беги, пока не кончится твой путь”.

О, дети Волка, вот и знак! Скажите,

Вы верите ему? Здесь с четырёх сторон

Расщепленная грозная стрела.

Концы её окрашены не охрой —

Кровью и середина прожжена огнём.

А с ней принёс я пламенное слово:

“О, Вольфинги из Средней Марки! Вы,

Увидев знак войны, то днём иль ночью

Случится, – бросьте всё, и в битву

Скорее снаряжайтесь, чтоб наутро

Покинуть дом свой и в три дня пути

С подводами, скотом, оружием и прочим,

Что пригодится воину, достигнуть

Пределов южных леса Бранибора.

Велик народ, что движется на Марку,

Жилища их в земле далёкой, тёмной,

Язык – чужой язык*, никто не может

Из нас понять слова, что произносят

Уста врагов. Колонны их стройны

И многочисленны. Не медлите с подмогой!”»

Произнеся это, гонец протянул вверх руку, показывая всем обгорелую и окровавленную Стрелу Войны. С минуту он стоял так под пристальными взглядами всех собравшихся в зале, а затем, продолжая держать в руке знак войны, развернулся и вышел, и никто не попытался его задержать. После его ухода некоторое время всем казалось, будто стрела ещё висит над головами живых и над вытканными на шпалерах воинами. Все знали, что сулил этот знак. И тогда Тиодольф вымолвил:

«Вперёд, о, дети Вольфингов! Вперёд!

Пусть будет слышен наш военный клич!

Пусть будет слышен рог морского зверя!

Пусть он зовёт нас в бой! Поторопитесь —

Готовьтесь к битве, собирайтесь в путь.

Оставьте и поля, и пашни – впредь

Заботой женщин станет урожай.

Они пусть гонят скот да нагружают

Телеги всем, что нужно будет нам!»

После этих слов бражный зал опустел, и только Солнце Крова осталась сидеть под светильником, чьё имя она носила. Вольфинги шли к самому высокому холму в округе, к кургану, который люди своими стараниями сделали ещё выше. На его вершине Тиодольф, повернувшись лицом по течению Реки Бранибора, остановился, взял рог и, поднеся его к губам, громко протрубил, затем ещё раз и ещё. Казалось, звуки наступавшей ночи стихли от рёва боевого рога Вольфингов, и род Бимингов, услышав его, собрался в своём бражном зале в ожидании вестей, которые должен был принести им гонец.

Когда же последний отзвук рога стих вдали, Тиодольф произнёс:

«Внимайте, дети Вольфингов! Стрела,

Окрашенная кровью с двух сторон,

Несёт нам вот что: мы на жизнь иль смерть,

В тяжёлый, славный путь пойдём – с быками,

С повозками и прочим – на войну,

И те из нас, кого она не скосит,

Вернутся. Здесь их будут верно ждать

И дом, и луг цветущий, и поля

С обильным урожаем – всё в свой час

Свершится, братья! Здесь же, в бражном зале,

В священном доме дедов и отцов,

Могучих Вольфингов, мы пировать победу

И радоваться будем! Солнце Крова

Дождётся возвращения живых!

Услышьте, Вольфинги, услышьте зов стрелы!

Война есть дело каждого мужчины.

Раб иль свободный, двадцати ли зим,

Шестидесяти – ты свой щит и меч

Возьми и защити свой род. Сбор войска

На месте Тинга, что близ Верхней Марки.

О, дети Вольфингов, ещё до полдня

Мы выступим в поход. Да будет так».

Молвив это, Тиодольф спустился с кургана и пошёл обратно, к бражному залу. Люди заволновались и зашумели. Некоторые из воинов уже были готовы выступить в поход, но большинство хотело осмотреть своё оружие и коней, и потому лишь некоторые вслед за Тиодольфом вернулись в бражный зал.

К этому времени уже наступила ночь и было темно, ведь луна только поднималась на небо. Многие из табунщиков закончили работу и теперь возвращались домой через ряды пшеницы, гоня перед собой кобылиц: те играли друг с другом, лягались, кусались и ржали, не обращая внимания на зерно по бокам от дороги. В невольничьих хижинах загорались огоньки, но самый яркий огонь пылал в кузницах. Оттуда доносились звуки молота, бившего по наковальне, – воины готовили своё оружие к бою.

В ожидании похода самые уважаемые мужи и жёны сидели в бражном зале. Мёд плескался в кувшинах, юные девы наполняли и разносили рога, а мужчины ели, пили и веселились. Время от времени какой-нибудь воин, закончив дела в кузнице, входил в зал и садился с теми, кто был ему больше всего по нраву и кому был по нраву он. Кто-то разговаривал, кто-то пел под арфу, и в окна светила взошедшая луна. Перед походом было много смеха, веселья и разговоров о бранных подвигах прежних дней. Но вскоре все пошли спать, и на зал опустилась тишина.

Глава III. Тиодольф разговаривает с Солнцем Леса

Не спал один Тиодольф. Он некоторое время сидел под Солнцем Крова, глубоко погружённый в свои думы, но вот он пошевелился, на поясе его зазвенел меч, и тогда Тиодольф поднял глаза, оглядывая бражный зал, и увидел, что всё вокруг замерло. Он встал, надел плащ и вышел, и казалось, что какое-то дело гонит его вперёд.

Лунный свет заливал траву. Стоял тот самый холодный ночной час, когда только что появившаяся роса источает вокруг себя сладковатый запах. Все спали, ни одно живое существо не издавало ни звука, только с далёкого луга доносилось мычание коровы, потерявшей телёнка, да ещё сова, пролетавшая над карнизом крыши бражного зала, вскрикнула, словно засмеявшись.

Тиодольф повернул в сторону букового леса и, пройдя уверенным шагом через редкие кусты орешника на опушке, вошёл под сень высоких деревьев, чьи гладкие серебристо-серые стволы росли очень близко друг к другу. Воин шёл всё дальше и дальше, как человек, хорошо знающий свой путь, хотя там, где он шёл, не было тропы. Наконец, он оказался в таком густом лесу, что лунный свет, запутавшись в листве деревьев, совсем исчез. Впрочем, и в темноте здесь кто угодно мог понять, что над ним вместо неба зелёная крыша. Мрак сгущался, но Тиодольф шёл всё дальше, пока не увидел впереди себя тусклый свет.

Свет этот становился всё ярче и ярче, и вот, наконец, воин вышел на небольшую поляну. Здесь росла трава, хотя и редкая из-за постоянной тени от деревьев, которые плотно стояли вокруг, заслоняя собой почти всё небо. Но и по тому клочку, что виден был над головой, казалось, что небо посветлело, и не только от луны. Хотя и нельзя было сказать наверняка, памятью ли о прошедшем дне или обещанием грядущего был этот свет.

Тиодольф, переступая с усыпанной сухой корой земли под буками на редкую траву полянки, не смотрел ни на небо над головой, ни на деревья вокруг – он смотрел прямо перед собой, на то, что находилось в центре поляны: там, на каменном престоле, восседала дивной красоты женщина. Одежды её сверкали, а ниспадавшие на серый камень волосы, как казалось при свете луны, были цвета ячменных колосьев августовской ночью, готовых склониться под серпом жнеца. Женщина сидела, словно ожидая кого-то. Тиодольф, не останавливаясь, подошёл к ней, обнял и расцеловал её губы и глаза. И она ответила поцелуем. Тогда воин сел рядом, а она, ласково глядя на него, произнесла: «Послушай, Тиодольф, ты дерзок, раз не боишься обнимать и целовать меня, словно девушку из рода Элькингов, встреченную на лугу, – меня, дочь богов твоего рода, Ту, что избирает Жертву! Да ещё и накануне сражения, ведь утром ты отправишься к полю брани!»

Воин ответил: «Солнце Леса, ты сокровище моей жизни, которое я обрёл, когда был молод, и ты любовь моей жизни, которую я держу в своих объятиях, когда моя борода уже начинает седеть. С чего же мне бояться тебя, Солнце Леса? Разве я испугался тебя, когда увидел впервые? Мы стояли тогда на поле, заросшем орешником, двое живых, окружённых убитыми. Мой меч покраснел от крови врагов, а одежда – от моей крови. Я устал в тот день, и раны мои болели так сильно, что мне казалось – если я потеряю сознание, то уже никогда не очнусь. Но вот предо мною предстала ты: ты была полна жизни, твоё лицо пылало румянцем, губы и глаза улыбались, одежды твои были чисты и светлы, а ладони – испачканы кровью. Ты взяла мою окровавленную обессиленную руку, поцеловала мои мертвенно-бледные губы и позвала: “Идём со мной”. Я попытался пойти, и не смог – боль от многих ран сковала мои движения. Но вопреки усталости и боли, я радовался! Я сказал себе: “Так умирают воины, это достойная смерть. Как же так вышло? Обо мне говорили, что я слишком молод, чтобы встретить врага, но я оказался не слишком молод, чтобы умереть”».

Воин рассмеялся, и смех его разнёсся далеко по дикому лесу, а когда он вновь заговорил, слова его сложились в песню:

«В орешнике вино войны мы пили

От полдня до заката солнца. Гунны

Стояли против нас, и три владыки,

Могучие, сильнейшие из них,

Со мной сразились, скрежеща зубами,

Грызя края своих щитов, суля погибель.

Тем летним днём сбирались в небе тучи

Громадами, и небо потемнело,

Как донышко у бочки для вина.

Я огляделся. Зоркий глаз мой видел,

Как вдалеке олень к траве прижался,

Дрожа, и вся земля дрожала

От грохота мечей и грома в небе.

Один король, подкошенный, упал

Передо мною. Два других напали

Тем яростней, и меч свой то и дело

Я направлял дождю наперерез,

Мешая кровь с водою, наполняя

Сырую землю новым ароматом.

И долго мы плясали в свете молний,

Широкими калёными хлыстами

Хлеставших по земле из серых туч.

Кольчуги* наши отражали свет их,

А мы трудились, рук не покладая,

И прежде, чем всё небо просветлело,

Второй король лежал на бледных, мокрых,

Кровавых маргаритках. Мы остались

Вдвоём, и отдышаться на мгновенье

Остановились, друг на друга глядя.

Дождь ослабел, из-под покрова туч

Блеснуло небо – белое, как плечи

Возлюбленной, к которой брачной ночью

Приходит воин. Солнце вновь вернулось

На землю ненадолго – до заката,

И гнев вскипел в моей груди, и снова,

Пылающие резвые клинки

Затанцевали над сырой землёю.

Гунн пал, меня оставив, и, шатаясь,

Я повернул к кургану для могучих,

К вратам дороги, что конца не знает,

И встретил там тебя. Скажи мне, умер

Я там, в твоих объятьях? Так ли было?

И после поцелуя пробудился

К той новой, грозной жизни, что теперь

Во мне кипит?..»

Но прежде чем воин договорил, женщина поцеловала его и произнесла: «Никогда не было в тебе страха – твоё сердце полно отвагой».

Воин ответил:

«Оно-то и спасло мне жизнь. Не так ли?

Как солнце поднимает вверх растенья,

Так похвала людей, земная слава,

Питает днесь меня – и ночью

Окутывает словно покрывалом,

И утром с ветерком спешит

Напомнить мне о том, что я живой,

Наполнить душу радостью и силой.

Я поступал всегда, как мне велело

Бестрепетное сердце».

«Верно, – произнесла женщина, – но дни бегут по пятам за другими днями, и их бесконечно много, и несут они с собой – старость».

«Но ты не стареешь, – возразил воин. – Правда ли, о, дщерь богов, что ты не была рождена, но жила прежде, чем боги воздвигли горы, прежде начала всех вещей?»

Она ответила ему так:

«Нет, нет! Рождение своё я помню,

Не на земных холмах оно вершилось

Богами, но и я познаю смерть.

Ты был во многих битвах, много видел —

И лук, дугой согнутый пред сражением,

И труса, чьё копьё* навеки

Сомкнёт уста могучего. Ты стать

Моим возлюбленным не побоялся. Я же

Боюсь могучей Девы

По имени Судьба. О, очень часто

Она меня пугает – мнится мне,

Что сильная рука уже готова

Безоблачное счастье раздавить».

Тиодольф рассмеялся в ответ:

«В какой стране она живёт? Далёкой, близкой?

Быть может, встречусь с ней в кипящей битве?

И если от меча она не сляжет,

То увернётся ль Дева от щита?»

Но его возлюбленная грустно произнесла:

«Судьба живёт везде. Ни днём, ни ночью

Не спит она. И короля народов

В опочивальню светом провожает,

И лезвию меча всегда укажет

Решённый путь, и кораблю дорогу

По хлёстким волнам. Горных троп она

Не избегает – опытный охотник

Ступает вслед за ней. На берегу реки

Крутой обрыв грозит обрушить вниз

Всех, кто осмелился стать на краю, —

И что же? Судьба уж там!

И косу косаря заточит, и на луг

Тотчас же поспешит, чтоб убаюкать

Беспечно пастуха, а овцы пусть

Бессчётно погибают. Мы давно

Наслышаны о ней, мы, что в сей мир пришли

Рождённые богами, мы не знаем,

Что в жизни человеку суждено,

Какой конец она ему готовит.

И потому прошу тебя – нет, не бояться,

Не за себя – меня побереги.

Ты счастлив ли со мной? Или желаешь

В расцвете дней своих, в расцвете славы,

Принять конец?»

Тиодольф ответил ей:

«Я долго думал и решил в раздумьях,

Что жизнь вторую ты мне даровала.

Когда, не зная страха, я сражался,

Мои раненья смерть мне предрекали,

Но тут явилась ты, твои объятья

Меня вернули к жизни, там, на поле,

Орешником поросшем. Я, очнувшись,

Мир не узнал – он был богаче, ярче

Тем пламенным рассветом, и росою

Умытый, мне казался чудно новым.

Ведь засыпая, думал я о смерти,

О мрачной, хмурой смерти – и проснулся

В твоих объятиях – к кипучей, пылкой жизни.

С тех пор ещё ни дня не утихала

Во мне живая радость – и прекрасней

Мне кажутся поля, луга и пашни,

И недоспелое зерно, и бражный

Зал Вольфингов, и ястребы на крыше,

И родичи, которым я свободу

Добыл в кровавой битве, и светильник,

Что светит над моею головой,

Когда у дев и опытных мужей

Моё играет имя на устах

Во время пира, и мои доспехи,

И древко красноватого копья,

Которое, заточенное остро,

Стоит у бока моего, у раны,

Что исцелила милая рука —

Твоя рука. С того рассвета в жизни

Моей неугасимая надежда

Пылает, как пылал я в битве,

Пред тем, как воинов, построенных рядами,

В атаку повести, и этим

Решить исход сраженья и победу

Блистательно добыть. И как же тихо,

Спокойно было время после – помню

Я голос дочери и детские забавы,

И руки на моей груди, кольчугой

Не скованной, – о, как прекрасна жизнь,

Что ты дала мне, что добыл я в битве!

И где ж её конец? С тобою вместе

Вот мы сидим, в божественную сущность

Облачены – и оба рады встрече,

И оба мы из Вольфингов».

Но женщина нахмурилась:

«О, мой могучий и счастливый воин,

Из рода Вольфингов ли ты? Нет зла

В любовных наших встречах, и не здесь

Твоя судьба тебя подстерегает.

Славны твои свершения, нигде

И никогда – под страхом смерти даже

Ты не пойдёшь на подлость. На устах

Людей молва о подвигах твоих,

Ты лучше божества, и твоя слава

Навеки сохранится. Но, как сон,

Земное имя. Из чужого рода

Пришёл ты, чтобы мы смогли с тобой

Быть вместе, и однажды ты умрёшь,

Поэтому послушай!»

Тревога отразилась на лице воина. Он спросил: «Что означают твои слова о том, что я не один из вождей Вольфингов?»

«Ты не из них, – сказала она, – но ты лучше, чем они. Посмотри на лицо нашей дочери, Солнца Крова. Она твоя и моя дочь. Похожа ли она на меня?»

Он засмеялся: «Верно. Она похожа на меня, правда, она прекрасней. Трудно принять, что я живу среди людей чужого рода, не зная этого. Почему ты не говорила мне об этом раньше?»

Солнце Леса произнесла: «Раньше тебе этого не нужно было знать, потому что счастье твоё было в расцвете, а теперь оно увядает. Ещё раз прошу тебя – послушай и выполни мою просьбу, пусть даже превозмогая себя».

Он ответил: «Хорошо, я сделаю всё, что смогу. Ты знаешь, что я люблю жизнь, но я не боюсь смерти».

Она заговорила, и снова её слова сложились в песню:

«Ты бился в сорока различных битвах

И лишь четыре раза пораженье

Терпел, и больше с каждым разом

Был дорог сердцу Солнца Леса, Той,

Что избирает Жертву. Но сейчас

С обозами вы собрались в дорогу

И выступите завтра. Против вас

Идёт неведанный, могучий враг,

Которому нет равных. Я боюсь,

Что слава Тиодольфа увядает, я вижу

Поле брани и тебя – убитым…»

Воин перебил её: «Нет позора в том, чтобы быть разбитым мощью сильнейшего. Если этот столь могучий народ отрубит ветвь от древа моей славы, оно только пышнее разрастётся».

Но она произнесла в ответ:

«Ты бился в сорока различных битвах,

И я стояла рядом, на знамёна,

Потрёпанные ветром, я смотрела

Да на осиновые копья, но сегодня

Я не пойду с тобою, ибо

Я подчиняюсь Року. Моё сердце

Предвидит с болью предстоящий бой.

Я так боюсь – я не пойду с тобою.

Привычная ходить по лесу,

Что окружает тучные поля,

Я остаюсь. Ты был в чужих краях,

Ты воевал с бесчисленной толпой

Врагов безжалостных, но те, кто ныне

Идут на вас, сильнее и мудрее

Всех прочих. И на их знамёнах

Могущественный бог. Они живут

В угрюмых, мрачных городах

С чернеющими, тусклыми домами,

Как в преисподней. Правда, есть

Там и прекрасные, чудесные строенья

Из мрамора, где в роскоши пируют

Властители и полководцы. Рядом с ними

Дома жрецов – там тайные обряды

Свершаются. И близко-близко,

Словно стволы деревьев в лесной чаще,

Стоят в домах колонны, между ними

Прекраснейшие статуи божеств,

Одетые точь-в-точь, как прежде,

Ещё до сотворенья городов.

А сколько золота у этого народа!

Оружия, доспехов – мне не счесть!

Диковинные, странные машины

Работают на них, но для чего

Они – неведомо. Порядком стройным

Ваш враг вступает в бой, за ним народы

Безмолвно покорённые идут.

Друг мой возлюбленный, я ясно вижу:

Вот ты спешишь на поле грозной брани.

На этот раз могучий, грозный Рок

Велит остаться твоей Солнцу Леса!

Я с Вольфингами на войну не смею

Пойти – о, горе, горе, горе, горе!

Я вижу смерть того, кто столько битв

Провёл, непобеждённый. В этот раз

Грозит, грозит отважному погибель!

Могучий Рок!»

Воин, ласково глядя на женщину, ответил:

«Благодарю тебя, мой милый друг!

Слова твои верны, любовь крепка,

Но умирают все, и мы с тобою

В конце времён окажемся в одних

Божественных палатах. Так зачем

Менять судьбу?»

На лице женщины появилась радость: «Кто знает Судьбу, прежде чем она настигнет? Моей судьбой долгое время было любить тебя и помогать тебе. Я и сейчас с тобой».

Она запела:

«Мечи народа, что на вас войной

Идёт, – остры, а копья метко

Бросает враг. Но есть защита —

Кольчуга. Выковал её кузнец

Один. Как ты вступаешь в бой? Где шлем твой?

И как прочны доспехи? Как невольник,

Ты гол или одет в броню из стали,

Как подобает королю?»

Тиодольф вздрогнул, и лицо его покраснело:

«О, Солнце Леса, знаешь ты прекрасно,

Как бьются люди Марки. В бой вступаем

В доспехах мы, чтобы стрела, случайно

Нас не убила. Трусу

Негоже убивать из-за засады

Могучих воинов – да ещё прежде,

Чем силу, храбрость, мощь они покажут.

Но до того, как кончится сраженье

И враг бежит, доспехи будут сняты

И отличить тогда вождя народа

От самого последнего раба

Возможно лишь по ранам. Пасть в бою,

Когда ты сделал всё, что мог, —

Достойно!»

Женщина, улыбнувшись, ответила:

«О, Волк народа, подожди, послушай!

Когда иссякнут жизненные силы

И Вольфинги прославят твою смерть?

В огне сжигают дерево с плодами,

Которых ещё нет, и с цветом,

Что мог родиться, но неужто ты

Обречь меня способен на вдовство,

На то, чтоб к погребальному кургану

Тебя я проводила только

Из-за того, что ты в пылу сраженья

Неукротим, как вольный ветер в поле?

Послушай меня, сделай, как прошу я:

Кольчуги не снимай! Тогда вернёшься

С войны на юге ты живым и вместе

Со мной воссядешь в тени буков, чтобы

Мои глаза и губы целовать».

И она, лаская, поцеловала его и положила свою ладонь на его грудь. Он мягко принял её ласки и, весело рассмеявшись, сказал:

«О, дщерь богов, ты в нашем мире долго

Живёшь и видела немало. Помнишь

Людей, что, горя не познав, горюют

О том лишь, что ещё должно случиться?

Сейчас ты, словно дева, что впервые

В объятиях мужчины, рог заслышав,

Зовущий к бою, ластится и жмётся.

Ты знаешь, как тяжёл топор, как сердце

Пронзает меч. Ты о Судьбе мне пела —

А ведь Судьба, о, дщерь богов, и рубит,

И пробивает все кольчуги в мире.

Да разве может молотом невольник

Создать в огне кольчугу, что отсрочит

Судьбою предназначенное? Разве

Укроет сталь грудь воина лихого,

Что побеждён врагом его народа?»

Теперь рассмеялась Солнце Леса. Смеялась она громко, но смех её был так мелодичен, что сливался с песней лесного дрозда, который только что проснулся и пел, сидя на ветви рябины. Женщина молвила:

«Я, дщерь богов, тебе, могучий воин,

Не расскажу о том, откуда

Кольчугу эту привезли и кто тот мастер,

Что выковал её, но, милый, верь мне —

Надень её пред битвой и до самых

Последних взмахов грозного оружья

Её ты не снимай! И крепкой, прочной

Она тебе защитой станет – жизни

Ты не лишишься. Року неподвластна,

Сама, как Рок, кольчуга защитит».

С этими словами Солнце Леса, сидя рядом с Тиодольфом на каменном престоле, наклонилась к земле, опустила руку в высокую, покрытую росой траву и достала оттуда переливающуюся тёмно-серым кольчугу. Затем она снова выпрямилась и положила кольчугу на колени Тиодольфа. Он взял её и долго вертел в руках, удивляясь тому, как она была сделана. Наконец, он произнёс:

«Какое зло несёт мне этот страж,

Эта сокровищница боязливой жизни,

Эти ворота в городской стене,

Что вечно заперты перед врагом? Её ковал

Не житель леса и не житель дола,

А житель подземелья – старый гном.

Боимся мы, народ земной, их гнева,

Их радости и равно их печали».

Возлюбленная обняла Тиодольфа, приласкала, и голос её стал нежнее, чем голос любого из смертных:

«Нет, мой любимый, ни тебе, ни мне

Кольчуга зла не принесёт. Напрасно

Страшишься ты. Мы будем вместе.

И жизнь, что даровала я тебе,

В сраженье не прервётся. Долго-долго

Мы будем счастливы – исполни, друг мой,

Исполни просьбу: чудную кольчугу

Надень пред боем, защити себя.

Тогда охотник на исходе ночи,

В лесу блуждая, на твоей могиле

Мой призрак не увидит, мои слёзы

Не орошат сырой земли, смешавшись

С прозрачной утренней росой. И пастуха

На солнечном лугу не испугает

Задумчивая тень, наполнив душу

Предчувствием беды, что вскоре

Обрушится на Вольфингов. Мой плач

Табунщик не услышит, в час полночный

Проснувшись. Моих слов разгульный ветер

Не принесёт в дом Вольфингов, когда

Мужчины будут на войне и только жёны

Останутся оплакивать мужей

И тех детей, что в браке им родили.

Исполни мою просьбу, Тиодольф,

Чтоб Дому Вольфингов не ведать скорби,

Чтобы не пала тенью на него

Смерть Той, что избирает Жертву».

И Солнце Леса снова обняла воина, но он не произнёс ни «да», ни «нет». Наконец, Тиодольф обнял её в ответ, и гномья кольчуга упала с его колен на траву.

Так они и сидели на лесной поляне, пока не окончились сумерки и не поднялось солнце. А когда Тиодольф вышел из буковой рощи на свет, падавший между листьями орешника, что легко колебались свежим утренним ветерком, тело его от шеи до колен покрывала блестящая матовым светом кольчуга из тёмно-серых колец, сработанная гномами в стародавние дни.

Глава IV. Вольфинги отправляются на войну

Когда Тиодольф вернулся к жилищу своего рода, все Вольфинги уже были на ногах. Невольники, как мужчины, так и женщины, а также свободные спешили из хижины в кузницу и из кузницы в бражный зал с тем, что необходимо для воинского снаряжения или с одеждой для тех, кто отправлялся в поход. Последние стояли близ Врат Мужей, либо степенно сидели в самом зале. Кто-то наблюдал за царившей суматохой, расположившись на открытом воздухе возле хижин невольников, где стояло несколько задержавшихся телег (в большинство уже запрягли быков и выехали на луг за пашней). Предназначенных на убой коров, как и коней для воинов, тоже согнали на луг, там же толпились и невольники, следившие за конями, на которых уже были седла и уздечки; правда, не на всех – некоторых невольники только запрягали.

Рамы телег люди Марки собирали из прочных ясеневых жердей, а панели – из осины. Колёса прилаживали на широких осях, чтобы телеги могли проходить и по ухабам, и по ровной земле. Над телегами делали добротные навесы из собранных ивовых шестов, покрытых чёрными квадратными войлочными коврами, наподобие кровли. Войлок для них изготавливали из грубой шерсти (Вольфинги во множестве разводили овец). Такие телеги служили людям домами, когда это было необходимо. В них складывали пропитание и воинское снаряжение (чем сейчас и занимались), а после битвы в них же перевозили тех раненых, кто не мог удержаться на коне. Не секрет, что временами воины на этих же телегах привозили домой богатства юга. Если же случалось, что вражеская сила превозмогала их, то вместо бегства они часто укрывались за этими телегами, расставленными так, чтобы образовать ограду. Тогда несколько невольников охраняли её, а воины ждали внутри, пока не пойдут на штурм те, кто хочет выманить их вновь сражаться в открытом поле. Такие ограды из телег Вольфинги называли вагенбургом*.

Три из таких телег запаздывали, они всё ещё находились у построек рядом с бражным залом Вольфингов. Быки, предназначенные для упряжи, стояли или лежали ещё не запряжённые. А рядом можно было заметить другую телегу, совсем не похожую на прочие. С квадратным дном, меньше и выше остальных, легче их, но гораздо прочнее, как воин крепче простого мужлана, или как работник крепче лентяя. Из этой телеги поднималась мачта, сработанная из высокой прямой ели. На ней развевалось знамя Вольфингов с изображением волка. В военное время он был красного цвета. Пасть его была разверста, и он скалился на врага. Все прочие телеги тянули обыкновенные быки, на цвет которых не обращали внимания, когда их впрягали. Телегу же со знаменем тянули десять чёрных быков, самых сильных из стада, с низко свисавшим подгрудком, высокой холкой и кудрявой чёлкой. Их упряжь была позолочена, как и внутренняя часть телеги. Деревянные детали телеги были окрашены киноварью в красный цвет. Итак, знамя Дома Вольфингов ожидало, когда воины начнут путь к месту сбора всего войска Марки.

Тиодольф стоял на вершине холма рядом с тем курганом, где прошлым вечером он дул в боевой рог. Курган этот назывался Холмом Речей. Воин смотрел по сторонам, прикрыв рукой глаза от солнца. Невольники запрягали быков в готовые повозки, и воины подходили к ним, попрощавшись с друзьями и родными. Они выходили из бражного зала через Врата Мужей и обращали лица к Холму Речей.

Тиодольф знал, что всё уже готово к походу, и все ждали лишь наступления полдня, поэтому он развернулся, вошёл в зал, снял свои щит и копьё, висевшие над его спальным местом рядом с кольчугой, что он обычно носил. Он с тяжким сердцем посмотрел на неё, а затем на своё тело, покрытое кольцами гномьей работы, но лицо его не изменилось, когда он, взяв щит и копьё, пошёл прочь. Он поднялся на возвышение, где, как и прошлым вечером, сидела его приёмная дочь (как считали Вольфинги). Сейчас она была в белом платье из тонкой шерсти. Спереди платье украшали вышитые золотом два хищных зверя, прыгавших на алтарь, где горел огонь, а на подоле – волки, преследовавшие оленя, и охотники, стрелявшие из лука. Эта одежда была древним сокровищем. Ещё девушка повязала вокруг талии широкий пояс, украшенный золотым шитьём и драгоценными камнями, а на шею надела изящные золотые кольца. К этому времени в бражном зале кроме Солнца Крова оставалось лишь несколько человек. Это были самые старые женщины и мужчины и все те, кто болел и не мог встать с постели. Перед девушкой на поперечном столе лежал большой боевой рог – в ожидании, когда придёт Тиодольф и даст сигнал отправляться в путь.

Тиодольф подошёл к Солнцу Крова, поцеловал и нежно обнял её, а она протянула ему рог. Воин вышел из зала, поднялся на Холм Речей и трижды отрывисто протрубил. И тогда все воины собрались на холме. Каждый из них выглядел сурово и мужественно в своих крепких доспехах, все были в приподнятом настроении, все были готовы к бою.

Из Врат Мужей вышла Солнце Крова. Её платье без складок ровно ниспадало до самых лодыжек, девушка ступала легко и медленно. Голову её украшал венок из роз, в правой руке горел большой вощёный факел, и при ярком солнечном свете пламя походило на трепыхающийся ярко-красный лист.

Воины расступились, пропуская девушку. Она поднялась на вершину Холма Речей и остановилась там, держа горящий факел так, чтобы все могли его видеть. Внезапно наступила такая тишина, какая бывает только летним утром, даже невольники на лугу заметили, что происходит что-то особенное, и перестали переговариваться. Хотя они и были далеко от холма, но поскольку позади него стоял тёмный лес, они видели Солнце Крова на вершине. Они поняли, что зажжено Пламя Прощания и что девушка сейчас произнесёт прощальные слова, которые для всех будут предсказанием беды или победы.

Нежным, но звонким, далеко слышным голосом она запела:

«О, воины могучего народа,

О, Вольфинги, я заклинаю вас —

Вернитесь в этот дом, что носит ваше имя,

Вернитесь после битвы! Это пламя,

Зажжённое от Солнца Крова,

Покинет дом до той поры, пока

Могучих воинов, оставшихся в живых,

Вновь не осветит! В добрый путь, мужи!

Судьба ведёт вас – со спокойным сердцем

Последуйте за нею, ведь отныне

Сквозь пламя битвы славны будут все

Дела, свершившиеся в это лето.

Как если бы вы оставались здесь —

Назавтра мы начнём косить траву.

И, может быть, до сбора урожая

Вернётесь вы. Коровы каждый день

Будут ходить на луг и каждый вечер

Привычно возвращаться в чистый хлев.

Всё будет жить, как раньше. Если ж враг

Придёт сюда – у нас есть пастухи,

Они мальчишки, но стреляют метко,

И старики, что в битвах прошлых лет

Бесценный опыт накопили. Сила

Не вся растрачена. И женщины возьмут

Копьё и щит, их руки не ослабнут.

Оружие у нас в запасе есть,

А стены высоки, прочны, и крепко

Стоит дом Вольфингов – он будет ждать,

И Солнце Крова разгорится ярче!

Смотрите, я гашу прощальный факел,

Зажжённый от священной лампы. Пламя

Её пришло в прекрасный этот лес

В тот день, когда здесь предки поселились

Могучих Вольфингов, на край земли оно

Последует за нами. Знайте – факел

Я не зажгу, пока вы не вернётесь

С победой, в славе, или с пораженьем,

Пока вы не попросите меня,

Чтоб Волк Войны увидел это пламя».

Пропев это, девушка перевернула факел и погасила его о траву. Воины все, как один, развернулись – быки, запряжённые в телегу со знаменем, наклонив головы и издав могучий рёв, пошли вперёд. Телега заскрипела и двинулась, воины последовали за ней, вниз, через пшеничное поле, на луг. За ними пошли и многие женщины, дети и старики.

Все думали о том, что бы могли значить слова, произнесённые Солнцем Крова. Она ничего не поведала им о грядущих битвах, только сказала, что иные воины вернутся в Среднюю Марку. Раньше пред сражением она предрекала что-то из грядущего, но теперь не сказала ни слова больше того, что и так лежало у каждого на сердце.

Воины шли за знаменем Волка вниз, к лугу, где всё уже было готово к походу. Плюмажи на шлемах вздымались высоко вверх. На лугу все выстроились и направились в сторону Реки Бранибора. Порядок их был таков: впереди всех ехала телега со знаменем, и её окружали воины в самом лучшем вооружении. За знаменем следовали телеги с оружием, в них ехали невольники – они должны были охранять обоз и не имели права сходить с телег ни днём ни ночью. В конце колонны шли все остальные.

Снаряжение у всех было следующее. Свободные воины покрывали голову шлемом. Железные или стальные шлемы были редкостью, поэтому некоторые носили шлемы из конской или бычьей шкуры, украшенные сверху подобием волчьей морды, – это была неплохая защита от удара мечом. Щиты были у всех, и на каждом щите виднелось изображение волка, отмечавшее свободных воинов (а надо сказать, что невольников в этом походе было довольно много). Тела же прикрывали кто короткой кольчугой, кто кожаной курткой с роговыми пластинками, пришитыми подобно черепице на крыше, а кто лишь простой курткой из шкуры, правда, сказывали, что такие куртки были гораздо лучше, чем любой доспех, изготовленный молотом кузнеца, ведь над ними были пропеты заклинания, отвращающие сталь и железо.

Что же до оружия, то у Вольфингов были копья, которые нельзя назвать длинными – где-то около восьми наших футов. Они были вооружены и тяжёлыми боевыми топорами с длинными древками, были у них и алебарды с большими широкими лезвиями. Несколько человек – немногие – несли с собой луки, и каждый свободный воин был подпоясан мечом: длинным обоюдоострым или коротким и тяжёлым, заточенным только с одного края. Такие короткие мечи Вольфинги, как и их предки, называли саксами. Так были вооружены свободные.

А вот среди невольников было много лучников, пускавших во врагов оперённые стрелы с широкими наконечниками, и особенно много их было среди тех, в ком не текла кровь готов. Они взяли с собой и короткие копья, и булавы, окованные железом, и кинжалы с секирами, а вот мечи среди невольников были редкостью, как и железные шлемы. Кольчуг же и вовсе не было. Большинство носили за спиной маленький круглый щит* без отличительных знаков.

В таком порядке выступил в путь Дом Волка. Воины шли в сторону тинга Верхней Марки, где должно было собраться всё воинство. Когда они двинулись вдоль берега Реки Бранибора, вверх по течению, солнце уже перевалило за полдень.

Те же, кто спустился с ними на луг, ещё долго стояли, провожая их взглядами. Многие тогда предчувствовали грядущие беды. Некоторые из стариков вспоминали былые дни, когда народ Марки стекался с гор, с края мира, где теперь никто не живёт, кроме богов их рода. Много сохранилось сказаний о горестях и войнах, что испытали люди, переходившие от реки к реке да из одного дикого леса к другому. Но вот все роды достигли Марки и жили там лето и зиму, год за годом, плохое ли время было или хорошее. Но теперь старики думали – и мысль эта глубоко проникла в их сердца, – что, возможно, ныне близится конец их ожиданию, и скоро придёт день, когда они понесут Солнце Крова через Бранибор в поисках нового места, где бы они могли жить вдали от бед, что несут эти чужаки.

И у тех из них, кто не мог избавиться от дурных предчувствий, было тяжелее на сердце, чем обычно, когда Вольфинги уходили на войну. Долго они жили в Марке, и жизнь, которую они знали, не была суровой. Реку Бранибора они чтили, как божество, и так же жили их предки. Чтили они и луг, на котором паслись их любимые лошади, росли коровы, и мирно, не опасаясь волков дикого леса, ходили овцы. Почитали Вольфинги и душистое поле, что их отцы сделали плодородным, сочетая священным браком время посева со временем жатвы, чтобы семя пашни могло стать частью рода Волка – радость и сила прошедших вёсен и лет бежала в жилах детей Вольфингов. Почитали за божество и сам бражный зал, где жил весь род. Их предки построили его, оберегали его от пожара, молнии, ветра и снега, от всё поедающего времени, от лет, что покрывают пылью произведения человеческих рук. Вольфинги знали, что их общий дом видел, как сменялись многие поколения. Здесь рождались дети, здесь умирали старики, этот дом ведал многие тайны прошлого, ведал сказания, забытые сейчас, сказания, которые, возможно, откроются позже, ибо время от времени дом говорит с живыми, рассказывая то, что не рассказывали их отцы. Бражный зал хранит память поколений, хранит саму жизнь Вольфингов, хранит их надежды на грядущие дни.

Так эти простые люди представляли себе богов и с такими чувствами они провожали своих любимых друзей. И что, кроме тяжкой печали, могло лежать у них на сердце, когда они представляли, что дикий лес поглотит их всех – боги больше не смогут помочь им, их друзья сгинут, как сгинет и радость жизни, и на её место придут голод, жажда и усталость. Их дети построят новый бражный зал, и назовут новые места старыми именами, и будут почитать новых богов так, как их предки почитали старых.

Такие бедствия являлись Вольфингам, не ушедшим на войну. Но в сказаниях не поётся, что дурные предчаяния были у всех. Грустные мысли чаще опутывали ожидавших конца своих дней стариков, за которыми ухаживали потомки Волка, оставшиеся дома.

Но вот люди, провожавшие воинов, развернулись, чтобы пойти обратно, к своим жилищам, и вдруг они заметили, как через поля что-то движется. Донеслись крики людей, рёв рога и мычание быков. Вольфинги всмотрелись и разглядели множество воинов в ярких одеждах, шедших вверх по течению Реки Бранибора. Никто не испугался, ведь это могли быть только воины Дома Бимингов – они направлялись к тингу, чтобы присоединиться к общему войску. Увидев на лугу толпу провожавших, несколько юношей пришпорили своих коней и, спешно поприветствовав женщин и стариков, проскакали галопом мимо, чтобы нагнать отряд Вольфингов. Между этими двумя Домами давно установились родственные связи, и Вольфинги с нетерпением ждали, когда подвезут ближе знамя Бимингов. Одеяние новопришедших воинов во многом напоминало то, что носили сами Вольфинги, только было ярче. Вольфинги затемняли цвет своих доспехов, чтобы сделать его подобным цвету серого Волка, а Биминги, наоборот, отшлифовывали доспехи, делая их такими яркими, какими только могли. Одежда Бимингов была зелёного цвета, и украшали её вышитыми цветами. На знамени они изображали зелёное древо, а телегу со знаменем тащили белые быки.

Когда новый отряд приблизился, те из Вольфингов, что остались дома, пошли навстречу воинам, чтобы поприветствовать их и поговорить с ними. Но всё то время, пока шли разговоры, телега со знаменем неизменно продвигалась вперёд, и, наконец, все Биминги вновь последовали за ней – путь к месту тинга Верхней Марки был долог.

Воины прошли по берегу Реки Бранибора, и толпа провожавших медленно растаяла, луг опустел. Один за другим люди проходили через пашню к жилищу Вольфингов, а там выбирали себе работу или отдых по нраву.

Глава V. О Солнце Крова

Когда воины и провожавшие их ушли на луг, Солнце Крова осталась на Холме Речей. Она видела, как Вольфинги построились и как огромный тёмный отряд, где мелкими пятнами выделялись самые разные доспехи и оружие, тронулся в путь. Тогда она решила вернуться к бражному залу, но в этот момент ей показалось, будто что-то удерживает её, словно она не желает и не может сделать больше ни шага. Тогда девушка осталась на холме. Затушенный факел выпал из её руки, и она опустилась на траву, будто напряжённо о чём-то размышляя. В голове её вертелось множество мыслей, но она не могла остановиться ни на одной из них. Пред её глазами мелькали образы того, что было когда-то давно, и того, что происходило сейчас, а между ними проскальзывали видения того, что ещё только будет, но они были размытыми, и Солнце Крова чувствовала, что им нельзя доверять. Так она и сидела на Холме Речей и видела сны наяву, такие же туманные, как и настоящие.

Пока она сидела, погружённая в свои мысли, на холм, чтобы посмотреть на неё, пришла древняя старушка. Девушка не встречала её раньше ни среди Вольфингов, ни среди невольников. Гостья позвала её по имени и сказала:

«Приветствую тебя, о, Солнце Крова,

Дитя народа Марки. Как теперь

Тебе живётся? Вольфингов сыны

Ушли своей Судьбе навстречу, вверх

По плещущей реке, что вы зовёте

Рекою Бранибора. С ними вместе

Сыны Лесного Древа, как дубы,

Слепые, стойкие, бесстрашные деревья».

Девушка ответила ей так:

«Душа моя стремится вдаль, чтоб битву

Увидеть и сполна воздать хвалу

Могучим воинам. Но мои мысли

Подобны лабиринту иль побегам

Ползучей ежевики по весне.

Я думаю о том, что раньше было, —

И путаюсь. Я думаю о том,

Что происходит днесь, – и очертаний,

Границ не вижу. Думаю о том,

Что лишь случится, но слова смешались,

Переплелись иль непонятны мне.

И если ты сказать мне что-то хочешь,

Что пользу принесёт, – то говори!»

Старушка посмотрела на девушку своими чёрными глазами, сверкавшими на тёмном морщинистом лице, села перед ней и произнесла:

«Я из земли далёкой к вам пришла,

Чужой я крови Вольфингам, но знаю

Сказания, что ваши менестрели

Поют тоскливыми, глухими вечерами.

Я слышала, как люди восхваляют

Твою красу, но свадьбы не дождётся

Прекрасная невеста. И в постели

Лихого воина нет места для тебя».

Девушка не покраснела и не побледнела, но, спокойно глядя в лицо старушки, ответила:

«Всё это правда, я уже невеста

Тех древних воинов, храбрейших из мужей,

Что в дни былые, до того как пашню

Здесь распахали, жили в наших землях».

Глаза старушки радостно засветились. Она молвила:

«Как будут рады мать и твой отец

Таким словам, достойному ответу,

Если, конечно, сейчас живы те,

Что дочь прекрасную в любви зачали».

Солнце Крова ответила так же спокойно, как и раньше:

«Никто не знает, кто меня зачал, —

Я несмышлёным, радостным ребёнком

Пришла из леса к Вольфингам. Меня

Они усыновили и тогда же

Отца, прекраснейшего из мужей их рода,

Мне дали и старушку-мать».

Гостья кивнула:

«Да, я об этом слышала, но всё же

Не верю, что под дубом родилась

Прекраснейшая из земных детей, не верю

И в то, что ты нагим, босым ребёнком

По мокрой от дождя лесной траве,

Как звери, ползала. Ты не расскажешь,

Как вдруг случилось, что приёмыш стал

Залогом процветанья дома – Солнцем Крова?

Я бы послушала об этом. Твой рассказ

Доставит радость мне».

Солнце Крова ответила:

«Ты верно говоришь. Вот что я помню:

Под дерева ветвями я лежу,

На мне льняное платье – не нага я,

Не беспризорное дитя лесное.

Поляна залита румяным солнцем,

И на неё из чащи тихо-тихо

Выходит робкая косуля и, шагнув

Ко мне, отпрыгивает вдруг и мчится,

Как будто в страхе, прочь. Я удивляюсь,

Хотя со мной сидит волчица. Я её

Таскаю за уши, и за бока тягаю,

И челюсти сжимаю вместе ей.

Она скулит, но терпит, будто любит

Меня – я не боюсь её ни капли.

Она же, словно неизменный сторож,

Ни на минуту не отходит прочь.

Над головой её с ветвей дубовых

Смеётся сойка, подражая пенью

Какой-то птицы. Через два ствола

По дереву несётся белка. Вдруг

Волчица поднимается, рычит,

Шерсть ощетинив и оскалив пасть.

Шаги – я слышу, не лесной, привычный,

Знакомый звук. И мы настороже

Сидим. А он всё ближе, ближе… Ах,

Я хлопаю в ладоши и ползу —

Так радостно! А на краю поляны

Мужчина, славный воин – и сверкают

Железный шлем и золотые кольца,

А на плечах пылает тёмно-красный,

Расшитый по краям военный плащ.

Он к нам подходит с песней, что поётся,

Когда душа ликует. А волчица

Смиренно, кротко отступает в лес.

Меня берёт он на руки, садится

Со мной у дуба, я же прижимаюсь

К его щеке своей щекой, играя

С холодным шлемом, с кольцами его

И слушая внимательно слова,

Что мне он говорит, – как непонятный,

Чужой, но сердцу сладостный напев.

Казалось мне тогда, что он мне дорог,

Что я, дитя, люблю его. Но вот

Меня он ставит на траву, целует

И в лес уходит. А ко мне волчица

Из чащи возвращается, и я,

Счастливая, игру с ней продолжаю.

Я рассказала первое, что помню.

Ты хочешь что-нибудь ещё узнать?»

На лице старушки появилось доброе, мягкое выражение, когда она ответила:

«Прекрасная дочь Вольфингов! Хотела б

Я целый день твой голос слышать. Как же

Тебе пришлось тот дикий лес покинуть?

Какие люди там нашли тебя?»

Солнце Крова ответила:

«Однажды вечером проснулась я, заслышав

Чужие голоса. В глухом лесу у дуба

Стояли воины. Их яркую одежду

Пурпурного и красного цветов

Разглядывала я. Улыбки, лица

Их выражали благородство. Ничего

Подобного я не встречала с той поры,

Как славный воин приходил играть

С ребёнком малым. Он и в этот раз

Был среди них, и добрая улыбка

Светилась на его лице, как прежде,

Когда я ластилась щекой к его щеке.

В руке держал он щит – на золотой обшивке

Прекрасного щита оскалил зубы волк.

Я протянула маленькие руки —

И славный воин взял меня с земли,

На плечи посадив. Он обернулся

К товарищам, счастливо улыбаясь,

Они же громогласно закричали,

Подняли вверх сверкавшие мечи

И о щиты забили ими звонко.

Но я не понимала, почему

Они ликуют, что они кричат.

Прекрасный воин на тяжёлый щит

Меня ссадил, и, весело крича,

Все в путь пустились через дикий лес.

Я больше и не вспомню ничего

Ни о волчице, ни о лесе том.

На память мне приходит древний зал,

Огромный, сумеречный. Для ребёнка мир

В нём заключался. Звуки, голоса

Мне непонятны, странны, незнакомы.

События чужды… Но год за годом

Я говорить учусь и понимать,

И вот уже я там своя, как дети

Могучих Вольфингов, товарищи по играм.

Я помню это время – час за часом

Веселье длилось. Женщина худая,

Высокая, с седыми волосами,

Смешавшими цвет серебра с овсом,

Была средь Вольфингов. Лицо её, как помню,

Светилось грустной, тихой добротой.

Когда от игр шумных уставали

Мы, дети, то она садилась рядом,

И древние певучие сказанья

Слетали с её губ. Она детей

Любила сильно, больше всех – меня.

Однажды, разбудив средь тёмной ночи,

Она меня по залу повела —

И страх слепой окутал моё сердце

В глубокой тишине. Мы к возвышенью

Пришли. Там тот же славный, сильный воин

Сидел. Меня поднял он, как в лесу,

Поцеловав, и я заснула крепко.

Когда же вновь глаза мои открылись,

Со мною только женщина была.

Холодный лунный свет струился сверху,

А женщина работала и пела

(Я слов не знала этой нежной песни).

Она тогда заботилась о лампе,

Что высоко под крышею висит, —

И масло подольёт, и всё поправит.

Но вот и лампа поднялась высоко

И скрылась в темноте».

«Верно, – отозвалась старушка, – эта женщина была Солнцем Крова прежде тебя. А что ты помнишь после этого?»

Девушка ответила:

«Ещё одно моё воспоминанье…

Орешник, что растёт за бражным залом, —

Там дети бегают, сороки там трещат.

Я с Солнцем Крова за руку иду,

Она серьёзно слушает, как я

Делюсь с ней детскими мечтами, и сейчас

Я матерью бы назвала её…

Так я росла. Дни шли, и я ходила

То в лес, то в поле, то одна, то с кем-то,

И жизнь казалась мне прекрасной сказкой.

Я знала, что меня удочерили,

И среди Вольфингов мне не было родни,

Но Солнце Крова стала мне прекрасной

Приёмной матерью, а славный воин тот,

Которого всем сердцем я любила, —

Отцом приёмным…»

Старушка молвила с улыбкой: «Верно, он твой приёмный отец, но он очень сильно любит тебя».

«И это правда, – согласилась Солнце Крова. – Ты мудрая женщина. Скажи, ты пришла, чтобы поведать мне, какого я рода и кто мои отец и мать?»

Старушка ответила ей: «Разве ты не знаешь этого? Разве Солнце Крова рода Вольфингов не умеет видеть то, что ещё не случилось?»

«Верно, – кивнула девушка, – но во сне или наяву я вижу своим отцом только моего приёмного отца. А вот моя настоящая мать являлась мне так, будто мне предназначено встретить её в один из дней моей жизни».

«Это хорошо», – сказала старушка. Её лицо стало ещё добрее, и она попросила: «Поведай мне о твоей жизни у Вольфингов».

Солнце Крова ответила ей:

«Под крышей Вольфингов я радостно росла,

Пока мне не исполнилось шестнадцать.

Меня любили, словно божество,

И в чудные одежды одевали.

Я в одиночестве ходила по лесным

Тропинкам, не боясь зверей. Они

Не убегали в страхе от меня.

Я мудрость начинала обретать,

В мысль облачённую, и по ночному лугу

Гуляла часто, плавала в реке,

Зовущейся Рекою Бранибора,

Играла в пенистых её волнах,

Когда земля во мгле зарю встречала.

Одна из рода понимала я

Желания зверей, как будто звери

Рассказывали сами мне о них.

Я видела, что будет – от великих

До самых незначительных событий.

И вот однажды к Вольфингам могучим

Пришла война, и каждый из мужчин

Готовился к походу – арфы пели,

И ликовал весь бражный зал пред боем.

Тогда мои глаза, словно вживую,

Увидели грядущее сраженье,

И с уст сорвались пылкие слова!

Я чувствовала, что должна сказать им,

Как Красный Волк на лютого врага

Щетинится, и враг бежит, и знамя

Его, где страшный Вересковый Червь

С прекрасной девой в пасти, повергают.

А славный воин, мой отец приёмный,

Клинками с юга окружён, вот битва

И добрая погоня уж далёко,

А он лежит, стрелой врага пронзённый

И с наконечником копья в плече,

Кольчугой не прикрытом. Вот я вижу

Саму себя – я словом, сладкой песней

Густую останавливаю кровь

Приёмному отцу, и вот мы с ним,

С ликующими воинами, с Волком

На стяге Вольфингов изображённом,

Вдоль пенистой божественной реки,

Зовущейся Рекою Бранибора,

Идём в наш мирный дом. Там нас встречают

Заждавшиеся женщины, и крик

Их радостный смешался с нашим криком.

Все Вольфинги, застыв, внимали мне

И видели, что мудрость говорит

Устами слабой девушки. Они

Обрадовались доброму знаменью

И, полюбив меня ещё сильнее,

Чем прежде, облачили в одеянье,

Достойное прекраснейшей богини,

И, как богиню, понесли с собой —

Смотреть на битву. Я стояла молча

У знамени и всё ждала, когда же

Увижу то, что было мне в виденье

Богами послано. И всё свершилось так.

Я пела над отцом приёмным песню,

Пока живая кровь не перестала

Из раны течь, пока родное сердце

Вновь не окрепло для пути домой.

В повозке, в окруженье тех, кто выжил

В кровавой битве, мы домой вернулись,

В жилище древнее отцов, и Солнце Крова

Нас встретило немеркнущим огнём.

И с того часа все словам внимали,

Что, как во сне, ко мне являлись, битву

Суровую пророча иль веселье.

Так год прошёл, и ноша моих знаний

Мне стала тяжела. Но вот однажды

Слегла в постель та женщина, что прежде

Носила имя Солнца Крова, мать

Моя приёмная. И, зная, что угаснет

Её земная жизнь, она учила

Меня искусству Солнца Крова – песням,

Которые поёт служитель лампы,

А, умирая, мне благословенье

Своё дала, и, зная её волю,

Народ облёк меня в одежды древних,

Священные одежды, ожерелье,

Достойное богини, дали мне

И кольца золотые. Нарекли

Меня с того момента Солнцем Крова.

С тех пор живу я, предрекая судьбы,

Сама своей судьбы почти не зная,

Не ведая, откуда я и что же

В дом Вольфингов ребёнка привело».

Старушка произнесла:

«Что скажешь ты о воинах сегодня?

Ты с ними не пошла, осталась дома —

Что ожидает их в жестокой битве?»

Солнце Крова ответила:

«Пока есть кров у рода, я останусь

Здесь – здесь мой дом, и на сраженье,

На злую битву не пойду смотреть,

Пока священное жилище рода

Не окружат враги со всех сторон,

Пока стрела не пропоёт над лугом,

Где Вольфинги пасут коров, пока

Не покачнутся прочные столбы

И крыша дома милого не дрогнет

От криков ярости, пока мой род

Не соберёт обильный урожай

Мечей и копий».

Девушка стояла, повернув голову к бражному залу. Она долго смотрела на него, бормоча какие-то слова и совсем забыв о старушке, которая, вглядываясь в её лицо и внимательно слушая всё, что вылетало из её уст, не могла понять ни слова.

Наконец, Солнце Крова замолчала, веки её закрылись, пальцы сжались и, стоя на покрытой цветами земле, она зарыдала. Грудь её вздымалась от болезненных вздохов, и крупные слёзы текли по щекам, падая на платье, на ступни, на цветущую летнюю траву. Наконец, губы её разомкнулись, и девушка заговорила, но голос её не был похож на тот, каким она говорила до этого. Она молвила:

«Зачем ушли вы, Вольфинги, из дома,

Построенного вашими отцами?

Зачем ушли из дома, что на радость

Вам создан. О, вернитесь, о, вернитесь!

О, только б вы вернуться поспешили,

Когда чужими стрелами в сраженье

Большие ощетинятся щиты.

Смотрите – день меняется на вечер.

Вы ковыляете по выжженной и грубой

Сырой земле, которую устлали

Тела погибших в битве. Поспешите!

Зачем вы ждёте окончанья дня,

Когда огромное седое солнце

Окрасит лес в цвета огня и крови?

Не время отдыхать. Ваш труд напрасен,

И этот бой не принесёт покоя.

Вы будете в чужой земле скитаться,

В земле, которой Волк не видел раньше,

Пока не подойдёте к океану.

О, Вольфинги, смотрите и внимайте!»

Пропев это, девушка ненадолго замолчала. Она широко раскрыла глаза, из которых уже не текли слёзы, и громким голосом прокричала:

«О, горе! Боги видят с высоты,

Как маленькие огонёчки резво пляшут

По крыше! Маленькие, злые огоньки

На фоне неба летнего смеются,

А к вечеру приветствуют луну,

Вверх поднимаясь. В окнах словно алый

Обрывок ткани развевает ветер!

О, гнев огня, о, гнев огня и горе!

Он освещает маленькие щели,

Что лишь тому, кто строил дом, знакомы,

Что Вольфинги не видели досель!»

Пение девушки прервалось, и она вновь заплакала, но вскоре, успокоившись, указала правой рукой на крышу бражного зала со словами:

«Я вижу поджигателей в железных

Нездешних шлемах. Грозные знамёна,

Что принесли они с собой, трепещут.

О, кто же опрокинет их щиты,

Когда атаку Вольфингов без страха

В открытом поле выдержали те,

Кто дружным штурмом силу льва осилил?

О, Вольфинги, вы долго ждали, но

Лишь жертвенная кровь войне конец положит.

Какую жизнь мы отдадим за мир?

Какое горе остановит пламя,

Что бражный зал окутало густым

Косматым дымом? Потушить огонь

Способен лишь богов потомок, тот,

Кто наслаждался жизнью, его кровь,

Его немые слёзы, его сердце!»

Девушка снова замолчала, закрыла глаза, и слёзы медленно потекли по её щекам. Всхлипывая, она опустилась на траву, и мало-помалу боль её утихла, голова откинулась назад, и она спокойно уснула. Тогда старушка, склонившись над девушкой, поцеловала и обняла её, и в тот момент сквозь сон Солнце Крова увидела чудо: та, что целовала её, была молода и прекрасна. Морщины исчезли, волосы стали цвета спелого ячменя, а одежда её сверкала так, как не может сверкать одежда, сотканная руками смертного.

Чтобы услышать мудрые слова о грядущем от умеющей предвидеть Солнца Крова, в облике старушки на Холм Речей приходила Солнце Леса, ведь хоть Та, что избирает Жертву, и была из рода богов и прародителей готов, сама она не могла предсказать исход этой войны. Слова же Солнца Крова были ясны ей, и когда она услышала их, сердце её заныло – то ли от любви, то ли от печали.

Солнце Леса встала, повернувшись к бражному залу. Он, тёмно-серый, крепкий и прочный, казался незыблемым. Конёк его крыши выделялся на фоне бледного летнего неба в дрожащем от жары воздухе. Женщина видела его тёмные окна и представляла себе его массивные, устойчивые колонны, и она сказала сама себе, но произнесла это вслух: «Неужели могучая, радостная жизнь будет отдана за всё это, за то, чтобы избавить людей от печали? Но я не отдам его жизни, не позволю ему погубить моё счастье. О! Как же может так быть, чтобы он, торжествующий, умер, а я осталась жить в горе?»

Сказав это, она медленно сошла с Холма Речей. Встречные видели в ней старуху-бродяжку, поэтому не задерживали её, и она вскоре достигла леса.

Солнце Крова вскоре проснулась. Она была одна. Тяжело вздохнув, девушка села, не помня ничего из своего последнего видения: ни огня, пылающего на крыше бражного зала, ни ветра, раздувающего языки пламени, словно отрезы алой ткани, в её памяти не сохранилось ни одно из слов о грядущем дне. Остальной же разговор со старухой она помнила, помнила и привидевшуюся прекрасную женщину, которая поцеловала и обняла её, и знала, что это была её мать. Кроме того, она чувствовала, что совсем недавно плакала, а поэтому догадалась, что пророчествовала. Так с ней уже иногда случалось – сама она не запоминала своих предсказаний, находясь словно бы во сне.

Девушка, спокойно спустившись с Холма Речей, пошла к Вратам Жён. Она видела, как женщины, старики и юноши возвращаются с луга, но в их глазах не было радости. Многие из тех, на кого она смотрела, бросали в ответ робкие взгляды, словно желая спросить о чём-то, но не решаясь. Теперь, когда Солнце Крова видела этих людей, печаль её прошла, и девушка ласково глядела то на одного из проходивших мимо, то на другого. Она вошла в бражный зал чрез Врата Жён и занялась первой же попавшейся под руку работой.

Глава VI. Разговоры на пути к тингу

Весь день с вершины Холма Речей можно было видеть, как вдоль Реки Бранибора по обеим её берегам шли или ехали вооружённые люди. Последними скакали воины из Нижней Марки. Они торопились изо всех сил, чтобы не опоздать к месту встречи. Это был род Лаксингов, и на знамени они несли лосося. Их самих было немного, а невольников – и того меньше, ведь Лаксинги – один из новых Домов Марки. Телегу со знаменем тянули белые кони, быстрые и сильные. Все, и свободные, и невольники, ехали верхом, и отряд под развевавшимся знаменем двигался скоро, а сзади еле поспевали телеги с военным снаряжением.

Прошёл слух, что Вольфинги и Биминги нагнали отряд Элькингов, продвигавшийся неспешно. Это был очень большой род, самый многочисленный из родов Марки и ближний по родству к Вольфингам. Старики из Дома Вольфингов помнили, как их деды сказывали, что когда-то Дом Элькингов отделился от Вольфингов, что дети Лося ушли из Марки в то время, когда она только заселялась, и много поколений прошло, прежде чем они вернулись обратно. Вернувшись же, Элькинги поселились в Средней Марке, на том месте, где жили последние из рода Тирингов, когда-то очень могущественного, но к тому времени почти полностью истреблённого великим мором. Тогда-то скитальцы и выжившие после посланной богами болезни объединились в один Дом. Он всё увеличивался и процветал, а вскоре породнился с Вольфингами, установив обычай брать жён из их рода, и, наконец, вернул прежнее могущество.

Величественны и прекрасны были Элькинги, шедшие под знаменем с изображением лося, эти же животные, приученные к упряжи, тянули телегу со знаменем. Элькинги уже многие поколения приручали лосей, и те стали более тучными и лоснящимися, чем их дикие братья, хотя и менее могучими.

Вот каковы были воины трёх родов, соединившихся в пути. Вольфинги отличались высоким ростом и могучим телосложением. Среди Бимингов почти не было темноволосых чужаков, зато среди Элькингов таких было больше всего, ведь во время своих странствий Элькинги породнились со многими людьми чужой крови. Воины разговаривали, ободряя друг друга, как это обычно происходит пред битвой у товарищей по оружию, и разговор, как можно было ожидать, шёл о походе и о том, что случится, когда все дойдут до места.

Воин из Элькингов спросил Вольфинга, рядом с которым ехал: «Скажи, Волчья Голова, а Солнце Крова видела исход сражения?»

«Нет, – ответил тот, – когда она зажгла прощальную свечу, то попросила нас вернуться назад, сказав лишь несколько слов о дне нашего возвращения. Но мне кажется, что говорила она это так же, как говорили бы ты или я, представляя, что может случиться. У нас большое доблестное войско, но и эти чужаки* весьма доблестны. По слухам, они крепче, чем народ гуннов, а таким боевым порядком, как у них, не строится никто! Так что если мы разобьём их, то вернёмся домой, если же они разобьют нас, то те, кто останется в живых, будут отступать, пока не достигнут наших земель. Вряд ли стоит ожидать, что они нападут на нас с тыла, отрезав путь к отступлению, ведь на наших флангах будет дикий лес».

«Верно, – согласился Элькинг, – что же до могущества наших врагов и до их обычаев, то ты можешь узнать кое-что о них из песен, которые до сих пор поются у нас, Элькингов, да и по всей Марке. Это же тот народ из лэ* под названием “Предание о чужаках с юга”. В ней говорится о том, как в давние времена мы были дружны с кимрами*, обычаи которых походили на наши. Тогда ведь мы, Элькинги, были слабы, мы бродили по разным землям с этими кимрами и наткнулись на народ городов. Иногда мы разбивали их, иногда они нас. И вот в большом сражении они разбили нас окончательно, и так много тогда погибло людей, что колёса телег утопали в крови, а воины врага, убивая нас, падали от усталости, словно косари на лугу жарким летним полднем, когда сено ещё не просохло и кажется тяжёлым. Они сами стояли тогда посреди поля, покрытого убитыми, не понимая, на земле ли они ещё или уже на том свете. Вот какая жестокая была битва!»

Один из Бимингов, ехавший с другой стороны от Элькинга, перегнулся через холку своего коня и спросил:

«Послушай, друг, а правда, что есть предание о том, как вы с вашими спутниками взяли великий город чужаков с юга и долгое время там жили?»

«Правда, – ответил ему Элькинг. – Послушай, как об этом поётся в лэ “О чужаках с юга”:

Необычное преданье,

Стародавнее сказанье —

Слышал ты, как далеко

Наш народ ушёл, легко

Он дошёл до края леса,

В битве мудр, силён и весел,

Захватил он город славный, город дивный и богатый

Жемчугом, сребром и златом. Потрясателям щитов

Сдался град. Дома пустые, трупы хладные, немые,

Старики, что ждать остались смерти сладостных оков.

Нас вели тогда Рейдфари и Родгейр, и едва ли

Кто поведает подробней о том городе из снов,

Полном света и чудес,

Высотою до небес.

В песне говорится, что никто не ждал готов и их союзников. И те, кто был достаточно силён, чтобы пасть пред нами в битве, и все остальные, как мужчины, так и женщины, бежали от нас и от кимров, оставив свой город, где мы и поселились. В песне есть такие слова:

Видел наш народ могучий

Злата блеск, но только звучно

Слово не гремело, чтобы

Меч остановить. “Попробуй

Победить в честном бою!” —

Мы шумели, мы кричали,

Стены города молчали, и никто, никто не вышел

Испытать наш славный меч, город от врага сберечь,

Город, созданный на славу божествами – не людьми,

Лишь шпалеры в бражном зале нам истории слагали,

Остальное бессловесно спало в утренней тени:

Злато, жемчуг, серебро —

Всё прекрасно и мертво.

Вы слышали – дом оказался отважнее своих защитников, что бежали тогда, бросив его и оставив всё добро нам с союзниками?»

Вольфинг произнёс:

«Как было, так и будет вновь. Может, на этот раз наш поход затянется, и мы увидим одну из оград этих южных земель, ту, что чужаки называют городом. Я слышал, будто у них не один город. Их роды столь могущественны, что каждый живёт за оградой, внутри которой много больших домов. А ограды-то все из камня! И за ними – груды несказанного богатства! Почему бы им не пасть от мечей народа Марки, не покориться пред нашей отвагой?»

Элькинг ответил:

«Ты прав, у них много городов, и за их стенами скрыты большие богатства. Но ты ошибаешься, думая, что в каждом городе живёт отдельный род, – это не так. Я бы скорее сказал, что чужаки забыли, из какого они рода, – у них нет родов, и они не смотрят, откуда берут себе жён, все их Дома перемешались. Сильнейшие из них определяют, где селятся остальные, что они могут есть и сколько должны работать после того, как устали. Так они и ведут свою жизнь, и хотя сами себя они называют свободными, но никто не осмеливается нарушить установленный порядок. По правде говоря, народ этот, конечно, могущественный, но несчастливый».

Волчья Голова спросил:

«Всё это ты узнал из древних сказаний, Хиаранди? Мне известны некоторые из них, хотя и не все, но я не припомню ничего подобного твоему рассказу. Может, в вашем роду появился новый менестрель, и его память лучше, чем у всех, кто был до него? Если это так, то я приглашу его в бражный зал Вольфингов как можно скорее – у нас давно не слыхали новых историй».

«Нет, – покачал головой Хиаранди, – то, что я рассказал тебе, не из старых сказаний, это история наших дней. Недавно пришёл к нам из дикого леса человек. Он попросил мира, и мы с миром приняли его. Он рассказал, что принадлежит к Дому Гэлов и что у них состоялось большое сражение с этими чужаками, которых он называл римлянами. Его самого взяли в плен, увезли за стену одного из городов и продали, как невольника. Хотя это был и не главный город чужаков, пленный узнал их обычаи – как тяжелы они были! Трудно человеку в их стране: тягловые животные у них живут лучше, чем невольники, ибо последних они захватывают в битвах без счёту, ведь это сильный народ. Эти невольники и те, кого они называют свободными, пашут поля, пасут скот и занимаются всеми ремёслами. Над ними есть те, кого они называют хозяевами и господами. Эти ничего не делают, даже не поправят в кузнице своё оружие, когда нужно. Они проводят дни в своих жилищах или вне их, лежа на солнце или у очага, словно псы, что забыли свою породу.

И вот тот человек, наш гость, решился бежать из города. Его держали неподалёку от большой реки, а надо сказать, пленник был отважен, молод и силён – он сумел вынести всё и добрался через Бранибор до нас. Мы видели, что он говорил правду, с ним и в самом деле плохо обращались – на его теле осталось множество отметин от кнута и цепей, в которые его заковали. Во время побега он убил нескольких человек из этого проклятого народа. Так он стал нашим гостем, и мы полюбили его. Он до сих пор живёт с нами – мы приняли его в наш Дом. Но вчера он был болен и не смог поехать со всеми. Возможно, он ещё присоединится к нам позже, через день или два. А если не присоединится, я сам отведу его к Вольфингам после битвы».

Тут Биминг рассмеялся:

«А если мы не вернёмся? Ни Волчья Голова, ни гость-чужак, ни я сам? Сдаётся мне, не увидим мы ни одного из Южных городов, да и о самих-то южанах узнаем только, каковы они в бою».

«Дурные слова, – Волчья Голова нахмурился. – Это, конечно, может быть и так. Но почему тебе в голову приходят такие мысли?»

Биминг ответил: «В доме Бимингов не живёт Солнце Крова, которая каждый день предсказывала бы, что случится с нашим родом. Но и у нас время от времени раздаётся пророческое слово, предвещая добрые или злые времена. А разве можно не прислушаться к нему? Вчера вечером нам было дано скорбное пророчество устами мальчика десяти зим от роду».

Элькинг сказал: «Ну раз уж ты заговорил об этом, поясни, о чём оно? Иначе мы решим, что всё ещё страшнее, чем на самом деле».

И Биминг поведал следующее: «Было так. Этот малец вчера вечером вдруг разразился плачем как раз, когда все пировали в бражном зале. Он причитал и ревел, как обычно плачут дети, и его никак не могли успокоить. А когда его спросили, отчего же он так плачет, он сказал: “Вот отчего: Ворон пообещал сделать мне глиняную лошадку и на следующей неделе обжечь её в горне вместе с горшками, а теперь он идёт на войну и никогда больше не вернётся, и у меня никогда не будет лошадки!” Как вы понимаете, все мы рассмеялись при этих словах. Но мальчик только нахмурился и спросил нас: “Чего вы смеётесь? Посмотрите туда, что вы там видите?” – “Ничего, – ответил кто-то, – стену бражного зала, на которой висят праздничные шпалеры”. Мальчик, всхлипывая, произнёс: “Плохо вы видите, я вижу дальше, за стеной я вижу ровное место на вершине холма, побольше, чем наш холм собраний. Там лежит Ворон, белый, как пергамент, такого цвета могут быть только мёртвые”. Тогда Ворон (а это был молодой человек, он как раз стоял рядом) сказал: “Малый, это же хорошо – погибнуть в бою! Будь мужественным, вернётся Ганберт и сделает тебе лошадку”. – “Нет! Никто мне её не сделает, – возразил мальчик. – Я вижу бледную голову Ганберта, лежащую у ног Ворона, но не вижу тела в зелёной котте*, вышитой золотом”. Тогда смех умолк, и один за другим все начали подходить к ребёнку и спрашивать его: “А меня ты видишь? А меня?” Но мальчик мог ответить лишь некоторым. Потому-то мне и кажется, что немногие из нас увидят города Юга, а те, кто увидит, будут закованы в цепи».

«Это не то, – возразил ему Хиаранди. – Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы отряд, выступивший против врага, вернулся домой после сражения, не оставив никого из воинов на поле боя?»

Биминг же ответил: «Но и я не припомню частых рассказов о том, чтобы ребёнок предрекал гибель воинов. Думаю, если бы ты сам был там, то решил бы, что мир перевернулся».

«Что ж, – проговорил Волчья Голова, – пусть случится то, что предрешено! По крайней мере, меня враг не уведёт с поля боя в цепях. Часто воина может смутить победа, но его никогда не смутит смерть, если он желает её».

Он сжал рукоять кинжала, что висел у него на шее, и добавил: «Но я и в самом деле удивлён, что ни прошлым вечером, ни этим утром Солнце Крова не сказала нам ничего, кроме того, что могла бы сказать любая из женщин нашего рода».

После этих слов разговор на некоторое время прервался, и воины ехали молча. Они достигли того места, где лес приближался к реке и где заканчивалась Средняя Марка. Надо сказать, что Элькинги жили дальше всех вверх по течению, только один маленький род жил ещё дальше – это были Озелинги. На своём знамени они изображали чёрного дрозда с жёлтым клювом, а в бой ходили вместе с Элькингами. Вот и на этот раз они присоединились к более крупному Дому.

Так войско вышло из Средней Марки. Деревья стояли, плотно прижавшись друг к другу, и лес напоминал стену, возвышающуюся неподалёку от кромки воды. Даже на берегу, то тут, то там росли редкие деревья, по большей части рябины. Река Бранибора сужалась в этом месте, течение её ускорялось, а берега поднимались отвесными обрывами, и никто даже не помышлял о том, чтобы перейти реку вброд, да и вплавь далеко не всякий дерзнул бы преодолеть опасные тёмно-зелёные воды. День уже клонился к вечеру, и свет низкого солнца на западном краю неба скрылся за высокими деревьями. Войско же всё шло вперёд. Оно растянулось по узкой дороге между лесом и рекой и казалось больше, чем было на самом деле. Кроме того, отряды Домов, живших на противоположном от Вольфингов и их спутников восточном берегу, тоже шли вперёд, будучи отделёнными от соседей лишь узкой рекой.

Наступила ночь, зажглись звёзды, взошла луна, но Вольфинги и их родичи не останавливались. Они знали, что сзади идут другие роды Марки, как Средней, так и Нижней, и никто не замедлит шаг.

Так шли воины Марки между лесом и рекой, по обоим её берегам, до тех пор, пока не наступила глубокая ночь и не зашла луна. Стало совсем темно, и, чтобы осветить свой путь, воины зажгли множество факелов. Наконец, они пришли туда, где деревья немного расступались. Здесь росла трава, годная для коней и скота. Это место называлось Лугом Привала, и те отряды, что шли вдоль западного берега, остановились, желая отдохнуть до утра. Они направили коней в сторону леса, свернув с дороги, чтобы те, кто шёл следом, могли пройти дальше, если не захотят останавливаться. Назначив часовых, воины легли на траву у деревьев и заснули там на всю короткую летнюю ночь.

Сказывают, что никому в ту ночь не приснилось о предстоящем сражении ничего, чем следовало бы на следующий день поделиться с остальными. Многим вообще не снились ни битва, ни военный поход, а только разные мелочи, над которыми они лишь посмеялись, да что-то из минувших дней, что утром смешалось в голове и вскоре стёрлось из памяти.

Воину из Бимингов снилось, будто он наблюдает за работой невольника, который, сидя за гончарным кругом, изготавливает чаши и кувшины. И воину захотелось взять глины, чтобы сделать лошадку тому мальчику, что плакал из-за обещанной игрушки. Он долго старался придать глине форму, но у него ничего не получалось – она разваливалась в руках. Наконец, ему удалось удержать её, и неожиданно из комка получилось животное, но не лошадь, а огромный, похожий на священное животное Фрея* вепрь, которого запекали на праздник солнцеворота*. Воин рассмеялся от счастья и, вскочив, выхватил испачканными в глине руками меч, чтобы взмахнуть им над вепрем и произнести клятву доблести, но тут он проснулся. Было раннее холодное утро. Воин и в самом деле стоял на ногах, держа в правой руке побег ясеня, что рос рядом. Он вновь рассмеялся, лёг, откинувшись назад, и заснул. Разбудили его только солнечный свет и голоса его товарищей.

Глава VII. Воины сходятся на тинг

Следующим утром войско народа Марки по обоим берегам реки было уже на ногах. Позавтракав, все стали быстро снаряжаться в путь и вскоре выступили. Отряды растянулись ещё сильнее, чем вчера, так как лес приблизился к реке, и только десять человек в ряд могли пройти по дороге, а тем, кто смотрел вдаль, казалось, будто лес поглощает и дорогу, и реку.

Воины радостно шли вперёд, они торопились, а сердца их были полны отвагой. Они знали, что скоро встретят своих сородичей, да и картина грядущей битвы уже ясно вырисовывалась пред ними. Они перекликались через реку, то выкрикивая боевые кличи своих Домов, то приветствуя друзей через волны Реки Бранибора. Все пребывали в весёлом расположении духа.

Так они шли, пока лес не расступился пред ними и они не увидели большую равнину. Русло реки здесь, как и в Средней Марке, становилось широким, появились островки с растущими на них осинами и с каменистыми берегами, окаймлёнными ивами или ольхой.

Но сама равнина довольно сильно отличалась от Средней Марки. На юге окружавший её лес поднимался на низкие холмы, за которыми, где-то вдалеке, виднелась ещё одна гряда голубых холмов. Безлесные низинные пастбища, где паслись зубры, населял малочисленный и слабый народ – охотники да пастухи, что возделывали лишь крохотные участки близ своих жилищ. Этот народ был родственным людям Марки и находился с ними в союзе, хотя, как сказывают древние предания, и прибыл в этот край позже. Существует также легенда о том, что в стародавние времена на этих холмах жил ещё один народ, не родственный готам, который постоянно враждовал с людьми Марки. И вот однажды большое войско спустилось с холмов, а затем, соединившись с родственными им по крови племенами, проложило путь через дикий лес и напало на Верхнюю Марку. Тогда произошла кровопролитная битва, длившаяся три дня. В первый день чужаки теснили людей Марки, которых было мало, ведь в сражении участвовали только жители Верхней Марки. И были сожжены дома, убиты старики и захвачены в плен многие женщины и дети. Но мужчины Верхней Марки, выжившие в сражении, взяли с собой то, что уцелело, и нашли убежище на острове посреди Реки Бранибора. Там они, как смогли за ночь, поставили частокол, ожидая помощи со стороны родов Средней и Нижней Марки, которым послали Стрелу Войны, как только сами получили вести о нападении чужаков.

И вот на рассвете в жертву были принесены двенадцать вождей чужаков, взятых в плен, а с ними и девушка одного из родов Верхней Марки, дочь предводителя, которая должна была привести этот могучий отряд к дому богов и добровольно согласилась на это.

После жертвоприношений ждали осады, но тем же утром, когда битва только началась, подошла помощь из Средней Марки. Новые отряды столь свирепо набросились на чужаков, что те подались назад, и в этот момент воины Верхней Марки стремительно атаковали через брод. Они сражались так, что вода покраснела от их крови и крови их врагов. Чужаки под натиском людей Марки начали отступать по всей равнине. Когда же они подошли к холмам, где остались полусожжённые жилища, на их фланге оказался лес, и чужаки опять остановились. Битва разгорелась с новой силой. Врагов было очень много, и среди них множество лучников. Тогда пал предводитель воинов Марки, дочь которого принесли в жертву ради победы. Его имя было Агни, и холмы, у которых он погиб, с тех пор носят название Агниских холмов. В тот день сражались по всей равнине. Многие из чужаков и из жителей Марки погибли, и хотя последние одерживали верх, всё же к тому времени, когда солнце стало клониться к закату, в Верхней Марке ещё оставались воины чужого народа, укрывшиеся в вагенбурге. Их было мало, они устали за время сражения, но всё же это было войско. Да, из числа воинов Марки в тот день пали многие, но ещё больше было раненых, поскольку чужаки оказались хорошими лучниками.

На следующее утро, как говорится в предании, пришли свежие силы из Нижней Марки. И вновь началась битва, теперь на южных границах Верхней Марки, где чужаки построили вагенбург. Но на этот раз она длилась недолго. Воины Марки сражались неистово: они штормом обрушились на вагенбург, убивая всех на своём пути. И столь много чужаков пало в тот день, что выжившие, как гласит предание, никогда больше не осмелились выступить против людей Марки.

Тем временем войско народа Марки всё продвигалось, направляясь вдоль обоих берегов реки в Верхнюю Марку. На западном берегу, где шли Вольфинги, дорога вела к низкому пологому холму, и когда воины оказались на его вершине, пред ними открылась вся равнина Верхней Марки. Поселения родов окружал дикий лес, за которым виднелись голубые холмы, где пастухи пасли свои стада, а ещё дальше, намного дальше, на самом горизонте, словно белое облачко, лежали снежные вершины больших гор. Взглянув на равнину, воины увидели, что вокруг жилищ, открывшихся их взору, земля пестрела от одежды собравшихся там людей и знамён с родовыми знаками. Пред воинами предстали те места, что были названы в честь битвы из древнего предания.

Река, что текла по левую руку от них, здесь расширялась, и среди мелководья с журчавшей водой чаще встречались песчаные островки, один из которых был намного крупнее остальных. Посреди него возвышался низкий холм, покрытый лишь травой – ни кусты, ни деревья на нём не росли. Это был тот самый остров, где люди Верхней Марки укрылись после первого дня Великой Битвы. Теперь он назывался Островом Божеств.

Мимо острова вёл надёжный брод, который из года в год совсем не менялся, и все люди Марки знали его. Назывался он Бродом Битвы. По нему-то теперь – с криками и смехом, с трубным звуком рогов и мычанием скота – и переправились через реку отряды, шедшие по восточному берегу. Переправились все: пехотинцы и всадники, свободные и невольники, телеги и знамёна. Теперь и эту часть равнины наводнили люди Марки.

Когда переправа подошла к концу, войско не остановилось, но, соблюдая походный порядок, каждый Дом под своим знаменем, все направились по петлявшей дороге к первому жилищу, стоявшему на западном берегу реки. Неподалёку от него, на юго-западе, находилось место тинга Верхней Марки. Когда война угрожала с юга, весь народ собирался здесь, так же, как собирался на тинге Нижней Марки, когда война угрожала с севера. Отряды, шедшие ранее по западному берегу, ждали на вершине холма всё то время, пока остальные переправлялись с противоположного берега. И только когда переправа окончилась, они двинулись к тингу.

Вольфинги с их спутниками поднялись к самому северному жилищу Верхней Марки. Там жили Дейлинги, на чьем знамени было изображено восходящее солнце. Надо сказать, что в этих местах чаще, чем в Средней Марке, встречались холмы и овраги, и бражный зал Дейлингов, а был это весьма большой дом, стоял на холме, склоны которого, все, кроме одного (что был словно мост), отвесно уходили вниз. Это было сделано специально, чтобы зал проще было оборонять от врагов.

Сейчас вокруг этого бражного зала собрались все Дейлинги, кто оставался дома. Они приветствовали проходивших мимо воинов радостными криками. А недалеко от обрыва на скамье сидел, пристально разглядывая прибывавшие отряды, один древний старец. Увидев приближавшееся знамя Вольфингов, он встал было, чтобы хорошенько рассмотреть его, но сразу же грустно покачал головой и вновь опустился на скамью, закрыв лицо руками. Когда остальные увидели это, они замерли и затихли от пронзившего их страха – старец считался провидцем.

Те трое спутников, о беседе которых уже сказывалось, как раз проезжали мимо бражного зала Дейлингов и заметили движение старца. А ехали они вместе, как и день назад. Тот воин, что был из рода Бимингов, взял коня Волчьей Головы за узду и произнёс:

«Послушай, сосед, если и правда, что твоя Вала* ничего не видела, то этот старец явно что-то видел, и сдаётся мне, это было похоже на видение мальчугана. Многие матери лишатся своих сыновей из-за того, что те падут от рук чужаков».

Но Волчья Голова только молча убрал руку Биминга с повода, и лицо его покраснело, словно от гнева. Элькинг же воскликнул:

«Пусть будет, как будет, Тоти! Тот, кто останется в живых, расскажет всё, как было, провидцам, и они станут ещё мудрее, чем сегодня».

При этих словах Тоти засмеялся, как смеётся тот, кого не очень-то заботят грядущие дни. А Волчья Голова заговорил, и слова его сложились в песню:

«О воины, род Вольфингов

Могучих будет жить иль будет истреблён,

Живым он будет, словно дуб,

Что после летних гроз ещё свежее,

Мёртвым же, как ствол дубовый,

Что умелою рукой обтёсан,

Чтоб стать столбом несущим в доме,

В прекрасном, крепком доме, где мужи

Пируют, радостно встречая весть о битве».

Так они миновали жилища Дейлингов.

Войско двигалось прямо к лесу, куда вела широкая просека. Через полчаса пути передовые отряды вышли на большую лесную поляну, расчищенную руками человека. Там уже собралось множество воинов. Они сидели или стояли, большим кольцом окружив пустое пространство, посреди которого поднимался высокий рукотворный курган. Ступени, ведущие наверх, служили сиденьями для избранных старейшин и вождей народа. Вершина же кургана была плоской и пустой. Только земляная скамья, где мог поместиться разве что десяток человек, пересекала её.

Все телеги были оставлены позади, у Дейлингов, лишь те, на которых везли знамёна, взяли с собой. Оставили и всех животных, кроме тянувших телеги со знамёнами, а также кроме двадцати белых лошадей, украшенных цветочными венками. Лошади стояли в круге людей и предназначались для жертвенного сожжения в дар богам, чтобы исход битвы был счастливым. Даже своих боевых коней воины оставили в лесу за пределами этой поляны, где собрались только пешие.

Это и было место тинга Верхней Марки, священное место для всех её жителей. Ни одно животное – ни корова, ни овца, ни конь – не могло пастись здесь, а если скот забредал сюда, его сразу же забивали и сжигали. Как и ни один человек не мог вкушать здесь пищу, только разве в одно из священных празднеств, когда божествам приносили жертвы.

Вольфинги заняли место в кольце воинов. Справа от них расположились Элькинги, а слева – Биминги. Посреди Вольфингов стоял Тиодольф в гномьей кольчуге. Шлема на его голове не было, ибо он поклялся над Чашей Славы, что будет сражаться без шлема всё время этой войны и не возьмёт в руку щит, какой бы жестокой ни была битва.

Чёрные вьющиеся волосы Тиодольфа были коротко острижены, и в них уже начинала пробиваться седина, так что они походили на колечки тёмного железа. Лоб воина был высокий, без морщин, губы полные, красные, глаза большие и спокойные, и всё его лицо радостно сияло от славы его дел да от предстоящего сражения с врагом, которое ожидал народ Марки.

Тиодольф был высок и широкоплеч, но так хорошо сложён, что не выглядел слишком крупным. Его любили женщины, и дети охотно прибегали к нему, чтобы поиграть. Он был самым свирепым из воинов Марки, и его подвигов не смог бы повторить никто. Говорил он всегда жизнерадостно, даже когда сам был чем-то опечален. Это был человек, не знавший сердечной тоски. Но он никогда ни пред кем не гордился чрезмерно своей выдающейся силой и доблестью, никогда не ставил себя выше других, так что даже невольники любили его.

На поле боя Тиодольф был немногословен. Он никогда не оскорблял, как вошло в обычай в то время, и не поносил бранью врага, которого хотел поразить мечом.

Некоторые из тех, кто впервые видел Тиодольфа в бою, могли посчитать его недостаточно сильным, ибо он не сразу атаковал со всей мощью, а иногда даже отходил назад. Он не бросался в самую гущу в начале сражения, но приходил на выручку родичам, которым сильно доставалось, или оказывал помощь раненым, и если дело ограничивалось лишь мелкой стычкой, сердца воинов были мужественны и всё предрекало победу, Тиодольф иногда возвращался домой, так и не обагрив клинок кровью. Но никто не винил его, кроме разве что тех, кто его ещё не знал. Ведь Тиодольф хотел, чтобы молодые воины могли завоевать себе славу, чтобы у них прибавилось мужества, а сердца их окрепли.

Когда же сражение было жестоким, и войско Марки начинало проигрывать, когда воинов оставляло мужество, а в сердцах их поселялось сомнение, Тиодольф менялся на глазах. Теперь это был опытный, быстрый и опасный воин, он бросался вперёд, словно стрела, выпущенная из лука. Тиодольф замечал всё, что происходило на поле боя, он мчался сначала в одну сторону, потом в другую, пока битва не стихала и огонь сражения не был укрощён. Меч в его руках в такие минуты рубил быстро и смертоносно, словно Тиодольф владел небесной молнией, – а он всегда сражался только мечом.

Надо ещё сказать, что, когда противник поворачивался спиной и начиналась погоня, Тиодольф больше не сдерживал свою силу, как в начале боя. В погоне он всегда был впереди всех, разя направо и налево и никого не щадя. Он призывал тогда своих сородичей не беречь сил, но сражаться усердно, пока оставалось время до захода солнца.

В таких случаях он говорил примерно так:

«Мы отдохнём лишь завтра, о, друзья,

Сегодня же отдайте без остатка

Все силы битве! Пусть наш враг бежит

И пусть не сможет он вернуться вновь,

Сказав: “Могучий Вольфингов народ,

Вы, словно подмастерья, с нами бились,

Теперь же вновь вступите в смертный бой,

Чтобы свою работу переделать”».

Таков был Тиодольф в то время. Вольфинги всегда избирали его своим предводителем на войне, и часто случалось ему быть военным вождём всего народа Марки.

Рядом с Тиодольфом стоял другой испытанный вождь по имени Хериульф, человек в годах, но весьма сильный и отважный, опытный воин, слава о подвигах которого гремела повсюду. Говорил он обычно мало, зато в битве мог петь песни, смеяться, был весел и шутил с соратниками. Хериульф был гораздо крупнее Тиодольфа. Казалось, его породили горные великаны – настолько огромным он был! Сила ему была дана под стать росту, так что никто из врагов не отваживался сражаться с ним один на один. У Хериульфа были длинные седые волосы, крупное лицо с высокими скулами, нос, похожий на орлиный клюв, широкий рот и большой квадратный подбородок, из-под его кустистых бровей яростно сверкали светло-серые глаза.

Одежда и оружие у Хериульфа были такие: защитная куртка из тёмных железных чешуй, пришитых к основе из конской шкуры, и такой же тёмный железный шлем в форме волчьей головы с разинутой пастью. Шлем этот Хериульф изготовил себе сам, ибо был прекрасным кузнецом. В руках он держал круглый щит и такую огромную алебарду, какую ни один из воинов его рода, кроме него самого, не смог бы и поднять. Как лезвие, так и древко алебарды были покрыты золотым узором с рунами. Хериульф очень любил её и называл Сестрой Волка.

Словом, выглядел Хериульф так, будто был предком своего рода, вернувшимся, чтобы бороться за Вольфингов.

Его любили за чудесную силу, как и за то, что он не отличался угрюмостью, хотя и слыл лютым и свирепым воином. И хотя, как уже сказывалось, он был молчалив, его охотно принимали и старики, и молодёжь. Хериульф участвовал во многих битвах, и чудом казалось, что Один ещё не призвал его к себе. Говорили, что Отец Павших благоволит к дому Вольфингов, раз так долго отказывает этому воину в гибели.

Ещё много часов подряд на тинг прибывали новые отряды людей Марки, но, наконец, собрались все. Тогда кольцо воинов разомкнулось, и десять человек из Дейлингов прошли внутрь. Один из них – старейший – нёс боевой рог Дейлингов, Дома, несущего бремя собрания тинга и всего, что к нему относилось. Девять спутников старца окружили Холм Речей, а сам он взошёл на вершину и протрубил в рог. Все, кто сидел, быстро поднялись на ноги, а те, кто разговаривал, замолчали, и кольцо воинов подтянулось ближе к холму, так что теперь между людьми и лесом образовалось пустое пространство, а между людьми и холмом остались только девять воинов да жертвенные кони и алтарь божеств. Речи, произносимые с холма, теперь могли услышать все собравшиеся на тинг, а было их около четырёх тысяч человек, и каждый был отважным, испытанным воином. Они привели с собой ещё около двух тысяч невольников и чужаков. Но здесь были не все свободные жители Верхней Марки. Некоторые из них охраняли тропы, что вели через лес на юг, а другие – холмы пастухов, ведь если войско противника ведёт опытный предводитель, то он с лёгкостью проникнет в эти места. Поэтому пять сотен человек, как свободные, так и невольники, остались охранять дикий лес, надеясь на помощь со стороны жителей холмов.

Один старый воин с зажжённым факелом в руке встал между людьми и лесом. Сперва он обратил лицо на юг, к солнцу, затем, развернувшись, медленно обошёл всех собравшихся с востока на запад, пока, наконец, не оказался опять там, откуда начал свой путь. Тогда он бросил факел на землю и, потушив его, вернулся в свой отряд.

В этот момент старец из Дейлингов, что стоял на вершине кургана, вытащил меч и четырежды взмахнул им по направлению четырёх сторон света, и меч засверкал на солнце. Затем старец во второй раз протрубил в боевой рог – и место тинга окутала тишина. Даже в лесу всё затихло, разве что было слышно, как боевой конь бьёт копытом о землю да щиплет траву на поляне. Птиц в этой чаще было мало, а ветра тем утром и вовсе не было.

Глава VIII. Народное собрание жителей Марки

И вот старец возвысил голос и произнёс:

«О, роды Марки, слово, что скажу вам,

Услышьте, ибо ныне не случайно

Судьба свела нас здесь – огонь зажжён!

Пылает факел, дважды рог звучит —

Да будет освящён наш тинг! Внемлите,

Желающие слушать! Враг идёт,

Идёт на наш народ, на наши пашни,

Чтоб в пепелище превратился дом

За домом, луг за лугом – всё

Сгорело…»

Затем старец сел на земляную скамью. Среди собравшихся раздались крики тех, кто желал слушать. Без лишней суеты вперёд вышел некий воин из отряда Верхней Марки. Он взобрался на вершину Холма Речей и громко произнёс:

«Я Борк из рода Гейрингов Верхней Марки. Два дня назад с пятью другими воинами я охотился в диком лесу. Мы вышли из чащи где-то в стране жителей холмов. Пройдя немного по их землям, мы оказались в вытянутой долине, по которой пробегал ручей. Там кое-где рос тис да с краю приютилась маленькая ореховая роща, и около неё мы увидели группу людей с женщинами и детьми. У них было несколько коров и ещё меньше коней, зато их овцы паслись по всей долине. Из земли и ветвей они сделали себе шалаши и теперь разжигали костры, чтобы приготовить пищу, так как уже наступил вечер. Увидев нас, они кинулись было к своему оружию, но мы обратились к ним на языке готов с просьбой о мире. Они поднялись к нам по склону и ответили нам, тоже по-готски, хотя речь их слегка отличалась от нашей. Мы рассказали им, кто мы такие и откуда пришли, и пастухи, обрадовавшись, пригласили нас к себе. Нас радушно приняли и угостили, как смогли, а именно: дали баранины. Мы же поделились с ними добытой в лесу дичью. Так мы и провели всю ночь.

Эти люди рассказали нам, что родом они из пастушеского племени, и что в их земле сейчас идёт война, а вторгшийся враг настолько жесток, что все покидают свои дома и убегают оттуда прочь. Враг этот из могучего народа, о коем ещё тут не слыхали. Он живёт в больших городах на юге. Огромное его воинство перешло горы и Большую Реку, что течёт с них, и напало на одно из поселений пастухов, разбило их воинов, сожгло жилища, убило стариков и угнало скот и овец! Враги угнали даже женщин и детей, словно и те были скотом!

Пастухи сказали, что бежали в эти места из своих домов, находившихся много южнее, и теперь собираются построить новые жилища здесь, в Ореховой долине, в надежде, что эти чужаки, которых они называют римлянами, не пройдут так далеко, а если и пройдут, то пастухи смогут укрыться в диком лесу, что растёт поблизости.

Вот что они нам поведали. Потому мы и послали назад одного из нас – Бирсти из Гейрингов, чтобы он передал эти новости. С ним отправился один пастух, а мы сами пошли дальше, надеясь разузнать что-нибудь ещё об этих римлянах, ведь встреченные нами пастухи сказали, что не вступали с ними в бой, а бежали из страха, только заслышав об их приближении. Так мы вышли в путь, и сопровождал нас только один юноша из пастушьего племени, что носит имя Хрутингов из нагорного народа. Остальные, похоже, были сильно напуганы, хоть у всех у них и было оружие!

Пройдя в глубь той страны, мы убедились, что пастухи нас не обманули. Мы встречали и целые Дома, и группы людей, и одиночек, – все они бежали от обрушившейся на них беды. Многие оказались в нужде, оставив не только поселения, что было небольшой потерей (пастухи строят убогие жилища, ведь они не работают в поле), но и свои стада. Среди встреченных нами беглецов многие участвовали в сражении с римлянами. Они рассказали нам, что враги очень сильны и с ними лучше не вступать в бой, а ещё о том, как ужасно они обращаются со взятыми в плен, как мужчинами, так и женщинами. Наконец, мы услышали и о том, что чужаки возвели стену и построили крепость в этой земле, словно собирались остаться здесь и после наступления зимы. Чтобы из-за Большой Реки к ним могла прийти помощь, они устроили неподалёку от неё ещё несколько крепостей, хотя и не таких больших, как первая, и оставили там опытных воинов. С другой стороны Большой реки уже все народы захвачены римлянами – какие хитростью, какие силой, – и их воины сопровождают римлян в битвах. Нам самим попалось несколько таких отрядов, мы сразились с ними и даже взяли некоторых в плен. Они-то и открыли нам всё это, а также и многое другое, о чём было бы здесь слишком долго рассказывать».

Юноша сделал паузу и оглядел многолюдное собрание. Вокруг сразу поднялся шум, который долго не стихал – воины обсуждали услышанное. Когда же волнение, наконец, успокоилось, юноша вновь заговорил, но теперь его слова сложились в песню, и песня эта была такой:

«О, воины, ещё не всё сказал

Борк, родом Гейринг! Эти чужаки,

Что строят города в своей земле,

Уже наслышаны о Марке: о лугах,

О пашнях и о нашей славной жизни,

Пробившейся, как пламя, сквозь густой

Непроходимый лес. И об отваге знают

Мужей народа Марки, о красе

Любимых наших жён. Всё в алчущей утробе

Погубит враг! Он, древо повалив,

Сожжёт плоды, что утащить не сможет.

В нём ненависть, рождённая тупым,

Животным голодом, разбудит жажду крови,

И на полях, распаханных клинком,

Из года в год будут всходить ростки

Страданий, слёз и горя. Враг жесток,

В его пустом, окаменелом сердце

Нет места жалости. Всё, что извечно было

Нам дорого, он вмиг с землёй смешает,

С землёй кровавой – древние святыни…

И красоту, смеясь, как филин,

Смешает с красной кровяной землёй!

Смотрите – вот сбывается проклятье,

Нависшее над миром! Так кричат

Все те, кого недавно мы пленили.

Враг собирает войско, чтобы нас,

Как полноводная река, весной

Бедою наводнить. О, воины, сгорит

Любое слово, кроме слов железных

Мечей и копий! Кроме битвы слов!»

Юноша замолчал, и воины зашумели сильнее прежнего, обсуждая его слова. Шум этот долго не стихал, и под него Борк, бряцая оружием, сошёл с Холма Речей, смешавшись с толпой своих сородичей.

И вот вперёд вышел воин из рода Шильдингов Верхней Марки, известный своим искусством менестреля. Он взошёл на курган, и речь его от начала и до конца полилась песней. Говорил он такие слова:

«Я, Гейрмунд из Шильдингов, друзья,

Полмесяца назад в страну холмов

Ходил с оружием. Род Хундингов знаком

И близок мне – я деву рода их

Любил. Они у края жили

Земель нагорного народа. Этот род

Был смелым в битве, множество врагов

Встречал он, но всегда свои владенья

Удерживал. Верхом тогда я ехал

Через холмы и думал о грядущем

Счастливом дне. Предчувствовал я радость

Горячих поцелуев верной девы,

И мудрые беседы стариков,

И юношей отважных разговоры,

И звон заздравных чаш, что в честь гостей

В жилище Хундингов бесстрашных раздаётся.

Но вот в долину въехал я и вижу,

Что над холмом последним, отделявшим

Меня от дома Хундингов, повис

Тяжёлый, чёрный дым. Вначале я

Остановился, подтянул ремни

И осмотрел оружие, копьё

Надёжное взял в руку. Сердце

Моё заныло, ибо этот столб

Не мог быть дымом от обычного костра,

Зажжённого, чтобы поджарить мясо.

Я подождал немного и подумал,

И повернул к холму, и на вершину

Как можно осторожнее взобрался,

И, там укрывшись, посмотрел я вниз.

Над крышей дома старого огонь

Пылал, а за оградой и вокруг

Лежали павшие, те, что смелее всех

С врагом сражались, а посередине

Висела длинная верёвка, и на ней

Качалось тело женщины прекрасной,

А также милых дев, детей тела,

Как рыбы, что рыбак нанизал к ночи

На крепкую лозу. И гнев меня

В мгновенье ослепил тогда. Трусливых

Невольников увидел я, одетых

В железную броню. Они ходили

Вокруг, как ходит враг, закончив битву,

И понял я – во всём они виновны.

И тотчас, сжав поводья в кулаке,

Что было духу поскакал с холма,

Чтобы погибнуть, но забрать пред этим

Чужую жизнь, чтоб нанести удар

Могучий перед смертью. Вот на склоне

Перед собой увидел я врага.

В железном шлеме и с щитом железным,

Он что-то прокричал на непонятном,

Чужом мне языке, и в тот же миг

Сверкнул его короткий меч на солнце,

И я увидел к склону подбегавших

Людей. Их было пять. Я метко бросил

Своё копьё. Раздался звон щита,

И поражённый воин покатился

К ограде бывшей Хундингов, а я,

Увидев его кровь, вдруг отрезвел,

Во мне тогда проснулась жажда жизни,

И, развернув коня, я прочь от них

Помчался, не заботясь о дороге.

Остановился я на дне лощины,

Когда погоня стихла за спиной.

Прислушавшись, я разобрал свист ржанки

И песнь дрозда в терновнике. Но вдруг

Всё смолкло, и ко мне из-за кустов

Мужчина обнажённый выполз. Тотчас

Я поскакал к нему, припомнив тут же,

Что в зале Хундингов его встречал, когда

Стоял их дом незыблемо и крепко,

А я был счастлив в нём. Я обратился

К мужчине, чтобы тот поведал мне

О страшном горе, род его настигшем,

Но он молил быстрей уехать прочь,

Как можно дальше. Мы вдвоём скакали

На лошади моей до поздней ночи

Так быстро, как могли, под сенью леса

Укрытые, и вот, проехав лес,

Мы вынуждены были ненадолго

Остановиться. В полной темноте

(Луна тогда на небо не всходила)

Он рассказал мне вот что: к ним пришли

Враги, и Хундинги сражались смело,

Но безуспешно. Зал горел. Везде

Валились замертво храбрейшие из рода,

Враги были безжалостны, но тех,

Кого они хотели в плен забрать

Иль усмирить жестокостью и болью,

Они вязали, даже из числа

Могучих воинов, и этот человек,

Каким-то чудом улучив момент,

Сбежал тогда. Он много рассказал,

Но вот что вы сейчас узнать должны.

У нас нет времени – враги хотят напасть

На Марку и её народ. Мне Хундинг

Поведал, что его и всех, кто с ним

Попал в печальный плен, враги о землях

Прекрасной Марки расспросить пытались,

О том, как к ней пройти чрез дикий лес,

И сколько копий и мечей мы сможем

Собрать, чтоб защититься, и о том,

Как переждать морозы. Скоро ждите

Врагов на наших землях! Вот уж дней

Прошло пятнадцать с той поры, как я

Их видел, быстрых и готовых к бою».

Лязгая оружием, Гейрмунд сошёл с холма и вернулся к своему отряду. С противоположной стороны кольца вышел и поднялся на холм другой воин, рыжеволосый, довольно крупный, одетый в козью шкуру. В руке он нёс лук, за спиной у него был колчан со стрелами, а на боку висел маленький топорик. Он сказал так:

«Я живу в роду Хроссингов Средней Марки, теперь я уже член рода, но я не всегда был с ними, ибо я сын прекрасной и могущественной женщины из кимров, пленённой, когда она вынашивала меня. Имя моё Рыжий Лис.

Я видел этих римлян и остался жив – слушайте! Рассказ мой будет кратким. Вот он.

Я, как известно многим, охочусь в Браниборе и знаю все его тропы и проходы чрез чащи лучше, чем мои соплеменники.

Месяц назад я прошёл пешком из Средней Марки через Верхнюю Марку в южную чащу, а из неё – в страну холмов. Перевалив через хребет, я оказался в небольшой долине. Было раннее утро, и долину ещё укрывал туман. В стороне от себя я увидел человека. Он спал на траве под рябиной, на ветвях которой висели его щит и меч. Стреноженный конь кормился чуть поодаль.

Я начал тихо ползти к нему, держа стрелу на тетиве, но, оказавшись рядом, увидел, что он из сыновей готов, и, не раздумывая ни минуты, отложил в сторону лук, встал, подошёл к нему и разбудил. Он сердито вскочил.

Я сказал ему: “Зачем же ты сердишься на своего сородича, которого встретил в этих пустынных местах?”

Но он потянулся за своим оружием. Видя это, я бросился на него, чтобы опередить. Он не успел снять с ветки меч, но, выхватив из-за пояса нож, замахнулся им на меня.

Он был крупным мужчиной, и я отшатнулся. Тогда он ринулся на меня, но я успел ударить его в голову своим маленьким топором, что носит имя Боевой Малыш. Я тогда сильно ранил его, и он упал на траву. Позже оказалось, что рана эта была смертельной.

Мне жаль, что пришлось убить гота, но он был так сердит и, совсем не понимая спросонья, что делает, обязательно убил бы меня.

Но умер он не сразу. Он попросил меня принести ему воды из колодца, что находился за деревом. Я выполнил его просьбу (у меня с собой была раковина), и дал ему пить. Я хотел было спеть заклинание, останавливающее кровотечение, я хорошо его знаю, но он проговорил: “Это не принесёт пользы. Я получил сполна. Кто ты?”

Я ответил ему: “Я приёмный сын рода Хроссингов. Моя мать была взята в плен. Меня зовут Лисом”.

Тогда он произнёс: “Лис, ты воздал мне по заслугам. Я из народа Марки, из рода Элькингов, я гостил у бургундов, что живут за Большой Рекой. Римляне стали их хозяевами, и бургунды теперь делают то, что им скажут. Даже мне пришлось подчиниться римлянам, хотя я был лишь гостем бургундов. Я, житель Марки, вынужден был сражаться против жителей Марки! И всё это из-за страха и жажды золота! Ты, чужеродный, убил предателя и негодяя! Мне причиталось не меньше, чем смерть. Дай мне ещё воды”.

Я дал ему попить, а он спросил: “Сделаешь ли ты то, о чём я попрошу тебя ради спасения своего собственного дома?” – “Сделаю”, – согласился я.

Тогда он произнёс: “Римляне послали меня, чтобы я указал дорогу к Марке и провёл их через чащу. За мной следуют другие, но здесь они будут только через три или четыре дня, так что до этого времени не останется никого из римских прислужников, кто бы мог опознать тебя или даже меня самого. Если ты достаточно смел, то поступи так: когда я умру, раздень меня, а мою одежду надень на себя. Сними с моей шеи это кольцо*, это мой знак. Когда же у тебя спросят секретное слово, скажи: «Нет предела». Это оно и есть. Иди на юго-восток по долинам, так, чтобы Холм Широкого Щита был всё время по правую руку от тебя. Пусть твоя сноровка, о, Лис, приведёт тебя к крепости римлян, а после поможет вернуться к твоему роду с тем, что ты сможешь узнать, а узнаешь ты, на самом деле, многое. Дай мне ещё глоток воды”.

Он выпил и сказал: “Того, кто носит это кольцо, зовут Хросстюр из рода Речных готов. Те негодяи зовут его так. Похорони меня, и пусть моя смерть искупит мою жизнь”.

После этих слов он откинулся назад и умер. Я поступил так, как он просил: снял с него одежду (она стоила шесть коров) и надел её на себя. Потом похоронил его, спрятал свой лук и все свои вещи в зарослях тёрна, взял его коня и поскакал прочь.

Я скакал день и ночь, пока не разыскал римскую крепость. Я смело подошёл к охране, и меня провели к их князю, угрюмому и суровому воину. Он спросил громовым голосом: “Имя?” Я ответил ему: “Хросстюр из рода Речных готов”. Он спросил: “Каков предел?” Я сказал: “Нет предела”. – “Знак!” – потребовал он и протянул руку. Я отдал ему кольцо. “Я верю тебе”, – сказал князь. А я подумал про себя: “Тебя обманули, господин”. И сердце моё танцевало от радости.

Князь задавал мне множество вопросов, и я довольно бойко отвечал на них, причём говорил что угодно, но не сказал ни слова правды, разве только что-то, что могло навредить ему. Моё сердце ликовало. Я думал тогда: придут предатели и расскажут ему правду, а он не поверит им или, по крайней мере, засомневается в их словах. В моей же честности он нисколько не сомневался, иначе потребовал бы пытать меня. Позже я видел, как он допрашивал под пытками пленённых мужчину и женщину из нагорного народа.

Выйдя от него, я прошёл по всей крепости, стараясь высмотреть как можно больше и ничего не страшась. Я видел несчастных пленённых готов, которые проклинали во мне предателя, узнав по одежде, что я их крови.

Там я провёл три дня, выяснив за это время всё, что мог, и о крепости, и о войске, укрывшемся в ней. На четвёртый день я вышел с утра, будто бы на охоту. За мной никто не следил – мне верили.

И я вернулся домой в Верхнюю Марку, где остановился у Гейрингов. Желаете ли вы, чтобы я рассказал вам что-нибудь об образе жизни римлян в крепости? Я говорил дольше, чем хотел. Мне продолжить рассказ?»

Поднялся шум, среди которого слышалось: «Говори всё, говори всё!» – «Нет, – возразил Лис. – Всё я не смогу поведать. Мне многое удалось увидеть за эти три дня. Но вот что вам следует знать. Эти люди хотят завоевать и разграбить Марку, перебить воинов и стариков и пленить тех, кто им приглянется – прекрасных и молодых. Но больше всего они жаждут наших женщин, чтобы владеть ими или продать.

Что же до их крепости, то она хорошо укреплена. Римляне выкопали ров, а за ним строят стену из глины. Глину обжигают, как горшки, и придают ей форму тёсаного камня. Получаются довольно крепкие бруски красного цвета, которые они скрепляют известью.

Копают глину, лепят и обжигают невольники, пленные готы, мужчины и женщины. За это они получают скудную пищу и отнюдь не скудные побои. Римляне – жестокий народ. Они смеются, глядя на слёзы других.

Их воины хорошо вооружены. По большей части, это вооружение у всех одинаково. На голове они носят шлем, на груди и спине – железные доспехи. Длинные щиты в битве закрывают их до колен. Они подпоясаны саксами и вооружены тяжёлыми метательными копьями. Они смуглы и некрасивы, мрачны и немногословны. Пьют и едят мало.

Над десятками и сотнями у них стоят военачальники, которыми командует тот самый князь. Он ходит взад и вперёд с золотом на груди и на голове и обычно надевает плащ того цвета, какой бывает у герани.

В самом сердце крепости стоит алтарь, на котором римляне приносят жертвы своему божеству, а божество их – всего лишь тот знак, с которым они идут в бой: орёл, набрасывающийся на добычу с распростёртыми крыльями. Но есть у них и другой бог, и, представьте себе, это волк, как будто они одного с нами рода. Вернее, волчица с двумя мальчиками у сосцов. Это удивительно.

Я говорил, что они жестоки, и вот почему я понял это. Десятиначальники и стоначальники без жалости, у всех на виду бьют воинов, если те идут не так, как требуется. И хотя воины свободные и могучие мужи, они терпят, не отвечая ударом на удар. Это самый беспощадный народ из тех, какие мне известны.

Что же до их числа, то тех, кто в крепости, едва ли наберётся три тысячи пехотинцев, а всадников пять сотен, да и те не лучшие. Лучников и пращников шесть сотен или больше. Луки у них слабые, а вот пращники чрезвычайно искусны. Ходят слухи, что когда они пойдут на нас, у них будет ещё около пяти сотен воинов из числа Заречных готов да сколько-то из их собственного народа».

После этих слов Рыжий Лис сказал следующее:

«О, роды Марки, встретите ли вы

Врага жестокого на поле иль бежите,

Укрывшись тёмным лесом, как щитом?

А, может быть, отправитесь в их крепость,

Отбросив щит и меч и взяв с собой

Детей и женщин, чтобы умолять

Сильнейшего о мире? О, тогда

Не все погибнут, но, в живых оставшись,

Начнут мечтать о смерти, проведя

Не больше пары месяцев на Юге».

Поднялся громкий шум. Сердитые голоса смешались с лязгом мечей и звоном копий, ударяемых о щиты. А Рыжий Лис произнёс:

«Вы должны избрать один из этих путей. Впрочем, о чём я говорю? Есть только два пути, а не три: ведь если вы выберете бегство, то они последуют за вами хоть до пределов земли. Либо эти чужаки возьмут всё, что хотят, даже наши жизни станут их добычей, либо мы сохраним то, что принадлежит нам, и продолжим свою весёлую жизнь. Меч решит это. Через три дня покажется войско – они недалеко от нас».

С этими словами рыжий воин сошёл с Холма Речей, смешавшись со своими родичами. Остальные, решив, что его слова верны и мудры, шумно обсуждали услышанное. Но вот один старый воин из Нижней Марки поднялся и взошёл на вершину холма. Он был сухопар и суров, его знали и уважали, и, когда он заговорил, всё стихло. Молвил же он вот что:

«Я Оттер из рода Лаксингов. Немногое осталось сказать, прежде чем придёт время избрать князя, который поведёт нас на войну, и мы, вооружившись, отправимся в путь. От трёх достойных воинов мы узнали правду о наших врагах. Последний из говоривших, Рыжий Лис, видел их. В пути он расскажет нам ещё что-нибудь, да и самих врагов найти нетрудно. Было бы неразумно напасть на этих людей, когда они прячутся за частоколом своей крепости, ведь сложно одержать победу над стеной. Гораздо лучше будет встретить их в диком лесу – он, будучи нашим другом и защитником, станет для них сетью. Послушай, Агни из рода Дейлингов, у тебя жезл тинга, объяви, что пора избрать князя, если никто не против».

Без лишних слов старый воин, позвякивая доспехами, спустился с холма и встал среди Лаксингов. Тут поднялся старец из Дейлингов, он протрубил в рог, и сразу наступила тишина. Старец вопросил: «Дети Отца убитых! Идёт ли народ на войну?»

Воины в один голос закричали «Да!», и мечи их взлетели вверх, сверкая в лучах клонящегося к западу солнца или отливая смертельной бледностью на фоне тёмного леса.

Тогда Агни снова вопросил: «Изберёте ли вы себе князя сейчас же или после того, как все выскажутся?»

Воины закричали: «Изберём! Изберём!»

Агни опять спросил: «Выступит ли кто-нибудь против этого?»

Все молчали, и Агни спросил: «Дети Тюра*! Какого князя хотите вы себе, кто поведёт вас на войну?»

Перекрывая лязг мечей, раздался крик: «Мы хотим Тиодольфа! Тиодольфа из рода Вольфингов!»

Агни произнёс:

«Я не слышу других имён – все ли согласны? Не выступит ли кто-нибудь против? Если так, то пусть он говорит прямо сейчас, нельзя запрещать ему поработать на пшеничном поле копий! Пусть говорит тот, кто не пойдёт следом за Тиодольфом!»

Все молчали. Тогда Дейлинг воскликнул: «Выйди вперёд, князь народа Марки! Сними золотое кольцо с рогов жертвенника, надень на свою руку и поднимайся сюда!»

И вот Тиодольф вышел из круга на освещённое солнцем место, взял золотое кольцо с жертвенника и надел на руку. Это легкое, искусное украшение было столь древним, что поговаривали, будто его изготовили гномы. И было оно знаком избранного вождя народа.

Тиодольф поднялся на холм, и воины, знавшие о его военной мудрости, радостно закричали. Многие тогда удивились, увидев его без шлема, но решили, что он, должно быть, принёс клятву богам не носить его, и сердца их возликовали. А затем воины заметили гномью кольчугу. Даже издалека было видно, что это чудо создано искусным кузнецом. И многие решили, что над ней пропеты могучие заклинания, дабы защитить её владельца от копья и меча, ведь всем было известно, что Тиодольф любимец богов.

Когда Тиодольф взошёл на холм речей, он произнёс:

«Воины всех родов Марки, сегодня я ваш князь, но по обычаю, собираясь на войну, выбирают двух князей. Я бы хотел, чтобы и сейчас мы поступили так же. Наше грядущее дело – это не детская игра, и если один из князей падёт, другой должен сразу занять его место, чтобы битва продолжалась. Агни из рода Дейлингов, пусть воины изберут себе ещё одного князя, если им это по душе».

Агни ответил: «Наш князь произнёс мудрые слова. Скажите, жители Марки, кто займёт место рядом с Тиодольфом, когда вы пойдёте на чужаков?»

Раздался гам, среди которого слышались имена, и, казалось, их было больше двух, но громче остальных выкрикивали имена Оттера из рода Лаксингов и Хериульфа из рода Вольфингов. Оттер был опытным воином, и его хорошо знали все жители Марки, но Хериульфа так любили и почитали, что Оттера не называли бы, если бы Хериульф не принадлежал к тому же роду, что и Тиодольф, а выбирать князей из одного рода не входило в обычай готов.

Агни вновь заговорил: «Дети Тюра, я слышу больше, чем одно имя. Пусть теперь каждый из вас выкрикнет отчётливо имя того, кого избрал».

Воины опять закричали, но теперь было хорошо слышно, что кроме Оттера и Хериульфа не называют никого. Когда же Дейлинг вновь собрался говорить, но ещё прежде, чем он успел вымолвить хоть слово, могучий Хериульф, умудрённый годами, выступил вперёд. Когда люди увидели, что он хочет им что-то сказать, наступила гробовая тишина. Он произнёс:

«Слушайте, дети! Я стар и опытен в войне, но опыт мой – опыт владения мечом, это опыт могучего воина, который знает, куда идти, и не думает о том, чтобы повернуться к врагу спиной, пока не упадёт на поле. Такой опыт хорош против тех народов, которых мы встречали ранее, – он пригодился, когда мы сражались с гуннами, желавшими смести нас с лица земли, с франками или бургундами, которые не хотели, чтобы мы превзошли их могуществом. Но сейчас пред нами новый враг, а потому мы должны быть мудры, но по-новому, и не только мудры, но и хитры. Одного мудрого князя вы уже избрали себе – Тиодольфа. Он моложе меня и моложе Оттера из рода Лаксингов. Теперь же, если вам нужен князь постарше, который займёт место рядом с ним (а это верное решение), то выберите Оттера! Хотя его тело и старо, мысль в нём остра и в то же время легка, словно лучшие из тех клинков, что мы приобретаем у чужаков, и мысль эта принадлежит нынешнему дню, тогда как моя мысль живёт в днях прошедших. Я не смогу повести вас в бой, как повёл бы смельчака острый меч или стрела, выпущенная искусным лучником. Выбирайте Оттера, я и так уже многое сказал».

Тогда Агни из рода Дейлингов со смехом произнёс: «Один воин высказался за Оттера и против Хериульфа, пусть теперь говорят другие, если у них есть желание!»

Раздался крик: «Оттера! Мы хотим Оттера!»

«Выскажется ли кто против Оттера?» – задал вопрос Агни. Но ни одного голоса не было против.

Тогда Агни произнёс: «Выходи, Оттер из рода Лаксингов, ты будешь держать кольцо вместе с Тиодольфом».

Оттер поднялся на холм и встал рядом с Тиодольфом. Оба они взялись за кольцо, а затем каждый просунул в него свою руку. Соединив ладони, князья стояли так некоторое время, а воины приветствовали их криками.

Наконец, Агни сказал: «Теперь пора зарубить коней, принеся их в жертву богам».

После этих слов и Агни, и два князя сошли с холма и встали перед жертвенником. Девять воинов из рода Дейлингов вышли вперёд, держа в руках топоры, чтобы зарубить коней, и медные чаши, чтобы собрать в них кровь. Каждый из Дейлингов зарубил по коню для богов, а десятого, самого красивого, закололи два князя. Кровь собрали в чаши, а Агни взял кропило и обошёл кольцо воинов, разбрызгивая над ними по обычаю тех дней кровь жертвенных животных.

Затем туши коней разрубили и изжарили на жертвеннике в дар богам. Агни и оба князя попробовали мясо, а остальное отнесли в жилище Дейлингов для пира, готовящегося этой ночью.

Затем Оттер и Тиодольф, посовещавшись друг с другом в стороне, вновь взошли на Холм Речей, и Тиодольф произнёс:

«О, роды Марки! Завтра на заре

Мы выйдем в путь

И вверх пройдём по речке,

Что издавна Рекою Бранибора

Зовётся. На окраине чащобы,

На месте том, где в давние года

Враги наши держали оборону

И пали под ударами мечей

Народа Марки, там, на тех Холмах

Кровавых мы построим вагенбург.

И если древнее проклятье мира

Проснулось, если змей ползёт по чаще

Густого Бранибора, мы узнаем.

О, дети Волка, о, народ Щита,

Народ Копья, народ Коня, мы вступим

В сражение с врагом в глухом лесу,

Оставив в вагенбурге часть людей, —

Ведь нет нужды во многих там, где враг,

Запутавшись в лесных ловушках, дрогнет

И будет проклинать судьбу и бой

Проигранный, не ведая, кто с ним

Сражается, и солнца не увидев

Пред смертью».

Так говорил Тиодольф, а после его слов Агни поднял боевой рог и, протрубив в него, провозгласил:

«Окончен тинг, подходит время пира,

А завтра в путь мы выступим. Когда же

Сразимся мы с врагом – никто не знает,

Но, воины, запомните, пройдёт

Немного времени до часа нашей славы,

Бессмертной славы! Мира семена

Посеем мы в борьбе суровой, тяжкой —

Всё ради процветания родов

Прекрасной Марки и народа готов».

Толпа разразилась криками, а затем, успокоившись, все в должном порядке, род за родом, развернулись и покинули тинг, направившись сквозь лес к жилищу Дейлингов.

Глава IX. Старец из рода Дейлингов

Вокруг бражного зала Дейлингов всё ещё толпились люди: те, кому надлежало остаться дома. На равнине под холмом прямыми рядами стояли обозные телеги. Каждая теперь была покрыта навесом: белым, чёрным, красным или коричневым, – а некоторые, что принадлежали Бимингам, – зелёным, цвета древесной листвы.

Воины спускались к этому городу из телег, совершенно пока неукреплённому, ведь нападения никто не ожидал. Там уже собрались невольники, что готовили пир, да и многие из рода Дейлингов, как мужчины, так и женщины, желавшие присоединиться к пирующим. Некоторых воинов Дейлинги повели по земляному мосту и дальше, за ограду, в свой бражный зал – там, кроме хозяев, могло поместиться ещё много людей. В числе гостей были и оба князя.

Они поднялись на возвышение, празднично украшенное, как и всё вокруг. Там уже расположились старейшины и воины в летах, радостно приветствовавшие гостей. Среди них был и старец, что сидел на краю холма, наблюдая за движением войска, тот, который отшатнулся при виде знамени Вольфингов.

Когда он увидел среди гостей Тиодольфа, взгляд его замер. Старец подошёл к воину и остановился. Тиодольф, заметив его, улыбнулся, произнеся слова приветствия, но старец только продолжал молча разглядывать князя. Наконец он задрожал, протянул руки к обнажённой голове Тиодольфа и начал перебирать его кудри и гладить так, как мать гладит по голове сына, оставшись с ним наедине, даже если сын уже седой старик. И вот старец вымолвил:

«Бесценна жизнь сильнейшего, как древо,

Цветы которого – людские судьбы тех

Времён, что есть и что лишь будут! Так,

Увенчанной древнейшей мудростью, остаться

Ей суждено, когда железный меч

В прах превратится вместе с бурой ржою.

О, если бы я снова стал младым

И сильным воином, я б устремился в битву

И в самой гуще встал – средь свиста копий,

Чтоб твёрдость показать руки и зоркость взгляда!»

Старец провёл руками по плечам и груди воина и почувствовал холод кольчуги. Тогда его руки вновь опустились, а из старых глаз хлынули слёзы. Он произнёс:

«О, сердца воина могучего жилище,

О, пламенная грудь того, кто в битве

Привык господствовать над сильными, к чему

Ты холодом укрылась от калёных,

Мерцающих клинков? Тебя не знаю,

Тебя не вижу, как далёкие холмы,

Где наши праотцы живут, где боги

Пируют в залах. Ветер дует грозно,

И вереницей облака летят

Там, в вышине, окутывая властных

Палаты, что из года в год всё те же.

Но очаги их пламенеют жарко

Не для меня, и старые глаза

Их разглядеть не в силах, не узнает

Старик радушия божественного пира».

Тиодольф всё ещё улыбался старцу, но тень пробежала по его лбу. Вождь Дейлингов и его могущественные гости, стоявшие рядом, тоже нахмурились и внимательно, в тревожном молчании слушали. Старик же продолжил:

«Я прибыл в дом врага, и он, безумный,

Сказал мне: “Сядь, ты ведь устал в пути”.

Я сел, и ноги вытянул – оковы

Сковали ноги. Он с улыбкой подлых

Продолжил: “Руки тяжелы твои,

Пусть отдохнут немного”. Свои руки

Я протянул, и холод ощутил

Колец железных. Лес с волками лучше,

Чем этот пиршественный зал! О, если б

Я знал про древнюю ловушку, знал бы,

Что счастье мира продал я за ласки,

За глупые сердечные желанья».

Закончив говорить, старец отвернулся от Тиодольфа и с грустью прошёл на своё место. Если Тиодольф и изменился в лице, то лишь слегка. Окружавшие князя воины смотрели на него с удивлением, словно спрашивая о значении слов старца, будто Тиодольф с помощью каких-то тайных знаний мог их объяснить. Для многих эти слова прозвучали предупреждением пред битвой, а для некоторых – зловещим предзнаменованием о грядущих днях. Вряд ли кто-то понял эту речь, но в сердце каждого зародилось дурное предчувствие, ибо старик был известен как предсказатель, а его слова, обращённые к князю, показались всем нелепыми и очень странными.

Агни захотел прояснить всё это. Он сказал так: «Асмунд Старый добр и мудр. Когда он слышит вести о грядущем сражении, то хочет участвовать в нём, ибо в прошлом был великим воином, и его руки обагрены кровью многих врагов. Он предан своему роду и считает недостойным оставаться дома, когда все собираются на битву. Для него ненавистна сама мысль о смерти на соломенной подстилке».

«Верно, – подтвердил кто-то ещё, – и более того, он видел, как в битве пали его любимые сыновья, поэтому любой воин в расцвете сил дорог ему, и он боится за судьбу каждого».

«Точно, – добавил третий. – Асмунд умеет предвидеть, и, возможно, Тиодольф, разгадав значение его слов, ты расскажешь нам, что он имел в виду».

Тиодольф же молча размышлял обо всём сказанном.

Но вот гостей провели к столу, и в зале, и снаружи, и по всей равнине начался пир. Нарядные девушки из рода Дейлингов по двое или по трое ходили среди воинов. Они подавали им еду и питьё, пели песни, играли на арфе и на флейте, которая то смеялась, то плакала. Они были приветливы и ласковы со всеми, и радость воинов накануне битвы росла с каждым часом. У одного Тиодольфа на сердце было тяжело, но он не показывал виду. Он ходил из зала в тележный городок, а из городка обратно в зал, и всё это время со всеми был весел и приветлив. Он воспламенял сердца воинов, и они радовались, что у них такой славный князь, умеющий поднять дух и на пиру, и в битве.

Глава X. В бражный зал Вольфингов приходит старушка

Три дня спустя в женской половине бражного зала Вольфингов собрались оставшиеся дома женщины. День близился к вечеру. У большинства из них на сердце лежал груз сомнения, зародившегося, когда они провожали воинов. Вестей об отряде не было (да пока и не должно было быть), поэтому общая печаль тяготела над всеми лишь из-за того, что произошло на проводах. Вечер, как уже говорилось, ещё не наступил, но день подходил к концу, и всё вокруг выглядело утомлённым. Небо на юго-востоке заволокло тучами, и, казалось, вот-вот начнется гроза. Её признаки были видны не только в небе, но и в воздухе, и даже в том, как качались ветви и листья деревьев. Коров уже подоили, и дел в поле и в загоне почти не осталось. Женщины возвращались с пашни и с лугов на открытое пространство перед бражным залом, где росла истоптанная, покрытая пылью трава. Их усталые загорелые ноги, ступавшие по траве, тоже были в пыли. Женщины выглядели утомлёнными: кожа их иссохла, и даже пот на ней высох. Высоко подпоясанные платья посерели и потяжелели, растрепавшиеся волосы колыхались на сухом ветру, уже не таком свежем, как утром, но ещё не таком прохладном, каким он бывает вечером.

Стояло то время, когда все работы почти завершились, и усталость уже даёт о себе знать, – время, когда пора лечь спать, чтобы ненадолго забыться, до той минуты, когда низкое солнце, осветив своими лучами преобразившуюся землю, не означит наступление вечера. Волноваться не стоило, поскольку волнение ничего не могло изменить, но оставшиеся дома всё равно волновались в тот час, когда с работой уже почти покончено, а отдых и веселье ещё не начались.

Медленно, одна за другой, женщины проходили через Врата Жён, а рядом с Вратами на камне сидела Солнце Крова. Она наблюдала за возвращавшимися, остро подмечая всех и всё. Сама она тоже недавно вернулась с поля и ещё держала в руке мотыгу, которой работала, но лицо её и тело казались уже совсем отдохнувшими после изнурительного труда. Её синее платье не было подпоясано, тёмные распущенные волосы развевались по ветру, цветы, когда-то вплетённые в них, теперь, увядшие, лежали на траве перед девушкой. Солнце Крова разулась, чтобы дать отдохнуть своим утомлённым ногам. Левая рука её, разжатая, свободно лежала на колене.

Девушка не шевелилась, но лицо её не выглядело безмятежным. Ясные глаза, сиявшие, как две звезды на сумеречном небе, смотрели внимательно, губы были сжаты, брови сдвинуты, словно она старалась придать форму каким-то непростым мыслям, хотела выразить их словами, понятными всем.

Так она и сидела, примечая всё, что творилось вокруг, и женщина за женщиной проходили мимо неё в дом. Наконец, она медленно поднялась – к дому шли две девушки, ведя между собой ту самую старушку, с которой Солнце Крова разговаривала на Холме Речей. Солнце Крова пристально посмотрела на старушку, но, если и узнала, то не подала виду. Старушка же, подойдя ближе, заговорила. Обращаясь к Солнцу Крова, равно как и ко всем остальным, она говорила так нежно, будто все её года со временем превратились в ласковые речи. А сказала она вот что: «Можно мне сегодня остаться здесь, о, Солнце Крова, милая провидица могучих Вольфингов? Может ли бродяжка сидеть рядом с Вольфингами и есть их пищу?»

Мягким ровным голосом Солнце Крова ответила ей: «Конечно, матушка. Тот, кто несёт с собой мир, желанный гость Вольфингов, и никто не спросит у тебя, зачем ты пришла, но все мы будем слушать твои слова. Это не моя воля – таков обычай нашего рода. Я отвечаю тебе только потому, что ты заговорила именно со мной, но у меня нет власти, я и сама здесь чужая, правда, служу дому Вольфингов и люблю его так, как пёс любит хозяина, который его кормит, и детей хозяина, которые с ним играют. Входи, матушка, пусть возрадуется твоё сердце, а заботы покинут тебя».

Солнце Крова вновь села, а старушка, подойдя к ней ещё ближе, опустилась на пыльную траву, погладила прекрасную руку девушки и поцеловала её. Казалось, ей не хотелось её отпускать. Девушка же, ласково посмотрев на старушку, улыбнулась. Наклонившись, она поцеловала её в старческие губы и сказала: «Подруги, позаботьтесь об этой бедной мудрой страннице. Пусть ей будет уютно у нас. Она друг Вольфингам. Я видела её раньше и разговаривала с ней. Она любит нас. А я пока останусь здесь. Возможно, когда я вернусь в дом, мне будет, что сказать вам».

И верно, Солнце Крова не имела власти в роду Вольфингов. Вместе с тем, люди так любили её за мудрость, красоту и добрые слова, что спешили исполнить любые её желания, будь то мелкие или большие просьбы. Теперь же, после того, как старушка приласкала её, всем показалось, что Солнце Крова стала ещё прекраснее. Такой красоты они никогда и не видели. Даже вечерняя усталость была забыта, и все почувствовали себя словно бы проснувшимися на рассвете после счастливого отдыха, когда день только предстаёт пред людьми, полный новых дел и забот.

Вольфинги с готовностью провели старушку в бражный зал. Её посадили на женской половине, омыли ей ноги, принесли еду и питьё, изо всех своих сил стараясь угодить ей, чтобы она отдыхала, ни о чём не заботясь. Старушка и сама радовалась, восхищаясь красотой женщин Вольфингов, она хвалила их за проворство и задавала много вопросов о ткачестве, прядении и чесании шерсти. (Впрочем, ткацкие станки стояли в ту пору без дела, ведь тогда была середина лета, и к тому же мужчины ушли на войну.) Эти вопросы казались Вольфингам странными, ведь они думали, что ткачество должно быть известно всем женщинам, но они решили, что старушка пришла издалека, а потому и спрашивает их об этом.

Потом старушка стала сказывать Вольфингам о давно прошедших временах и далёких странах, и эти сказания были такими удивительными, а сама она с такой радостью делилась ими, что вечернее время прошло очень быстро, и наступила полночь.

Глава XI. О том, что поведала Солнце Крова

Но вернёмся к Солнцу Крова. Вначале она долго сидела на камне около Врат Жён, но как только наступил вечер, поднялась и пошла через зерновые поля к лугу. Там она бесцельно бродила то туда, то сюда и с наступлением ночи дошла до знакомой ей с детства Реки Бранибора. Девушка вошла в реку. Она плавала там, где было глубоко, и играла с волнами на мелководье, и когда вышла на берег с букетиком голубеньких цветов ясколки в руках, освещённые луной предметы уже отбрасывали тени. Солнце Крова наскоро оделась и пошла прямиком к бражному залу, словно у неё появилась какая-то цель. Вошла она в него через Врата Мужей. Мужчин внутри было мало, а те, кто был, уже согнулись под грузом лет и наступавшей ночи, и когда девушка проходила мимо них, они удивлялись, переглядывались и кивали головами, словно говоря друг другу, что сейчас произойдёт что-то важное.

Солнце Крова прошла к своему спальному месту и надела свежее платье, а на ноги – золотые туфли, на голову же она положила венок из чудесных голубых цветов ясколки. В таком одеянии прошла она через зал, поражая красотой даже стариков, и, оказавшись на женской половине, остановилась. Там, окружённая женщинами Вольфингов, сидела старушка, сказывая о древних временах, о коих Вольфинги ещё не слыхали. Глаза её сверкали, и с уст струилась сладкозвучная речь. Сидела она прямо, как сидят девушки, и иногда тем, кто слушал её, казалось, что она не дряхлая старуха, а прекрасная сильная женщина в расцвете лет. Услышав, как вошла Солнце Крова, старушка обернулась, а увидев девушку на пороге, оборвала сказ, и в тот же миг сила и проворство будто покинули её. Тоскливым и тревожным был взгляд, что она устремила на девушку.

Стоя в дверном проёме Солнце Крова произнесла:

«Услышьте, девы, жёны Вольфингов и гостья,

Что к нам из дальних стран пришла! Услышьте!

Но прежде в зал пройдите – старикам

Захочется узнать о грозной битве,

Об урожае, что мечи сбирают

Могучих Вольфингов. Я расскажу о ней».

С этими словами все радостно встали. Они поняли, что вести будут хорошими. Женщины вглядывались в лицо Солнца Крова и видели – блеск её красоты не запятнан сомнением или болью.

Девушка провела всех на возвышение, где уже собрались больные и старые и с ними несколько стариков из числа невольников. Солнце Крова легко взошла на своё место и встала под удивительной древней лампой, чьё имя носила. Сказала же она вот что:

«Не тяжело мне говорить о том,

Что вижу, – беспорядок битвы

Не предстаёт пред взором ни в лесу,

Ни на поляне, там, где вагенбург.

Там только воины спокойно ожидают

Приход врага, грядущее сраженье.

Они подходят к лесу, чтоб услышать

Звук рога, но всё тихо, ветер здесь

Ни звука не разносит, лишь полощет

Знамёна всех родов, но где же сами

У знамени мужи? Нет Гейрингов нигде,

Могучих Вольфингов и Шильдингов не видно,

И Хроссингов – ни в поле, ни внутри».

Солнце Крова помолчала немного, но никто не осмелился вымолвить ни слова, и она, подняв голову, продолжила:

«Я вижу леса край, я слышу песни звук.

Вот люди на тропе, и многие подходят

Всё ближе. Песни Шильдингов слова

Я различаю. Воины смеются.

Они сильны, они готовы к битве

О, воины прекрасной Марки, пусть

К жилищу боевому близко-близко,

Что вы в траве устроили, подходят

Чужие люди. Дикий лес ожил.

Сверкает сталь, и голос леса весел,

Так весел, что страшусь за ваши жизни.

За каждым деревом стоит могучий муж,

Свернувший прочь с тропы копья. Из леса

Выходит небольшой отряд. Вперёд, вперёд!»

Солнце Крова снова замолчала, но на этот раз она не опустила в задумчивости голову, как до этого, а с улыбкой смотрела перед собой ясными глазами. И вот она продолжила:

«Смотрите, чужаки несут, что прежде

Земля не видела. Но боевых щитов

В руках их нет, нет копий, нет меча,

Что саксом мы зовём. Так вот он враг,

Ужасный враг, которого разбить

Никто не в силах. Быстрый на грабёж,

Жестокости которого боятся

И от которого бегут в леса

Свободные досель народы готов.

Он не придумал ничего – лишь только

В ловушку заманил людей, работать

Заставил их. Он поражает город

За городом, он жаждет разрушать —

Разбить щиты народа Марки, копья,

Клинки сломать и унести с собой

Богатую добычу из людей

Родов могучих, никогда в нужде

Не живших. Воины, врага, что к лесу

И к жертвеннику Тюра сам пришёл,

Рубите, словно жертвенных коней!»

И снова песня Солнца Крова смолкла, но была она такой громкой и весёлой, что те, кто слышал её, знали – их родичи сегодня одержали победу, и пока Солнце Крова молчала, Вольфинги заговорили о том, каким прекрасным выдался этот день сражения, да о том, сколько возьмут пленных. Но вот девушка снова раскинула руки, и всё стихло. Она произнесла:

«О, женщины и старцы рода, вы

Не мой услышите рассказ о битве – днесь

Здесь будет тот, кого послали, чтобы

Благие вести передать. Я вижу

Густую чащу, Тюра сыновей,

Дубы высокие, я слышу боевой

Звенящий клич. Вот князь. Без шлема он,

Вокруг него сильнейшие из сильных.

Как мечется его могучий меч!

Свистят удары, копья, как зигзаги

Небесных молний, валят с ног мужей.

Вернутся только Шильдинги из леса,

А Дейлинги и Вольфинги домой

Погонят народ копий, отведут

Войну от Марки. Вести хороши

Им показались, и они на север

Послали бегуна. То Шильдинг Гисли.

Бежит он той дорогой, что прошли

Когда-то Вольфинги. Он спать не ляжет, пищу

Не остановится вкусить, пока

До первого из родственных домов

Не доберётся. Вот, смотрите, он

Пьёт мёд, ест хлеб – всё на ходу, порога

Достойных Гейрингов достиг, и прочь,

Чтоб встретить Дейлингов холмы, им весть

Отрадную передаёт. У брода,

Что Бродом Битвы мы зовём, присел,

Испил воды и вдоль реки помчался,

Вот по лесной дороге он идёт,

Вот по орешнику Оселингов, и дальше

Он мчится, чтобы Элькингов сердца

Обрадовать. О, Вольфинги, теперь,

Прислушайтесь, он у порога дома!»

Глава XII. Новости о сражении в Браниборе

Едва Солнце Крова закончила говорить, как все услышали топот ног человека, бегущего по твёрдой земле перед бражным залом. Дверь отворилась, и бегун, перескочив через порог, пронёсся к столу, где остановился, опершись одной рукой и стараясь отдышаться после быстрого бега. Немного переведя дух, он сказал:

«Я Гисли из рода Шильдингов. Оттер послал меня к Солнцу Крова, но по пути я поведал эту новость тем из домов, что обитают к западу от Реки, – так я поступил. Теперь мой путь окончен. Оттер велел: “Пусть Солнце Крова запомнит эти слова и пошлёт четырёх из самых быстроногих женщин или мальчишек на конях на запад и на восток от Реки, чтобы те передали их. Пусть она передаст всё так, как посчитает нужным, неважно, было ли у неё видение об этом или нет”. Я бы выпил глоток, раз уж мой бег окончен».

Одна из девушек принесла гонцу полный рог мёда, и тот, взяв его в руки, с удовольствием выпил. Девушке понравился и гонец, и его вести, и она положила руку ему на плечо. Он же, выпив мёд, убрал в сторону рог и произнёс:

«Наш род Шильдингов вместе с Гейрингами, Хроссингами и Вольфингами – больше трёх сотен воинов – пошли с князем Тиодольфом, с нами же отправился Лис, который видел римлян. Мы шли пешком, ведь в лесу нет широких дорог, да они нам и не нужны, иначе враг сам с лёгкостью прошёл бы через чащу. Многие из нас хорошо знали лес и его тропы, поэтому дело нам предстояло не столь уж сложное. Я шёл рядом с князем, ведь я опытный проводник, а ещё я лучник, а потому быстроног. Я заметил, что у Тиодольфа не было ни шлема, ни щита, ни защитной куртки – только плащ из оленьей кожи».

Старушка подошла очень близко к юноше и слушала, внимательно глядя ему в лицо. Услышав последние слова, она обернулась к Солнцу Крова и так пристально посмотрела на неё, что та покраснела под этим проницательным взглядом. В сердце своём девушка уже начала понимать, кем была её мать и какова была её воля.

Гисли же продолжал свой сказ: «Но на боку у князя висел могучий меч, который нам всем хорошо знаком, тот, что зовётся Плугом Толпы. Мы были рады и мечу, и князю, и тому, как отважно он не защитил свою грудь. Через шесть часов мы широко разбрелись по лесу, так, что не всегда видели друг друга, но знали, что рядом обязательно есть кто-то из своих. Хорошо ведавшие чащу вели, остальные следовали за ними, и когда в открытом поле засиял полдень, а в лесу солнечный свет слегка разогнал сумрак, мы всё ещё шли. Нам попадались только косули, да иногда стадо кабанов, а там, где было посветлее да росло побольше травы, – ещё и кролики. Так мы и шли, пока чаща внезапно не закончилась – мы вышли на широкую поляну. Там под дубами росла трава. Я хорошо знаю это место. Сказывают, будто на той поляне было святилище народа, жившего здесь до прихода сыновей готов. Я, пожалуй, ещё выпью».

Гисли отпил из рога и продолжил: «Кажется, Лис знал, откуда придут римляне, и мы просто ждали в чаще, не выходя на поляну. Воины лежали тихо, спрятавшись так, чтобы как можно дальше разойтись вдоль кромки леса. Сам Лис и трое других поползли в глубь на разведку. Прошло немного времени, и мы услышали звук боевого рога, но не из наших рогов. Звук этот был ещё далеко, но мы стали осматривать оружие, ведь воины охотнее желают столкнуться с врагом и смертью, когда ждут, спрятавшись в чаще. Вскоре рог протрубил ещё раз, но теперь звук был ближе и красивее, и за ним послышался шум идущих в нашу сторону людей. Голосов слышно не было, только шаги воинов, крадущихся через кусты. Под дубы медленно, осторожно вышли двенадцать человек. Среди них был Лис, одетый в одежду предателя-гота, которого он убил. Признаюсь вам, моё сердце забилось сильнее, когда я увидел, что остальные были римлянами и один с виду напоминал командира. Он держал Лиса за плечо, указывая в чащу, где залегли мы и что-то говорил, но мы видели только жест и движение губ, а голоса не слышали – говорил он тихо.

Затем из десятерых воинов он отослал назад двоих, и Лис шёл между ними. Должно быть, они хотели убить его, если он приведёт их в западню. Командир и восемь римлян остались на месте. Будучи настороже, они бесшумно, почти неподвижно стояли на расстоянии шести футов друг от друга, словно статуи из бронзы и железа. В руках каждый из них держал по метательному копью, довольно тяжёлому, и был подпоясан саксом.

Римляне стояли от нас на таком расстоянии, на котором слышен звук человеческого голоса, если слова сказаны не громко и не тихо, а так, как говорят обычно. Князь сделал знак находящимся рядом с ним, и мы бесшумно разошлись по обе стороны, стараясь держаться как можно ближе к поляне. Лучники подошли ближе всех. Мы подождали ещё немного, и снова раздался звук горна. Казалось, что из гордости римляне не собирались подходить тайно.

Вскоре после этого к нам приполз Лис. Я заметил, что он шепнул что-то на ухо князю, но не разобрал ни слова, зато увидел, что на нём висят два римских сакса, и понял, что он убил тех двоих и сбежал от римлян… Девушки, я был бы рад, если бы вы дали мне ещё мёду. Я очень устал, ведь мой путь уже окончен».

Ему снова принесли мёда, стараясь во всём угодить. Юноша выпил и продолжил свой рассказ: «Итак, мы снова услышали рог, и звук этот был уже довольно близким, он оказался высоким и пронзительным, не таким, как рёв наших боевых рогов. В лесу всё смолкло. Стих ветер, и даже под дубами на поляне не было ни дуновения. Мы услышали шаги множества человек, что пробирались сквозь подлесок и кусты к поляне. Тогда те восемь воинов вместе со своим командиром вышли вперёд, все, как один, показывая на место, около которого лежал я, – там в чащу, где засели сыновья готов, вела тропа. Воины стояли к нам так близко, что я мог различить вмятины на их доспехах и проволочную обмотку на рукояти их саксов. Высокие кусты в дальнем конце поляны пригнулись, и чаща затрещала от римлян, маршем вышедших на открытое место. Это были опытные, подтянутые воины, молчаливые и настороженные.

Выйдя на поляну, они немного растянулись на запад, по левую руку от командира, потому что там было попросторнее. С восточной же стороны, где засели готы, чаща к ним подходила очень близко.

Некоторое время римляне стояли, не расходясь далеко, и готовясь скорее к маршу, чем к сражению. Мы их не трогали. Их командир был хорошо виден нам: невысокого роста, но в прекрасных доспехах и с отличным оружием. К нему подошли несколько вооружённых готов-предателей и подвели одного безоружного старика, связанного и истекавшего кровью. Командир переговорил с этими готами, а потом громко выкрикнул два-три слова на языке чужаков, и девять человек, что стояли впереди, бросились в сторону от нас, чтобы отвести воинов в западную часть поляны.

Добыча попалась в ловушку, но оказалась у самого выхода из неё.

Тогда Тиодольф быстро повернулся к лежавшему рядом человеку с боевым рогом, и все схватились за оружие. Тот человек понял и приставил маленький конец рога к губам. Гулко заревел рог воинов Марки! Ни друг, ни враг не могли сомневаться в том, что это значит. Воины с громкими криками вскочили на ноги и бросили метательные копья, лучники спустили тетиву, и все мгновенно выбежали из чащи, ринувшись в бой с мечами, топорами и копьями, ведь у наших лучников было лишь по одной стреле.

Видели бы вы, как Тиодольф выпрыгнул вперёд, будто дикий кот на зайца! Он не замечал никого, кроме римского командира. Сделав несколько прыжков из чащи, наш князь оказался в гуще врагов. Римляне старались рассредоточиться, чтобы использовать те тяжёлые метательные копья, о которых я рассказывал, но им это не удалось сделать. Они остались в том же положении, в каком вышли из чащи, и даже, скорее, сжались из-за того, что наши родичи напали на них с двух сторон, а некоторые зашли и сзади. Плуг Толпы сверкал то тут, то там. Казалось, что Тиодольф даже не направляет его. Перед ним все сразу падали, а за ним по пятам род Вольфингов вливался в образовавшийся проход. Через мгновение он уже стоял посреди вражеского войска лицом к лицу с командиром в золотых доспехах.

Плугом Толпы да с помощью Вольфингов Тиодольф расчистил место вокруг себя. Сделав большой выпад вправо, он сразил высокого бургундца. И сразу же сверкающий клинок взмыл вверх, но прежде чем обрушить его, Тиодольф повернул запястье и направил кончик лезвия в горло командира, как раз туда, где его не прикрывала кольчуга, и командир упал замертво посреди своих воинов.

Теперь с римлянами, которым пришлось отступить, сражались, смешавшись с ними, все четыре рода. Бились римляне храбро, вряд ли кто другой хоть малое время выдержал бы натиск воинов Марки. Если бы римляне смогли растянуться, чтобы бросить свои копья, то многие готские женщины оплакивали бы своих сыновей. Ведь никто в пылу битвы не прикрывался щитом, полагаясь только на стремительность натиска, правда, быстрый меч часто оказывается лучше щита.

И вот те из римлян, кто не был убит или ранен, отступили в западную часть поляны, но не как трусы. Если бы Тиодольф по своему обыкновению не продолжал сражаться с ними, они смогли бы восстановить боевой порядок и растянулись бы по всей поляне от дуба к дубу. Но теперь они не смогли оторваться от преследования и выйти на открытое пространство. Воины Марки были быстры и хорошо знали лес, и многих чужаков убили в погоне или взяли в плен неопасно раненными или не раненными вовсе. Те из римлян, кто не был убит или взят в плен, ушли в чащу. С ними и несколько бургундцев. Там они бродят и сейчас, как изгнанники и нечестивцы, и будут убиты один за другим, как только попадутся нам.

Таковой была битва в Браниборе. Дайте мне рог с мёдом, чтобы я мог выпить за живых и мёртвых. За память погибших и за те подвиги, что ещё предстоит совершить живым!»

Юноше подали рог, он поднял его над головой, выпил и произнёс: «Шестьдесят и ещё три убитых римлянина по всей дубовой поляне были сочтены нами. Мы набросали на них землю, а тела трёх предателей-готов оставили на съедение волкам. Двадцать пять римлян мы взяли живыми заложниками на тот случай, если это понадобится. Их повёл обратно в вагенбург наш малый род Шильдингов. Дейлинги, довольно большой род, остались в лесу вместе с Тиодольфом, а меня Оттер отправил передать вам всё то, о чём я и поведал. Я шёл не задерживаясь».

Великая радость охватила людей в бражном зале. Все ухаживали за Гисли: его повели в ванну, одели в тонкую одежду (которую достали из сундука, открывавшегося очень редко, ведь хранившееся в нём было дорого Вольфингам), голову его украсили венком из свежесрезанных пшеничных колосьев. И тогда начался пир – все ели, пили и веселились.

Чтобы передать новости дальше, Солнце Крова послала двух женщин и двух мальчиков, всех верхом. Женщины должны были выучить то, что она им передала, а мальчики умели управлять лошадьми: провести их через брод, переплыть глубокое место или пробраться сквозь чащу. Гонцы отправились вдоль реки вниз по течению. Двое посланцев ехали по западному берегу, а другие двое пересекли Реку Бранибора по мелководью (была середина лета, и вода стояла низко) и поехали по восточному берегу. Так было сделано для того, чтобы все роды могли услышать добрую весть и возрадоваться.

Велико было веселье в бражном зале, хотя и не было воинов среди пирующих. Пели песни и лэ. На первой же песне вспомнили о старушке и захотели услышать от неё какую-нибудь историю древних времён, которые она так искусно сказывала. Её искали по всему дому, но не нашли, хотя никто не помнил, чтобы она выходила. Впрочем, этому не придали значения, и пир окончился тем же ликованием, что и начался.

Солнце Крова беспокоилась о старушке – ей показался странным как её приход, так и исчезновение. Девушка решила, что при следующей встрече она постарается разузнать, кто эта старушка на самом деле и к чему она стремится.

Глава XIII. Солнце Крова снова пророчит

Следующей ночью множество невольников из числа тех, что не ушли с отрядом, уже пировали в бражном зале вместе со стариками, детьми и больными. Их всех привели туда последние вести. Гисли отправился назад, в вагенбург, где оставались его родичи, а большинство женщин сидели на женской половине: кто-то выполнял летнюю работу у ткацкого станка, но многие просто отдыхали, хорошо потрудившись на поле.

Из своей комнаты вышла Солнце Крова в блестящих одеждах, на этот раз она никого не созывала, а просто прошла на своё место на возвышении – под лампой, чьё имя носила. Какое-то время она, с бледным лицом, молча стояла там, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. Девушка, не мигая, смотрела в одном направлении, словно не видела ничего вокруг себя.

Но вот по бражному залу, где сидели мужчины, и по женской половине разнеслась весть о том, что Солнце Крова вновь будет говорить с Вольфингами и расскажет она что-то важное. Все, кто был в доме, как невольники, так и свободные, поспешили на возвышение, и только они успели собраться, как Солнце Крова заговорила:

«Идут вперёд года, стареет мир,

И множество людей рождает время.

Они свершают подвиги, о них

Средь родичей слагаются легенды,

И так из года в год – гирлянда вдаль

Бежит, где и печаль, и радость

Переплелись. Приходит воин в мир.

Уходит он из мира. Где плохой,

А где его хороший день – не знаем.

Мучения его – богов дела,

А пораженье – вражеские козни.

Он видел смерть жены и друга смерть,

Он видел радость и был счастлив, но

Он не унёс с собой ни боль, ни радость.

Он жил во славу собственного рода,

Ради людей. И так устроен мир.

Наутро солнце новое восходит,

И там, где прежде пусто,

Безлюдно было, видит, как дитя

Рождается. О, вскоре расцветёт

Младая жизнь, и вот уже в роду

Его мужи и девы – новый, сильный

Народ из готов. Мудрость говорит,

Что лето начинается со смерти

Седой зимы, прекрасная весна

Растёт из персей снежных. Каждый род

Пройдёт дневной свой путь. Вчера ещё

Блуждавшие в небытии, уж строят дом.

И каждый род увидит тусклый вечер,

Который не дано предугадать

В послеполуденное время. Так и род

Могучих Вольфингов стоит пред тёмной ночью

В холодных сумерках, и узок путь его:

По обе стороны зияющая бездна.

Забыто прошлое, в грядущем новый род

Встречает возрождение светила…

А, может быть, всё это лишь мираж?

Гроза дневная? И не видно солнца

Лишь из-за туч? Пока же невредимы

Стоят мужи под натиском ветров.

Я вижу бурю битвы. Сильный враг

Напал на Вольфингов, и гибнут дети Волка,

На холм отходят. Леса нет вокруг.

Седые, умудрённые годами

И молодые воины на землю

Сырую падают, ударов не снеся.

Я вижу князя. Плуг Толпы над ним

Сверкает. Он без шлема, без кольчуги

Перед врагом, и раненые Волки

Встают вокруг, чтобы победу в битве

Проигранной заполучить. Из леса

Выходят родичи, и ряд за рядом – в бой

Вперёд несётся войско на подмогу.

Я слышу крики: окружая пленных,

Ликуют воины. У воронья сегодня

Добычу отобрав, курган возводят.

Я вижу наших братьев, тех из них,

Кого ещё срединный мир не проклял.

Осветит завтра солнце нашу крышу,

Покрытую росой. Те, кто убийства

Свирепо жаждал, те в земле лежат».

Солнце Крова ненадолго замолчала. Пока она пела, выражение её лица не менялось, как не изменилось и теперь. Вольфинги радовались вестям о победе, но никто не произносил ни слова – им казалось, что девушка ещё не всё сказала, и были правы – вскоре Солнце Крова продолжила:

«Я больше ничего не вижу. Где

Моя душа смущённая блуждает —

Не знаю. Мир в тумане, будто я

Гляжу не в будущее, а в те дни,

Что миновали. Рядом укрепленье,

И воин готов с командиром римлян,

Как давние друзья ведут беседу,

Но я не слышу слов, нет-нет, не слышу.

Туман, везде туман, ослепла, нет —

Вот бражный зал, очаг, нужды не знавший.

Вернулась я…»

Голос девушки ослабел, и с последними словами она опустилась на скамью. Её пальцы разжались, веки опустились, грудь не вздымалась больше от волнения – Солнце Крова спала.

Слушавшие её Вольфинги стояли в нерешительности. На сердце у них после последних слов Солнца Крова остался какой-то тяжёлый осадок, но они не хотели её будить и не хотели ни о чём спрашивать, чтобы не опечалить, а потому разошлись по постелям и заснули на то краткое время, которое ещё осталось от ночи.

Глава XIV. Солнце Крова выставляет дозор на лесные тропы

Следующим утром Вольфинги поднялись рано. Дети и женщины, которые не работали ночью, собирались на луг и пашню. Последние несколько дней были солнечными, пшеница уже колосилась, и все готовились к сбору урожая. Позавтракав, люди взяли в руки свои орудия. У каждого на душе ещё оставался тяжёлый осадок от слов, сказанных вчера Солнцем Крова. Опасения прошлой ночи висели над ними, и едва ли они были так радостны, как бывают радостны люди по утрам.

Солнце Крова поднялась одной из первых, и радовалась она в то утро не меньше, а даже, скорее, больше обычного, приветливо разговаривая и со старыми, и с молодыми.

Когда люди собрались, чтобы уйти, она подозвала их и сказала: «Подождите немного. Поднимитесь на возвышение и послушайте, что я скажу».

Все выполнили её просьбу, а девушка стала на своё обычное место и заговорила: «Женщины и старики Вольфингов, правда ли, что вчера я возвестила вам о чём-то?»

Люди ответили: «Правда».

Девушка спросила: «Это были вести о победе?»

Все снова сказали: «Да».

«Это хорошо, – продолжила Солнце Крова. – Не сомневайтесь, в моих словах нечего изменить. Послушайте, я не так опытна в делах войны, как Тиодольф, или как Оттер из рода Лаксингов, или как Хериульф Древний в прошлом, впрочем, он был не так опытен, как они, и всё же вы сделаете верный выбор, если изберёте меня своим предводителем, пусть у нас и не осталось воинов».

«Да, да, – согласились все, – мы так и сделаем».

А один старый воин по имени Сорли, который уже почти не мог двигаться и только сидел на своей скамье, сказал: «Солнце Крова, этого мы и ждём от тебя. Ведь твоя мудрость – не женская мудрость, скорее, это мудрость детей войны. Мы знаем, что сердце твоё благородно и что смерть кажется тебе ничтожной по сравнению с благополучием рода Вольфингов».

Девушка улыбнулась и произнесла: «Вы все будете поступать так, как я попрошу?»

Вольфинги искренне закричали: «Да, Солнце Крова, будем!»

Девушка же сказала так: «Тогда слушайте. Все вы знаете, что к востоку от Реки Бранибора, если пройти Холмы Берингов и их бражный зал, начинается густой лес. Через него прорублена широкая тропа. Я часто бывала в тех местах. Если пойти по тропе, то вскоре минуешь чащу и окажешься на открытом пространстве, где скалы прорываются наружу сквозь гравий и лесную землю. Там без числа водятся кролики и дикие коты, и туда часто наведываются лисы, чтобы на них поохотиться. Летом в тех местах бродят лесные волки и волчицы с большим выводком щенят. Над ними парят лысоголовый орлан, коршун и пустельга, высматривая мышей и землероек, которых там несчётное множество. Но никто из них не беспокоит меня. На много шагов дальше от этого места лес редеет. Там, вокруг скал, местами попадаются ясени и рябины и заросли орешника, но их легко миновать, и если сделать это, то окажешься на прелестной лужайке, по которой разбросаны дубы, а за ней, наконец, увидишь буковый лес, где деревья, хоть и смыкаются кронами, но стоят редко. Это место хорошо знакомо мне – я бывала там и даже дальше. Той удобной тропой, о которой я говорю, я уходила далеко на юг, в Холмистую страну, и видела снежные вершины гор, что по ту сторону Большой Реки.

Мужайтесь, соберитесь с духом! Неважно, видела я это, или мне это только приснилось, или я придумала то, о чём поведала вам, но по той дороге римляне легко попадут в Марку. Разве не смогут рассказать им об этом те подлые предатели, что носят одежду готов, прикрывая душу негодяев? Разве они уже не наслышаны о Тиодольфе и об этой священной лампе, чьё имя я ношу? Ведь они говорят себе: “Пойдёмте, зачем нам ломиться в запертую дверь и тратить на это столько сил, когда другая дверь в ту же комнату открыта для нас. Дом Вольфингов – это дверь в сокровищницу народа Марки. Давайте сразу нападём на них вместо того, чтобы сражаться ради меньшей награды, а затем биться и за эту сокровищницу. Если мы сразу отправимся к Вольфингам, они станут нашими невольниками. Мы сможем убить стольких, скольких захотим, мы сможем пытать кого захотим и обесчестить кого захотим. Мы порадуем наши сердца их горем и болью. Мы возьмём в свои города множество невольников, чтобы их боль и наша радость длились дольше”. Так они скажут, поэтому следует самым сильным и выносливым из вас, женщины, сесть на коней. Потребуются десять и ещё одна, чтобы быть провожатой. Вы переправитесь по мелководью к дому Берингов и расскажете им о нашем решении неустанно наблюдать за лесной дорогой, по которой можно попасть в Марку, и за редколесьем, где можно легко пройти. Вы попросите их дать вам столько людей, сколько им покажется достаточным, и когда они присоединятся к вам, у вас будет целый отряд наблюдателей. Вы рассредоточитесь по лесу, а две из вас залягут вне леса. Они должны быть готовы к тому, чтобы сразу же, как только случится что-то важное, вскочить на коней и помчаться во весь опор к вагенбургу Верхней Марки.

Из числа этих одиннадцати я назначаю Хросшильду главной. Пусть она выберет себе спутницами самых быстроногих и сильных девушек. Ты согласна, Хросшильда?»

Хросшильда выступила вперёд, молча кивнув в знак согласия, и с шутками, под общий смех она вскоре выбрала себе спутниц. Поручение Солнца Крова не казалось им сложным.

Возле Хросшильды собрались десять девушек, почти таких же сильных, как мужчины, высоких и стройных. Под солнцем и ветром кожа их загорела. Они совсем не боялись работы в поле и часто ночевали под открытым небом, предпочитая песню жаворонка писку мыши. Но там, где котта их открывала шею и запястья, было видно, что их кожа бела, как яблоневый цвет.

Солнце Крова произнесла: «Ты слышала, что я сказала, Хросшильда? Выполни это и выполни ещё вот что. Попроси тех из Берингов, кто не ушёл, не оставлять дома ни меча, ни факела, если придут римляне, а взять всё оружие и поспешить к нам, чтобы сражаться за бражный зал или уйти в леса, если понадобится, ибо сила там, где много.

А вы, девушки, прислушайтесь к такому совету. Обязательно возьмите с собой маленький острый нож, и если вам покажется, что вы не выдержите хитроумных римских пыток (а они очень изобретательны в пытках) и расскажете всё, предав нас, то вонзите этот маленький клинок в своё тело, туда, где ближе всего смерть. Вы отправитесь к богам со славным рассказом. Да помогут вам всемогущий бог земли и отцы нашего рода!»

Так она сказала, и девушки не стали медлить. Каждая из них взяла топор, копьё или меч, что им больше нравилось, а две захватили с собой луки и колчаны со стрелами. И так весь народ вышел из бражного зала.

Вскоре девушки оседлали лошадей и весело выступили в путь, который лежал вдоль пшеничных полей. Они быстро поскакали к броду, а люди кричали им вслед, желая доброго пути. Некоторые из оставшихся решили заняться ежедневными работами и собрались было разойтись по разным делам, но в тот самый момент они увидели, что мимо всадниц, там, где пашня смыкалась с лугом, пробежал быстроногий гонец. Он махнул над головой рукой и что-то прокричал, но не остановился, стремительно несясь вдоль пшеничного поля. Все понимали, что это был новый гонец, посланный от войска, и стояли кучно, ожидая его прибытия, и когда он приблизился, в нём узнали Эгиля, самого быстроногого из Вольфингов. Добежав, гонец громко закричал. Пыльный и утомлённый дорогой, он все же ещё был полон сил. Его приняли очень радушно и хотели было провести в бражный зал, чтобы отмыть, накормить, напоить или как-то иначе услужить ему.

Но он вскричал: «На Холм Речей! На Холм Речей! Но сначала я скажу кое-что тебе, Солнце Крова: Тиодольф просит послать наблюдателей, чтобы они следили за входом в Среднюю Марку, что возле жилища Берингов, и если там появятся чужаки, пусть кто-нибудь скачет во весь опор в вагенбург. Этим путём может прийти погибель!»

Один из стоявших рядом Вольфингов улыбнулся, а Солнце Крова ответила: «Хорошо, когда друзья думают об одном. Всё уже сделано, Эгиль. Ты же видел десятерых женщин вместе с Хросшильдой, одиннадцатой, когда поднимался на пашню?»

Эгиль сказал: «Мудры твои решения, Солнце Крова! Ты спасение Вольфингов! А теперь идёмте на Холм Речей».

Бывшие рядом невольники и свободные мужчины и женщины последовали за гонцом и остановились у Холма Речей. Бродившие вокруг собаки то входили в круг, образованный людьми, то выходили из него, пристально наблюдая за тем, как знакомые им люди громко и непонятно кричат.

Люди же, не желая пропустить ни слова, пытались встать так близко к говорящему, как только могли.

Эгиль между тем взошёл на Холм Речей и произнёс следующее.

Глава XV. Вести о Сражении на Холме

«Вы знаете, что Дейлингам поручили помочь Тиодольфу прогнать этих копейщиков с наших земель. И они отправились в путь, но спустя примерно шесть часов к Оттеру пришёл гонец и попросил отослать с ним большую часть воинов, так как были получены известия о том, что к окраине леса приблизилось войско римлян. Оно не собиралось входить в лес, и князь хотел встретить его в открытом поле.

Кинули жребий. Первый жребий выпал Элькингам, а как вы знаете, они собрали большой отряд, следующие выпали по очереди Хартингам, Бимингам, Альфтингам, Валлингам (их тоже было много), Гальтингам (и их не меньше), а последний – Лаксингам. Озелинги просили позволить им идти с Элькингами, и Оттер посчитал это верным решением, ведь в их роду много лучников.

Все эти отряды, числом до тысячи или даже больше, вошли в лес. Я был с ними – собственно, я был гонцом.

В лесу мы не задерживались и осторожности не соблюдали, полагаясь на то, что его сторожит Тиодольф. Среди нас многие хорошо знали тропы (и я в их числе), а потому мы довольно быстро прошли через чащу и вскоре увидели наших родичей во главе с князем. Они залегли у подножия длинного холма, под его выступом. Там же поставили дозорных. Через долину тёк небольшой ручей – из него мы брали воду.

Вскоре наступила ночь, и мы немного отдохнули, но ещё прежде, чем луна стала яркой, не дожидаясь наступления утра, были уже на ногах (коней мы с собой не взяли). Мы выступили в путь в стройном порядке, хотя и оставили знамёна родов в укреплении. Теперь вместо них мы поднимали щиты с родовыми знаками. Так мы и шли, и на случай появления неприятеля выслали вперёд Лиса, что побывал в укреплении римлян, и нескольких быстроногих пехотинцев.

Через два часа после восхода к нам прибежал один из этих дозорных и сказал, что они заметили римлян – те завтракали неподалёку от нас, не ожидая нападения. “Впрочем, – добавил дозорный, – они сейчас на высоком холме, и им далеко с него видно. Атаковать их внезапно не получится – земля там вся голая. Укрытием могут служить только несколько ореховых и терновых кустов или тростниковые берега ручьёв, текущих по болотистым низинам, да и то там может спрятаться лишь вальдшнеп или заяц, но никак не воин. И ещё: на холм можно взобраться только по голому, что моя рука, склону, и тех, кто попробует это сделать, будет хорошо видно”.

Это то, что я сам слышал. Но Тиодольф приказал ему вести нас к этому склону, а старый Хериульф, стоявший рядом, весело засмеявшись, добавил: “Веди, веди, да поживее, а то день пройдёт, и нам нечего будет делать, разве что охотиться на вальдшнепов”.

Итак, мы отправились в путь. Подойдя к подножию того склона, мы увидели остальных дозорных и Лиса, державшего в руке вражескую стрелу. Лицо его было искажено едва сдерживаемым смехом. Он глубоко вздохнул, указывая на холм, где в небольшой ложбине, недалеко от нас, мы заметили блеск стального шлема и трёх наконечников копий. Их обладатели прятались. Мы поняли, что за Лисом гнались и что римляне уже настороже.

Князь без промедления повёл нас вверх по склону, оказавшемуся довольно высоким. Поднявшись, мы разглядели воинский отряд, стоявший на подступах к вершине. Врагов было немного, в основном лучники и пращники, и они ждали, когда мы подойдём на расстояние, с которого они смогут нас достать. Когда же мы подошли, они сделали пару залпов и побежали. Двое из нас были ранены свинцовыми пулями, а один, лишь слегка, стрелой, но никто не был убит.

Мы поднялись на самую вершину холма и, взглянув на юго-восток, увидели римлян, осторожно расположившихся неподалёку от крутого северного спуска. С южной стороны, то есть слева от нас, и дальше холм плавно понижался к юго-западу, а потом круто обрывался к другой узкой долине. С северной стороны, неподалеку, виднелась окраина Бранибора, и мы обрадовались этому, так как ещё прежде, чем отряд покинул место ночной стоянки, Тиодольф отправил Оттеру гонца с просьбой прислать ему больше людей на случай, если нам будет тяжело в битве – до нас тогда дошёл слух, что римлян было много. Теперь, когда Тиодольф смотрел на римский строй и видел, каков он, он приказал трём быстроногим воинам взойти на высокий бугор, что мы миновали. Воины эти должны были заметить наше войско, когда оно выйдет из леса, и подать ему сигнал рогом, указав место битвы.

Мы стояли, стараясь отдышаться, и сжимали в руках оружие. Римляне были от нас на расстоянии в полфарлонга*. Они не стали отгораживаться земляным валом, ведь для строительства нужна была вода, которой на холме не было, да они и не собирались долго ждать. Вместо вала они поставили прямо перед собой частокол из острых кольев. Их воины стояли стройными рядами, словно ожидая атаку, и при нашем приближении никто не тронулся с места. Отряд стрелков уже присоединился к ним. Казалось, римлян было больше, чем нас, если считать стрелков, но на самом деле пехотинцев в кольчугах с тяжёлыми копьями у них было намного меньше.

Итак, мы собирались напасть на них прежде, чем они нападут на нас. Все наши стрелки немного продвинулись вперёд. За ними стоял Хериульф вместе с предводителями Бимингов и Элькингов. Тиодольф же находился позади – он, как обычно, вёл среднюю часть отряда, и с ним были почти все Вольфинги.

Так мы построились и стали ждать, наблюдая за чужаками. В их стане затрубил рог, и с каждого фланга вышло вперёд много лучников и пращников и с ними отряд всадников. Они приблизились к нам на расстояние выстрела, притом стрелки, видимо, опытные, шли рассредоточившись и дали по нам залп (всадники пока держались немного позади).

Их стрелы не нанесли нам большого вреда, а их лучники сами пали под нашими ответными залпами. Но выстрелы из пращи стали для нас губительными. Пращники, стрелявшие круглыми свинцовыми шариками вместо камней, ранили и убили многих, даже нескольких в середине войска. Глаз у них был метким, выстрелы – частыми. Сами они отличались быстротой и проворством – никогда не стояли на месте, а всё время бегали, пригнувшись к земле, ползали и прыгали повсюду, и попасть в них было не проще, чем в кроликов в папоротниковых зарослях, это получалось, только если они подходили к нам близко.

Впрочем, этот обстрел, продолжавшийся уже довольно долго, не заставил нас двинуться с места. Мы не отступили ни на дюйм, отвечая врагу выстрелом на выстрел, и тогда у чужаков во второй раз протрубил рог. Лучники опустили луки, пращники замотали пращи вокруг голов и напали на нас, вооружившись мечами, короткими копьями и оперёнными дротиками. Перепрыгивая через убитых, они побежали к нашим флангам. Всадники, пришпорив коней, тоже поскакали прямо на нас, как и полагается отважным мужам.

Хериульф и его воины, увидев это, издали боевой клич и помчались навстречу врагу, подняв над головой топоры и мечи. Это выглядело устрашающе, хотя и было несколько неосторожно. Лучники и пращники так и не подошли к ним на расстояние удара меча, расступившись в стороны. Впрочем, пращники не убежали далеко, а напали снова, начав обстрел, и многих убили. Снова протрубил рог, словно отзывая всадников, но они, если и услышали этот зов, то не обратили на него внимания – они скакали на наше войско, как отважные воины, которые не страшатся смерти. По правде говоря, кони у них были низенькие и хилые, да и сами всадники не отличались статностью, разве что только отвагой. Копья их были короткими, а щиты неудобными.

Готы расступились пред всадниками, заведя их в ловушку, а затем сомкнулись, и топоры с мечами замелькали, словно при рубке леса. Хериульф возвышался над этой толпой воинов, и Сестра Волка сверкала в утреннем свете летнего солнца над его головой.

Вскоре битва утихла. Повсюду были видны готы, подбрасывавшие копья над телами убитых римлян. Лошади, лишившись хозяев, бегали по западному склону. Некоторые всадники, запутавшись в стременах, всё ещё висели на них мёртвым грузом. Впрочем, несколько тяжело раненных галопом мчались к своему строю.

И тогда дети Тюра, бывшие с Хериульфом, неосторожно подошли на расстояние броска копий тяжеловооружённых римских воинов. На флангах римлян уже стояли пращники и лучники, вновь взявшие своё оружие. Наших же лучников, хотя они и стреляли метко и верно, было слишком мало, чтобы подавить их. К тому же, некоторые из наших лучников отбросили луки, чтобы присоединиться к атаке Хериульфа. Да и местность была для нас не самой удобной. Сначала склон, где стоял римский строй, поднимался плавно, но потом становился всё круче и круче, и воины, взбиравшиеся на него, запыхались. Прочие роды, которым Тиодольф приказал построиться клином, готовы были двинуться вперёд, так что если бы Хериульф с воинами немного подождали, было бы лучше для всех.

Но они не стали ждать, а, издав победный клич, ринулись на римлян, построившихся так, как было сказано ранее. Перед римлянами были воткнуты в землю и направлены на нас острые колья. Позже мы поняли, что это нанесло большой урон нашему войску. За кольями, на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы было удобнее метать копья, находились вражеские воины. Они стояли в три шеренги – это позволяло им сразу выпускать много копий, а если римлянина в первом ряду убивали, то кто-нибудь, стоявший за ним, занимал его место.

Копья обрушились на нас, как ветер в бурю, атака римлян была быстрой и свирепой. Многих убило или ранило ещё прежде, чем они успели добраться до кольев, тоже несущих смерть, но дети готов не обратили на это внимания. Выдернув колья, они промчались вперёд и напали на отважных римских пехотинцев. Дальше незачем долго сказывать. Где бы ни поднимал меч или копьё гот, пред ним было три меча. Тоти из рода Бимингов был ранен и выполз с поля сражения живым. Он рассказывает, что вначале на Хериульфа напало шестеро, а затем ещё больше, но тот даже не думал прикрываться щитом, а лишь поднял Сестру Волка и стал прорубать себе дорогу, словно лесник сквозь чащу, когда уже близится ночь, а он голоден. Так пал Хериульф Древний, а с ним многие из родов Бимингов и Элькингов и множество римлян.

Но между убитыми и ранеными наш клин медленно продвигался вперёд. Мы осторожно прикрывались щитами от свинцовых пуль и стрел, летевших со всех сторон, и когда римляне увидели наш сомкнутый строй и Тиодольфа, идущего впереди с обнажённым Плугом Толпы в руке, они перестали преследовать тех, кто был легко ранен или не ранен вовсе, и отступавшие сумели присоединиться к нам. Когда мы забрали всех, кого смогли, и показали, что не боимся врага, мы стали помаленьку, шаг за шагом отступать, всё ещё держась к римлянам лицом. Отступали мы до тех пор, пока не вышли из-под обстрела копий, хотя стрелы и свинцовые пули ещё долетали до нас. Так окончилась атака Хериульфа».

Гонец замолчал, переводя дух. Все смотрели на него, не проронив ни слова, будто он воочию показал им битву. Многие женщины тихо оплакивали Хериульфа, а многие девушки были ранены в самое сердце, услышав печальные вести о юношах Элькингов и Бимингов, ведь Вольфинги дружили с этими родами. Они оплакивали любовь, которую потеряли, и если бы осмелились, то спросили бы о судьбах своих любимых, но они молчали, ожидая окончания рассказа.

Эгиль между тем продолжил: «С атаки Хериульфа прошло немного времени, и хотя люди совсем не устрашились тем, что произошло, а скорее разозлись, всё же Тиодольф ждал, надеясь на подмогу со стороны леса, из вагенбурга, и не желая, чтобы кто-нибудь из римлян ускользнул от нас. Он с радостью послал бы их всех к Тюру следом за великим старым Хериульфом.

Так, не трогаясь с места, мы ждали некоторое время. Тиодольф, положив Плуг Толпы на плечо, стоял без шлема и кольчуги, словно доверяя свою защиту родичам. Римляне тоже не дерзали покинуть выгодный для обороны участок и наблюдали за нами с такими же мрачными лицами, с какими мы смотрели на них.

Мы трижды делали вид, что нападаем, но они так и не двинулись с места, хотя это очень серьёзное испытание для воина – стоять пред врагом так долго и, ничего не делая, просто ждать. Многих наших лучников убило или ранило, а остальных было слишком мало, чтобы противостоять вражеским стрелкам. Наконец, мы начали пододвигаться ближе и ближе, не ломая клин, пока не оказались на расстоянии броска копий их пехотинцев. Как громко взревел наш боевой рог! Мы перестроились, разбежавшись вправо и влево от князя и встав длинной шеренгой лицом к врагу, а затем, подождав минуту, бросились вперёд под градом копий, и в тот момент услышали будто бы эхо нашего рога. Ни у кого из воинов, бежавших в бой, не было времени, чтобы понять – это пришли на подмогу свежие силы.

Мы неслись так быстро, что римляне не успели метнуть много копий. Да и бежали мы не одной толпой, как отряд Хериульфа, а растянувшись, и каждый из нас твёрдо знал, что никто не подумает отступить.

Хотя местность была против нас, мы бросились на их колья, словно были свежи и полны сил, и вскоре уже дрались врукопашную. Битва была суровой. У римлян не получалось оттеснить нас, а мы не смогли с первой атаки расстроить их ряды. Воин дрался с воином так, словно в мире кроме них двоих никого не существовало. Меч встречал меч, сакс встречал сакс. Слышались лязг и звон. Древковое оружие было бесполезно. Мы сражались плотной толпой, и никто не видел, как шла битва, дальше, чем на два ярда от него самого. Каждый вкладывал всю душу в удар, что наносил в тот момент, и ни о чём больше не думал.

Наконец, мы почувствовали, что римляне колеблются, и наша работа стала легче. Тогда у нас появилась надежда, мы закричали и усилили натиск. В тот самый миг прямо за нашей спиной взревел рог воинов Марки, и на наши крики ответили криками родичи. Тогда те из римлян, кто в тот момент не рубил мечом, не наносил удара саксом или не защищался щитом от наших ударов, развернулись и побежали, а мы издали победный клич. Земля затряслась, и мимо сражавшихся промчались всадники готов, которых послали нам на помощь. Они быстро нашли нас по протоптанным нами тропам. Тут я увидел Тиодольфа. Он как раз убил очередного врага, и вокруг него было пусто. Он метнулся в сторону, поймал за стремя Ангантюра из рода Берингов, пробежал с ним десять шагов, а затем, разжав руки, понёсся вперёд быстрее, чем рыжие кони Берингов, продолжая погоню, как он обычно и делал.

Но мы, уставшие больше, выполнив свою работу, остались на месте среди живых и мёртвых, в окружении свободных воинов Марки и их невольников. Вскоре к нам вернулись Тиодольф и те, кто отправился в погоню, и мы сделали круг по полю сражения, пропев Песню Победы. Это была песня Вольфингов.

Так закончилась атака Тиодольфа».

Когда гонец замолчал, наступила тишина – слушатели не нарушали её, думая о своих мёртвых сородичах и погибших возлюбленных. И Эгиль заговорил вновь: «Но внутри этого круга лежала печаль наших сердец, ибо Один призвал домой многих воинов, оставив на поле лишь тела. Самым могущественным из них был Хериульф. Римляне подобрали его там, где он пал, и оттащили в сторону, но не стали раздевать. Рука его всё ещё сжимала Сестру Волка. Щит был весь истыкан наконечниками стрел, кольчуга во многих местах была разорвана, а шлем от ударов потерял форму. Метательные копья нанесли ему серьёзные раны в бок и бедро ещё до того, как он вступил в рукопашную с римлянами, его ещё трижды проткнули саксом – в горло, в бок и в живот. Каждой из этих ран было достаточно, чтобы лишить воина жизни. Но лицо его было по-прежнему прекрасно, и нам казалось, что Хериульф умер улыбаясь.

У ног его распростёрся юноша из рода Бимингов в ярко-зелёной куртке, а рядом лежала голова другого воина из его рода, тело которого мы нашли в нескольких ярдах от того места. Много пало и Элькингов. Девушки, оплакивайте тех, кто вас любил. Теперь они отправились к богам вместе с достойными воинами, прихватив с собой и славный отряд врагов.

Семь десятков и семь сынов готов погибли от рук римлян в бою и пятьдесят четыре на склоне, перед тем как успели вступить в рукопашную, а кроме того ещё двадцать четыре погибло от стрел и свинцовых пуль и многие были ранены.

Но на месте последней схватки и рядом с ним, мы не нашли раненых. Только убитых, так как раненые либо отходили к нашему отряду, либо продолжали атаку на римские ряды, чтобы умереть от новых ударов.

Мёртвые тела чужаков грудами лежали там же, ибо кровавым было побоище после того, как всадники Берингов и Вормингов напали на врагов. Большинство римлян презрели бегство и умерли, где стояли, не выпрашивая пощады, которая была дарована лишь немногим из них. Всего пало пять сотен, восемь десятков да ещё пятеро римских пехотинцев. Тех, кому удалось бежать, было совсем немного. Пращников же и лучников было убито лишь восемьдесят шесть человек, ибо они стреляли, а не стояли насмерть, как пехотинцы. Они были проворны и быстры, с покатыми плечами и очень смуглой кожей, но не сказать, чтобы неприятные».

Продолжил юноша песней:

«Сумерки. Шествие воинов.

Наши друзья и родные

Помощи не попросят,

Сами помочь не смогут

Больше. Свершён их подвиг,

Подвиг во славу рода.

Головы держат прямо

Воины. Раны прятать

Им не к чему. Смотрите,

Недруги, как прекрасны

К пиру готовые залы,

Залы богов! О, воины,

Прибыли вы не первыми

В город богов, но любимы

Опытными в войне.

Павшие мост проходят

Радужный, и сбираются

Толпы теней – послушать

Славный рассказ о битве,

Битве на длинном холме».

После этих слов гонец спустился с Холма Речей, и женщины, обступив его, отвели в бражный зал, омыли и накормили. Он очень устал и уже хотел спать, но некоторые из женщин не смогли сдержаться – они обязательно должны были спросить о судьбе своих друзей, участвовавших в битве. Юноша как мог отвечал им: одних он обрадовал, других опечалил, а третьим так и не смог сказать, живы ли их друзья или погибли, а после разговора он прошёл к своему месту и заснул. Спал он долго. Женщины разошлись: одни пошли на пашню, другие на луг, кто-то смотрел за тем, как пекутся хлеба, кто-то отправился шить одежды, а кто-то ушёл на дальние луга с коровами да овцами.

Солнца Крова с ними не было: она разговаривала со старым воином, Сорли, который, будучи хромым, не годился для походов, но обладал большим опытом в военных делах. Вскоре девушка и воин вместе с несколькими старушками и мальчиками приступили к работе: они осмотрели бражный зал и изгородь вокруг него, собрали оружие – как стрелковое, так и рукопашное – и сложили его там, откуда удобнее всего было бы его взять, затем убедились, что пищи заготовлено на много дней вперёд, собрали под крышей над женской половиной множество сосудов с водой, чтобы обезопасить дом от огня, осмотрели входы и окна, проверили, крепко ли держатся и легко ли входят в пазы задвижки. Убедившись, что всё в порядке, они стали ждать исхода дела.

Глава XVI. О том, как гномью кольчугу унесли из бражного зала Дейлингов

Теперь следует поведать о всаднике, прискакавшем с юга в жилище Дейлингов тем ранним утром, что наступило после того, как Гисли принёс Вольфингам вести о битве в лесу. Прибыл он как раз пред восходом солнца, когда ещё немногие успели выйти из дома. Подъехав к бражному залу, он слез с вороного коня и, привязав его к кольцу в стене у Врат Мужей, вошёл внутрь, бряцая оружием – он был в боевых доспехах с большим широкополым шлемом*.

В бражном зале люди только начинали просыпаться, и к гостю вышла лишь одна старушка. Осмотрев незнакомца, она поняла по одежде, что это гот, притом из рода Вольфингов. Старушка вежливо поприветствовала его, а он сказал ей следующее: «Мать, я пришёл сюда по делу. Время не ждёт».

Она спросила: «Сын мой, какие же вести принёс ты с юга? Судя по виду, ты из войска готов».

Воин ответил: «Вести те же, что и вчера. Разве только Тиодольф собирается провести войско через дикий лес, чтобы встретить римлян вне его пределов, так что скоро ожидается новая битва. Послушай, мать, есть ли среди вас кто-нибудь, кто узнает это кольцо Тиодольфа? На случай, если кто засомневается, что меня послал он».

«Есть, – ответила старушка, – Агни узнает его. Он знает всех вождей Марки. Но что у тебя за поручение? И как тебя зовут?»

«На эти вопросы легко ответить, – сказал воин. – Я Вольфинг по имени Голова Тора. Я прибыл, чтобы привезти Тиодольфу сокровище мира, кольчугу, сработанную гномами, которую он забыл, когда отправился на юг три дня назад. Пусть побыстрее придёт Агни, чтобы я мог её получить. Время совсем не ждёт».

Теперь вокруг них собралось три-четыре человека, и одна девушка спросила: «Мне привести сюда Агни, матушка?»

«Зачем? – возразила старушка. – Агни спит, и его тяжело будет разбудить. Он стар, пусть спит. Я сама схожу и принесу кольчугу. Я знаю, где она лежит, и рука моя найдёт её так же легко, как мой собственный пояс».

И она пошла в сокровищницу, туда, где хранились драгоценности рода. Там в прекрасных сундуках были сложены ткани – их оберегали от пыли и от дыма. На полках, перед которыми висело вышитое покрывало, стояли золотые и серебряные сосуды. На крюках вдоль стены были развешаны искусно сработанное оружие и доспехи, украшенные золотом и драгоценными камнями. Среди них легко можно было заметить прекрасную гномью кольчугу. Тёмно-серая и тонкая, она была мастерски сделана и занимала совсем мало места. Старушка сняла её с крюка, провела по ней рукой, подивилась и произнесла: «Дивные руки выковали тебя, преграда мечу! И в дивных землях ты была сделана! Ведь ни один кузнец из наших родов не смог бы создать подобное тебе, разве что с помощью богов или их недругов! Ты изведаешь и удар меча, и удар копья, прежде чем вернёшься к нам, ибо с Тиодольфом ты окажешься там, где для тебя найдётся работа».

Она вернулась к гостю с кольчугой в руках и, отдав её, сказала: «Когда Агни проснётся, я передам ему, что здесь был Голова Тора из рода Вольфингов и что он забрал чудо мира, сработанную гномами кольчугу Тиодольфа».

Голова Тора взял кольчугу и развернулся, чтобы уйти, но в этот момент старый Асмунд встал со своего спального места и, оглядев зал, заметил Вольфинга, выходившего из дверей. Он спросил старушку: «Что он тут делает? Какие-то вести от войска? Моя душа ничего не предчувствовала прошлой ночью».

«Пустяки, – ответила старушка, – князь послал за своей чудесной кольчугой, которую забыл в нашей сокровищнице, отправляясь на бой с римлянами. Возможно, грядёт кровавая битва, а Тиодольфу больше, чем кому бы то ни было, понадобится защита от меча».

Пока она говорила, Голова Тора вышел из дверей и сел в седло. На своём вороном коне могучий воин поехал вниз по земляной насыпи, ведущей с холма на равнину. Асмунд же подошёл к двери и так стоял, глядя ему вслед, до тех пор, пока тот не пришпорил коня, направившись галопом на юг. Тогда Асмунд произнёс:

«Каких чудес желают нынче готы

Страданиями родичей купить?

Зачем прекрасная из рода праотцов

Смешалась с ними? Может быть, боятся

Могучие, что роды возмужают

И по ступеням каменным взойдут

В богов чертоги, их судьбу верша

И изменяя мир, чтобы цветущим

Он пребывал, не увядая впредь?

Неужто дар напрасен и молитвы,

Проклятие гасящие, как пламя, —

Бессмысленны? Неужто не боятся,

Что Волк, словно огонь из яркой искры,

В мгновенье разрастётся и направит

Народ могучих готов на поля

И в горы, как их боги направляют

Между землёй и теми, что куют

Неволю злую и искусный меч,

Его погибель. Разве не боятся

Сынов глухого леса, что осилят

Жестокий, омерзительный народ

И станут после этого богами,

В домах богов по праву поселившись?»

Сказав это, старик вернулся в зал. На сердце у него лежала тяжесть, и вид его был ужасен. Он видел ещё не происшедшее, и от него не укрылось, что Голова Тора не был воином Вольфингов, что это была Солнце Леса, обладавшая умением изменять свой облик.

Глава XVII. Солнце Леса разговаривает с Тиодольфом

Воины Марки положили Хериульфа в ложбину на вершине холма, где он и был убит, и навалили сверху такой огромный курган, что он был виден издалека. Вокруг захоронили других воинов, решив, что лучше оставить их там, где они создали о себе легенду. А павших римлян похоронили ниже, на западных склонах.

Едва только с захоронениями было покончено, как село солнце, и опустилась ночь. Тиодольф устал и охотно отдохнул бы и выспался, но его одолевало множество мыслей: князь раздумывал, куда теперь он должен вести людей, чтобы снова разбить римлян. Наконец, он решил отойти в сторону от войска, чтобы отдохнуть и вздремнуть. Тиодольф доверил все важные дела воину по имени Сольви и спустился с юго-западного склона холма в небольшую долину, отойдя примерно на фарлонг от места битвы. Долину пересекал ручей, а дальний её конец был укрыт небольшой тисовой рощицей: деревья были низкими, зато росли густо. На короткой траве то тут, то там лежали большие серые камни. Тиодольф спустился к берегу ручья, туда, где поток вливался в озерцо, из которого вытекал потом тонкой полоской и, свернув перед тисовой рощей и пройдя под низкими выступами скалы, оказывался в другой, более широкой долине. Тиодольф смотрел на озеро и улыбался про себя, словно размышляя о чём-то особенно приятном. Он достал висевший у него на боку широкий нож и начал кромсать землю, пока у него не получилось то, что он хотел. Тогда Тиодольф принёс камни и соорудил запруду поперёк того места, где ручей вытекал из озера, потом сел на большой камень и стал наблюдать за тем, как прибывает вода.

Он пытался думать о римском войске и о том, как его одолеть, но все старания были тщетны: мысли Тиодольфа возвращались к обыденной жизни, такой, какой она представлялась ему по окончании войны. Сейчас он не думал об обрушившихся на готов бедствиях, нет, он видел себя среди повседневных забот. Вот он идёт за плугом на пашне, и западный ветер обещает раннюю весну, а вот он с серпом в руках посреди зрелой пшеницы жарким летним днём, и отовсюду доносится смех веселящихся юношей и девушек. Он представлял себя далеко, на другом берегу Реки Бранибора: звёзды ещё только появляются в небе, как и сейчас, а он высматривает, нет ли на опушке случайно забредших в эти края волка или рыси. Вот он идёт по безветренному лесу после первых морозов, когда ещё не выпал снег, с охотничьим луком или дротиком в руке. А вот возвращается из лесу, пробираясь через снег и таща за собой сани с добычей. Стоит глубокая зима, ледяной ветер кусает лицо и несёт клубы снега, а Тиодольф шагает к свету и музыке бражного зала, откуда доносятся весёлые голоса. Там его встретят улыбкой, обрадовавшись возвращению охотников. Тиодольф представлял залитые половодьем луга и сладкий отдых ночью, когда северный ветер завывает вокруг старого дома.

Всё казалось ему прекрасным. Иногда Тиодольф оглядывался и по левую руку от себя видел длинную долину с узким входом, где тёк ручей и тёмные тисы прижимались к скалам. По правую руку тот же ручей, журча, петлями спускался с уступа большого холма. Над головой воина поднималась луна, а откуда-то снизу доносились свист ржанки и трели кроншнепа, чётко слышные спокойным тихим вечером. Где-то далеко раздавались приглушённые голоса его товарищей, оставшихся на вершине, звуки песен и перекличка охраны. Это тоже была часть милой его сердцу жизни, повторявшаяся снова и снова. Тиодольф улыбнулся, почувствовав счастье. Он любил грядущие дни, он страстно ждал их, как юноша на месте свидания ждёт звука девичьих шагов.

Так сидел Тиодольф, и мечты отгоняли от него беспокойство. Наконец, сон одолел князя, и великий воин Вольфингов начал клевать носом, словно старик в углу у печи. Он заснул, и волнения его улеглись, но вместе с этим всё стало казаться ему пустым и глупым.

Вскоре он вздрогнул и проснулся. Стояла глубокая ночь. Ветер совсем стих, и все звуки, кроме журчания ручейка и то и дело раздававшихся криков дозорных, казались глуховатыми. На небо поднималась луна. Лунные лучи отражались в каждой волне небольшого озера перед Тиодольфом, и казалось, что оно светится. Запруда наполнилась до краёв, и вода теперь перетекала через плотину. Тиодольф поднялся с камня, снял боевые доспехи, бросил Плуг Толпы на траву рядом с собой и решил искупаться, но, будучи ещё сонным, задумавшись, остановился. В это время плотина не выдержала, и течение выбило один из камней, а затем другой, потом ещё два или три, а после мягким ударом столкнуло все, и ручей с плеском побежал по долине, за минуту или две заполнив все маленькие впадины. Тиодольф, тихо посмеявшись этому, перестал расстёгивать котту, прилёг на траву рядом с камнем и, оглядев долину, сразу же заснул. Снов он не видел.

Когда он снова проснулся, ещё была ночь. Но луна стояла низко, и в небе над холмом уже появились первые проблески зари. Тиодольф какое-то время лежал, собираясь с мыслями и стараясь вспомнить, где он, как обычно бывает с людьми, проснувшимися после глубокого сна. Затем он вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с женщиной. Кто же она, как не Солнце Леса? Тиодольф не удивился. Он протянул руку и дотронулся до неё, хотя ещё не вполне сбросил с себя тяжесть сна и не вспомнил всего, что случилось с ним вчера.

Женщина немного отстранилась от воина, и взгляд Тиодольфа прояснился. Он увидел, что она была босая, в лёгком чёрном платье. На руках её не было золотых колец, на шее не было ожерелья, а на голове – короны. Но она выглядела столь прекрасной на исходе этой ночи, что он вспомнил её красоту, открывавшуюся в солнечном свете дня. Воин громко рассмеялся, радуясь встрече, и спросил: «Что случилось, Солнце Леса? Или это такой новый обычай твоего рода и всех божеств – одевать невесту как только что пленённую невольницу или как женщину, потерявшую всю родню и ставшую бродяжкой? Кто же тогда будет стремиться в Жилище Асов и взбираться к Дому Богов?»

Солнце Леса отвечала ему, не подходя ближе, но таким нежным голосом, какой способен проникнуть в самое сердце:

«С последней нашей встречи поселилась

Глухая грусть в моей груди. Со смертью

Тебе приятны игры, ты считаешь

Весёлыми подобные забавы.

Я знаю твоё сердце – в нём отвага

Живёт, и ты, в защите не нуждаясь,

Моё разрушишь счастье. Верно, воин,

Невольница перед тобой предстала —

Невольница печали. Злое горе

Меня одежд лишило и терзало

Насмешками. И верно – божество

Перед тобой, но божество не в силах

Любовь к тебе преодолеть, о, смертный».

Она посмотрела на него с тоской, некоторое время оставаясь на месте, но, наконец, не сумев сдержать себя, подошла к нему, взяла его руки в свои, поцеловала его в губы и, лаская, произнесла:

«О, где же твои раны, милый мой?

Как отвернулись копья от груди,

Когда война шумела, словно буря,

Когда сильнейшие вступили в смертный бой

С сильнейшими? Сегодня миновало…

Но что расскажут завтра о тебе?

Быть может, разнесётся слух, что умер

Могучий Тиодольф, едва лишь битва

Успела разгореться. Скажут люди:

Неверными его удары были,

И вот уж тело мёртвое лежит

В пыли дорожной. Жизнь, что вечно людям

Светить должна, разбилась, прервалась».

Тиодольф ничего не ответил, а только улыбнулся, но не её словам, а приятному голосу и прикосновениям рук. Эта женщина испытывала такую сильную любовь, что сама печаль преображалась силой этой любви. Солнце Леса продолжила:

«Ты говоришь, бродяжка я. Послушай —

Нет места божеству среди богов

И не найдётся на земле приюта,

Коль радость умерла в груди. Грустит

И человек, но грусть его прервётся

Со смертью. А печаль богов бессмертна.

Бродяжка я. Когда в твоих объятиях

Впервые безмятежно я лежала,

Во мне угасло божество, и славы

Я только для тебя желала в жизни.

Передо мной до дня последней битвы

К богам закрыты двери. Мою душу

Пленил могучий воин, и он бросит

Её во тьму, сам погрузившись в бездну.

Ты по пустой земле пройдёшь, где зёрна

Никто не сеет. За тобою следом

Пойду твоей невольницей к кургану,

Где ты, такой любимый и желанный,

Останешься навеки! Есть ли польза

Просить у горсти тлеющих костей

Любви и помощи? У них нет чувств и мыслей —

Вот, Тиодольф Могучий, чем ты станешь!

Такой родной и близкий – кучкой праха!»

Он, нежно лаская её руки и плечи, с любовью ответил:

«Я Тиодольф Могучий, мудрый воин,

Но я не вижу этой мрачной, тёмной

Безрадостной могилы, нет, мой взгляд,

Пронзив века, любуется весельем

Прекрасных юношей и дев из рода,

Что Домом Вольфингов зовётся. Каждый день

Я вновь рождаюсь в песнях и преданьях,

В самой их жизни – каждый новый день.

Я с ними связан, я звено цепи,

Скрепляющей прошедшее с грядущим,

Но ветхости могильного кургана,

Где нет ни сумерек, ни светлых дней,

Мне видеть не дано, как ни стараюсь.

Сей образ растворяется в другом:

Я вижу пир, Рог Памяти над залом

Подняли, чтобы выпить за героя,

За Тиодольфа Старого – и с теми,

Кто празднует в кругу своих родных,

Могучих Вольфингов, я буду вечно жить.

И с тем юнцом, что жаждет ярой битвы

И видит по ту сторону стола

Мечей калёных пламенную жатву —

В его виденье будет Тиодольф,

Что прежде появления на свет

Того юнца, за Вольфингов отдал

Свою могучую, стремительную жизнь».

Когда он закончил, Солнце Леса рассмеялась. Голос её был нежным, но смех – горьким. Она сказала:

«Нет, воин, ты умрёшь и не увидишь

Ни зала бражного, ни Вольфингов детей,

Что бегают в стенах родного дома,

А я останусь жить, и мои мысли

Все будут о тебе, я тщетно ждать

Осуждена ответа от того,

Кто никогда на чувства не ответит».

Воин вновь улыбнулся и проговорил:

«Я не узна́ю этого ни здесь,

Ни в ветхости могильного кургана,

Но ты… О, ты сомнения отбрось —

Я буду жить в тебе, любовь бессмертна,

Пока есть память».

Казалось, Солнце Леса не слушала его. Она, слегка отстранившись, стояла, глубоко погружённая в свои мысли, затем развернулась и отошла на несколько шагов, а там наклонилась, подняла что-то (а это была чудесная кольчуга) и вернулась к Тиодольфу. Она произнесла:

«Скажи мне, Тиодольф, но почему

Не носишь ты средь бури копий эту

Прекрасную кольчугу, что ковал

Железный молот в кузнице? Ты мне

Не веришь иль в решении богов

Ты сомневаешься, раз в бой идёшь упрямо

С незащищённой грудью? Иль тебя

Так гордость обуяла, что лишь смерть

Тебе достойной кажется наградой

И лучшей, чем моя любовь, скажи?»

Тиодольф ей ответил: «Солнце Леса, ты властна спрашивать меня, почему я не надел в битву твой дар, чудо мира, кольчугу, сработанную гномами! Но что же ты говоришь? Я не сомневаюсь ни в твоей вере в меня, ни в твоей сильной любви. Что же до воли богов, то её я не знаю и не могу знать и не ведаю, как изменить. Ты говоришь, что мне желанней смерть, чем твоя любовь, но я не понимаю этих слов. Не скажу, что люблю тебя больше самой жизни, ибо моя жизнь и моя любовь есть одно, их нельзя разделить.

А теперь послушай и о кольчуге. Я разгадал, что ты не просто так хочешь, чтобы я надел в битву твой дар, эту чудесную кольчугу. С ней связан какой-то рок. Если я не надену её, то, возможно, паду в сражении, но если надену, со мной может случиться что-то недостойное воина Вольфингов. Я расскажу тебе, почему провёл уже два боя с римлянами, не надевая кольчуги, и почему оставил её (я вижу, ты вновь принесла её мне) под крышей бражного зала Дейлингов. Когда я вошёл к ним в кольчуге, меня встретил один древний старец, в прошлом отважный воин. В глазах его читалась такая любовь, словно он был отцом нашего народа, а я тем, кто идёт следом за ним, продолжая жизнь. Когда же он увидел кольчугу и дотронулся до неё, любовь его охладела, сменившись грустью. Он молвил тогда пророческие слова, и они предвещали горе. Я помню, что ты сама говорила об этом даре, помню и о твоих просьбах надеть кольчугу, и не могу не думать, что одному человеку она принесёт спасение, а всему народу – гибель.

Скажешь ли ты, что это не так? Тогда я надену её и буду жить счастливо и умру счастливо. Если же ты скажешь, что я прав, что в кольчуге заключено проклятье, то тогда ради спасения народа я не буду носить кольчугу с её проклятием и погибну славной смертью, но благодаря мне наш Дом будет процветать. Или наоборот, ради тебя, я надену кольчугу и останусь в живых, но род наш окажется на грани жизни и смерти, а я не смогу помочь ему и не смогу больше принадлежать к роду Вольфингов, не смогу оставаться в его бражном зале. Так что же ты скажешь?»

Солнце Леса ответила ему песней:

«Да здравствуют твои уста, любимый,

Спасибо за последние слова,

И за твою надежду, и за то,

Что в сердце любящей тебя надежду сеешь.

Кольчугу создавали для спасенья,

Чтобы могучий воин мог помочь

Народу своему. Где же здесь место

Найдётся для проклятья? Спасена

Да будет жизнь твоя! Среди друзей,

Что беззаветно преданы тебе, живи,

Живи под крышей дома рода

Могучих Вольфингов, где боги поселили

Тебя, чтоб ты в любви прошёл свой путь.

И я ещё скажу тебе, любимый,

Что ты не рода Вольфингов, твоя

Кровь с Элькингами смешана, что в мире

Постранствовали вволю. Скрою лишь,

Какое божество меняло облик,

Чтобы зачать тебя под сенью леса.

Как Норны ткань твоей судьбы вплели

В судьбу прекрасных Вольфингов? Иль древо,

Что держится могучими корнями,

В один момент срубить дано врагу?

Да, друг мой, ты силён, ты очень мудр,

Но не один живёшь ты в доме рода,

Что Домом Вольфингов зовётся, и заботу

О них не взваливай лишь на себя, герой».

Тиодольф покраснел, но глаза его с жадностью смотрели на Солнце Леса. Она положила на землю кольчугу и шагнула к воину. Брови её нахмурились, лицо исказилось, и сама она, казалось, стала выше ростом. Подняв сияющую правую руку, она громко произнесла:

«Ты, Тиодольф Могучий! Если ты

Собрался бросить сеть и род опутать

В своей беде, то я сама тебя

Убью, бесстрашный в битвах воин!

Ведь дорог мне род Вольфингов, и я

Уж лучше с горем со своим останусь,

Но сберегу сынов лесного Волка!»

С этими словами женщина бросилась вперёд, обвив Тиодольфа руками. Она прижала его к своей груди и стала покрывать поцелуями его лицо, и он ответил ей тем же. Никто не видел их, и только открытое небо служило крышей над их головами.

Теперь её прикосновения и тихий звук голоса изменились. Она шептала ему на ухо только слова любви, заставляя его забыть жизнь, полную свершений и сомнений, и создавая для него новый мир, в котором пред ним представали прекрасные картины счастливых дней, уже виденные им когда-то, когда он встал с поля мёртвых.

Тиодольф и Солнце Леса сидели рядом на сером валуне, держась за руки. Её голова лежала у него на плече, и они казались молодыми, никому не известными влюблёнными, живущими в мирные дни.

Так они и сидели. Нога Солнца Леса коснулась холодной рукояти меча, который Тиодольф оставил рядом с собой на траве. Женщина нагнулась, подняла его и положила на колени себе и воину. Она смотрела на Плуг Толпы, спокойно лежавший в ножнах, и улыбалась. Солнце Леса видела, что шнурок мира не обмотан вокруг его рукояти. Она достала меч и подняла его, бледный, устрашающе сияющий в предрассветных сумерках, когда все вещи вновь обретают свои цвета, ведь пока Тиодольф и Солнце Леса разговаривали, прошла ночь, и побледневшая луна уже опустилась совсем низко.

Солнце Леса наклонилась, прижавшись щекой к щеке Тиодольфа. Он же взял меч из её рук, вновь положил его на колени, накрыв правой ладонью, и произнёс:

«На этом голубом клинке клянусь

В лучах рассветных, что, во-первых, в битве

Грядущей я надену этот дар,

Спасенье воина, чудесную кольчугу.

И, во-вторых, что я тебя любить,

Тебя, что мне дала вторую жизнь,

Не перестану. Я клянусь Священной

Землёю, на мече своём клянусь

Жить ради Вольфингов и умереть за них.

Хотя и верю, что не их я крови

И не был приведён к отцу, как сын,

Но в доме их я вырос. Каждый Вольфинг

Мне другом стал, и с их могучим родом

И радость связана, и боль прошедшей жизни,

И смерть грядущая. Какая бы судьба

Меня не ожидала, ты, мой друг,

Моё спасенье, для тебя играет

В лучах рассветных верный мой клинок!»

Солнце Леса молчала. Они встали и, держась за руки, пошли вниз по долине. Тиодольф нёс на плече обнажённый меч. Так они и вошли в тисовую рощу в конце долины. Они оставались там ещё долго после того, как появилось солнце. Многое им нужно было сказать друг другу прежде расставания. Но вот, наконец, Солнце Леса ушла своей дорогой.

Тиодольф же, вложив Плуг Толпы в ножны и обмотав вокруг него шнурок мира, вновь поднялся по долине. Там он поднял кольчугу с травы, где её оставила Солнце Леса, и надел с таким видом, словно собирался носить её круглые сутки. Затем он опоясался Плугом Толпы и, нахмурившись, взошёл наверх, на холм, где ночевали остальные, только ещё начинавшие просыпаться этим ранним утром.

Глава XVIII. В вагенбург приносят вести

Теперь следует поведать об Оттере и о тех, кто остался в вагенбурге, о том, как они услышали о поражении римлян на холме. Эти новости поведал им Эгиль по пути к дому Вольфингов. Воины воодушевились, как и следовало ожидать, и теперь сами жаждали разбить врага. В таком настроении они ожидали следующих вестей.

Уже говорилось, что Оттер послал Берингов и Вормингов на помощь Тиодольфу и его отряду. Когда же эти два больших рода ушли, тех, кто остался с Оттером – свободных и невольников, – едва набиралась тысяча человек. Многие из них были лучниками, что незаменимо, когда сражение ведётся из-под прикрытия стены или частокола, но совершенно бесполезно, если предстоит выдержать атаку в открытом поле. Впрочем, тогда в вагенбурге считали, что Тиодольф со своим отрядом позже вернётся к ним. В любом случае – так говорили они друг другу, – отряд Тиодольфа находится между римлянами и Маркой, так что в его помощи можно не сомневаться. Готы скорее боялись, что римлян отгонят от Марки раньше, чем произойдёт решающее сражение, – так сильно желали они вступить в битву.

Два дня спустя после Битвы на Холме выдался приятный прохладный вечер. И свободные, и невольники развлекались на равнине вне укрепления: метали копья, толкали камни*, бегали наперегонки и скакали на лошадях. Ближе к заходу солнца трое юношей, двое Лаксингов и один из Дома Шильдингов, а также старый седой невольник из того же Дома стреляли из лука. Мишенью для их стрел служил круглый камышовый щит. Его сплёл и повесил на шест старый невольник. Настроение у всех было мирное и счастливое. Вечер стоял ясный и тихий. Как уже говорилось, воины готов боялись римлян не больше, чем если бы были богами и находились в своей обители. Стрелки попались проворные, и те, кто оставался в укреплении, с интересом наблюдали за ними. Для многих здесь игры были что воздух. Воины любили их, играли сами или наблюдали за ними со стороны. Так было и тогда: любопытные сидели или стояли на траве с трёх сторон от стрелков и передавали по кругу рог с мёдом. В укреплении не испытывали недостатка в пище и питье, так как родичи, жившие поблизости, приносили провиант в изобилии. Кроме того, в вагенбург приходили женщины: немало их и сейчас было видно то тут, то там среди мужчин.

Юноша из рода Шильдингов по имени Гейрбальд только что спустил тетиву и попал прямо в середину щита. Зрители громко закричали, но, едва раздавшись, этот крик смешался с другим, оповещавшим, что к укреплению скачет гонец. Все сразу обернулись к лесу, потому что в вагенбурге ждали новостей от Тиодольфа, но те, кто находился ближе всего к деревьям, увидели, что гонец скачет с севера, со стороны Средней Марки. Слух об этом быстро разнёсся по толпе. Люди передавали друг другу, что этот юноша на сером коне скоро достигнет того места, где стояли соревнующиеся, и все гадали, что же за вести он несёт. Но никто не бросился ему навстречу, чтобы принять его с почестями. Когда же всадник приблизился, те, кто стоял к нему ближе всех, разглядели, что это была женщина.

Воины расступились перед серым конём, выглядевшим уставшим и измотанным, и его всадницей. Женщина сразу проехала внутрь кольца воинов и только там натянула поводья. Она медленно, будто бы с болью, слезла с коня и, оказавшись на земле, чуть не упала от изнеможения. Двое или трое парней подбежало, чтобы помочь. Они сразу же узнали в ней Хросшильду из рода Вольфингов, ведь эта отважная женщина была известна многим.

Она попросила: «Отведите меня к князю Оттеру или приведите его ко мне, что даже будет лучше, ведь здесь уже собралось много воинов. А тем временем дайте мне мёду. Я устала и сильно хочу пить».

Один из воинов побежал за Оттером, а другой протянул ей рог с мёдом. Хросшильда едва успела сделать глоток, как Оттер уже был рядом – его нашли прямо у ворот укрепления. Он частенько бывал у Вольфингов, а потому сразу узнал гонца. Оттер произнёс: «Приветствую тебя, Хросшильда. Какие вести ты нам принесла?»

Женщина ответила: «Сегодня я принесла вам дурные вести. Скажи своим людям, чтобы они сей же час надели доспехи и оседлали лошадей, ибо римское войско уже подходит к Средней Марке».

Оттер вскричал: «Трубите в рог! Все к оружию! Будьте готовы вскочить на коней и собраться на тинг стройным порядком – род за родом. Позже вы услышите рассказ Хросшильды, то, что она поведает мне!»

Оттер отвёл гонца на покрытый травою небольшой холм, усадил её там и сам сел рядом, проговорив: «Теперь сказывай, девушка, не бойся! У нас одна судьба: либо вместе жить, либо вместе умереть, как полагается свободным детям Тюра, земным друзьям всемогущего бога. Как же случилось, что ты встретила римлян, узнала их замыслы и при этом выжила?»

Хросшильда ответила: «Было это так: Солнце Крова решила, что по восточным тропам даже целому войску совсем не сложно пройти чрез чащу Бранибора в Среднюю Марку, поэтому она послала десять женщин да меня одиннадцатой к бражному залу Берингов и к тому пути через чащу. Мы должны были взять подходящих людей из числа тех, кто оставался у Берингов, и затем охранять лесные пути от римлян. Мне кажется, ей было видение об их уловках, хотя, возможно, и неясное.

И вот мы прибыли к поселению Берингов, и там выбрали восемь крепких женщин и двух быстроногих мальчишек, так что всего нас получилось числом двадцать один человек.

Мы всё сделали по просьбе Солнце Крова: протянули цепь дозорных по лесу и дальше. Они должны были передавать друг другу сигнал войны – трубить в рог, – пока он не дойдёт до нас, а мы ждали с лошадьми наготове на прекрасной равнине близ леса.

Рога разбудили нас посреди прошлой ночи. К нам прибежал ближайший из дозорных, который услышал рог из чащи. Он сказал, что это точно звук готского рога и именно тот сигнал, которого мы ждали. Я сразу же послала гонца в бражный зал Вольфингов, чтобы он передал им вести. Но к вам я решила скакать только тогда, когда проверила всё сама. Помедлив немного, я направилась в дикий лес. Если бы было время, я бы рассказала, как скакала и ждала, но сейчас поведаю только о том, чем всё закончилось. Осторожно сделав несколько шагов в ту сторону, где чаща редела, а дорога заканчивалась, я нашла три дозора той цепи, что мы образовали, и ещё одну побегушку. Там были шесть женщин, которые, услышав сигнал рога, сбежали со своих мест, где они стояли в дозоре (хотя было бы лучше, если бы они остались в укрытии и что-нибудь выследили), и ещё одна женщина. Она стояла со своей подругой дальше остальных и успела поговорить с самой дальней дозорной, той, что видела римское войско. Оно было очень большим и никак не могло оказаться просто отрядом, высланным на разведку или грабёж. Эта побегушка рассказала (а она так боялась, что дрожала как осиновый лист), что в то время, пока женщины разговаривали, появились римляне, заметили их и начали пробираться сквозь заросли в их сторону. Женщины побежали. Побегушка видела, как римские разведчики схватили и утащили двух её подруг. Её саму чуть было не поймали, но она сбежала и выбралась к остальным на окраину леса, по пути оцарапавшись о скалы и терновник.

Когда я услышала этот рассказ, я попросила побегушку отправиться к себе, к роду Берингов так быстро, как она только сможет, и рассказать им всё. Она побежала, дрожа и не разбирая дороги. Похоже, она всё-таки добралась до места, по крайней мере, римлян на её пути ещё не было.

Что же до остальных, то одну я отправила прямо к бражному залу Вольфингов вслед за первым гонцом. Она должна была поведать о случившемся Солнцу Крова. Остальным же пятерым приказала спрятаться в чаще, да так, чтобы никто не мог их найти и поймать. Получив новые вести, они должны поспешить в бражный зал Вольфингов, как только представится такой случай. Сама я немедля припустила во весь опор к вам, чтобы рассказать об этом.

И последнее, что я скажу тебе, Оттер. Солнце Крова попросила Берингов не дожидаться огня и меча в своём доме, а как только они услышат, что римляне близко, взять с собой всё, что не слишком тяжело и не слишком горячо, и направиться в бражный зал Вольфингов. Тогда вести о римлянах разойдутся по Марке, и все, кто ещё может защищаться, соберутся у Вольфингов. И даже если вы опоздаете, славен будет курган, насыпанный над нами.

Теперь я рассказала тебе всё, что должна была рассказать. Нет необходимости спрашивать меня о чём-то ещё, поскольку ты знаешь всё. Делай же теперь то, что должен!»

С этими словами Хросшильда опустилась на траву на склоне кургана и заснула, ведь она сильно устала.

Пока она говорила, снова и снова слышались звуки рога. К концу разговора уже собралось множество воинов, и с каждым мгновением их приходило всё больше. Оттер попросил своего сородича привести ему коня и принести доспехи, затем взошёл на курган, подождал немного, пока не собралось всё войско, и, призвав к тишине, произнёс следующие слова: «Сыны Тюра, войско римлян вторглось в Марку. Это могучее войско, но не настолько могучее, чтобы отказаться от встречи с ним. Не будем говорить долго. Стиринги, небольшой род, но опытный и мудрый в делах войны, останьтесь здесь вместе с невольниками. Разберите вагенбург и направьтесь к Средней Марке, только идите осторожно и без спешки. Каждую ночь выстраивайте укрепление и выставляйте часовых.

Знайте, что римляне обрушат всю свою мощь на бражный зал Вольфингов, считая, что, сделав это, они одержат победу над нами, ибо там, под крышей этого жилища, находится Солнце Крова и там проживает Тиодольф, наш князь. Поэтому все мы, кроме тех, кто останется с телегами, сядем на коней и поскачем, не мешкая, к Броду Битвы, чтобы напасть на врага ещё прежде, чем он перейдёт на западный берег реки. Ибо, как вы знаете, есть только один брод, по которому человек, идущий от Берингов, может пересечь Реку Бранибора. И, скорее всего, враг задержится у бражного зала Берингов, чтобы разграбить его и сжечь.

Постройтесь согласно вашим родам, и пусть Шильдинги идут впереди. Не мешкайте! А я отошлю гонца к Тиодольфу, чтобы передать ему вести, и выйду с вами. Гейрбальд, я вижу тебя, иди сюда!»

Гейрбальд стоял среди Шильдингов, и когда Оттер позвал его, он вышел вперёд, держа на поводу белого коня. За спиной юноши висел лук. Оттер сказал: «Гейрбальд, ты сей же час поскачешь сквозь лес, найдёшь Тиодольфа и расскажешь ему все новости. Пусть он прекратит преследование и не ищет новых римских отрядов, но пойдёт тем же путём, что и римское войско, через юго-восточные окраины Бранибора, даже если при этом за ним последуют другие римские отряды. Что бы ни случилось, пусть он ведёт готов наикратчайшей дорогой на защиту жилища Вольфингов. Вот моё кольцо, оно будет твоим знаком. Возьми его и иди скорее! Но сначала найди своего товарища Виглунда Лесника и возьми его с собой. Если один из вас погибнет, пусть второй донесёт послание. Не медли и не отдыхай, пока не передашь мои слова!»

Гейрбальд развернулся, ища глазами Виглунда, но тот уже был рядом, поэтому Гейрбальд взял кольцо, и они, не медля больше, поскакали в лес.

Вокруг вагенбурга всё пришло в движение – все готовились к походу, и вскоре войско двинулось в путь, ведь воинам оставалось только надеть доспехи да сесть на коней.

Они скакали вперёд, ко входу в Верхнюю Марку, род за родом, и гнали коней так быстро, как было возможно их гнать, не разбивая строй.

Глава XIX. К Тиодольфу приходит гонец

Сказывают, что Гейрбальд и Виглунд скакали по лесным тропам во весь опор. Они углубились в чащу, где росли грабы и падубы, а между ними очень высокий папоротник. Там Виглунду, который отличался острым слухом, показалось, что из леса доносится звук скакавшей навстречу лошади. Всадники спрятались, отведя коней за высокий куст падуба на случай, если это были римляне, спасшиеся после первой битвы. Звук приближался, и воины разобрали, что скачет лошадь крупной породы. Они решили, что это кто-нибудь из гонцов Тиодольфа – так и оказалось. Когда незнакомец подъехал ближе, воины разглядели сквозь деревья яркий шлем из тех, что носят готы, а чуть погодя по одежде всадника поняли, что он из рода Берингов, и наконец узнали в нём Асбиорна, отважного воина. Гонцы вышли вперёд, навстречу родичу. Увидев вооружённых людей, Асбиорн натянул поводья, но вглядевшись в лица, сразу же узнал их и, смеясь, произнёс: «Приветствую вас, друзья! Какие вести вы везёте?»

«А вот какие, – ответил Виглунд. – Очень хорошо, что ты нам встретился. Теперь ты развернёшься и приведёшь нас к Тиодольфу так скоро, как возможно».

Но Асбиорн, смеясь, ответил: «Нет, скорее вы развернётесь и пойдёте со мной. Что это у вас такие угрюмые лица?»

«Наши вести не из радостных, – сказал Гейрбальд. – А сам ты почему веселишься?»

«Я видел, как пали римляне, – ответил гонец. – И, возможно, вскоре увижу ещё раз. Я еду к Оттеру с поручением от Тиодольфа. Князь опросил нескольких пленных, взятых после Битвы на Холме, и узнал, что римляне отвлекали нас от своего основного войска, и теперь они нападут на Марку с юго-востока. Тиодольф сейчас спешит выйти на эту дорогу, чтобы либо догнать их, либо обогнать. Он просит Оттера немедля скакать вдоль реки, и, если получится, присоединиться к его отряду. Может быть, римляне уже грабят жилище моего рода. Пожалуй, передав своё послание Оттеру, я поеду с ним, чтобы ещё раз взглянуть на этих поджигателей и убийц. Этому-то я и радуюсь. А какие вести у вас?»

Гейрбальд сказал: «Такие же, какие и у тебя. Наши поручения теперь бессмысленны, ибо Оттер не медлит, но уже едет со своим войском к поселению вашего рода, так что если ты поспешишь, то и в самом деле увидишь этих поджигателей и убийц – мы знаем, что римляне скоро будут в Средней Марке. Что же до нашего поручения, то оно заключалось в том, чтобы просить Тиодольфа сделать то, что он и так уже сделал. Вот ведь каких князей мы избрали! Каждый из них как будто читает мысли другого. А теперь давайте посоветуемся, что же остаётся делать нам. Поедем ли мы обратно к Оттеру с тобой или ты поедешь обратно к Тиодольфу с нами? Или каждый поедет своей дорогой?»

Асбиорн ответил: «Я поеду к Оттеру, как мне приказали, чтобы увидеть горящий бражный зал нашего рода и после отомстить за него римлянам. Прошу вас, друзья, поезжайте со мной. Ведь у Оттера мало людей, а ему придётся первым вступить в битву».

«Нет, – возразил Гейрбальд, – на меня не рассчитывай. Я послан к Тиодольфу. К нему я и поеду. Подумай, это ведь самое верное решение: Тиодольф только догадывается, какой дорогой пойдут римляне, а мы знаем наверняка. Наши вести подгонят его и не дадут повернуть назад, если с тыла зайдёт вражеский отряд. Что ты думаешь, Виглунд?»

Виглунд ответил: «То же, что и ты, Гейрбальд. Впрочем, что касается меня самого, я-то вполне могу вернуться с Асбиорном. Я бы хотел как можно скорее послужить своему роду в битве. Пожалуй, мы перебьём этих городских коршунов, и Тиодольфу нечем будет заняться, когда он присоединится к нам».

Асбиорн спросил: «Гейрбальд, ты хорошо знаешь путь через лес и пустошь на той его стороне, где находится Тиодольф? Скоро наступит ночь».

«Нет, не очень», – ответил Гейрбальд.

Асбиорн сказал: «Тогда я советую тебе взять Виглунда с собой. Он-то знает каждый ярд этих мест, где легко проехать, а где нет. К тому же, лучше найти Тиодольфа до того, как он покинет эти места. Не думаю, что он будет медлить, хотя он и осторожен, потому что не надеется на то, что Оттер отправится в путь раньше завтрашнего утра. Послушай, Виглунд, Тиодольф остановится на ночь на другом берегу реки, близ того места, где холмы обрываются отвесными утёсами, что носят название Ястребиного Гнезда. Под ними с востока течёт река. Впереди лежит восточная пустошь, по которой он и отправится в путь завтрашним утром. Идти по ней легко, и если ты поспешишь, то окажешься там ещё до того, как он выступит. Уверен, твои вести заставят его поторопиться».

«Ты прав, – согласился Гейрбальд, – не стоит медлить. Здесь наши дороги расходятся, прощай!»

«Прощай, – ответил гонец. – А тебе, Виглунд, я скажу на прощание вот что. Ты ещё успеешь увидеть римлян, сразиться с ними, а возможно, и погибнуть, ибо они и в самом деле могучие воины».

Гонцы, не медля больше, разъехались каждый своей дорогой. Гейрбальд и Виглунд мчались всю ночь, не разбирая пути, и на рассвете выехали из чащи. Виглунд хорошо знал лес, да и ехали они быстро, а потому ещё засветло добрались до Реки Бранибора. Войско уже начинало собираться, но ещё не выступило, и когда гонцы подъехали к берегу, их встретили Волчья Голова из рода Вольфингов, Хиаранди из рода Элькингов и ещё трое других, только что пришедших из долины рядом с большим холмом, где лежали раненые. Там Волчья Голова и Хиаранди ухаживали за Тоти из рода Бимингов, своим товарищем по оружию. Его сильно ранили в сражении, но он быстро поправлялся, и за его жизнь уже не опасались. Увидев гонцов, воины подъехали к ним, поприветствовали и спросили, хорошие или дурные вести они привезли.

«Ожидаемые, – ответил Гейрбальд, – и передать их можно в нескольких словах. Римляне в Средней Марке, Оттер скачет туда во весь опор. Он послал нас к Тиодольфу с просьбой зайти с юго-востока и напасть на римлян. Поэтому мы не можем задерживаться ни на минуту, а должны немедля переговорить с Тиодольфом».

Волчья Голова сказал: «Мы отведём вас к нему. Он на восточном берегу реки со своим войском, которое вот-вот тронется в путь».

Все прошли вниз, к мелкому броду. Волчья Голова ехал за Гейрбальдом, а один из его спутников за Виглундом. Хиаранди шёл пешком – он был очень высок.

Когда они вошли в прозрачную воду, Волчья Голова возвысил голос и запел:

«Что за груз везёшь ты, конь, на своей спине?

Белый конь, что ожидает путников во тьме,

В непроглядной тьме времён? Битва или мир?

Погребальный ли курган или славный пир?

Солнце меркнет, ветер стих, на дороге пыль,

Сохнут и дрожат листы древа Иггдрасиль,

И белеет вдалеке великана кость,

Превращённая богами в дремлющий утёс».

Утро и в самом деле выдалось мрачным, серым и грозным. Где-то вдалеке гремел гром, и Ястребиное Гнездо выглядело бледным и страшным на фоне тёмного стального неба.

Редкие дождевые капли из рваного облака над головой зашлёпали по гладкой воде. Воины дошли до середины реки, до того места, где она расширялась. На восточном берегу, заметив движение маленького отряда, переходившего реку вброд, собрались люди. Голос Волчьей Головы доносился через поток, и поэтому все с нетерпением ждали больших новостей.

Брод стал глубже, вода доходила Хиаранди до пояса и перекатывалась через седло Гейрбальда. Волчья Голова засмеялся, повернулся в седле, достав меч, взмахнул им с востока на запад и запел:

«Солнце, скрой своё лицо, спрячься, отвернись —

Ропот, крики, вопли, стоны сечи рвутся ввысь!

Там, где колосилась рожь, – там звенит клинок.

Стоптан, сломан колос, день сжался и поблёк.

О, хотя бы отблеск дай света твоего,

Чтобы видеть битвы путь там, где всё мертво.

Нам не нужен дождь с небес – ржавый дождь прольём

Мы на землю и мечом-молнией блеснём.

Мы пройдём через печаль, чрез ночную тень

И отвагой возвратим благодатный день».

Когда Волчья Голова допел, отряд уже прошёл мелководье и выбрался на берег. С людей и коней стекала вода. Все пришедшие, а также те, кто ждал на берегу, хором закричали, обрадовавшись встрече с друзьями, и подбросили вверх оружие. Тот, кто ехал за Виглундом, соскочил на землю. Волчья Голова остался сидеть на коне за спиной Гейрбальда.

Гонцы, окружённые встречавшими их воинами, двинулись вперёд. Они шли туда, где на камне под одиноким ясенем сидел Тиодольф. Позади него, на другом берегу петлявшей реки, отвесно поднималось Ястребиное Гнездо. Тиодольф сидел без шлема, но в гномьей кольчуге. Плуг Толпы лежал в ножнах на его коленях, и князь говорил о походном порядке то с одним, то с другим воином.

И вот, когда все пришли к нему, толпа расступилась, пропуская гонцов. К этому времени уже многие собрались, чтобы услышать, что их ожидает. Гонцы сидели верхом, один на белом, другой на сером коне. Волчья Голова соскочил на землю и стоял у повода коня Гейрбальда. Чуть позади него, выше остальных на голову, остановился сухопарый Хиаранди. Рваное облако ушло на юго-восток, и дождь прекратился, но бледное солнце всё так же закрывали облака.

Тиодольф серьёзно посмотрел на прибывших и произнёс:

«Что нужно вам, сыны щита? Что вы

Хотите рассказать? Быть может, роды

В замысловатых городских силках

Запутались или петух поёт

На крыше дома, словно на насесте,

В своём кроваво-красном оперенье?

Не слишком ли мы поздно повстречались

С врагом угрюмым? Да, сдаётся мне,

Что вы сгибаетесь под грузом страшной вести».

Гейрбальд ответил:

«Зал Шильдингов стоит, омыт росою,

И руки воинов свободны от сетей,

Но точатся мечи, о, князь! Их много,

А мы несём послание – вступите

На путь, что приведёт вас к славной битве,

И не задерживайтесь в дождь или в грозу,

Чтобы потом не пожалеть. Вот слово,

Которое великомудрый Оттер

Вложил в мои уста: “Скорей спешите

Пройти той же тропой, что и чужие

Прошли, – по пустоши к прекрасным букам,

А там по незасеянной земле,

Где лисы хитрые себе находят пищу,

А там сквозь чащу по тропе, ведущей в Марку,

В жилище Берингов. Скорее, князь, скорей!”»

Тиодольф спокойно спросил: «А что же предпринял Оттер?»

Гейрбальд ответил:

«Когда в последний раз его я видел,

Он ехал по равнине вместе с войском,

И их доспехи лихо так стучали,

Как летний дождь стучит по твёрдой крыше.

Они по сторонам смотрели, но

И в сумерках, и в темноте скакали,

Одной мечтой окрылены – увидеть

Врагов прекрасной Марки. Так он ехал,

Тебе послав гонца, который молвит:

“О, князь, спеши к Медведю и не медли

Ни одного мгновенья, что б ни встретил

В пути, иначе ты придёшь к земле,

Засеянной мечами и покрытой

Багряным пламенем, союзником врагов”.

Не медли, Тиодольф, и не разворачивайся, если появится новый враг у тебя за спиной. Не задавай вопросы – мне больше нечего рассказать. Скажу только, что вести эти принесла нам женщина, которую Солнце Крова отправила вместе с другими наблюдать за дорогами. Некоторые из этих дозорных видели римлян. На нас идёт большое войско, а не мелкий отряд, пробирающийся украдкой, чтобы угнать скот».

Все собравшиеся вокруг слышали эти слова, произнесённые громким голосом, и все уже знали, какой приказ отдаст им князь, а потому, немедля разошлись осматривать оружие, чтобы вскоре собраться на месте, назначенном для их рода. Пока Гейрбальд говорил с князем, Хиаранди привёл человека с большим рогом в руках, чтобы он, когда Тиодольф вскочит на ноги и начнёт его искать, был уже рядом. Тиодольф приказал ему протрубить сбор, и все, понимая, о чём поёт рог, в спешке вооружались. Те, у кого были кони (а они были только у Берингов и Варнингов), оседлали их и вскочили в сёдла. Во время сбора из уст в уста передавались вести о том, что римляне добрались до Средней Марки и сжигают жилище Берингов. И войско быстро собралось, чтобы выступить в путь. Во главе его стояли Вольфинги. Тиодольф вышел вперёд, его подняли на большом боевом щите, который держало много мужчин, и он заговорил:

«О, сыны Тюра, раны ваши ноют,

Но в битве следует махать мечом

Не раз, не два, не три, а столько раз,

Сколько достаточно для доблестной победы.

И вас ждёт славный день, когда южан

Вы будете держать в своих руках,

Как рыбу в крепкой сети рыболова.

Вы многих победили на холме,

Но ещё больше их приходит с юга,

Из крепости приречной. Их ведут

Лишь трусы по тому пути, что мы

Должны пройти за ними, – по пустынным

Восточным землям, мимо буков в дом,

В котором пировали наши братья,

Сыны Медведя. И хотя вчера

Я знал об этом, всё же торопиться

Я не дерзал, пока спокоен Оттер.

Теперь же следует нам днём и ночью

Идти, чтоб закрутилось грозной битвы

Веретено и чтобы паутину

Могли мы доплести. И если вы

Поверите, что воина глаза

Предвидят будущее, я скажу, что вижу:

Освобождённый радостный народ,

И чужаков, бегущих из земель

Прекрасной Марки, и великий зал,

Приют отцов, в который я привычно

Вхожу. Конечно, это лишь виденье,

Картинка, что перед глазами многих

Встаёт, когда враги стеной обступят,

Но верю я, что нет такой работы,

Которую мы выполнить не в силах,

И роды Марки завтра не угаснут,

И воины ещё десятки лет

Будут носить щиты, а девы в поле

Вести коров, и много раз жнецы

Успеют заточить серпы для жатвы

В те дни, когда высокая пшеница,

Как море, омывает бражный зал.

Легка наша работа на сегодня —

Мы выживем, врага преодолев,

Или умрём, разбив врага у дома».

После этих слов Тиодольф под громкий крик воинов, смешавшийся с угасающим вдали трубным гласом рога, спустился и пешком прошёл в начало отряда Вольфингов.

Всё войско выстроилось должным образом, и всего их было немногим более трёх тысяч человек. Все верные, испытанные в бою воины, которые не дрогнут, встретив в открытом поле самого опасного врага. Люди двинулись вперёд таким быстрым шагом, на который только способен пеший, но шли стройным порядком. Небо над их головами очистилось, хотя над миром всё ещё гремел далёкий гром. Гейрбальд и Виглунд присоединились к отряду Вольфингов и шли пешком рядом с Волчьей Головой, а Хиаральди пошёл со своим родом, вторым в этом построении.

Глава XX. Оттер с отрядом приходит в Среднюю Марку

Оттер и его отряд шли вдоль Реки Бранибора, останавливаясь только для того, чтобы дать отдышаться лошадям. Наконец, ранним утром отряд прибыл к Броду Битвы. Там они пустили лошадей пастись – вода была близко, а на лугу росла сочная трава.

После недолгого отдыха, когда все перекусили тем, что было легко достать, войско пересекло по броду Реку Бранибора и направилось дальше вдоль её течения. Шли между лесом и рекой, но теперь продвигались медленнее, чтобы не утомить коней. Солнце уже стояло в зените, а готы ещё не миновали лес, разделявший Верхнюю и Среднюю Марки. День стоял жаркий и безветренный, и когда равнина Средней Марки, наконец, предстала пред ними, воины сразу заметили то, что и ожидали увидеть (ведь никто не сомневался в правдивости Хросшильды), – высоко в воздух поднимался прямой столб дыма. В сердцах воинов разгорелся сильнейший гнев, многие из них задрожали от ярости, но от страха не дрожал никто. Оттер вытянул правую руку, указывая на свидетельство опустошения и разорения. Войско не остановилось, но и не ускорило шаг. Все знали, что придут к месту* прежде, чем опустится ночь, и не хотели встречать римлян уставшими и измождёнными, а потому шли ровным шагом. Это были яростные, внушающие ужас воины.

Войску встречались и другие поселения, но все роды, жившие на восточном берегу между Берингами и лесной дорогой, кроме Гальтингов, были малыми. Чаща в этих местах подходила довольно близко к воде, почти не оставляя пространства для широких лугов. Гальтинги считались хорошими лесными охотниками, меньшие же Дома Геддингов, Эрингов и Витингов жили за счёт рыбной ловли в Реке Бранибора (как и Лаксинги Нижней Марки). Места для этого были подходящие: у речных островков часто встречались согреваемые солнцем песчаные мелководья, где метала икру форель, водившаяся здесь во множестве.

Оказавшись возле хижин Витингов, всадники готов увидели у ограды людей, по большей части женщин, возвращавшихся с лугов с животными. На холмах возле жилищ тоже собрался народ. Головы всех стоявших там были повёрнуты к знаку опустошения, висевшему в небе над равниной. Заметив войско, люди радостно вскинули руки, подбросив в воздух то, что держали, и до ушей всадников донёсся их пронзительный крик (по большей части там стояли всё женщины да мальчишки). Ниже по течению, на небольшом холме, собрался отряд юношей и невольников. Несколько человек из них сидели верхом на лошадях и были вооружены. Увидев приближавшееся войско, они повернулись и поскакали в его сторону, а подъезжая, закричали, радуясь встрече с сородичами. В войске и в самом деле оказались воины из их рода. В новом отряде были три старика (один совсем дряхлый с длинными седыми волосами), четыре долговязых парня лет пятнадцати да ещё четыре крепких невольника с луками и щитами, что держались позади парней. Найдя своих сородичей, они поехали вместе с ними.

Всадники скакали вперёд. Доспехи их бряцали, оружие лязгало, с высушенной солнцем, трясущейся от топота копыт земли поднималась пыль, и сердце длинноволосого старца взыграло от радости. Он вспомнил дни своей молодости, его старые ноздри почуяли аромат коней и сладковатый запах пота воинов, скачущих колено к колену по лугу, и старик громко запел:

«Сильный скачет рядом с сильным на коне,

Солнце блещет и трепещет в синеве,

И поёт лихую песню в ножнах меч,

Шлем и щит ведут беседу – скоро сечь,

Скоро битва, скоро гибель – торжество,

И слова уже не значат ничего,

Ничего уже не значит, сколько им,

Павшим будет: восемнадцать – сотня зим.

Там, у берега стремительной реки,

Нет, не девушки пололи сорняки,

Нет, не девушки сжигали лишний сор —

Полыхает там чудовищный костёр —

Бражный зал пылает Берингов, где мы,

Утомившись от охоты и войны, Пили мёд в заздравных чашах. Ныне там

Разгуляться есть где яростным врагам.

Им особый приготовлен, страшный пир —

Дети наши, наши жёны – и весь мир,

Дорогой, любимый нами. Кони – вскачь,

Пусть не радуется пламенный палач.

На работу, словно в поле, мы идём —

Жать и сеять топором, стрелой, мечом

И тела врагов увязывать в снопы —

Будут помнить в Риме готские серпы!»

Так он пел. Когда же песня смолкла, его сородичи и те, кто ехал рядом, громко закричали. Крик этот был подхвачен всем войском, хотя большинство и не знало, почему остальные кричат. Всадники, пришпорив лошадей, теперь ехали по лугу быстрым шагом.

Время шло, и войско продвигалось вперёд, пока не достигло поселения Эрингов. Там они не встретили ни животных, ни женщин – весь скот женщины уже угнали за ограду. Все, кто не годился к войне, стояли у дверей и смотрели на Марку, туда, где поднимался дым от бражного зала Берингов. Увидев готское войско, они тоже издали приветственный крик. А вдоль реки навстречу подъезжавшим направился отряд из двух стариков, двух молодых воинов, их сыновей, и двенадцати невольников с длинными копьями. Все они был верхом. Они смешались со своими родичами, и войско, даже не остановившись, продолжило свой путь по лугу. И всё так же поднимался в небо столб дыма, широкий и чёрный сверху и слегка красноватый посередине.

Затем войско прибыло к жилищу Геддингов. Коровы и овцы там тоже были уже отведены за ограду, а вооружённые воины лежали или стояли на берегу реки. Они разговаривали и весело пели точно так же, как в мирное время. Заметив приближавшееся войско, они с криком вскочили на ноги и сразу же сели на коней. Этот отряд был больше других, да и Дом Геддингов был крупнее тех Домов, что готы проезжали ранее. Общим счётом к воинам Марки примкнули семь стариков, десять юношей и десять невольников с длинными копьями, как у Эрингов. Не успели они влиться в ряды своих сородичей, как воины увидели, что к ним приближается больший отряд – отряд Гальтингов. В их числе было даже десять воинов в расцвете сил. Оказалось, что они задержались на охоте и опоздали на сбор войска. С ними было восемь стариков, пятнадцать юношей и восемнадцать невольников. Юноши и невольники кроме мечей, которыми были подпоясаны все, имели ещё и луки. Зато свой конь был не у каждого, так что некоторые ехали за спиной у других. Этот отряд тоже с громкими криками присоединился к воинству. С собой у них был большой рог, в который они трубили всё время, пока не заняли своё место в строю. Их сородичи остались в войске Тиодольфа, и Гальтинги встали следом за Шильдингами.

Теперь все отряды ехали вместе, и после того, как они миновали жилище Гальтингов, между ними и горевшим бражным залом Берингов не осталось поселений, да войску и не нужна уже была ничья помощь. Ни скота, ни пастухов не было видно – оставшиеся дома Гальтинги готовились покинуть бражный зал и, если придёт в этом нужда, укрыться в диком лесу. Но вскоре после того, как воины миновали эти места, к ним вышли двое парней лет двадцати и крепкая девушка, их сестра. Из оружия у этих троих были только короткие копья и кинжалы. Сами они были мокрыми, с них стекала вода – они только что выбрались на берег из Реки Бранибора. Юноши эти и девушка были из Дома Вольфингов. Они пасли небольшое стадо овец на западном берегу, когда увидели приближавшееся готское войско, и, не сумев сдержаться, полезли на конях в воду, чтобы перебраться к своим сородичам и либо умереть с ними в бою, либо выжить с ними. Сказывают, что эти трое, хотя и были почти безоружными, сражались в последующих битвах, и уцелели, и ещё долго жили после, но больше о них поведать нечего.

Вскоре после того, как войско прошло бражный зал Гейрингов, воинам стали видны в клубах дыма языки пламени. Сам же дым истончился, будто огонь уже поглотил всё и теперь, свирепствуя, пожирал самого себя. Немного погодя воины поднялись на небольшую возвышенность, с которой увидели луг Берингов и расположившихся на нём врагов. Спустя ещё какое-то время они взобрались на следующий холм и разглядели сожжённые хижины и римлян, выстроившихся боевым порядком. Здесь готы остановились, чтобы дать лошадям передохнуть. Теперь они видели, что множество римлян тесным строем стоят между бродом и сгоревшим поселением, немного ближе к броду, и что до них остаётся меньше мили. Другие римляне выходили из горевших строений, видимо, закончив свою работу, но пленных готы не видели. Были и ещё римляне, которые вместе с людьми в одежде готов ходили вдоль речного берега, словно бы в поисках брода.

Оттер ждал недолго. Он махнул рукой и поскакал вперёд, и войско последовало за ним. Подъехав ближе, Оттер, очень опытный в делах войны, осмотрел римлян и решил, что перед ним большое войско, основная часть сил противника, гораздо больше его отряда. Да и римляне уже выстроились, приготовившись к бою, и теперь только ожидали врага. Оттер понял, что ему надо быть очень осторожным, чтобы понапрасну не лишить жизни всех своих людей и не умереть самому.

Оттер остановил отряд, когда до римлян оставалось около двух фарлонгов. Враги не тронулись с места, но их всадники и пращники вышли с флангов и устремились в сторону готов. Через три-четыре минуты они уже были на расстоянии выстрела. Тогда лучики готов, соскочив с коней, натянули тетиву, приставили стрелы и выстрелили, убив и ранив многих из числа всадников. Римляне сначала продолжали ехать, не обращая внимания на обстрел, но через минуту-две натянули поводья и медленно двинулись назад, к войску. Пращники слегка замешкались, когда всадники покинули их. Кроме того, их сдерживали лучники готов.

Оттер обернулся к войску и подал хорошо известный всем знак. Воины сошли с коней. Спешившихся десятиначальники и стоначальники расставили клиновидным порядком с лучниками по флангам. Оттер, глядя на это, улыбался. Римляне не стали им мешать, ведь в их глазах готы были лёгкой добычей – всего лишь кучкой дикарей.

Когда клин был выстроен, Оттер, всё ещё оставаясь в седле, вновь обратился к воинам. Речь его была отрывистой и резкой. Вначале он спросил: «Готы! Хотите ли вы вновь сесть на коней и ускакать в лес, чтобы он укрыл вас, или вы вступите в бой с этими римлянами?»

Ответом ему был дружный крик и звон оружия о щиты.

«Это хорошо, – произнёс Оттер, – ведь мы уже близко к ним. Думаю, враг пойдёт на нас, так что мы должны будем либо выдержать их удар, либо развернуться к ним спиной. Но сражайтесь осторожно: если нас разобьют, то могут разбить и Тиодольфа. Вот что мы попробуем сделать: мы вклинимся между ними и бродом, и если это у нас получится, мы будем сражаться, пока один за другим не погибнем. Если же не получится, то мы должны сохранить свои жизни, но нанести врагу такой урон, какой сможем, не кидаясь в рукопашную, и так ждать прихода Тиодольфа. Если мы не встанем между ними и бродом, то никак не сможем помешать им перейти реку. Всё это я говорю вам, чтобы вы следовали за мной, сдерживая свой гнев и сохраняя свои жизни до того, пока не придёт время».

Сказав это, Оттер спешился, вытащил меч и, встав во главе клина, медленно повёл воинов вперёд. Невольники и юноши взяли коней под уздцы, чтобы оставить их в лесу, который был совсем близко.

Оттер вёл воинов вниз, к броду. Когда римляне увидели это, их основное войско начало боком, как краб, двигаться им наперерез. Оттер пошёл быстрее. Его люди, обученные военному делу, не разбивали строя. К этому времени римляне-поджигатели подошли к своему основному войску, и римский военачальник сразу же послал их на готов. Поджигатели, а это была большая группа людей, вооружённых луками и пращами, смело приблизились. Рассыпавшись, они начали стрелять в клин, убив и ранив многих. Но Оттер не остановил войско, хотя оно и оказалось в невыгодном положении, обнажив перед римлянами не прикрытый щитами бок. Не дерзнул Оттер и вывести своих лучников из клина, чтобы римляне, которых было больше, не атаковали их врукопашную. Он пристально смотрел на основное вражеское войско, на то, что они делали, и наконец ему стало ясно, что они раньше, чем готы, подойдут к броду. Он понял, что они нападут на готов, и тогда легковооружённые римские воины, которые сейчас обстреливали его людей, окажутся с фланга и с тыла. Это не сулило ничего хорошего – они разобьют его строй, и всё будет потеряно. Оттер замедлил шаг, а римляне двигались всё так же быстро, и их легковооружённые воины атаковали смелее, приближаясь к готам и всё плотнее смыкая строй, словно собираясь напасть. Как раз в это время Оттер передал по рядам команду и, взмахнув мечом, резко повернул направо, напав всем своим клином на сгрудившуюся толпу легковооружённых. Готские лучники вышли вперёд из-за правого фланга клина и начали быстро и метко стрелять, а лучники с левого фланга побежали, пока не оторвались от клина и не оказались с фланга римских легковооружённых воинов. Римляне, очутившись между мечами и копьями готов с одной стороны и острыми стрелами с другой, не знали, куда повернуть. Началась бойня, и только счастливчикам удалось спастись бегством.

После этой атаки, когда римский отряд был разбит, Оттер не остановился, а помчался через поле к коням. На самом деле, он думал, что основное войско римлян последует за ним, но этого не произошло. Римляне стояли на месте, ожидая, пока выжившие в первой схватке не присоединятся к ним. Это было большой удачей для готов, потому что они немного разбили строй во время битвы со стрелками врага. Воины не впали в дикую ярость, но и не щадили себя. В их сердцах засела горькая злость. Они видели, как рушится крыша горящего бражного зала Берингов, разбрасывая в стороны снопы искр. Остались стоять только обгоревшие стены, которые лизали маленькие язычки пламени. Стены не загорались лишь из-за того, что пространство между брёвнами каркаса было заполнено глиной, которую огонь огибал. Они видели, что все другие постройки, вплоть до самой маленькой хижины невольников, либо горели, либо уже тлели, горели даже амбары и сараи, от малых до больших.

Так как жителей Марки было намного меньше, чем основного войска римлян, и так как это самое войско сохранило правильный порядок, можно было не сомневаться, что готы с трудом выдержали бы натиск противника, если бы тот напал. Но римский военачальник не собирался атаковать. Хотя он и отличался смелостью, это была смелость волка, что нападает, когда голоден, и старается избежать сражения, когда сыт. Он обладал властью в своём городе, был молод и очень богат и хорошо знал, что огонь жжётся. Он пошёл на войну, чтобы стяжать славу, но в его планы не входило погибать в Марке ни ради города Рима, ни ради чего-то ещё. Он охотнее бы жил ради себя самого. Он пришёл сюда, надеясь на лёгкую победу и славу. Это принесло бы ему ещё больше богатств и владений в Риме. Он охотно принял бы в награду что-нибудь из награбленного у дикарей (какими считал готов), то, что выбрал бы сам, и одну или двух красивых женщин. Этот человек думал так: «Я пересеку брод, достигну жилища Вольфингов, заберу оттуда племенные ценности и укреплюсь там, а потом перебью этих дикарей с малыми потерями и уйду оттуда без опаски с полными руками, даже если Мений со своим отрядом не придёт ко мне на выручку, а он наверняка придёт. А что касается этих сердитых людей, у них не занимать сил и воинского умения, но вспомним старую пословицу, которая гласит: “Облегчи отступление побитому врагу”*, так мы сохраним больше римских жизней. Пусть они возвращаются, если захотят, но лишь после того, как мы обнесём свой лагерь частоколом, превратив его в крепость. Тогда можно будет начать переговоры с их командиром».

Надо сказать, что он не знал о поражении римлян на холме, не знал он наверняка и сколько воинов могут собрать жители Марки. Он судил об этом только по рассказам предателей, и хотя он взял в плен двух женщин близ леса, но не добился от них ни слова, ведь они поступили так, как советовала им Солнце Крова. Когда они поняли, что их будут допрашивать под пытками, они пронзили себя маленькими острыми ножами, отправившись к богам.

Так римский военачальник отпустил войско Марки и повернул к броду. Готы же теперь медленно шли к своим коням. Многие, конечно, были недовольны Оттером. Они говорили, что нехорошо пройти так много, скакать во весь опор и в конце концов так мало сделать. Знай они это заранее, они бы ослушались приказа Оттера, считая, что он поступает неверно. Ведь теперь римляне переправятся через реку и пойдут к бражному залу Вольфингов, и никто их не остановит. Они сожгут все постройки, убьют стариков и невольников, уведут всех женщин и детей, а с ними и Солнце Крова, сокровище Марки. Они не знали, что небольшой отряд легковооружённых римлян уже пересёк брод и напал на поселение Вольфингов, но старики, юноши и невольники этого рода атаковали римлян, когда те запутались между холмами и оградами, одержали над ними победу и многих убили.

Оттер и его люди добрались до того места, где паслись кони, когда солнце уже начало клониться к закату, и отвели их на возвышенность неподалёку от леса. Там они, как смогли, возвели ограду, пустив в ход брёвна и копья. Коней тоже разместили по кругу. Затем они выставили дозор и, усталые, укрылись внутри. Когда наступила ночь, огней зажигать не стали. Съев все те немногие запасы, что у них остались, воины заснули и проспали до самого утра, доверясь дозорным. Римляне не стали переходить реку в ту ночь. Они боялись идти вперёд по незнакомому броду, ведь это было опасно, и ждали на берегу реки, собираясь переправиться через неё только после рассвета.

Оттер потерял около ста двадцати убитыми и ранеными, но ему удалось унести с собой и тех, и других. Неизвестно, сколько было убитых римлян, но в том сражении пали многие легковооружённые воины, ведь атака готов была быстрой, да и стреляли они метко.

Глава XXI. Сражение у брода

Сумрачным утром Оттер, проснувшись, отправился к дозорным, а затем сел на коня и осмотрел долину. Её всё ещё скрывал туман, поэтому вначале ничего не было видно, но потом князю показалось, что он замечает какое-то движение со стороны реки чуть выше брода. Он поскакал туда и наткнулся на парня пятнадцати лет, почти голого, в одних штанах, и мокрого – он только что вылез из воды. Оттер натянул поводья, и парень спросил его: «Ты князь?» – «Да», – ответил Оттер.

Парень сказал: «Я Али, сын Серого. Меня послала Солнце Крова, чтобы я передал тебе следующие слова: “Идёшь ли ты? Идёт ли Тиодольф? Ибо я видела крышу красной в солнечном свете, словно окрашенной киноварью”».

Оттер ответил: «Ты вернёшься под кров Вольфингов, сын?»

«Сразу же, отец», – кивнул Али.

«Тогда передай ей: “Тиодольф на подходе. Когда он придёт, мы оба нападём на римлян у брода или на лугу у дома Вольфингов”. Но скажи ей также, что я недостаточно силён, чтобы преградить римлянам путь через реку».

«Отец, – проговорил Али, – Солнце Крова спрашивает: “Ты опытен в войне, скажи нам, оборонять ли бражный зал, пока вы не придёте к нам на помощь? Мы уже разбили передовой отряд римлян. У нас есть те, кто может держать оружие, но, похоже, основное римское войско разобьёт нас, прежде чем вы придёте на помощь. Не лучше ли покинуть зал и укрыться в лесу?”»

«Это верный вопрос, – ответил Оттер. – Возвращайся, сын, и передай Солнцу Крова, чтобы она не очень-то надеялась на защиту стен, потому что у римлян большое войско, и сегодня даже с приходом Тиодольфа готам будет нелегко. Пусть она поторопится, чтобы эти грабители не настигли её в скором времени. Пусть заберёт лампу, чьё имя носит, стариков, детей и женщин, и пусть те, кто может сражаться, охраняют их в лесу. Более того, слушай, быть может, пройдёт ещё около шести часов, пока придёт Тиодольф. Скажи ей, что я брошу жребий на жизнь или смерть и взбудоражу этих римлян, чтобы у них было чем заняться, кроме как сжигать стариков, женщин и детей в их домах. Тем временем она сможет беспрепятственно добраться до леса. Ты всё запомнил? Тогда ступай своей дорогой».

Но парень, покраснев, задержался и, глядя в землю, произнёс: «Отец, я переплыл реку и, достигнув этого берега, скрытый туманом, прополз сквозь камыши к тому месту, где стоят римляне. Я близко подобрался к ним и подглядел за ними. И увидел, что они уже готовы перейти реку. Теперь твоё время делать то, что ты считаешь нужным».

Сказав так, он развернулся и удалился походкой жеребёнка, никогда не знавшего узды и побоев.

Оттер быстро поехал назад, поднял нескольких человек, которым доверял, и попросил их разбудить командиров и всё войско, приказав как можно быстрее и тише седлать коней. Так они и поступили. Никто не задерживался – все спали чутко, а некоторые уже просыпались. Скоро воины сидели верхом. Туман низко стелился по лугам, утро было холодным и безветренным. Оттер приказал ехать как можно тише, чтобы застать римлян врасплох. Но в пылу сражения готам ни в коем случае нельзя было пробиваться в глубь римских рядов. Воины должны были внимательно слушать и, услышав сигнал, разворачиваться и скакать назад. Все поехали вниз, к реке. Их вели опытные проводники.

Римляне и в самом деле собирались пересечь брод, после того как рассеется туман. На берегу он уже таял, становясь всё тоньше и тоньше. С северо-востока подул лёгкий ветерок, и вскоре должно было взойти солнце. Более того, каменистое место, где стояли римляне, было чуть выше, чем луг, где туман всё ещё висел, словно белая стена.

Римляне и готы-предатели уже полностью приготовились к переправе. Они воткнули в воду колья от берега к берегу, обозначив безопасный путь, и некоторые из легковооружённых воинов, как и большинство готов были уже в воде или на лугу Вольфингов вместе с большей частью припасов и телег. Остальное войско выстроилось в правильном порядке, отряд за отрядом, и ожидало приказа войти в воду, а их военачальник стоял на берегу возле главного знамени с изображением их бога.

Внезапно один из предателей-готов, стоявший неподалёку от командира, закричал, что слышит конский топот, но кричал он на готском языке, и на него не обратили внимания. В тот же миг старый сотник закричал о том же самом на языке римлян, и все схватились за оружие, но прежде чем они успели развернуться лицом к лугу, из тумана посыпался шквал стрел, поразивший многих прямо на месте. Сразу же раздался гул рога жителей Марки, словно рёв сотен быков. Он смешался с грохотом скакавших во весь опор лошадей, и в темноте, над стеной тумана, показались плюмажи шлемов всадников Марки, хотя их коней почти не было видно до тех пор, пока весь отряд не ворвался, тёмный и сверкающий, на возвышенность, где туман уже превратился в лёгкую дымку, наискось пересечённую лучами только что взошедшего солнца.

Вновь посыпались стрелы, но теперь в сторону римлян вместе с ними летели ещё дротики и копья. На этот раз римские ряды развернулись лицом к лугу, и шквал стрел разбился об их крепкие щиты. В ответ римляне метнули копья, но из-за спешки никто не разбирал цели, и поэтому мало кто из готов погиб. Римский военачальник не хотел всерьёз сражаться с готами из-за того, что считал это бессмысленным. Он всё больше и больше верил в то, что перед ним единственный представлявший угрозу неприятельский отряд. Он приказал тем, кто стоял ближе всех к броду, не обращать внимания на атаку нескольких всадников-дикарей, а войти в воду, чтобы быстро, если это удастся, заманить врага в свои ряды и уничтожить его. Но готы не стали нападать на римлян в лоб, а пронеслись мимо, как буря, атаковав в том месте, где рядов неприятеля было меньше всего, убили нескольких римлян, других загнали в воду и нарушили римский строй.

Теперь римскому командиру пришлось выстраивать всех заново для суровой рукопашной битвы. Туман полностью рассеялся, солнце палило вовсю. Римляне сомкнули ряды, и первый ряд бросил копья, убив готов и коней под ними, когда те скакали вдоль неприятельского фронта, метая свои дротики. Второй ряд римских воинов занял место первого и в свою очередь бросил копья. Те римляне, что зашли в воду, вернулись обратно, встав позади остальных. С ними пришло и много легковооружённых воинов. Теперь всё войско потекло вперёд с таким видом, будто их строй невозможно разбить. Но Оттер не стал ждать их атаки, поскольку уже потерял нескольких своих людей и не желал биться с римлянами врукопашную. Он сделал знак, и его отряд разъехался вправо и влево, продолжая держаться от неприятеля на расстоянии пущенной из лука стрелы, чтобы лучники обстреливали римлян.

Пешие римляне не могли преследовать всадников. Их собственные кони оставались вместе с припасами на западном берегу, но если бы они и были здесь, то мало помогли бы, как прекрасно понимал римский командир. Поэтому римляне постояли немного, свирепо глядя в сторону готов, а затем медленно пошли обратно к броду под прикрытием легковооружённых воинов, стрелявших в готов, когда те проносились мимо, но не вступавших с ними в схватку.

Оттер и его армия снова последовали за римлянами, причиняя им незначительный вред. Наконец, они подошли так близко, что римляне снова бросились в атаку, но удар, как и в первый раз, пришёлся по воздуху. Готы не стали с ними сражаться, поскольку Оттер, не желавший отступать, в то же время не хотел, чтобы его люди смешались с римскими воинами. Наконец, римляне, видя, что Оттер не попадается в расставленную ловушку, и устав от боя, начали мало-помалу входить в воду, оставив для прикрытия сильный отряд. Оттер понял, что больше не может им помешать. Он потерял уже многих людей и опасался попасть в ловушку и потерять всех. Уже наступил полдень, а значит, он дал достаточно времени оставшимся дома Вольфингам, чтобы они успели укрыться в лесу. И теперь он отъехал от врага на расстояние выстрела из лука и велел своим людям дать передышку лошадям, отдохнуть самим и перекусить, чем все с радостью и занялись, понимая, что не смогут сражаться с римлянами на жизнь или на смерть, пока не подойдёт Тиодольф или пока они не узнают, что он уже близко. В это время основное римское войско пересекало брод, и вскоре римляне уже собрались вместе на западном берегу и начали подготовку к нападению на Вольфингов. А следует сказать, что римский командир после разгрома его легковооружённых воинов окончательно утвердился в своём намерении захватить их бражный зал. Он считал, что его удерживают крепкие воины рода, а не кучка стариков, женщин и мальчишек, поэтому не боялся, что они сбегут. Более того, ему представлялось, что он встретит там сильный отряд, а потому он считал, что не стоит ожидать нападения других воинов Марки, кроме отряда Оттера и защитников бражного зала Вольфингов.

Глава XXII. Оттер атакует против своей воли

Возможно, то же самое размышление заставило римского командира не выставлять охрану у брода на западном берегу Реки Бранибора. Римляне задержались там меньше, чем на час, а затем ушли. Оттер послал человека на быстром коне, чтобы тот наблюдал за ними, и когда прошло полчаса после их отъезда, а вокруг всё было спокойно, Оттер приказал воинам сесть на коней, и войско готов выступило в путь. Реку перешли все, кроме горстки юношей и стариков, оставшихся, чтобы встретить Тиодольфа и передать ему новости.

Войско Оттера пересекло реку и ровным строем поднялось на западный её берег (было примерно три часа после полудня), но там оно пробыло недолго. Вскоре Оттер заметил движение со стороны Берингов. Это были первые воины Тиодольфа, всадники Берингов и Вормингов (они оторвались от тех, кто шёл пешком). Выйдя из лесу, всадники наткнулись на осталвшихся на левом берегу. Легко можно представить, как ужасна была их ярость, когда они увидели вместо своего дома лишь тлеющие угли. Даже когда воины Оттера рассказали им всё, что могли, немногие всадники захотели остаться на месте. Большинство поскакало к пожарищу, чтобы найти тела своих родственников. Но прибыв на место и не найдя посреди пепла костей, они смягчились, впрочем, ненамного. Они совершенно потеряли голову от ярости, так что едва держались в седле. У некоторых из глаз катились крупные слёзы, со стуком, словно камни, падавшие на землю, – так сильно желали они пустить римскую кровь. Всадники вернулись туда, где оставили своих сородичей разговаривать с воинами Оттера. Хмуро смотрели они на товарищей. Тот, что вернулся от пепелища первым, махнул рукой в сторону брода, но не смог вымолвить ни слова. Вождь Берингов, седовласый великан по имени Аринбиорн, окликнул его: «Что там, Свинбиорн Чёрный? Что ты там видел?»

Воин ответил:

«Наш древний бражный зал! Сгорело всё!

Очаг холодным стал, а возвышенье

Окрасилось в цвет крови. Не могу

Узнать отцовский дом и даже вспомнить,

Каким он был. Высокой стала крыша —

До неба, стены шириною с луг,

И солнечных лучей сверкают блики

На всём. Такой приметной не бывало,

Такой слепящей краски, как сейчас.

Везде играет пламя, кольца дыма

Взмывают ввысь. О, славно разукрашен

Для пира бражный зал! Для пира битвы!»

Аринбиорн спросил его: «Что ты видел, Свинбиорн, там, где во время пира сидел твой дед? Что там, где лежали кости твоей матери?»

Свинбиорн ответал ему:

«Мы обыскали пиршественный зал,

Но не нашли костей ни стариков,

Ни юных родичей. О, жадности врагов

Предела нет, и выпустить добычу

Они не захотели. Может быть,

Седые наши старцы ещё живы

И живы юноши, и все они бредут

В жестокую страну, на юг, и вскоре

Их в городе на рынке продадут».

Лицо Аринбиорна слегка просветлело, но прежде чем он успел что-нибудь сказать, вперёд вышел дряхлый невольник из рода Гальтингов и молвил:

«Правда, о, воины Берингов, в том, что мы вряд ли увидим готов, пленённых римлянами, что пришли сжигать дома. Скорее всего, они пересекли реку ещё до того, как сюда явились римляне, и теперь вместе с Вольфингами прячутся в диком лесу, который начинается от бражного зала ваших соседних родичей. Мы слышали, что князь не позволил Солнцу Крова вести свой отряд на врага, чтобы случайно не оказаться лицом к лицу со всем римским войском».

Свинбиорн подбросил в воздух свой меч, поймал его за рукоять и закричал: «Вперёд, вперёд, на луга, где нас ждут эти грабители!» Аринбиорн, не сказав ни слова, повернул своего коня и поскакал к броду, а все всадники последовали за ним. У Берингов была сотня воинов без одного, а у Вормингов – восемьдесят да ещё семь.

Так они проскакали через луг, добрались до брода и перешли по нему реку. Отряд Оттера стоял на противоположном берегу, ожидая их и приветственно крича, но всадники пересекали реку молча.

Когда отряды встретились, Аринбиорн прошёл в круг воинов Оттера и закричал: «Где же Оттер? Где князь? Жив он или погиб?»

Толпа расступилась пред ним, и он оказался лицом к лицу с Оттером. Аринбиорн сказал: «Ты жив и не ранен, князь, тогда как многие были ранены и убиты. Сдаётся мне, твой отряд несильно поредел, тогда как род Берингов лишился крыши над головой. Его старики, женщины и дети уведены в плен. Что же это? Может быть, совсем неважно, что эти воры-бродяги могут сжечь и опустошить Среднюю Марку, а потом безнаказанно уйти, раз вы тут так спокойно стоите. На ваших мечах нет ни капли крови, и вы даже не вспотели?»

Оттер ответил ему: «Ты горюешь по потере своего рода, Аринбиорн. Но хорошо хотя бы то, что ты потерял лишь деревянные стены, а не плоть и кровь – лишился скорлупы, но сохранил ядро. Твой народ сейчас в лесу вместе с Вольфингами, и многие из них смогут при случае вступить в бой. До времени они в безопасности. Римляне не доберутся до них и не причинят им вреда».

Аринбиорн спросил: «У тебя что, было время узнать всё это, Оттер, когда вы так быстро бежали от римлян, что отец забывал о сыне, а сын об отце?»

Он говорил так громко, что многие слышали его, и некоторые считали дурным знаком то, что друзья гневались друг на друга, что между ними возникала распря. Другие же настолько рвались в бой, что слова Аринбиорна показались им верными, и они засмеялись от гордости и гнева.

Оттер был опытен и храбр, и он ответил Берингу мягко: «Мы не бежали, Аринбиорн. Разве бежит меч, когда он, отскочив от железного шлема, поражает шерстяную куртку? Разве мы сейчас не полезнее вам, люди Берингов, чем были бы наши мёртвые тела?»

Аринбиорн не отвечал, но лицо его покраснело, словно он старался поднять что-то очень тяжёлое. Оттер спросил: «Когда же к нам придёт Тиодольф с основным войском?»

Аринбиорн холодно ответил: «Возможно, менее чем через час, а возможно, и более».

Оттер сказал тогда: «Мой совет: дождёмся его здесь. А когда мы все соберёмся и построимся, то сразу нападём на римлян, ибо тогда нас будет уже больше, чем их. Ведь сейчас нас гораздо меньше, и, к тому же, они находятся в более выгодном положении».

Аринбиорн промолчал, но один старик из Берингов, некто Торбиорн, вышел вперёд и произнёс: «Воины! Мы тут всё говорим да говорим, хотя и не освящали тинг, чтобы можно было решать, что нам следует делать, а чего не следует. Такие разговоры не подобает вести воинам, они под стать старухам, препирающимся из-за разбитого горшка. Пусть командует князь, и тогда всё будет верно и правильно. Впрочем, если бы мне дали слово, и я не боялся бы нарушить мир в стане готов, то сказал бы, что нам лучше сразу же напасть на римлян, прежде чем они успеют окружить свой лагерь рвом. Ведь Рыжий Лис говорил, что таков их обычай. Если это верно, то за час они многое успеют сделать».

Во время речи старого Беринга раздавались одобрительные выкрики. Оттер был огорчён и ответил резко: «Торбиорн, ты стар и, должно быть, лишился благоразумия. Тебе бы лучше сидеть сейчас в лесу вместе с женщинами и детьми, как и подобает твоей древней мудрости, а не подбивать тут юных воинов на неосторожный шаг. Я буду ждать Тиодольфа здесь».

Торбиорн покраснел и обиделся, а Аринбиорн не выдержал: «К чему всё это? Пусть князь правит по своему праву. Но я воин из отряда Тиодольфа, а он приказал мне поторопиться, чтобы суметь сделать то, что будет в моих силах. Делай, что хочешь, Оттер, ибо Тиодольф будет здесь через час. Даже если за этот час вы и успеете хорошо подготовиться, вы не убьёте ни одного врага, а ведь римляне прекрасно вооружены и убивают женщин и детей. А если все женщины Берингов были убиты, разве сможет Тюр сделать нам новых из лесных камней, чтобы связать нас узами брака с Гальтингами да родами рыболовов? А ведь это так просто! Гораздо проще, чем сразиться с римлянами и поразить их!»

Он впал в большой гнев и, закончив свою речь, отвернулся под шум и выкрики, слышавшиеся вокруг. Никто не сдерживался. Свинбиорн, до того тихо говоривший что-то одному из воинов помладше, теперь потряс обнажённым мечом в воздухе и громко запел:

«Медведи битвы, ждите чуда здесь,

Червя потомки, можете сидеть

Без дела! О, ползите, роды, прочь

От бури! Вы глаголите, что вскоре

Закончится она, и, выйдя к тучной пашне,

Мы будем жать мечом пшеницу. Где же, где

Тот угол, что укроет вас от молний?

Где спрячутся от бури медвежата?

От снежных гор до побережья враг

И в дикие леса проник, и в поле,

А в городах его, на юге, как быки,

Рабы ярмо неволи тянут! Знайте!

Я отправляюсь в поле сеять зёрна

Тех дней, что не настали! К делу, к делу!»

Свинбиорн размахивал над головой мечом, и казалось, что он через мгновение пришпорит коня и полетит вперёд. Но Аринбиорн пробился сквозь толпу, встал пред ним и сказал: «Никто не пойдёт прежде Аринбиорна Старого, если битва вершится на лугах его рода. За мной, сыновья Медведя, и вы, сыновья Червя! Идите и вы, все те, кто хочет увидеть, как умирают отважные воины!»

Он, не оглядываясь, поскакал вперёд, и всадники Берингов и Вормингов вышли из толпы и с топотом помчались через луг следом за ним в сторону жилища Вольфингов. С ними поехало и ещё несколько человек, впрочем, совсем немного. Воины помнили священное народное собрание, клятву князя и тот миг, когда они избирали Оттера своим предводителем. И всё же каждый смотрел на своего соседа искоса, словно стыдясь того, что остался позади.

В мгновение ока Оттер решил про себя: «Если они поедут в одиночку, то погибнут ни за что. Если же и мы отправимся с ними, то может случиться так, что мы разобьём римлян, а если будем повержены, то, как бы трудно нам ни пришлось, убьём многих из них и облегчим Тиодольфу его задачу».

Он быстро отдал приказы воинам, которые должны были остаться у брода и охранять его, а затем, обнажив свой меч, поскакал к фронту войска. Он кричал: «Наконец-то пришло время умереть и позволить тем, кто будет жить в Марке после нас, насыпать над нами курган. Вперёд, дети Тюра, постарайтесь не растратить свои жизни впустую, враг должен дорого за них заплатить!»

Все громко и радостно закричали, и радость эта была искренней. Теперь воины уже забыли всё счастье жизни, кроме счастья, которое можно испытать в бою за свой род и за грядущие дни.

Оттер повёл своих людей вперёд и, услышав, как они топочут и громыхают по земле, следуя за ним, почувствовал, что мощь их, мощь всего войска, передаётся ему. Его старческое лицо просветлело, а тревожные морщины сами собой разгладились. Он скакал вперёд и чувствовал, как душа его молодеет, и тогда он запел:

«Моё сердце пело и плясало

Каждый день и каждый летний час

Юности, и было ему мало

Песен, хороводов и проказ.

Шли лета. Унылым и угрюмым

Не был я, и всё же никогда

Радость, что доступна только юным,

Не ласкала в зрелые года

Сердце воина. Но вот под старость

Вновь она пришла – и в жизни мне

Подвиг лишь один свершить осталось —

Умереть в своей родной земле!»

Многие слышали, как он пел, и видели его воодушевление, и, хотя лишь немногие слышали слова песни, все радовались за князя.

Скакали воины быстро, чтобы нагнать Берингов и Вормингов, и вскоре приблизились к ним, а те, услышав грохот копыт, оглянулись и, увидев отряд Оттера, попридержали коней, так что вскоре все с весёлыми криками и смехом объединились, а потом, вновь выстроившись, радостные, отправились вперёд, к бражному залу Вольфингов, к римлянам. Теперь горечь их буйства и печаль ожидающего их поражения превратились в обычную радость битвы. Точно так же неприятная закваска и грубое сусло превращаются в красного цвета чистое сладкое вино.

Глава XXIII. Тиодольф сражается с римлянами на лугу Вольфингов

Не прошло и часа после этих событий, как на дороге, ведущей из леса на луг Берингов, показались пехотинцы Тиодольфа. На возвышенности они заметили собравшихся воинов и, подойдя ближе, увидели, что некоторые из них обеспокоенно смотрят на брод и на тот берег реки, а другие в сторону леса и прибывшего подкрепления. Это были те, кого Оттер попросил дождаться Тиодольфа. Оттер дважды посылал к ним гонцов, чтобы Тиодольф мог узнать, что происходит, как только выйдет из чащи. Первый рассказал, как Оттера вынудили напасть на римлян всадники Берингов и Вормингов. Второй, который прискакал только что, рассказал, что римляне одолели готов Марки, оттеснив их от жилища Вольфингов, и те обороняются от врага на лугу между бродом и бражным залом.

Услышав эти новости, Тиодольф не стал задерживаться и задавать вопросы, а сразу же повёл войско к броду, чтобы враг не загнал остатки отряда Оттера в воду и не укрепился на всём западном берегу.

У брода не было никого, кто оказал бы сопротивление. Там совсем никого не было, так как все те, кого оставлял Оттер, услышав, что их родичи сражаются, сразу же поскакали к ним на помощь. Тиодольф перешёл реку вброд, за ним в стройном порядке следовали его пехотинцы. Князь переходил реку пешком, как и его воины. Хотя он и был в гномьей кольчуге, но не взял ни шлема, ни щита. На берег, к лугу Вольфингов он вышел с обнажённым Плугом Толпы в руке. С одежды Тиодольфа капала вода, а лицо его было суровым. Он смотрел вперёд, на место битвы, но обычной своей радости перед сражением не испытывал.

Воины не успели отойти далеко от брода, как услышали шум битвы. Ветер донёс до них гул рогов. Пройдя ещё немного, они увидели сражение своими глазами. Дело в том, что берег реки, вначале плоский, потом уходил холмом вверх, а там, прежде чем снова подняться к жилищу Вольфингов, опускался.

И, взобравшись на этот холм, воины увидели, с чем им предстоит встретиться. Внизу простирались поля, чёрные от римского войска, и в самом центре их летали копья и сверкали мечи – люди, смешавшись, сражались друг с другом.

Увидев, как бьются их сородичи, воины Тиодольфа издали громкий крик и поспешили им на помощь. Князь выстроил их клином, ведя вперёд по всем правилам боевого искусства, и стоявшие с краёв жадно впивались глазами туда, где кипела битва, наблюдая за тем, как она развивается. В тот момент ветер донёс до воинов ответный крик их сородичей – клич готов, окружённых врагами. Они увидели, как кольцо римлян распалось, а их войско отступило, и как собравшийся вместе, хотя и сильно поредевший отряд воинов Марки мужественно нападает на врага. И воины Тиодольфа поняли, что их родичи не бежали и не были рассеяны – они готовы были пасть один за другим, все вместе, и никто не пробивался в сторону брода, хотя там по лугу бегало множество коней без седоков. Теперь уже готы не сомневались в том, что освободят своих друзей от римлян и победят врага.

Но в тот самый момент случилось нечто необъяснимое. Римляне вскоре заметили, что происходит, и половина из них развернулась, чтобы встретиться с вновь пришедшими врагами, а другая половина осталась перед отрядом Оттера. Клин Тиодольфа подходил всё ближе и ближе, пока не приблизился вплотную к месту, где должен был раскрыться и броситься на врага. Готы, осаждённые римлянами, были готовы атаковать со своей стороны. Тиодольф сам вёл войско, и все ждали только его знака, но как раз в тот момент, когда он поднял Плуг Толпы, чтобы дать этот знак, туман застлал его взор, и князь больше не видел то, что было пред ним. Он отшатнулся назад, словно получив смертельный удар, и без сознания повалился на землю, хотя никто не обрушивал на него меча. Тогда клин задержался в самый момент атаки, и сердца воинов упали – они решили, что их князь убит. Те, кто был к нему ближе всего, подняли его и быстро вынесли с поля боя. Римляне тоже увидели, как он упал и тоже подумали, что он мёртв или тяжело ранен. Они закричали от радости и, не медля ни секунды, отважно атаковали клин. Надо сказать, что римляне, которые раньше превосходили числом отряд Оттера, теперь были в меньшинстве, но в тот момент они подумали, что смогут разбить врагов, раз тех остановило падение их вождя. Отряд Оттера очень устал от тяжёлого сражения против большого войска. Но всё же его воины не видели, как пал Тиодольф, ведь римляне густой стеной стояли между ними и вторым отрядом. И они напали с такой яростью, что отогнали римлян, сражавшихся с ними, назад, прямо на тех, что повернулись лицом к клину. Клин же не отступил, ибо тот, кто стоял за Тиодольфом, громадный и отважный муж по имени Торольф, поднял гигантский топор и громко закричал: «Здесь следующий за Тиодольфом! Здесь тот, кто не падёт, пока враги не проткнут его насквозь! Здесь Торольф из рода Вольфингов! Стойте насмерть, прикройтесь щитами и бейте, пусть Тиодольф и не вовремя ушёл к богам!»

Никто не отступил ни на шаг, и завязалась яростная схватка, а люди Оттера – хотя самого князя не было среди них, как и многих других, павших в бою, и теперь Аринбиорн вёл их, – атаковали так неистово, что пробили себе путь через вражеский строй и воссоединились с родичами. Битва на лугу Вольфингов возобновилась с новой силой. У римлян было одно преимущество: войско Тиодольфа упустило возможность напасть развёрнутым строем, чтобы каждый мог использовать своё оружие. И всё же готы превосходили врагов и храбростью, и числом, и римляне не могли разбить их строй. К тому же, готов преследовало не всё римское войско, а лишь менее половины. Впрочем, когда яростная атака людей Марки была отбита, казалось, что римлянам и не требуется больше, чем половина воинов. Так много пало готов вместе с князем Оттером и Свинбиорном из рода Берингов, что оставшихся римляне посчитали слабым отрядом, который легко будет разбить.

Так шло сражение на лугу Вольфингов в пятом часу пополудни, и никто из врагов не мог одолеть другого. Тем временем воины положили Тиодольфа в стороне от поля брани, под дубом с рассечённой молнией верхушкой на расстоянии в полфарлонга от того места, где происходило сражение. С дубового ствола свисали клочья овечьей шерсти, поскольку жарким летом животные имели обыкновение, проходя мимо дерева, тереться о его кору. Земля рядом с дубом была вытоптана так, что трава там уже не росла, а совсем близко даже образовалась небольшая впадина. Туда и положили Тиодольфа, удивляясь, что с него не каплет кровь и на теле нет ни одной раны от стрелы.

Что же до него самого, то, упав, он забыл и о сражении, и обо всём прочем. Князь был окутан ласковой, приятной дрёмой. Он снова стал юношей, как давным-давно, ещё до того времени, когда сражался против трёх королей гуннов на ореховом поле. В этих снах он и жил, словно юноша: развлекался на лугу, ездил верхом на необъезженных жеребятах, плавал в реке, охотился с теми, кто постарше. А ещё ему снилось, что рядом был один старик, учивший его жизни в лесу и тому, как держать оружие. Сначала сон казался прекрасным. Тиодольф со стариком были в кузнице, они ковали меч, украшая сталь тонкой золотой проволокой. Потом рыбачили удочками у течения Реки Бронибора, а после сидели в углу зала, и старик сказывал ему о древнем воине рода Вольфингов, которого тоже звали Тиодольфом. Тут они внезапно оказались на лесной опушке, где отдыхали после охоты. У их ног лежала косуля, пронзённая стрелой. Старик рассказывал Тиодольфу о том, как лучше подкрасться к косуле, чтобы она не почуяла его запаха. Всё это время в лесных ветвях слышался гул сильного ветра, словно бас волынки, встревающий в прекрасную мелодию. Но вот Тиодольф встал, желая снова поохотиться. Он наклонился, чтобы поднять копьё, и как раз в этот момент речь старика прервалась. Тиодольф посмотрел на него снизу вверх и увидел, что лицо старика бело, как камень. Юноша дотронулся до него, но старик был твёрд, как кремень. Лицо его и руки казались похожими на лицо и руки древней статуи бога, хотя ветер шевелил его волосы и одежду, как и раньше. И тогда сердце Тиодольфа во сне пронзила острая боль. Ему показалось, что он тоже отвердевает, становясь камнем. Он боролся, боролся, и вот лес куда-то исчез, а пред ним остался только белый свет и больше ничего. Он завертел головой, и постепенно свет превратился в луг Вольфингов, каким он его уже давно знал. Тихая радость проникла в сердце князя. Он снова взглянул вокруг и не увидел ни коров, ни овец, ни пастушек. Теперь на лугу царило смятение той свирепой битвы, что своим грохотом достигала небес, ведь теперь он видел всё наяву, окончательно проснувшись.

Тиодольф встал и, осмотревшись, увидел печальных воинов, кольцом обступивших его. Они считали, что он смертельно ранен, хотя так и не смогли найти на его теле ран. Гномья кольчуга лежала рядом с ним на земле – её сняли, когда осматривали его тело.

Он взглянул в их лица и спросил: «Что с вами, воины? Я жив и не ранен. Что случилось?»

Один из воинов ответил: «Ты и в самом деле жив или вернулся из мёртвых? Мы видели, как ты упал, когда вёл нас на врага, словно в тебя ударила молния. Мы уже решили, что ты мёртв или серьёзно ранен. Родичи отважно сражаются, и раз ты жив, то всё хорошо».

Тиодольф же ответил: «Дайте мне мой верный меч, и я убью себя сам, не дожидаясь, пока это сделают враги, ибо я уклонился от битвы!»

Тогда один старый воин произнёс: «Если ты сделаешь это, Тиодольф, то не получится ли, что ты дважды уклонишься? Одного раза недостаточно? Давай вернёмся в эту суровую битву, раз у нас теперь опять есть ты».

С этими словами он протянул князю Плуг Толпы, держась за лезвие. Тиодольф взял меч за рукоять, погладил его и проговорил: «Давайте поторопимся, пока на то воля богов, пока они ещё терпят, чтобы я бился за своих родичей».

С этими словами он помахал Плугом Толпы и пошёл туда, где кипело сражение. Сердце его воспламенилось, и радость пробуждавшейся жизни охватила его, та радость, что прежде была только сном.

Старик, что урезонил его, наклонился, поднял с земли кольчугу и крикнул: «Тиодольф, ты пойдёшь без брони в такую суровую битву? Ты бросишь свою прекрасную кольчугу?»

Тиодольф остановился на какое-то мгновение, но тут увидел, что римляне подались назад под натиском готов, а готы начали преследовать их, хотя без особого усердия. И в тот миг Тиодольф, забыв обо всём, кроме битвы, бросился на луг, а все кинулись за ним, и старик бежал последним, держа в руке кольчугу и бормоча:

«Там кровь горячая уйдёт в подземный мир,

И плод из дома Вольфингов исчезнет.

Пророчат, что в саду народа древо

Весною зацветёт. На месте старой,

Иссохшей ветви вырастет другая,

И всё, как прежде будет. Но старик

С годами только старше, и в идущих

За ним не верит – может быть, они,

Забудут о пророчествах отцов».

И он всё спешил вперёд, так быстро, как позволяла его старость, ещё надеясь вернуть Тиодольфу его кольчугу.

Глава XXIV. Готы разбиты римлянами

Когда Тиодольф вернулся к своим родичам, бившимся с врагами, поднялся громкий рёв голосов, ведь многие считали, что он мёртв. Воины собрались вокруг него и кричали, от всего сердца радуясь возвращению товарища. Старик, возражавший Тиодольфу (а звали его Йорундом из рода Вольфингов), подошёл к нему с кольчугой, и князь надел её, даже не заметив этого. Всем своим сердцем он был уже в битве с римлянами, внимательно наблюдая за тем, что они делают. Князь подметил, что они отходят в правильном порядке, как если бы их превзошли числом, но не опрокинули. Он собрал своих людей вместе и заново построил их, так как во время сражения и погони ряды готов смешались. Теперь готы встали уже не клином, а в ряд, где по трое, где по пятеро человек в глубину или даже больше, ведь противник был совсем близко, и готы превосходили его числом, к тому же римляне уже устали. Князь, да и все войны считали лёгким делом окончательно разбить врага, а затем ринуться к бражному залу Вольфингов и напасть на тех, кто остался там, очистив его от чужаков. Однако Тиодольф опасался, что к римлянам может подоспеть помощь от второй половины их войска, ведь с тыла им ничего не угрожало, и они могли выслать большое число людей на подмогу товарищам. Впрочем, мысль ускользала от Тиодольфа с тех пор, как он вновь надел кольчугу. Земля словно колебалась у него под ногами, и он ходил будто бы во сне. Тиодольф смотрел по сторонам, но всё было не так, как раньше, когда во время битвы он не видел ничего, кроме врага, и не надеялся ни на что, кроме победы. Теперь ему казалось, что рядом с ним Солнце Леса. Она не мешала ему, наоборот, словно бы его собственное желание привело её сюда, и он сам не позволял ей уйти. Временами ему казалось, что её красоту он видит яснее, чем воинов вокруг, и действительно, его глаза будто бы затуманил сон. Он чувствовал себя как человек, который засыпает, ещё пытаясь сделать что-то, что пора оставить. Сон сгущался вокруг него, и враг менялся на глазах. Тиодольфу уже казалось, что это не суровые смуглые гладколицые воины со стальными щитами и в железных шлемах с гребнями, а крупноголовые человечки маленького роста с длинной бородой, тёмным лицом и жутким скрюченным телом. Он смотрел вперёд и какое-то время ничего не видел, а голова его кружилась, словно ему нанесли сильный удар.

Готы немного замедлились и смутились: Тиодольф не летел на врага, словно сокол на добычу, как раньше. Римляне же остановились и снова развернулись лицом к противнику. Теперь они стояли выше, там, где склон поднимался к жилищу Вольфингов. Сердца их приободрились, ведь враги видели, что готы медлят с атакой, а солнце уже опускалось, и близился вечер.

Наконец, Тиодольф повёл войско вперёд, держа высоко в правой руке Плуг Толпы; правда, левую руку он протянул в сторону, словно вёл кого-то. Шагая, он бормотал: «Когда эти ненавистные сыны нижнего мира освободят нам путь, чтобы мы могли остаться наедине и насладиться друг другом посреди цветов и солнца?»

Но только два войска сблизились, как снова раздался гул далёких труб, и готы поняли, что это второй отряд римлян пришёл на помощь товарищам. Враги закричали от радости, а готы, не в состоянии больше сдерживать свой пыл, яростно ринулись в атаку. Тиодольф к этому времени уже настолько был опутан сном, что скорее сам шёл вместе со своими людьми, чем вёл их. Он всё ещё держал Плуг Толпы в правой руке и на ходу бормотал себе в бороду: «Бейте спереди, бейте сзади, бейте справа, но никогда не бейте слева!»

Войска столкнулись. Как и раньше, ни готы не могли отбросить римлян, ни римляне не могли заставить готов бежать. Многие из воинов Марки волновались и беспокоились. Они знали, что вражеская подмога уже недалеко, они слышали, как ближе и радостнее трубили трубы. Наконец, когда готы уже устали от сражения, звуки труб прозвучали так громко, как если бы они пели в ушах сражавшихся. Раздался топот бегущих пехотинцев, и готы поняли, что на них сейчас обрушится свежее войско. Тогда те римляне, перед которыми не было в тот момент врага, подались направо и налево, и свежие воины пробежали между ними, напав на воинов Марки, влившись в сражение, как речная вода выливается через открытый шлюз плотины. Они шли правильным строем, не ломая ряды, но быстро, и теснили готов, прорвавшись сквозь их строй и погнав их по склонам холмов.

Всё же воины готов сражались отважно. Они вновь и вновь останавливались, обращаясь лицом к врагу отрядами по двадцать, сорок или двести человек. Хотя многие были убиты, но перед этим они сами убили или ранили римлянина, а были и такие, самые старые из готов, что сражались, словно они и несколько человек вокруг – это всё, что осталось от войска. Они не замечали, как другие отступали, как римляне обходили их, отрезая от родичей, и продолжали сражаться до тех пор, пока не падали под многочисленными ударами врага.

И всё же строй готов был разбит. Многие погибли, а оставшиеся в живых были вынуждены податься назад. Казалось, их вот-вот загонят в реку, и тогда всё будет потеряно.

С Тиодольфом же произошло вот что. Вначале, когда напали свежие силы римлян, он будто бы вновь пришёл в себя. Издав клич Волка, князь бросился в гущу сражения, многих убил и не был ранен, так что через мгновение вокруг него образовалась пустота – такой страх он вселил в отважные сердца врага, но те воины, которые стояли рядом с ним и видели его, заметили, что он был бледен, как смерть, а взгляд его был отрешен. Внезапно, пока Тиодольф стоял, устрашая сомневавшихся врагов, что окружили его, на него обрушилась слабость, Плуг Толпы выпал из его рук, и он сам упал на землю, как подкошенный.

Тогда некоторые из тех, кто видел его, решили, что он боролся с какой-то тайной болью, пока, наконец, не мог уже больше терпеть. Другие решили, что на него и на все роды Марки свалилось какое-то проклятие, третьи подумали, что он мёртв, а четвёртые, что он потерял сознание. Но жив он был или мёртв, готы не могли оставить своего князя в гуще врагов. Они подняли его и собрали вокруг смелых воинов, крепко державшихся пред лицом врага, защищая поверженного князя и не сгибаясь под бурным натиском римлян. Так получилось небольшое войско, и противник не мог рассеять его.

Готы прорывались сквозь римский строй, и теперь их вёл Аринбиорн из рода Берингов. Он собирался достичь какой-нибудь возвышенности и сражаться там не на жизнь, а на смерть. Часто отражая атаки врага и собирая по пути новых воинов, готы достигли холма, который одним склоном уходил к броду, а другим к месту, где происходило сражение. Там они остановились лицом к врагу, как люди, которых можно убить, но не победить. Собранные ими по дороге лучники выбежали из-за флангов и стали обстреливать римлян, у которых не было пращников или лучников (они остались у поселения Вольфингов). Римляне некоторое время стояли, не атакуя, и тем самым дали войску Марки отдышаться, и это стало спасением для сынов Тюра. Напади на них римляне со всем жаром и упорством, готы пали бы все до единого, ведь они потеряли своего предводителя либо мёртвым, как думали одни, либо, как думали другие, проклятым богами. На сердце готских воинов было тяжело. Они крепко стояли бы на холме, пока не свалились бы замертво, почти не надеясь ни на что и понимая: умри они там, никто и ничто не встанет между готским народом и римскими захватчиками, и вся Марка будет разорена.

Но снова малодушие римского командира спасло его врагов, поскольку если раньше он думал, что вся сила Марки в отряде Оттера, и считал, что их слишком мало, чтобы уделять им внимание, то теперь он резко поменял своё мнение и решил, что отряд Тиодольфа только часть того войска, которую послали готы для поддержки своих родичей, и ему казалось, что их на самом деле слишком много, чтобы продолжать сражение.

А теперь ещё наступала ночь, и места были незнакомы римлянам, ведь они не могли до конца доверять готским предателям, водившим их. Кроме того, поблизости был лес, а что в нём – неизвестно. К тому же скажем, что на них напал ужас какого-то неизвестного рока. Лесные поселения были так же ненавистны и страшны им, как дороги́ готам, боги которых, казалось, ждали падения римлян, и оно было неминуемо, даже если бы южане перебили всех жителей Марки.

И вот римляне отогнали готов на ту возвышенность над бродом, которую, конечно, нельзя назвать ни укреплением, ни горой, ни даже холмом, но всё же римляне остановили атаку и, издав победный клич, отступили, подбирая своих убитых и раненых и убивая раненых жителей Марки. Взяли они и нескольких пленных, но совсем немного, ведь в тот день на лугу Вольфингов воин сражался с воином не на жизнь, а на смерть.

Глава XXV. Войско Марки укрывается в диком лесу

Хотя римляне ушли, готам было нелегко. Их разбили, и если бы они пришли в чужую землю и могли в любой момент покинуть её, то это было бы не так страшно, но они находились на своей земле, и враг засел в их доме, и они должны были либо прогнать его оттуда, либо погибнуть. Многим казалось, что настали злые времена и боги сражаются против них. В эти минуты и Вольфинги, и другие роды вспоминали мудрую Солнце Крова и с нетерпением ждали от неё вестей.

Но по войску разнеслась только весть о том, что Тиодольф не был убит. Он медленно пришёл в себя, правда, всё ещё не был самим собой. Князь, мрачный и тихий, сидел в окружении своих воинов – совсем не похожий на того, каким он был обычно, ведь обычно он был весёлым человеком и радушным другом.

И вот посередине холма, где закрепились воины Марки, собрались в круг опытные воины и командиры, которые не были убиты или серьёзно ранены в битве. Среди них на земле сидел и Тиодольф. Половину его лица закрывала борода, и он больше походил на пленного, чем на вождя в рядах своего воинства. К тому же, ножны его были пусты, потому что когда Плуг Толпы упал на землю, он был затоптан ногами и затерялся в суматохе сражения. Тиодольф сидел, а остальные грустно смотрели на него. Там были Аринбиорн из рода Берингов, Волчья Голова и Торольф из рода Вольфингов, Хиаранди из рода Элькингов, Гейрбальд из рода Шильдингов, который служил гонцом в лесу, Рыжий Лис, видевший римское укрепление, и многие другие. Наступила ночь, и в стане разожгли костры, приговаривая, что римляне и без того знают, где их искать. Вокруг этих костров люди ели и пили то, что смогли раздобыть. Там, где собрались командиры, горел самый большой костёр, и взгляды, выражавшие просьбу о помощи или совете, были обращены к нему, ведь никто больше не мог ответить на вопрос, кто они теперь. На сердце у всех было тяжело, и ни один воин не знал, что им теперь делать. Боги вырвали победу из их рук, когда она уже казалась такой близкой.

Но вот кто-то приблизился к костру. Воины расступились, и к вождям подошёл юноша. Он спросил: «Кто может указать мне нашего князя?»

Тиодольф сидел близко к нему, но ничего не сказал. Вместо него ответил Аринбиорн: «Этот человек, сидящий здесь, наш князь. Ты можешь сказать ему, что нужно, ибо он, возможно, слышит тебя. Но сначала скажи, кто ты сам?»

Юноша ответил: «Моё имя Али, сын Серого. Я гонец от Солнца Крова и всех тех, кто сейчас укрывается в лесу».

Когда юноша произнёс имя Солнца Крова, Тиодольф вздрогнул, взглянул на него, а потом повернулся влево и спросил: «Что говорит твоя дочь?»

Никто не обратил внимания на то, что он сказал «твоя дочь». Все подумали, что он говорил «моя дочь», ведь считали, что он её приёмный отец, да и он всегда называл её так.

Али ответил: «Князь и вожди, Солнце Крова говорит так: “Я знаю, что Оттер уже убит, а с ним и многие другие. Знаю и то, что вы сами были разбиты, и римляне преследовали вас. Знаю, что нет у вас теперь других мыслей, кроме как ждать врага там, где вы сейчас, и там же храбро погибнуть. Поэтому я прошу вас исполнить мою просьбу и сделать именно так, как я скажу. Неважно, кто умрёт, а кто останется в живых, роды Марки преодолеют опасность, и жизнь продолжится и расцветёт. Сделайте следующее. Римляне не догадываются, что могут не найти вас завтра здесь или на другом берегу реки. Вы разбиты, и они нападут, обрушив на вас всю свою мощь. После этого они укрепятся по своему обычаю в землях Вольфингов, и из этого укрепления огонь, меч и цепи неволи проникнут в каждый дом Марки. Вы же теперь должны обмануть их и уйти в лес, на северо-запад от построек. Идите к тингу Средней Марки. Кто знает, может быть, завтра мы вновь нападём на этих разбойников. Это прояснится, когда мы посоветуемся с вами, находясь лицом к лицу, ибо мы, что остались дома, знаем о судьбах этих римлян больше вас. Поторопитесь, и пусть ваши ноги не порастут травой!

Что касается тебя, Тиодольф, у меня есть что сказать тебе при встрече, ибо я знаю, что сейчас ты не услышишь меня”. Так сказала Солнце Крова».

«Ты скажешь что-нибудь в ответ, князь?» – спросил Аринбиорн. Тиодольф покачал головой. Аринбиорн спросил ещё раз: «Мне ответить за тебя?» Тиодольф кивнул. Тогда Аринбиорн произнёс: «Али, сын Серого, ты сейчас вернёшься к той, что послала тебя?»

«Да, – кивнул юноша, – но только вместе с вами, потому что вы должны отправиться немедленно, а я знаю все тропинки поблизости. Ночью, сами знаете, вам потребуется хороший провожатый».

Тогда Аринбиорн встал и сказал: «Вожди и командиры, ступайте как можно быстрее и постройте своих людей в походный порядок. Скажите, чтобы они оставили все костры и уходили так тихо, как могут, поскольку сей же час, ещё до восхода луны мы отправимся к тингу Средней Марки. Именем князя!»

Когда все ушли, и Аринбиорн с Тиодольфом остались одни, князь поднял голову и медленно, с болью в голосе проговорил: «Благодарю тебя, Аринбиорн. Ты хорошо поступил, когда повёл этот народ. Меня что-то гнетёт, и я не знаю, выживу ли я или умру, но я не могу больше быть вашим командиром, ибо я уже дважды сбежал с поля боя. Теперь ты командуй мной, а я буду подчиняться. Вложи в мою руку меч, и я буду бить, пока божество не похитит его из моей руки, как сегодня похитило Плуг Толпы».

«Хорошо, – отозвался Аринбиорн. – Возможно, завтра ты встретишь это божество. Ты поднимешь на него меч и либо одолеешь его, либо отправишься к отцам гордым и отважным воином».

Так они разговаривали, и Тиодольф, казалось, поднялся в лучшем расположении духа. К этому времени всё войско было уже на ногах. Осторожно и почти бесшумно, готы мало-помалу продвигались по лугу Вольфингов, а затем через пашню к лесу и дальним постройкам. Они никого не встретили на пути, кроме внешней охраны римлян, человек двенадцать, которых сумели перебить почти бесшумно. Их тела оттащили подальше, чтобы римляне, когда пошлют сменить охрану, не нашли убитых и не догадались о том, куда пропали готы, а решили, что охрана сбежала или что их утащили боги лесного народа.

Так готы ушли в лес. Аринбиорн и вожди хотели выйти на Дорогу Всех Родов и пойти по ней, но Али, услышав об этом, засмеялся: «Если вы хотите выспаться этой ночью, то идите другим путём. Солнце Крова заставила нас завалить её от врагов большими деревьями, сучьями, ветками и прочим. Вы увидите, что место тинга теперь огорожено, как крепость, в которую трудно войти, но я приведу вас туда».

И все пустились в путь. Вскоре отряд приблизился к месту проведения тинга. Оно и в самом деле было искусно огорожено, так что тем, кто хотел войти внутрь, надо было двигаться по узкому проходу, с обеих сторон которого возвышался частокол из древесных стволов, причём проход петлял, словно в садовом лабиринте. Войско теперь продвигалось пешком, поскольку это было священное место и ни один зверь не должен был ступать по этой земле. Медленно и тихо прошли воины за ограду тинга. Там оказалось множество людей Вольфингов, Берингов и других родов, и хотя никто из них не был воином в расцвете сил, каждый держал в руке какое-нибудь оружие, кроме разве что маленьких детей и самых слабых женщин. Они все сидели или стояли ровными рядами, словно войско в ожидании битвы. Там же вдоль ограды высились шалаши из ветвей и тростника, служившие укрытием женщинам, старикам и детям. Солнце Крова попросила всех оставить свободным место вокруг Кольца Судьбы и Холма Речей, так, чтобы туда поместилось много людей и чтобы воины могли там не только собраться, но и выстроиться. Возле шалашей горело несколько костров – на них готовили пищу. Их было немного, и все они были небольшими. С той стороны, где находились римляне, костры загородили плетнём. Солнце Крова сказала, что не стоит светить своим врагам, указывая им путь. Да и за стенами старались не шуметь, так как все, кто умел отличить правую руку от левой*, думали только о битве и поражении врага, пришедшего уничтожить роды готов.

Возле Холма Речей, с восточной его стороны, установили ствол тонкого бука*, а на его вершине прибили крестообразную перекладину, куда повесили чудесный светильник, Солнце Крова. Он сиял с вышины, и хотя был почти неприметным в огромном лесу, но и его с трёх сторон отгородили тонкими планками от глаз случайного странника. Под светильником, чьё имя она носила, как и раньше в бражном зале, сидела на куче хвороста Солнце Крова. Дева была завёрнута в синий плащ, из-под которого сверкал подол прекрасного, вышитого золотом платья. Его она обычно надевала на народные собрания. Правая рука её покоилась на обнажённом мече, лежащем поперёк колен. Рядом с ней сидел старик Сорли, Мудрый Воин, а вокруг стояли стройные юноши и крепкие девушки, а также старики из числа невольников и свободных. Каждый из них был готов выполнить приказание, исходящее из её уст. Солнце Крова и Сорли командовали теми, кто остался дома.

Тиодольф, Аринбиорн и другие вожди вошли в круг и встали перед Солнцем Крова. Она по-доброму обратилась к ним: «Приветствую вас, сыны Тюра! Сейчас, когда я снова вижу вас, мне кажется, будто мы уже победили. Мы устали от ожидания, и каждый день с раннего утра до позднего вечера мы носили на сердце тяжкий груз страха, а на рассвете вновь вспоминали о нём, но вот вы пришли, и пусть теперь этот тинг будет освещён отблесками пламени бражного зала Вольфингов вместо этих лунных лучей. Пусть даже нам придётся начать всё с самого начала и искать новые места, чтобы поселиться там, новые реки и новые луга, всё равно вырастут роды людей, что жили в Марке, и ничто не бросит на них тени. Пусть даже там, где жили они раньше, поселятся дикие звери и римляне, всё равно эти рода вырубят новые поляны в диком лесу и своими делами прославят другие реки, которые ещё не видели человеческих подвигов. Они сделают землю вокруг своих жилищ плодородной ради процветания родов. О, дети Тюра, на ваших родных лицах отражается стойкость ваших сердец! Ужас народов испугал вас не больше, чем стремительный бег стада зубров, что кормятся на травяных холмах. Радостен этот вечер, о, дети готов! Значит, завтрашнее утро будет ещё радостнее».

Многие слышали, что она говорила, и торжествующий гул прошёлся по рядам, ибо они приняли её слова за предсказание победы.

В это время луна, поднявшаяся над Средней Маркой, когда войско только вступило в лес, вышла из-за высоких деревьев, зелёной стеной окружавших тинг, и осветила собрание, холодным светом отражаясь на доспехах воинов. Солнце Крова сбросила свой синий плащ и теперь стояла в платье со сверкавшей в тусклом свете золотой вышивкой, похожая на сосульку, свисающую с крыши какого-нибудь бражного зала в полночь на солнцеворот, когда внутри в полном разгаре пир, а снаружи – тихая ночь, и уже десять недель как стоит мороз.

Девушка вновь заговорила: «Князь, ты молчишь, прикажи этому воину Берингов командовать войском. Вы оба мудры, а каждая минута этой ночи дорога, и не стоит терять их понапрасну, ведь они приносят спасение Вольфингам, отмщение Берингам и обновлённую надежду всем родам Марки!».

Тиодольф какое-то время сидел молча, голова его была опущена, грудь вздымалась, левая рука лежала у пустых ножен, а правая у горла, словно его беспокоило что-то, о чём он не мог поведать. Наконец, он поднял голову и сказал Аринбиорну, медленно и с болью, как говорил раньше: «Вождь Берингов, поднимись на Холм Речей и скажи народу то, что подскажет твой опыт. Пусть они знают, что завтра, очень рано, ещё до восхода солнца, те, кто может и кому не противостоят боги, свершат подвиги согласно своей силе и завоюют для себя отдых, а для своего рода новые дни, полные новых дел».

Он смолк и снова опустил голову, а Солнце Крова искоса посмотрела на него. Аринбиорн же взошёл на Холм Речей и произнёс: «Родичи, прошло лишь несколько дней с тех пор, как мы впервые встретили римлян и сразились с ними. Иногда мы бились лучше, иногда хуже, как это часто бывает на войне, ибо враги наши люди, да и мы не звери лесные и не боги небесные. Но что нам следует свершить нынче? Мы не можем больше терпеть этих чужеземцев в наших домах. Либо мы умрём, либо отвоюем своё, а это не просто товары, что лежат, ожидая, пока они понадобятся хозяину, это не несколько голов скота, не древесные стволы, из которых построены жилища, а жизнь, что мы ведём в земле, которую создали сами. Я не даю вам выбора, потому что выбора нет. Здесь, в диком лесу, у нас нет ничего, ибо почти все наши дети плачут по нам дома. Наши жёны томятся по нам в наших домах, и если мы не придём к ним с любовью, то римляне придут к ним со всей своей свирепостью. Да и там, в низинной равнине, к нам медленно едет наш вагенбург и с ним наше вооружение, но это не так важно, ведь здесь у нас есть ещё больше оружия. Но зато с ним сюда едут знамёна родов, а вот это уже важно. И нас с ними разделяет малая часть отважных воителей, несколько мечей и копий, немного ран и надежда на смерть, достойную похвалы народа. И вы отправитесь навстречу этому всего через два-три часа. Я не прошу вас участвовать в этой битве, вас и не нужно просить об этом, поэтому, когда я закончу говорить, не надо кричать и бить щитом о щит, ибо отсюда не так далеко до нашего дома, где укрепился враг, желающий нас разбить. Пусть каждый отдохнёт и поспит, если сможет, не снимая доспехов и не убирая далеко оружие, и когда он будет разбужен командирами, стоначальниками и двадцатиначальниками, пусть он не вспоминает, что ещё ночь, но встанет на своё место среди сородичей и будет готов идти через лес так бесшумно, как сможет. Теперь я сказал всё, что хотел от меня наш князь. Завтра вы увидите его в первых рядах атакующих, ибо он жаждет занять своё место, что он занимал в прошедшие дни в бражном зале Вольфингов».

Так говорил Аринбиорн, и воины, вняв его просьбе, не издали ни звука, только одобрительно бормотали что-то, пока он говорил, а когда он закончил, они, опытные в делах войны, сразу же уснули, словно это было самым важным делом. Так всё войско, кроме тех, кого отправили в ночной дозор, опустилось на землю. Но Аринбиорн, Тиодольф и Солнце Крова не спали. Они стояли рядом, и Аринбиорн произнёс: «Теперь мне больше не кажется, что мы разбили врага и отдыхаем в безопасности. Больше похоже на то, что у нас нет врагов, да никогда и не было. В моей душе царит глубокое спокойствие, хотя до сих пор я считался гневливым человеком. Мне кажется, будто родичи, которых я люблю, заполнили всю землю, не оставив места врагам. Так оно и будет однажды. Сегодня прекрасная ночь, но завтра настанет ещё лучший день. Каково твоё предназначение, Тиодольф, я не знаю, ведь теперь в тебе что-то изменилось, и ты отдалился от нас. Что же до моего предназначения, то вот что я скажу: я ищу Оттера из рода Лаксингов, моего друга и боевого товарища, того, чью мудрость моя глупость толкнула на римский клинок, и теперь его нет с нами. Я ищу его, и завтра думаю найти, ведь он не успел уйти далеко, и мы ещё порадуемся вместе. А сейчас я посплю. Я попросил дозорных разбудить меня, если понадобится. Поспи и ты, Тиодольф! И, когда луна спустится к земле, пусть проснётся прежний Тиодольф из рода Вольфингов». С этими словами Аринбиорн лёг, прислонившись к куче хвороста, и заснул.

Глава XXVI. Тиодольф разговаривает с Солнцем Леса

Теперь Тиодольф и Солнце Крова остались у Холма Речей вдвоём. Луна стояла уже высоко над деревьями дикого леса. Тиодольф почти не пошевелился. Он сидел, склонив голову, словно глубоко погрузившись в свои мысли.

В лагере было тихо, и Солнце Крова негромко произнесла: «Я говорила, что ночь эта быстротечна, и дорога каждая её минута. Возможно, ты многое хотел бы сказать и сделать прежде, чем войско проснётся на заре. Идём со мной, тут недалеко, ты узнаешь кое-что, и тогда твой выбор свершится».

Не говоря больше ни слова, она взяла его за руку и повела. Тиодольф, по-прежнему молча, последовал за ней. Они миновали лагерь, вышли в лес – их никто не задерживал. Они долго шли меж буков при свете одной только луны, и ноги сами несли Тиодольфа, ведь эту тропу князь хорошо, даже очень хорошо знал.

Двое путников вышли на ту маленькую поляну, где в начале сказания Тиодольф встречался с Солнцем Леса. На каменном престоле, стоявшем там, как и тогда, в своих сверкающих одеждах сидела Солнце Леса. Голова её была понурена, лицо она закрыла руками. Услышав шаги по траве, она не подняла взгляда, так как знала, кто это был.

Тиодольф не медлил. На какое-то мгновение ему показалось, что битв и страхов, надежды и спешки не было, что они только привиделись ему. Воин устремился к Солнцу Леса и, обняв её за плечи, сел рядом. Он хотел было взять её за руку и приласкать, но она не пошевелилась, словно и не заметила его. Солнце Крова несколько минут молча смотрела на них, а затем начала говорить. При первых словах девушке показалось, что Солнце Леса задрожала, хотя та и прятала лицо в ладонях. Солнце Крова сказала так:

«Два горя предо мной. В сердцах могучих

Взросла печаль. Сменить же их на радость

Судьбой не суждено. Но обладаю

Я силой уничтожить хоть одно.

Я слабая, беспомощная дева,

Но предо мною горе растворится,

Как утренний туман пред летним солнцем.

О, Солнце Леса, родила меня

Ведь ты, и я бы с радостью вернула

Улыбку на твоё лицо, но боги

В роду прекрасной, и бессилен смертный

Здесь. Я могу лишь долю правды

Раскрыть перед тобою, ту, что сердце

Должно узнать, но всё, что я скажу,

Сама ты ведаешь. Твои рука и воля

Создали из любимого тобой

Невольника, что будет жить назло

Богам и людям, не меняясь ввек.

Смотри, вчера он был героем битвы,

А завтра может стать спасеньем рода

И радостью для всех, пусть не увидим

Его мы больше, но свершится чудо —

Вернётся память о делах бессмертных,

Вернутся смех и проблески надежды,

И смерть вернётся, что желанье жить

Рождает в сердце. Прежде чем погибнуть

И быть засыпанным землёй курганной,

Он много совершит бессмертных дел.

Иль страх вселяющим божественным созданьем

Не сделаешь его? Ведь ты получишь

Всё то, чего хотела, поцелуем

Уста скрепляя мужа, для народа

Прожившего свой век, защитой готов

Прошедшего сквозь гнёт годов. Получишь

Ты то, чего хотела, порождая

Слепую новую беспомощную жизнь,

Меня, душою Вольфинга. О, мама!

Ты сделаешь его несущим страх,

Безрадостным? Тогда я между вами

Воздвигну бездну, слово правды бросив

И попросив отца свой выбор сделать:

Меж смертью в жизни и победной смертью,

Венчающей конец борьбы. Решай».

Прежде чем Солнце Крова закончила говорить, Солнце Леса опустила руки, открыв своё лицо, которое, при всей её божественной красоте, выглядело усталым и обеспокоенным. Она взяла руку Тиодольфа в свои ладони, при этом глядя полными любви глазами на Солнце Крова. Тиодольф прикоснулся щекой к её щеке, и хотя он не улыбался, всё же казалось, что он был счастлив. Наконец, Солнце Леса заговорила:

«Всё правда, дочь, и я не бог всесильный,

Но всё же я божественного рода,

Я думаю их мыслями и вижу

Их взглядом. Знаю я, как грозен Рок,

Но всё ж не буду лгать. Да, мне казалось,

Что он пройдёт, нас лишь слегка коснувшись,

Как меч, что шлем не расколол, но всё же

Кусочек от него отбил. И вот

Кузнец уж чинит шлем, и в новой битве

Он служит верно. Если бы рука

Моя могла хотя бы на мгновенье

Жизнь удержать его, пусть против воли,

Жизнь мужа, что любим. Но Рок всевластен,

И Тиодольф любил меня, но так же

Любил свой род. Моя надежда гаснет,

Как солнце пустоши, где пыль и слабый ветер —

Ни плода, ни воды. Теперь прощай,

Прощай, о, дочь моя, тебе негоже

Свидетельницей быть любовной ласки

Приговорённого. И всё же ещё раз

Его увидишь ты – я не увижу».

Солнце Крова приблизилась к ней и, опустившись на землю, положила свою голову на её колени, зарыдав от любви, а мать целовала и ласкала её. Рука Тиодольфа гладила, как бывало раньше, голову дочери. Он смотрел на неё по-доброму, хотя вряд ли узнавал. Но вот она поднялась, ещё раз поцеловала мать и ушла с той лесной поляны, вернувшись к месту тинга.

Когда же двое влюблённых остались одни, Солнце Леса спросила: «Тиодольф, ты слышишь и понимаешь меня?»

«Да, – ответил он, – когда ты говоришь о нашей любви или о нашей дочери, появившейся от этой любви».

«Тиодольф, – спросила Солнце Леса, – сколько же продлится наша любовь?»

«Столько, сколько продлится наша жизнь», – ответил он.

«А если ты сегодня умрёшь? Где же тогда будет наша любовь?» – спросила Солнце Леса.

Князь ответил: «Я не могу сказать, я не знаю. Хотя было время, когда я бы сказал, что она будет ждать вместе с душой рода Вольфингов».

Она спросила: «А когда умрёт та душа и больше не будет рода?»

«Раньше, – ответил он, – я бы сказал, что она будет ждать с другими родами земли, но сейчас я снова отвечу: я не знаю».

«Укроет ли её земля, – спросила она, – когда ты умрёшь и над тобой насыпят курган?»

«Именно это ты говорила той ночью, – ответил он. – Теперь я не могу сказать ничего против твоего слова».

«Ты счастлив, Волк народа?» – спросила она.

«Почему ты спрашиваешь об этом? – ответил он. – Не знаю. В разлуке я томился по тебе. Теперь ты здесь, и этого достаточно».

«А люди твоего рода? – спросила она. – Томишься ли ты по ним?»

Он сказал: «Разве ты не говорила, что я не их крови? Но они были моими друзьями, и я нуждался в них, я любил их, но этим вечером они мне больше не нужны, разве что совсем немного, ибо они одержат победу над своими врагами, как предсказала Солнце Крова. Ну и что из того? Разве мне нужно забрать у тебя всё, отдав им малое?»

«Ты мудр, – сказала она. – Ты пойдёшь в битву сегодня?»

«Видимо, да», – ответил он.

Она спросила: «А наденешь ли ты гномью кольчугу? Надев её, ты останешься в живых, в противном случае – умрёшь».

«Я надену её, – ответил он, – чтобы я мог жить, чтобы мог любить тебя».

«Ты не думаешь, что на ней проклятие?» – спросила она.

В его лице промелькнула вспышка былой отваги, и он ответил: «Вчера мне так казалось, когда я впервые надел её в битву и упал тогда на луг, не пронзённый мечом. Мне было стыдно, и я бы убил себя, если бы не ты. И всё же не обязательно от неё должно исходить зло. Ведь ты сама сказала мне прошлой ночью, что в ней нет никакого зла».

Она спросила: «А что, если я лгала прошлой ночью?»

Он ответил: «Это в обыкновении богов – лгать и не стыдиться, а смертные и лгут, и стыдятся».

«О, как ты мудр», – сказала она и замолчала на несколько минут, немного отодвинувшись от него и сердито и горестно скрутив руки.

Затем она снова пришла в себя и спросила: «А ты умрёшь, если я попрошу?»

«Да, – сказал он, – и не потому, что ты из рода богов, а потому, что ты стала для меня женщиной, и я люблю тебя».

Она, помолчав некоторое время, спросила: «Тиодольф, ты снимешь кольчугу, если я попрошу тебя?»

«Да, да, – ответил он, – и давай уйдём от Вольфингов и их сражения, ведь мы им не нужны».

Теперь Солнце Леса молчала дольше, но, наконец, спокойно произнесла: «Тиодольф, я прошу тебя: встань и сними с себя кольчугу».

Он посмотрел на неё, удивляясь, но не её словам, а голосу, которым она говорила с ним. Однако он встал с камня и, застыв в лунном свете, протянул руку к воротнику куртки, отстегнул её заклёпки из золота и драгоценных камней и, наконец, снял её с себя. Кольчуга соскользнула на землю и осталась лежать там маленькой серой кучкой, не больше кулачка. Затем он снова сел на камень, взял руку Солнца Леса, поцеловал и с обожанием приласкал, а она приласкала его, и несколько минут они не могли вымолвить ни слова. Но вот он заговорил, и слова его полились песней. Тихий, но нежный и ясный его голос был слышен далеко в тиши этого последнего ночного часа:

«Мне дорог этот предрассветный сумрак,

Как свет последний перед наступленьем

Затишья ночи, что победу гонит

И вражеские толпы разметает.

Из всех прошедших встреч мне эти встречи

С тобою дороги сильнее. Я не знаю,

Что будет мне наградой в битве завтра,

Но всё, что дорого, быстрей проходит.

Настало время. Я тебя увижу

Ещё раз только в Одина палатах.

Как много было времени, всё прежде,

Сейчас же прожиты минуты, и прощенья

Охотно б у тебя просил я, если б

Был виноват, чтобы твоя любовь

Нежнее стала, но перед тобою

Ни в чём я не повинен, ни о чём

Я не прошу. Как странно! Время бренно,

И бренные слова туманом таят,

Но в сердце воина искрится радость

В час, что короной увенчает жизнь».

Тиодольф крепко обнял её и приласкал. Она молчала. Тогда он спросил: «Лицо твоё прекрасно и безмятежно, радуешься ли ты этим мгновениям?»

Солнце Леса ответила: «Слова твои нежны, но пронзают моё сердце, словно острый нож, ибо они напоминают мне о твоей смерти и о конце нашей любви».

Он ответил: «Я не говорю тебе, любимая, ничего, чего бы ты не знала сама. Разве не для этого мы встретились здесь ещё раз?»

Она, помедлив, ответила: «Да, да, всё это так… но если б ты остался среди живых!»

Воин рассмеялся, но это был не презрительный и не горький смех. Он сказал: «Так и я думал когда-то. Но послушай, любимая, если сегодня я умру, разве после того удара, что свалит меня, не будет мгновения, в которое я узнаю, что победа за нами, и увижу, как враг бежит? И тогда мне опять будет казаться, что я никогда не умру, что бы ни случилось после, хотя меч и пронзит мою грудь. Разве не увижу я тогда, разве не пойму, что наша любовь не имеет конца?»

Горькая грусть отразилась на лице женщины, когда она услышала эти слова. Но она лишь произнесла: «Смотри, вот кольчуга, которую ты снял, чтобы твоя грудь стала ближе к моей. Ты наденешь её в бою ради меня?»

Тиодольф слегка нахмурился. Он ответил: «Нет, я не сделаю этого. Ты говорила правду: на ней нет злого проклятия, но послушай! Вчера я надел её, когда шёл в бой, и, прежде чем напал на врага, как раз перед тем, как я должен был дать знак войску, мой взгляд затуманился, и густая тьма окутала меня. Не поражённый мечом, я упал на землю, и меня обступили страшные сны о гномах, что ненавидят людской род. Когда я пришёл в себя, кольчугу уже сняли. Поднявшись к битве, я увидел, что готов теснит враг. Я больше не думал о прошлом, а только о том, что свершалось в те мгновения. Но мне принесли кольчугу, и я, не помышляя ни о чём, кроме как о битве, надел её. Кипело свирепое сражение, а я был нетвёрд. На нас обрушились свежие римские воины и разбили наш строй. Сердце моё оборвалось в груди, и я, откинув нерешительность, как встарь, ринулся вперёд, нанося вокруг сокрушительные удары. Я не получил ни одной раны, но опять пал, не будучи повержен. Меня вынесли из боя. Наши воины отступили и потерпели поражение. Когда же я очнулся от своего злого сна, битва окончилась, и мы, отойдя от поселения Вольфингов, стояли на холмах над бродом, потеряв уверенность, как все побеждённые люди. Там я сидел, стыдясь тех, кто как наилучшего избрал меня вождём на священном тинге. А ведь я оказался наихудшим из них! И на меня нашло незнакомое прежде чувство: жизнь показалась мне пустой и бесцельной, я желал умереть, и если бы не мысль о твоей любви, я убил бы себя тогда.

После этого я пошёл вместе с войском, чтобы присоединиться к тем, кого мы оставили дома, к тем, кто бежал от захватчиков. Я сидел перед Солнцем Крова, нашей дочерью, и говорил слова, которые вкладывали мне в уста другие. И теперь я должен сказать тебе нечто ужасное: я не любил их, не принадлежал к ним, и вовне меня была пустота – вся моя жизнь сосредоточилась внутри, а вовне не было ничего. Ты, только ты не покидала меня, будучи частью моего существа. Что же до других, то все они, даже наша дочь – твоя и моя дочь, – были лишь образами, картинками людей, и я желал избавиться от них, желал видеть твоё тело и слышать твоё бьющееся сердце. Столько зла выросло тогда во мне, что даже стыд покинул меня, моя воля умерла. Нет, теперь я желал жить – и чтобы были только ты и я. И смерть казалась мне ненавистной, а все дела – пустыми и глупыми.

Куда делись тогда моя слава, моя счастливая жизнь, мои надежды на ежедневно нарождающиеся и никогда не умирающие новые дни? Где же тогда была жизнь? Где был Тиодольф, который жил когда-то?

Но теперь всё опять переменилось. Я никогда не любил тебя так крепко, как сейчас. Горе моё из-за того, что мы должны расстаться, велико. Боль расставания терзает мою душу. Но теперь я вновь Тиодольф Могучий, и в сердце моём есть место для радости. Посмотри же на меня, Солнце Леса, посмотри на меня! Любимая, скажи мне, не прекрасен ли я красотой воина, защитника своего народа? Разве не приятен мой голос, разве на устах моих не играет улыбка, разве не сияют мои глаза? Посмотри же, как тверда моя рука, служащая народу! Ведь мои глаза теперь прояснились, и я вижу своих родичей такими, какие они есть, вижу их желание жить, вижу их презрение к смерти. Я тот, кем они сделали меня. А потому теперь мы вместе с ними сразимся за грядущие славные дни: зимнюю охоту, летний посев, летний сенокос, осенний сбор урожая, счастливый отдых зимой, солнцеворот с воспоминаниями об отцах и надеждой на грядущее. Пусть же теперь те, кто помог мне, попросят меня помочь им! Пусть же теперь те, кто оживил меня, попросят меня умереть!

Ведь хотя ты и говоришь, что я не их крови даже по усыновлению, мне это безразлично. Я жил с ними, ел с ними, пил с ними, трудился с ними, вёл их в битвы, где на каждом шагу – ранения и смерть. Они – мои, и я – их. А через них я един со всей землёй, со всеми её родами, даже с родами наших врагов, которых я убью сегодня своей рукой, своим клинком!

А потому я больше не возьму с собой в битву кольчугу, хотя, возможно, это будет последняя битва. Я буду жить, и смерть не одолеет меня.

Посмотри, разве это не Тиодольф, которого ты любила? Не ребёнок, оставленный богами взамен похищенного, не муж, которому доверяют, друг Земли, податель жизни, покоритель смерти?»

Тиодольф бросился в объятия Солнца Леса, прижал её к своей груди и приласкал. Эти ласки пробудили в ней горько-сладкую радость, и она зарыдала: «Помни, прошу тебя, помни это, когда я оставлю тебя!»

Когда же они выпустили друг друга из объятий, лицо её вновь стало безмятежным, правда, на нём ещё блестели слёзы. Солнце Леса сказала: «Тиодольф, ты говорил, что желал бы просить у меня прощения, если бы причинил мне зло. Простишь ли ты то зло, что я причинила тебе?»

«Прощу, – ответил воин. – Я простил бы, и если бы мы оба должны были жить, тем более прощу, когда занимается заря того дня, в который мы должны расстаться. Что же ты совершила?»

«Я солгала тебе, когда сказала, что на кольчуге нет злого проклятья. Я сделала это ради спасения твоей жизни».

Тиодольф ласково коснулся щеки Солнца Леса и, улыбаясь, ответил: «Такова воля богов, ибо они не знают людских сердец. Расскажи мне теперь всю правду о ней».

И Солнце Леса поведала следующее:

«Сказанье о кольчуге ты услышь,

Вот правда: дева-божество когда-то

Жила на свете и любила мужа,

А он собрался как-то на войну.

Она же знала, что с жестокой брани

Немногие вернутся, и боялась

За друга своего. И вот однажды,

Идя в слезах по лесу, повстречала

В пещере повелителя подземных

Ужасных гномов. Он держал кольчугу

В руках, последние удары правя

И собираясь меч ковать. Глаза он

На деву поднял, и шумящий лес

Перед его глазами завертелся

От крохотной надежды, что зажглась

В жестоком сердце. Он, её желая,

К ней обратился с речью: “Дева, ты

Из дис* прекрасных, но я вижу, что

Ты далеко зашла в своей печали!

Не бойся, твой возлюбленный вернётся

К тебе, но только если он наденет

Вот это чудо, молота дитя,

Волшебную кольчугу, и в грядущем

Он будет в сотни раз счастливей, чем

Был прежде”. Дева страстно умоляла

Отдать чудесную кольчугу ей. И гном

Сказал: “Приди, приди в мои объятья!

Иди сюда, иди в мою пещеру,

И мы с тобой вдвоём разбудим ночь!

А утром заберёшь свою кольчугу,

Бесценный дар подземного народа”.

Она унизилась пред ним, вошла в пещеру —

В могилу сумрачную, в мрачный саркофаг,

Украшенный камнями и златыми

Узорами, но гном не насладился

Её прекрасным телом – уколола

Красавица его иглой волшебной.

Он видел всё, но двинуться не мог,

Роняя слёзы. Утром забрала

Кольчугу дева, ценную награду,

Но вслед ей вдруг раздался голос хриплый,

Глухой подземный голос. Молвил он:

“Ты связанным оставила меня

И забрала себе, что сердцу любо,

Хотел бы я, чтобы тебе трава

Росистая огнём казалась, чтобы

Твои одежды опалил огонь!

Но ты божественного рода, дева,

И не убить тебя, и не ударить.

Ты дорогой ценой спасаешь мужа,

Ты смерть его меняешь на мою,

Так получи с собой ещё награду:

Вот это слово. Страшное заклятье

Накладываю я на дар бесценный.

Да, муж спасётся, не погибнет, но,

Познав падение и крах, что до сих пор

Не знал ни разу, – рода он лишится

И всеми проклят будет!” Такова

История кольчуги. Готы мало

Меня волнуют, я их не жалею.

Их рок – уйти, и скоро их не будет,

Уже ничто не в силах им помочь.

Ты любишь их, ты стал одним из них,

Но деве ты принадлежишь не меньше!

Твоё рождение явилось для меня

Созданием земли, небес созданьем!

Ты жил, любимый! Я теперь страдаю…

Ты должен умереть, о, почему

Живут другие, кроме нас с тобою?»

Тиодольф повернулся к ней, снова сжал в крепких объятиях, расцеловал её и произнёс:

«Ты прощена. Теперь скажу: прощай!

Любовь чудесна, наши жизни, слившись,

Вдруг разойдутся, но в последний миг

Я, Тиодольф Могучий, о тебе

Подумаю и о твоём прощенье,

О всём, что было, – о твоей любви!

Проходит ночь, и небо украшает

Себя для солнца поцелуев. Подними

Свои глаза, взгляни в последний раз

На Тиодольфа в это утро, готам

Принесшее надежду и спасенье!»

Сказав так, Тиодольф поднялся на ноги и, не задерживаясь ни на мгновение, пошёл прочь, направляясь прямо к тингу и общему собранию своих соплеменников, словно ласточка, возвращающаяся в гнездо над крыльцом бражного зала. Воин не оглядывался, хотя горький плач эхом звенел в лесу, наполняя сердце Тиодольфа скорбью и мукой, что появляются в час расставания.

Глава XXVII. Готы выходят на утреннюю битву

Когда Тиодольф вернулся в лагерь, в небе были видны признаки приближавшегося рассвета. Луна висела низко, скрываясь за деревьями. Тиодольф сразу заметил, что воины уже проснулись и готовились к выступлению. Он радостно смотрел на них, а они – на его сияющее лицо, с трудом удерживаясь от громкого ликования. Он подошёл прямо к Солнцу Крова, которая всё так же сидела под светильником. Перед ней стоял Аринбиорн, окружённый командирами сотен и двадцаток. Старый Сорли в своих доспехах сидел рядом.

Когда Тиодольф только вошёл в круг, на него посмотрели с сомнением, словно чего-то опасаясь, но, присмотревшись и увидев его прояснившееся лицо, успокоились.

Тиодольф подошёл прямо к Аринбиорну, поцеловал старика и произнёс: «Желаю тебе доброго утра, вождь Берингов! Князь вернулся к вам! Мне кажется, мы должны начать дело как можно быстрее, ибо близится рассвет!»

«Приветствую тебя, князь! – весело ответил Аринбиорн. – Нам нечего больше делать, кроме как выслушать, что ты скажешь о порядке, в каком мы должны выступить. Все уже вооружены и готовы».

Тиодольф сказал: «Послушай, у меня нет ни доспехов, ни оружия. Здесь есть хороший меч, шлем, кольчуга и щит? Битва будет грозной, и мы должны хорошо защитить себя».

«Рядом с нами, – ответил Аринбиорн, – лежат доспехи Ивара из нашего рода. Он умер этой ночью от ран, полученных в последней битве. У вас с ним схожие фигуры. Он с радостью отдал бы тебе свои доспехи. Они весьма хороши, ибо Ивар сам ковал их, а ведь он потомственный кузнец. Конечно, жаль Плуг Толпы, оставленный на поле убитых».

Тиодольф сказал с улыбкой: «Нет, клинок Ивара сослужит мне сегодня хорошую службу, а там уже посмотрим, ибо потом у нас будет много времени».

Оба воина отправились за оружием, и Тиодольф спросил Аринбиорна: «Ты сосчитал войско? Что известно о римлянах?»

Аринбиорн ответил: «У нас есть три тысячи да ещё триста воинов, годных к битве. Кроме того, мы собрали восемнадцать сотен Вольфингов, Берингов и других Домов, по большей части с той стороны реки, и около семи сотен из них могут держать меч и метать копьё, и тебе не нужно прятать их в битве, если мы будем сражаться вместе».

Тиодольф сказал ему: «Мы построимся в три отряда. Вольфинги и Беринги возглавят первый, ибо это сражение – наше дело. Но с нами будут и малые дома с этой стороны реки. Элькинги, Гальтинги и другие дома Средней Марки с другого берега пойдут во втором отряде, и с ними будет большая часть людей Нижней Марки. Воины Верхней Марки составят третий отряд, и с ними пойдут те, кто покинул свои дома, укрываясь от вторгшегося врага. Этот третий отряд спрячется в лесу до тех пор, пока не понадобится в бою, – ни один римлянин не должен уйти живым, разве что пленником. Иначе мы все отправимся к богам. Послушай, Аринбиорн, меня не называют провидцем, но мне кажется, я могу предсказать, как пройдёт этот день. Не стоит скрывать, что я не увижу больше битв до тех пор, пока не наступит время последней битвы*. Но не беспокойся, ибо я не умру до самого конца сражения. Ещё один раз я буду воином и помогу вам. Сначала римляне не смогут выстоять перед нашим натиском, ибо сами они не будут готовы, но когда они приготовятся и начнут сражаться уже серьёзно, второй отряд услышит призыв к бою и нападёт. Тогда римляне придут в смятение, увидев столько новых воинов, спешащих в битву, но будут упорно сражаться, ибо они отважны, и их не взять безрассудностью. Затем, если они будут сопротивляться нам слишком долго, третий отряд выйдет из лесу и нападёт на любой из их флангов, и тогда победа будет за нами. Впрочем, не думаю, что они выстоят так долго. Скорее, воины Верхней Марки и остальные из третьего отряда будут их преследовать. Дай мне теперь моё военное снаряжение, и пусть первый отряд подойдёт к выходу из ограды».

Тиодольфу принесли его оружие, а тем временем Солнце Крова что-то сказала одному из командиров. Он развернулся, отошёл в сторону, а затем возвратился к ней с тремя сильными воинами из рода Вольфингов. Когда воины встали пред ней, Солнце Крова произнесла: «Вы трое – Стинульф, Аталульф и Грани Серый, – я послала за вами, так как вы и в битве могучи, и мастера работать с деревом, и кузнецы хорошие. Вы пойдёте следом за Тиодольфом, когда он ворвётся в римское укрепление, но сражайтесь осторожно, чтобы вас не убили или хотя бы кто-то из вас остался в живых. Вы войдёте в бражный зал с Тиодольфом, а когда окажетесь внутри, бегите со всех ног в глубь зала и заберитесь на чердак между центральным очагом и женской половиной. Там, наверху, вы найдёте множество кадок и бочек с водой. Погасите ею огонь, если враг подожжёт дом, а, скорее всего, так и будет».

Грани ответил за всех, что они постараются исполнить её приказ, и воины ушли, чтобы присоединиться к своему отряду.

Тиодольф тем временем вооружился. Аринбиорн, оглядываясь, прежде чем встать на своё место, увидел его, нахмурился и спросил: «Что я вижу, Тиодольф? Разве ты не клялся богам не носить в этой войне ни щита, ни шлема? Но сейчас на твоей голове шлем Ивара, и рядом с тобой лежит его щит, готовый к бою. Неужто ты хочешь нарушить клятву? Тогда ты навлечёшь на свой род беду!»

«Аринбиорн, – ответил Тиодольф, – разве ты слышал, чтобы я сделался невольником богов? Моя клятва была принесена, когда сердце моё не радело о благе народа. И теперь я нарушу её, чтобы сохранить лишь добрые намерения, отбросив всё остальное. История эта длинная, но ведь мы сегодня вместе идём на врага, и я расскажу её тебе. Заодно расскажу её и богам на случай, если они с недовольством посмотрят на меня, когда мы встретимся».

Он улыбнулся при этих словах, и Аринбиорн улыбнулся ему в ответ, а после пошёл расставлять войска. Когда же он ушёл, Тиодольф остался наедине с Солнцем Крова. Он обернулся к ней, поцеловал, нежно приласкал и произнёс:

«Вот и настало время разойтись

Путям нашим земным, о, дочь моя.

И близко до черты той, где прервётся

Моя дорога. Ты же будешь жить,

Ты долго будешь жить. Как я хотел бы,

Чтобы счастливыми и мирными года

Твои текли, чтоб воина невестой

Ты начала свой путь, чтоб твои дети

Тебя любили, чтоб под старость ты

В великой мудрости приют нашла.

Пусть люди, что с тобой пойдут вперёд,

Поведают историю земли

Грядущим поколеньям, но я знаю —

Не для такой спокойной, кроткой жизни

Ты родилась. Душою Дома станет

Приёмное дитя, душою рода

Могучих Вольфингов, пока не сменит век

Свои одежды. Может быть, печаль,

Что ты сегодня испытаешь, песню

Посмертную пропев над князем Марки,

Последней из твоих печалей станет,

И с родом ты счастливый путь пройдёшь».

Девушка подняла на него взгляд и улыбнулась, хотя в её глазах стояли слёзы. Она сказала:

«Печаль наступит и пройдёт. Бесплодным

Пусть тело родилось, но память долго

Меня в сказаньях о борьбе и славе

Живою сохранит, и никогда

С народом не расстанусь, чтобы после

Меня назвали Матерью счастливых,

Спокойных дней и Искупленьем мира».

Она заплакала, не сдерживая слёз, но вскоре продолжила:

«Отец, я в сердце сохраню все дни,

Что провела с тобой, – с того момента,

Когда детёныша волчицы серой

Ты поднял у дубов. Я помню всё,

Как шли рука мы об руку, и вниз,

К ребёнку ты склонялся, Волк народа,

Когда канун сраженья подходил,

Увенчивавший славою тебя.

Я помню солнце, луг и нашу радость,

Свободную от страхов и борьбы.

Тогда ещё я мудрости и силы

Твоей не знала, ты мне был как брат,

Ровесник девушки, живой и тонкой,

Спокойной в бражном зале, а в лесу

И в поле радостной. Ты и сейчас мне брат*

Не возрастом, а сердцем».

Горькие слёзы прервали её речь, и она замолчала. Тиодольф, не произнося ни слова, обнял девушку и какое-то время утешал, лаская. Затем они расстались, и он широкими шагами пошёл к выходу из тинга.

Там уже стояли воины его рода, а также рода Берингов и малых домов Средней Марки. Все они построились для марша через лес, который ещё темнел, хотя заря уже разгоралась. Впереди отряда шли Вольфинги, а каждый из них знал эти места, как свои пять пальцев. Войско не рассеивалось, воины не нарушали строя, и менее чем через полчаса Тиодольф с первым отрядом был уже в лесу за орешником, что рос у бражного зала, уже различимого в свете зари. На востоке небо светлело, и лес просматривался далеко.

Глава XXVIII. Битва на заре

Тиодольф попросил Рыжего Лиса и двух других воинов прокрасться вперёд, чтобы посмотреть, сколько врагов находится перед ними. Воины пробрались к открытому месту, но только они поползли, как все услышали близкие шаги людей. Тогда Тиодольф взял человек двадцать из своего Дома и тихо пошёл к опушке, пока не оказался в тени бука. Посмотрев вперёд, он заметил, что как раз туда, где они притаились, идёт отряд. В основном это были предатели-готы, но с ними находились и римский командир сотни, и ещё немного римлян. Тиодольф решил, что этим готам приказали собрать нескольких ночных дозорных, войти в лес и напасть на укрывшихся там беглецов. Он дал знак своим людям отойти назад, а сам притаился у края опушки, прислушиваясь и держа в руке обнажённый меч. Он увидел, что враги остановились на освещённом пространстве вне леса, всего лишь в нескольких ярдах от него. Похоже, им приказали идти тихо, не произнося ни слова. Утро выдалось спокойным, и когда шаги вражеского отряда по траве стихли, Тиодольф различил за спиной предателей топот ещё большего числа людей. Тогда ему в голову пришла другая мысль: римляне послали разведчиков посмотреть, остались ли готы на возвышенности около брода, и, когда увидели, что те ушли, решили застать их врасплох в убежище на месте тинга, а предатели, немного знавшие лес, были советчиками и провожатыми, и это был один из отрядов того войска, что они вели. Тиодольф быстро отошёл назад, схватил за плечо Лиса (он взял его с собой) и сказал ему, чтобы тот полз через лес к тингу и разузнал, есть ли в лесу ещё враги. Сам же Тиодольф вернулся к своим людям и построил их для атаки узким полумесяцем с лучниками на флангах. Он приказал им атаковать римлян, как только прозвучит боевой рог. Всё это было сделано быстро и почти бесшумно, ведь воины уже стояли в боевом порядке.

И вот потянулись минуты ожидания. На востоке небо уже пожелтело, и даже под листьями бука было довольно светло. Воины, как охотничьи псы, жаждали, чтобы их спустили с привязи. Лишь Тиодольф стоял спокойно. Он не страшился, но прокручивал в памяти прошедшие дни своей жизни, и время это казалось ему очень давним и счастливым.

Прошло почти десять минут, а римляне, собиравшиеся теперь плотным строем позади предателей-готов, так и не двинулись. Вернулся Лис и рассказал, как он наткнулся на большой отряд римлян, которых вели невольники-готы. Этот отряд только что вошёл в лес и теперь направлялся к тингу.

«Но, князь, – добавил он, – кроме того я наткнулся на наш второй отряд. Он был должным образом выстроен в лесу, готовый встретить их. Римлянам там устроят радушный приём. Солнце взойдёт для нас, но не для них».

Тогда Тиодольф развернулся к тем, кто стоял к нему ближе всего, и тихо произнёс:

«О мудрости врага скажу вам, готы!

Пред нами плотными рядами он встаёт

И бьётся насмерть, но, как отрок глупый,

Что нору лисью заложил и рад

До той поры, пока листва не вздрогнет

И он вдруг не увидит впереди

Отца Лесного Волка! За детьми

И жёнами пришли враги, но встретят

Они клинок, и кто из них познает

Земное счастье? Только тот, что бегством

Спастись успеет, проклиная всё!»

Эти слова быстро разошлись по рядам воинов, радовавшихся предстоящей битве. Не прошло и двух минут, как внезапно тишина раннего утра была нарушена восклицаниями, криками и лязгом оружия по левую руку от засады, и над всем лесом разнёсся рёв рога жителей Марки. Второй отряд готов атаковал врага, а кричали римляне, что бились с людьми Тиодольфа. Раздавались громкие и резкие восклицания командиров, приказывавших и запрещавших, как если бы воины сомневались, что им делать.

Посреди всего этого Тиодольф кричал, размахивая мечом:

«Вперёд, вперёд, сыны войны!

Смелей, смелее в бой!

Проснулся Волк! Храбры, сильны,

Свободны мы с тобой,

О, Волк-Отец, о, Волчий род, —

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!»

Тиодольф весело повёл отряд в бой, и ужасающе долго звучал боевой клич, повторённый каждым воином. Все они, как один, бросились вперёд, сокращая пространство между собой и поросшей орешником поляной.

В мгновение ока полумесяц охватил римлян, предателей-готов и тех, кто ещё был с ними. Предатели не могли сопротивляться и сразу же повернули, крича, что боги родов пришли на помощь и никто не может противостоять им, но эти беглецы наткнулись на отряд римлян, стоявших следом за ними, и те повели их обратно в бой. Везде царил хаос. Атака Тиодольфа удалась: римляне были согнаны вместе так плотно, что вряд ли каждый мог поднять руку, чтобы нанести удар. Сзади них стоял большой отряд отважных копейщиков, которые никогда не отступали, если хоть как-то могли удержаться. Их ряды были тесно сомкнуты – щит почти касался щита. Их лица, как одно лицо, были повёрнуты к нападавшим готам. В таком строе они могли умереть, но вряд ли знали, как бежать. Беглецов же готы кололи и рубили, выкрикивая краткие свирепые слова, и беглецы забывали своё боевое искусство. Они, не способные защититься от гнева готов, бросали на землю щиты, а если кто-то старался сбежать вправо или влево, то натыкался на фланги полумесяца и попадал под сильный обстрел лучников, стоявших так близко, что ни одна стрела не пролетала мимо цели.

Так были перебиты невольники, и их тела стали защитой от натиска жителей Марки бившимся насмерть римлянам. Каждую минуту к врагу прибывали новые силы, и римские воины, не дрогнув, обращали к готам свои тёмные, загорелые лица. Глаза их сверкали над щитами, обитыми железом. Они не метали копий, стоя тесно друг к другу, спокойные и решительные. К этому времени совсем рассвело, и небо на востоке окрасилось в золотисто-красный цвет с прожилками розовых облаков. Битва затихала, но к северу слышны были крики и рёв рогов да резкие звуки медных труб.

Теперь Тиодольф, как всегда, когда видел, что всё идёт хорошо, не стремился к рукопашной. Он ходил по полю боя, придавая воинам отваги и скрепляя их тесные ряды, чтобы римляне не проникли внутрь строя готов. Тиодольф наблюдал и за рядами противника, он заметил, как римский строй начал удлиняться, так что, если бы он не следил за ними, они могли бы атаковать готов с фланга. Тиодольф уже собирался заново выстроить своих людей для контратаки, но тут увидел, как из лесу в беспорядке выбежали римляне, преследуемые тесными рядами второго отряда готов. На этом участке римлян было меньше, чем воинов Марки, они не были готовы отразить их быстрый натиск и сразу же сломали строй. Увидев этих беглецов, римляне сомкнули ряды, отказавшись от атаки, и было ясно, что удержать свои позиции для них теперь стало главным делом.

Воины второго отряда Марки (состоящего из жителей Нижней Марки вместе с некоторыми жителями Средней Марки) сражались осторожно. Они сначала гнали перед собой отступавших римлян, многих убивая, а остальных рассеивая, но затем прекратили преследование и двинулись на врага, с которым сражался отряд Тиодольфа. Когда Тиодольф увидел это, он издал победный клич, подхваченный его воинами, и яростно ринулся в атаку, метая в римлян всё, что только могло летать, прежде чем сойтись в рукопашной, так что многие римляне были убиты римскими же копьями, что лежали на земле рядом с павшими воинами.

Римский командир понял, что не стоит ждать, пока воины Средней и Нижней Марки окажутся у него во фланге. Он отдал команду, и его ряды мало-помалу стали продвигаться назад, всё ещё держась лицом к врагу. Теперь римляне старались укрыться за рвом и оградой, которые они по своему обыкновению уже соорудили вокруг бражного зала Вольфингов, сделав его своей твердыней.

Но натиск жителей Марки был теперь таким свирепым, что главному отряду римлян не удалось далеко продвинуться, прежде чем воины из второго отряда готов напали на них. Тиодольф, Аринбиорн и ещё несколько самых сильных воинов уже прорвали римский строй в двух местах. Гнев за смерть Оттера и чувство своей вины захватили душу Аринбиорна, и он, отбросив щит и не обращая внимания на удары, сражался, пока не сломал в давке меч. Но и тогда, схватив большой топор, он рубился так, словно его не могло достать оружие врага. Казалось, будто он валит деревья, соревнуясь с другим силачом. И всё это время в суматохе сражения на Аринбиорна обрушивался град ударов мечей и копий. Одни плашмя, другие боком, но были и те, что попадали верно и точно. Один из таких ударов снёс с головы воина шлем. Кольчуга была разорвана, и клинок иной раз попадал в живую плоть. Аринбиорн так глубоко зашёл в ряды противника, что никто не мог прикрыть его щитом. Наконец, зашатавшись, он упал у новой глиняной стены, возведённой римлянами, как раз тогда, когда Тиодольф с отрядом прорвался через толпу, а римляне заперлись в укреплении, не пуская уже ни чужих, ни своих. Они швыряли вниз большие брёвна и глыбы железа, свинца или меди, взятые из кузниц Вольфингов, чтобы хотя бы ненадолго остановить готов.

Когда Тиодольф наткнулся на павшего Аринбиорна, с ним были воины его Дома. Он сражался осторожно, клином разрезая толпу и помогая друзьям, чтобы они могли помочь ему. Увидев, что старый Беринг упал, князь вскричал: «Увы мне, Аринбиорн! Увы, что ты не подождал меня. День ещё молод, даже ещё очень молод!»

Готы, расчистив пространство за воротами, подняли воина Берингов и унесли его от римского укрепления. Таким яростным было сражение, с таким напряжением бились те, кто следовал за Тиодольфом, что их пришлось выстраивать заново, так как их клин, врезавшийся в ряды противника, состоял из немногих воинов, а римлян было множество, да и укрепление, со стен которого вёлся обстрел, тоже было недалеко. Поэтому готы мудро приняли решение дождаться второго отряда и тогда вместе перелезть через новую скользкую стену, невзирая на обстрел.

В этой первой атаке утреннего сражения пало несколько воинов Марки, но совсем немногие, ведь мало кто тогда врывался в римские ряды. В первом натиске, когда готы только выскочили из леса, погибло всего трое воинов, зато среди предателей и римлян пало множество людей. И после погибло немало врагов – кто пал от руки Аринбиорна, кто от ударов других готских воинов. Римляне сражались, отступая, и всегда помнили о входе за ограду. Готы теснили их со всех сторон, и римляне, натыкаясь друг на друга, уже не держали строй, а лишь спешили укрыться, смешавшись от ужаса перед воинами двух Марок.

Так как Тиодольф не получил ни одной серьёзной раны, то, когда он услышал, что душа Аринбиорна покинула тело, он печально улыбнулся и молвил: «Да, да, Аринбиорн, мог бы и подождать, пока сражение не станет более жарким».

Теперь Вольфинги и Беринги радостно приветствовали своих сородичей из Нижней Марки и других поселений, кто был во втором отряде. Выстроившись стройным порядком близ римского укрепления, они запели победную песню. Звенела тетива луков, свистели стрелы, и то и дело жужжали брошенные пращой камни.

Песня же, которую они пели о своей победе, была, как передают, такой:

«Солнце над миром встало,

Встало над битвой – алым

Нас осветило светом —

Ужасом враг объят —

Гибнет за рядом ряд.

Наши мечи устали

В ножнах лежать – и стали

Звон раздаётся гневный,

Враг нас искал – теперь

Он, словно загнанный зверь.

Ясен борьбы исход —

Тюр нам победу шлёт.

Сумерки подступали

И, наконец, объяли

Мир – убывала ночь,

Так же и враг – точь-в-точь

Жизни крадёт. Мы бурей

Бросились в бой из леса,

Стелы запели песню

Ужаса: “Острый меч

Голову срубит с плеч”.

Дрогнули, побежали

Наши враги. Держались

Самые смелые. Вместе

Надо теперь собраться,

Храбрые, верные братья,

Дело закончим здесь,

Чтоб не пришлось нам днесь

Сыпать курган за курганом!

Дети юдоли бранной,

Землю очистим! Враг

Спрятался в нашем доме.

Мы соберёмся, сломим,

Мы сокрушим его

Каменный строй боевой.

Мёда рога полны!

Пусть же Отец войны

В зале пирует бражном —

С нашим народом отважным!»

Пока они пели, над землёй взошло солнце, и его лучи заблистали на оружии, осветив повёрнутые к востоку лица поющих воинов.

В этом первом натиске всего было убито двадцать три жителя Марки, не считая Аринбиорна. Как уже было сказано, готы застали врага врасплох. Эту атаку в сказаниях называют Битвой на Заре.

Глава XXIX. Натиск Тиодольфа

Готы не медлили, радуясь победе. Все лучники, что были в войске, обстреливали римлян, стоявших на стене. Остальные выстраивались, чтобы атаковать вновь. Так как враг был укрыт стеной, хотя и довольно низкой, Тиодольф послал гонца к третьему отряду, состоявшему из воинов Верхней Марки, и передал, чтобы те, построившись, вышли из лесу и помогли им окружить бражный зал Вольфингов. Он хотел поймать римлян, словно зверя в ловушку. В то время, пока третий отряд шёл, Тиодольф послал в лес других людей. Они должны были нарубить древесных стволов для таранов и сделать подмостки, чтобы перебраться через стену, которая с римской стороны была высотой лишь по грудь, хотя римляне строили её беспрерывно со вчерашнего утра.

Спустя более получаса прозвучали рога Верхней Марки, и воины вышли из лесу. Это был большой отряд, так как к ним присоединились те, кто, укрывшись в лесу или дома от римского нашествия, мог носить оружие. Среди них шла и Солнце Крова в окружении отряда воинов Верхней Марки. Перед ней несли светильник, как знак грядущей победы. Впрочем, по приказу Тиодольфа, Солнце Крова и другие присоединившиеся к основному войску не стали спускаться к поселению. Они собрались вокруг Холма Речей. Солнце Крова со светильником взошла на его вершину, а рядом с ней встали двое мужчин, охранявших её.

Когда римляне увидели, что из лесу вышел новый отряд, они, должно быть, подумали, что в тот день у них будет много работы. Когда же они увидели, как Солнце Крова со светильником в руках и в окружении воинов встала на Холме Речей, то боги наслали на них ужас, и они поняли, что судьба не на их стороне. Но они были не из тех, кто падает и умирает только потому, что боги стали их врагами, нет, они, как будет видно из следующих событий, настроились сражаться до конца, что бы ни случилось.

В ограде укрепления римляне, по своему обычаю, сделали четыре входа. У каждого стоял отряд сильнейших защитников, и каждый вход был осаждён лучшими воинами готов. Тиодольф со своими людьми стоял против западных ворот, у которых произошло первое сражение. Против северных ворот стояли Элькинги и некоторые роды Нижней Марки. Остальные роды Нижней Марки стояли против восточных ворот. Против южных же – роды Верхней Марки.

Римляне, заметив отряды, поняли, что врагов у них теперь очень много. Они уже знали, что готы не менее отважные воины, чем они сами, и догадались, что Тиодольф был опытным военачальником. Менее чем через два часа после Битвы на Заре римляне увидели, как воины выходят из лесу с большим запасом древесных стволов, с помощью которых они собирались перебраться через ров и стену. День только начинался, и римляне не могли надеяться на то, что битва утихнет с наступлением ночи. Не было надежды и на помощь соратников из крепости. Они не посылали туда гонца и даже не знали о поражении на холме.

Поэтому им оставалось либо защищать укрепление, что они возвели, либо отважно прорываться сквозь окружение, чтобы умереть в бою или пробиться сквозь строй врага и вернуться к своему народу и укреплению на юго-востоке от Марки.

Они избрали второй путь, или если говорить точнее, их командир избрал его за них, хотя остальные не возражали. Это был насмешливый человек с горячей головой, непостоянный и неопытный в войне, а потому его мужество куда-то резко пропало, когда он был загнан в угол. Вернее, мужество-то осталось, а вот терпения недоставало. Для римлян было бы лучше переждать один-два натиска со стороны готов (те, кто атакует, теряет больше людей, чем те, кто обороняется) и только тогда пробиваться, но гордость римлян лишила их же самих счастливого случая. Но потом римский командир, считая, что битва проиграна и настал последний час его жизни, когда ему следует оставить сокровища и удовольствия, впал в отчаяние, а потому стал более яростным и жестоким. Всех пленных, которых они взяли (а было их двадцать два человека, поскольку раненых они убивали), он приказал привязать к стульям на возвышении в сидячем положении. К правой их руке привязали оружие, а к левой щиты. Он говорил, что готы будут теперь держать тинг, на котором наконец-то примут мудрое решение и воздержатся от глупости. Затем он приказал разбросать по залу связки хвороста и маленькие деревяшки и полить их жиром и маслом, чтобы можно было сжечь дом и пленников. «Вот у нас и будет хороший факел для погребального костра», – говорил он. В римской традиции было сжигать мёртвых.

Затем он приказал убрать заграждения, открыть все ворота нового укрепления, прежде поставив пращников и лучников на стену, и убить коней, чтобы ими не могли воспользоваться лесные жители. Он также расставил в верном порядке людей вокруг ворот, приказав храбрым пехотинцам напасть на готов и сделать всё, что было возможно. Сам же он в полном вооружении встал у Врат Мужей, поклявшись, что ни на фут не сдвинется с места, ни от огня, ни от стали.

Так свирепо тем ясным утром горела ненависть людей вокруг жилища детей лесного Волка, в котором дети римского Волка были заперты, словно скот в загоне для убоя.

Тем временем Солнце Крова видела всё это с Холма Речей, откуда она смотрела на военное укрепление римлян. Новая стена не мешала обзору, Холм Речей был высоким и находился недалеко от бражного зала, так что до неё, на самом деле, могли долететь стрелы римских лучников, впрочем, они не были искусны в стрельбе.

Девушка возвысила голос и запела так, что многие могли её услышать, поскольку в это время всё смолкло как внутри изгороди, так и снаружи. Настала та тишина, что обычно бывает перед грозой, когда затихает ветер и листья перестают шелестеть, пока первая грозная вспышка молнии не сверкнёт над полями.

Девушка пела:

«Вот час последний – и конец войне,

А завтра снова жизнь, и луг, и нива…

Я вижу раны, сталь и дом в огне,

Но это всё, как прежде, осветило

Златое солнце, и – смотри же – там

Наш бражный зал вновь чист, красив и светел,

И родичи сказителя словам

Внимают все – и старики, и дети,

Внимают зимней ночью у огня

И летним вечером на золотистом поле, —

И воины, оружием звеня,

Завидуя погибших славной доле,

О подвигах мечтают, и тогда

Рождаемся мы в череде историй,

И люди чрез столетья и года

Едят тот хлеб, что мы взрастили в горе».

Когда Солнце Крова закончила петь, те, кто был вокруг неё, поняли, что она предсказывает победу и мир в Марке, и тогда они пронзительно и радостно закричали. Воины, что были рядом с ней, подхватили крик, и он пронёсся по всему войску вокруг римского укрепления, поднялся к летнему небу, и дуновение ветра отнесло его к лугам Вольфингов. Те, кто тащил вагенбург, были уже довольно близко, они услышали его и возрадовались.

Римляне же поняли, что настаёт решительная битва, и, издав ответный крик, гневный и яростный, пошли на врага.

Могучие воины напали друг на друга в узком проходе ворот, ибо страх их уже умер и был похоронен в Битве на Заре.

У Северных ворот во главе атакующего клина шёл Хиаранди из рода Элькингов. Он первым ворвался в римский строй. У Восточных ворот во главе шёл Валтюр, сын брата Оттера, молодой и очень сильный воин. У Южных ворот атаку возглавлял Гейрбальд из рода Шильдингов, Гонец.

У Западных ворот во главе стоял князь Тиодольф. Он издал мощный крик, похожий на рык рассвирепевшего льва, и взмахами меча Ивара принялся расчищать себе путь. Взглянув вверх, на бражный зал, он увидел лёгкую струйку голубого дыма, клубившуюся из окон. Он понял, что произошло, и понял, что времени теперь было мало. Но его гневный крик уже был подхвачен кем-то, кто увидел то же самое, что и он, а затем и другими, кто ничего не видел, кроме римской давки, и громом прокатился над колыхающейся толпой воинов.

Тогда первый ряд римлян напал на отважных могучих воинов Марки, но не продвинулся ни на шаг, поскольку никто не мог отступить – такая сильная была давка и так много людей горели желанием биться. Никто не просил пощады, если был ранен или обезоружен, потому что готы не страшились пасть в пылу битвы за родичей и во имя грядущих счастливых дней. Римляне же не знали жалости и сами не искали её. Они помнили, как поступали с готами, и перед собой, как на картинах, видели убийства, бичевания и холодные насмешки, что они беспощадно обрушивали на своих врагов. Теперь они желали тишины той тьмы, которой окончится их суровая жизнь и в которой будут забыты эти дела, а они и их враги упокоятся навеки.

Римляне сражались отчаянно, но ярость их отчаяния не могла противостоять бесстрашной надежде готов. Ряд за рядом заступал на место тех, кто был опрокинут Тиодольфом и его родичами, в свою очередь сметаемыми врагом, но всё же готы медленно расчищали пространство за воротами. Они начали собираться вдоль стен укрепления, и их ряды ставились всё гуще. Они сражались не только в воротах, но сделали подмостки из древесных стволов и лезли по ним на стены укрепления. Очистив их от лучников и пращников, они соскакивали вниз и нападали на римские фланги. Воинство мёртвых росло, а воинство живых сокращалось.

Те, кто стоял вокруг Холма Речей, вместе с воинами Верхней Марки заметили дым, вырывавшийся из окон бражного зала, и красные языки пламени, видневшиеся сквозь дым и трепетавшие вокруг оконных косяков, словно алые знамёна. Тогда они, уже не сдерживая себя, побежали вниз по склону Холма Речей и дальше с громкими яростными криками, забрались на стену в том месте, где она не была защищена, подставляя друг другу спины и подавая руки. Среди атакующих были как крепкие воины, так и старики, юноши и женщины. Они прорвались за ограду и напали на сократившийся отряд римлян, которые теперь уже начали отступать под натиском то в одном, то в другом месте, впрочем, им не оставалось ничего другого.

Так было у западных ворот, да и в других местах, поскольку все Дома Марки бились одинаково доблестно. Самый большой отряд сильнейших римских воинов сдерживал натиск Тиодольфа, который казался им главным врагом, в других местах римляне держались хуже, поэтому Восточные ворота были захвачены первыми, и Валюр со своим отрядом первым укрепился за ними. Кратко говоря (возможно ли различить один удар от другого в такой мешанине?), его отряд образовал смертоносное кольцо вокруг римлян и убил их всех до последнего, а потом напал на тех, кто сдерживал натиск Хиаранди на Северные ворота. Здесь не нужны подробности, ведь Хиаранди в тот момент как раз начал прорываться через ворота и даже очистил стену от римских лучников. На ней теперь стояли воины Марки, метавшие на римлян копья, брёвна и всё, что было под рукой. Римляне были перебиты или выведены из сражения, и два готских отряда соединились. Они закричали так громко, как ещё хватало сил, и продолжили сражение, чтобы связать снопы, пожатые серпом Тиодольфа. Но теперь это было простое убийство: хотя римляне ещё держались, сбившись группками менее двадцати человек, сражались они, рубили и кололи, ни о чём не думая, уже не имея собственной воли, словно камень, который продолжает катиться по склону холма после того, как его толкнули.

Готы почти полностью заняли римское укрепление. Тиодольф видел, что у римлян не осталось надежды собраться воедино, поэтому пока родичи занимались преследованием отчаянно сражавшегося противника, сам он собрал самых опытных воинов, среди которых были Стинульф и Грани Серый, ловкие столяры. (Аталульф был серьёзно ранен копьём в битве.) Они пробились сквозь смешанную толпу сражавшихся и ринулись напрямую к Вратам Мужей. Вскоре они, раскидывая бегущих римлян, преграждавших им путь, уже были перед входом в бражный зал. Но в дверном проёме, из которого вырывался огонь, спокойно и гордо, с насмешливой улыбкой на губах, стоял римский командир в золотых доспехах и сюрко* цвета морского пурпура. На клинке, что он держал, не было крови.

Тиодольф на мгновение остановился, и взгляды врагов встретились. Князь был страшен – глаза его сверкали на бледном лице, зубы были стиснуты. Хотя он сражался осторожно, оберегая жизнь, как и подобает отважному воину, пока он не загнан в угол, словно одинокая волчица гончими псами, его потрепали в бою. Шлема и щита не было, кольчуга, которую выковал не гном, а Ивар, была порвана, кровь струилась по его левой руке – он был ранен во многих местах. Тиодольф сломал меч Ивара в схватке и теперь, стоя на окровавленной и истоптанной земле перед Вратами Мужей, он держал в руке крепкий римский меч.

Князь презрительно посмотрел на римского командира, а затем, громко рассмеявшись, стремительно прыгнул на него и, повернувшись боком, ударил воина в ухо кулаком левой руки в тот момент, когда римский командир замахнулся на него мечом, поэтому римлянин повалился на бегущего следом за Тиодольфом ловкого воина по имени Волчья Голова. Тот проткнул врага своим мечом и отбросил в сторону. Но меч римского командира успел поразить Тиодольфа в бок.

Готы вместе вступили в дом и в гневе спешно пошли по наполненному дымом бражному залу. Языки пламени лизали столбы и стены и ползли уже по верхним окнам, но огонь ещё не охватил дом целиком, так как римские поджигатели делали свою работу впопыхах. Стинульф и Грани во главе с остальными побежали напрямик к чердаку с водой. Тиодольф же, от боли шедший медленно, огляделся и заметил на возвышении пленных, которых римляне связали и оставили гореть. Он взошёл на возвышение медленно, как больной и слабый человек, и там сказал: «Ободритесь, братья, ибо Дома готов разбили врагов, и настал конец войны».

Голос его показался пленникам неожиданно спокойным среди доносящегося снаружи шума сражения. Тиодольф положил меч на стол, вынул из-за пояса маленький острый кинжал и одну за другой окровавленными руками перерезал верёвки, связывавшие пленных. Каждого из них он целовал и говорил: «Брат, помоги тем, кто тушит огонь. Это приказ князя».

Но каждого следующего из пленных он освобождал всё дольше и дольше, и слова его звучали всё тише. Наконец, он подошёл к тому, кто был привязан к его собственному престолу, стоявшему рядом с тем местом, где висел светильник и обычно сидела Солнце Крова. Это был последний пленник. Звали его Эльфрик, и был он из рода Вормингов. Тиодольф долго возился с верёвками, которыми тот был связан, а освободив, улыбнулся, поцеловал воина и молвил: «Поднимись, брат, помоги потушить огонь и уступи мне мой престол, ибо я устал. Если можешь, принеси мне воды, я хочу пить. Этим утром никто не заботился о мёде для жнецов».

Эльфрик поднялся, и Тиодольф сел на престол, откинув назад голову. Эльфрик испуганно посмотрел на него, а затем помчался по залу, где стало шумно от суеты, созданной теми, кто старался потушить огонь. К ним присоединялись всё новые люди.

Эльфрик наполнил водой из ведра деревянную чашу, подобранную им у подножия одной из колонн, и поспешил обратно через зал. Возле возвышения больше никого не было, но Тиодольф всё так же сидел на престоле. Зал был тёмен от клубящегося дыма, и Эльфрик плохо различал, что делал князь. Когда же он подошёл к Тиодольфу, то наступил на что-то мокрое. Сердце его сжалось – он понял, что это была кровь. Он поскользнулся на ней и выставил в стороны руки, чтобы удержать равновесие. Большая часть воды выплеснулась из чаши и смешалась с кровью, но он подошёл к Тиодольфу и сказал ему: «Пей, князь, в этой чаше ещё остался большой глоток воды».

Тиодольф не пошевелился при этих словах. Эльфрик прикоснулся к нему, но Тиодольф остался неподвижен.

Сердце Эльфрика дрогнуло, он положил ладонь на руку князя и посмотрел ему прямо в лицо. Рука была холодной, а лицо – серым. Эльфрик дотронулся до его бока и почувствовал, что в него глубоко воткнут короткий меч римского командира (и это кроме всех остальных ран). Эльфрик понял, что князь умер. Он бросил чашу на землю, поднял руки и громко завыл, как женщина, внезапно увидевшая, что её ребёнок мёртв. Он громко кричал:

«Сюда, сюда, о, все в зале, князь людей Марки мёртв! Слушайте, люди! Тиодольф Могучий из рода Вольфингов мёртв!»

Эльфрик был ещё молод и не мог мужественно переносить мысли о смерти. Он склонился, скорчился на полу и громко зарыдал.

Пока он так кричал, солнце снаружи померкло, и порог бражного зала переступила Солнце Крова в своём старинном платье. В руке она держала чудесный светильник, чьё имя носила. Из-за её спины сверкали доспехи и оружие воинов, но мужчины боялись переступить порог, пока она не повернулась и не сделала им знак. Тогда они в беспорядке ввалились внутрь через Врата Мужей. Доспехи их были разорваны и испачканы, но лица пылали гордостью и счастьем. Когда они вошли, Солнце Крова махнула им рукой, чтобы они присоединились к тушившим пожар, и все разбежались. Сама она спокойно поднялась на возвышение, туда, где из дымного облака, слегка покачиваясь, свисала цепь для светильника, который она первым делом повесила на место. Как обычно ловко, девушка заработала воротом. Она подняла светильник под скрытую дымом крышу, и он, как и должно, вновь засверкал оттуда – знак спасения Вольфингов и процветания всех родов.

Тогда Солнце Крова повернулась к Тиодольфу со спокойным и торжественным, хотя и неестественно бледным лицом. Казалось, что она никогда больше не сможет улыбнуться. Эльфрик поднялся и молча встал у стола. Из его груди всё ещё вырывались тяжкие рыдания. Девушка мягко отстранила его, подошла к Тиодольфу и встала пред ним, смотря вниз, на его лицо. Затем она, протянув руку, закрыла его глаза и, наклонившись, поцеловала князя в лоб. Выпрямившись, она обернулась лицом к залу и увидела, что зал полон народа, и хотя под потолком ещё клубился дым, огонь внутри уже потушили. Звуки битвы снаружи стихли. Жители Марки закончили свою дневную работу ещё до полудня. Большая часть римлян была убита, а оставшихся готы помиловали до тех пор, пока народное собрание не решит их участь, ибо в сердцах отважных жителей Марки зародилась жалость к храбрецам, которых они разбили и которые больше не угрожали им.

Эта часть утренней битвы в сказаниях получила название Натиск Тиодольфа.

Теперь Солнце Крова поняла, что битва закончилась, а огонь потушен. Она видела, как каждый, кто входил в бражный зал, смотрел вверх, на чудесный светильник, и лицо его прояснялось от радости, и как все глядели на престол, на котором, откинувшись назад, лежал Тиодольф, и сердце её разрывалось между мыслью о собственном горе и о горе народа, потерявшего могучего друга, и мыслью о радости грядущих дней и славе, что Тиодольф завоевал в дни прошедшие. Но она скрепила своё сердце и, откинув назад чёрные пряди волос, крикнула так, что ясный и пронзительный её голос разнёсся по всему залу: «Родичи, собравшиеся в бражном зале, князь мёртв! Слушайте, Тиодольф Могучий покинул этот мир! Подойдите сюда, подойдите ближе, ибо жизнь Тиодольфа прервалась!»

Глава XXX. Тиодольфа выносят из бражного зала. Оттера кладут рядом с ним

Когда раздался голос Солнца Крова, все воины сбежались в бражный зал. Это была огромная толпа, состоявшая из людей разных родов, но все они единодушно расступились пред возвышением, чтобы дать дорогу детям Волка. Воины и женщины, юноши и старики, свободные и невольники – все стояли здесь вперемежку, ибо те, кто когда-то бежал от римлян в лес, теперь тоже пришли за ограду, и большая их часть зашла в пиршественный зал, где теперь, как они знали, огонь уже почти угас.

Одни слышали звонкий голос Солнца Крова, другим рассказали, что случилось. Волна горя, смешавшись с радостью возвращения своего дома, захлестнула их, и всё же они не плакали и не рыдали в голос даже для того, чтобы смирить свою печаль, пока не выслушали всё, что сказала им Солнце Крова, стоявшая лицом к ним рядом с мёртвым князем.

А сказала она вот что: «Сорли Старый, поднимись сюда! Ты долго был моим соратником по оружию».

Старик вышел из толпы и медленно поднялся на возвышение, позвякивая доспехами, которые сверкали и сияли, потому что он был слишком стар, чтобы биться в гуще сражения в этот день, хотя и имел опыт в делах войны. Он встал рядом с девушкой, высоко, с достоинством держа голову, несмотря на жидкие седые пряди волос и впавшие глаза.

Солнце Крова вновь заговорила: «Ты слышишь меня, Волчья Голова, я прошу тебя встать рядом со мной. Или ты тоже уже на пути в Вальгаллу*?»

Вперёд вышел могучий воин и поднялся на возвышение. Его доспехи не отличались красотой, ибо клинок порвал их и окрасил красным, а пламя пожара в бражном зале закоптило. Его лицо было испачкано сажей, а руки походили на руки кузнеца, который работал с невольниками, в спешке перед грядущей войной забывая о чистоте. Но он поднялся на возвышение, гордо держа голову и глядя перед собой. Глаза его яростно сверкали на испачканном и почерневшем лице.

Солнце Крова снова заговорила: «Эгиль, гонец, жив ли ты? Быстры твои ноги, и они никогда не бегут от врага. Поднимись, встань рядом с нами».

Эгиль тотчас же протиснулся вперёд через толпу. Он был не так грубо сколочен, как Волчья Голова, поскольку всё это время с другими лучниками издалека обстреливал римлян. Да и сейчас он ещё держал в руке свой согнутый лук. Он тоже поднялся на возвышение и встал рядом с Волчьей Головой, поглядывая вниз, на родичей, и охотно вертя головой по сторонам.

Солнце Крова вновь заговорила: «Нет больше чужаков в Марке! Идите сюда, люди родов! Иди сюда, наш брат Хиаранди из рода Элькингов, ибо ты нравишься своим сёстрам, нашим женщинам. Иди сюда, Валтюр из рода Лаксингов, сын брата Оттера. Сделай для князя то, что сделал бы брат твоего отца, если бы не был так далеко. Подойди сюда, гонец* Гейрбальд из рода Шильдингов! Теперь мы знаем дела других и твои дела. Иди сюда, постой с нами».

Все воины вышли вперёд в порванных и искорёженных доспехах. Высокий Хиаранди держал в руке лишь обломок меча, а у Вальтюра был топор дровосека, зазубренный и затупленный от работы. Гейрбальд пришёл с римским метательным копьём, его собственное оружие сломалось в схватке. Из этих троих он шёл последним, словно отставший жнец. Так они стояли друг с другом, смотря вниз, на толпу в зале.

Солнце Крова снова заговорила: «Агни из рода Дейлингов, я вижу тебя. Как же ты попал в эту рукопашную, старик? Иди сюда, встань с нами. Мы любим тебя. Ангантюр из рода Берингов, ты прекрасно скакал в день Битвы на Холме. Иди сюда, присоединись к нам. Будет ли сегодня дому Вольфингов не хватать Бимингов, на чьих дочерях они женятся? Гейрольд, у тебя нет оружия, но сражение окончилось. В этот час оно тебе больше не понадобится. Иди к нам, брат. Гунбальд из рода Валлингов, сокол на твоём щите теперь потускнел от вмятин римских клинков, но он уже выполнил свою работу, сохранив отважное сердце. Идём сюда, друг! Идите сюда все, встаньте рядом с нами!»

Когда она называла воинов, они выходили, поднимались на возвышение и вставали рядом. Они внушили бы ужас врагу, если бы битва началась вновь и им снова пришлось бы встать пред лицом смерти. Солнце Крова опять заговорила: «Стинульф и Грани, ловки ваши руки! Возьмите стебли цветов войны – копья родов и свяжите их, чтобы получились носилки для нашего князя, ибо он устал и не может идти пешком. Ты, Али, сын Серого, ты уже выполнял мои поручения. Иди теперь за ограду, иди к воде и расскажи мне, когда вернёшься, о вагенбурге. К этому времени он уже должен быть рядом».

Али пошёл выполнять поручение, и на некоторое время в зале воцарилась бессловесная тишина, но зато послышался звук бурава и молота – это плотники работали над носилками. Вскоре, тяжело дыша от быстрого бега, вернулся Али. Он закричал: «Солнце Крова, они идут! Последняя телега пересекла реку, а первая уже на подходе, и знамёна ярко горят на солнце!»

Солнце Крова произнесла: «Воины, хорошо бы встретить наши знамёна, возвращающиеся с поля боя, чтобы дать богам знать, что мы сделали. И хорошо бы наш князь Тиодольф пошёл с нами. Постройтесь теперь по отрядам. Выйдем из бражного зала, опалённого огнём, на солнечный свет, чтобы сама земля и небо могли взглянуть в лицо нашего князя и быть свидетелями тому, что он умер как воин».

Без лишних слов народ вышел из бражного зала и построился по отрядам за стенами укрепления, возведённого римлянами. Когда зал покинули все, кроме тех, что стояли на возвышении, Солнце Крова взяла восковой факел, который она зажгла и потушила, когда войско отправлялось на войну, и теперь вновь зажгла его от пламени чудесного светильника – Солнца Крова. Тут плотники принесли носилки, сделанные из древков копий, взятых у воинов разных родов. Носилки покрыли пурпурным плащом с золотой вышивкой, сокровищем Вольфингов, и положили на него Тиодольфа.

Тогда все, кто был на возвышении, подняли его: Сорли Старый, Волчья Голова и Эгель, трое из рода Вольфингов, Хиаранди из рода Элькингов, Валтюр из рода Лаксингов, Гейрбальд из рода Шильдингов, Агни из рода Дейлингов, Андантюр из рода Берингов, Гейрольд из рода Бимингов, Гунбальд из рода Валингов. Все вместе с двумя отважными плотниками, Стинульфом и Грани, они подняли носилки, снесли их с возвышения и чрез Врата Мужей вынесли наружу, к солнечному свету. Солнце Крова шла сразу за ними, держа в руке Свечу Возвращения. Стояла середина лета, шёл час после полудня. Дым обгорелого бражного зала ещё висел над деревьями лесной опушки. Солнце Крова не смотрела ни себе под ноги, ни направо, ни налево, а только прямо перед собой. Выстроенные отряды готов закрывали от неё много неприглядного. Впрочем, невольники и женщины уже подобрали почти всех мёртвых и раненых и теперь залечивали раны и готских, и римских воинов. Те, кто сопровождал погребальные носилки, через просветы между рядами могли увидеть небольшую группу римских пленных. Кто-то из них стоял, тупо смотря в сторону, кто-то сидел или лежал на траве, тихо переговариваясь с соседом. В их лицах, казалось, уже не было горечи смерти.

Войско прошло через Западные ворота, где сегодня так отважно сражался Тиодольф, и вышло на зелёную поляну, на которой стояли хижины невольников. Тяжело было на сердце у Солнца Крова, и когда она смотрела ещё дальше этих хижин: на пашню, луг и синюю полосу леса за рекой, – то вспоминала о тех многих днях, когда любящий отец был рядом, и о тех прекрасных словах, которыми он утешал её. Но горе, сжавшее сердце девушки, не отразилось на её лице. Она не стала бледнее обычного. Мужество её было велико, и Солнце Крова ни за что не запятнала бы этот прекрасный день и победу готов печалью по тому, что прошло, тогда как столько всего того, что когда-то было, ещё ожидает в будущем и пребудет вечно.

Войско миновало пашню, где ещё оставалось немного пшеницы, желтевшей в ожидании времени сбора урожая. Колосья ржи уже свисали – серые и тяжёлые. Ведь всё это время погода стояла солнечная и жаркая. Но много зерна было вытоптано римскими отрядами.

Процессия вышла на открытый луг, и люди увидели движущиеся им навстречу телеги с обслугой, состоящей из крепких невольников, которых вели Стиринги, воины в зрелых годах, опытные в битве. Ярко сияли телеги, несущие знамёна, хотя без ветра последние висели на шестах, не развеваясь. Быки мычали, кони ржали, овцы блеяли – и войско услышало этот шум ещё на лугу.

Наконец, все остановились на истоптанном и местами запятнанном кровью возвышении, где вчера Тиодольф вступил в бой между людьми Оттера и римлянами. Здесь ряды войска разомкнулись, образовав кольцо, посреди которого были поставлены носилки с телом Тиодольфа. Телеги с охраной подошли к ним и выстроились, огородив кольцо воинов знамёнами родов, причём каждое знамя стояло напротив своего рода.

Здесь были Волк и Лось, Ястреб и Лебедь, Кабан и Медведь, Зелёное Древо, Куст Ивы, Щука, Лесной Дрозд, Телёнок, Утка и Косуля – это всё были рода Средней Марки. Из знамён Верхней Марки были Конь, Копьё, и Щит, и Рассвет, и Долина, и Гора, и Ручей, и Ласка, и Облако, и Олень. Из Нижней Марки здесь были Лосось, Рысь и Вересковый Червь, Тюлень, Камень, Чайка, Козёл, Яблоня, Бык, Гадюка и Цапля.

Стояло жаркое время, часа три после полудня, лёгкий ветер подул с запада и раскрыл знамёна, так что теперь все могли видеть знаки Домов, знаки их предков.

Все молчали. Но вот воины расступились, и внутрь прошли те, кто нёс ещё одни носилки – с Оттером. Мёртвого, в доспехах, со многими страшными ранами на теле, его нашли в углу бражного зала, куда его вчера положили римляне, после того как он вместе с другими Берингами и Вормингами пал в атаке. Римляне отметили его необычайную отвагу, и когда отогнали готов, кто-то принёс его тело в укрепление, ведь враги знали имя и высокое положение этого доблестного воина.

И вот его внесли на холм, где лежал Тиодольф. Носилки поставили рядом, и два князя Марки теперь были вместе. Увидев это, воины перестали сдерживаться и громко застонали, а некоторые даже заплакали. Они застучали мечами о щиты, печалясь о павших и прославляя их, и звук этот вознёсся до небес.

Солнце Крова высоко подняла зажжённый восковой факел и громко запела:

«Всё в дом возвращено, пылает факел,

И Солнце Крова вновь горит под крышей,

А пламя, что враги зажгли, угасло.

О, воины, сиянье славной битвы,

Возрадуйтесь! Спасли вы отчий дом

Могучих Вольфингов. Сегодня будет пир,

Ибо сегодня многие свершили

Знакомый путь в святилище богов,

К надежде дней последних. Как же можем

Мы проливным дождём размыть их путь?

Они трудились славно ради дней

Грядущих, и вы радостно примите

Их дар, чтоб он в печаль не обернулся!

Сокровищами, летними цветами

Мы бражный зал украсим ныне, гости,

Омоем пиром стены от тоски,

Очистим ото зла наше жилище!»

Она посмотрела на мёртвого Тиодольфа, затем перевела взгляд на Оттера и продолжила:

«О, родичи, пред вами два героя!

Мертвы они, и больше не увидит

Никто, как через пашню или к дому

Они проходят. Мы привыкли к ветру,

И к небесам, и к солнцу, и к их лицам.

Где же теперь приют себе найдут

Две пламенных души? Травой, цветами

Поросший холм им ныне домом станет!

А посему, о, родичи, кто ведал

Сердца князей сих славных – не молчите.

Над душами, уставшими в бою,

Над душами храбрейших пусть поёт

Кукушкой слово памяти живое!»

Она замолчала, а люди зашевелились, поскольку стоявшие под знаменем Дейлингов увидели старого воина в полном военном облачении, сидевшего верхом на огромном вороном коне. Воин медленно сошёл с коня и приблизился к кольцу расступившихся готов. Все узнали Асмунда Старого, опытного в войне, того самого, который причитал над кольчугой Тиодольфа. Он сел на коня за день до битвы и поскакал к Средней Марке, но опоздал к самому сражению и только у брода нагнал обоз с вагенбургом.

Глава XXXI. Старый Асмунд говорит над телами князей. Над мёртвыми насыпают курган

Воин под пристальными взглядами всех собравшихся подошёл к тому месту, где положили тела князей, взглянул в лицо Оттера и произнёс:

«Я знал тебя давно, великий муж!

Ты был храбрейшим в сонме самых храбрых,

Как младший брат мне. Сыновей моих

Водил ты в битву и учил всему,

Что следует знать воину. О, Оттер,

Ты помнишь готов чёрные годины,

Когда с тобою на руках я вброд

Переходил поток калёных стрел,

Окрашенный обильно готской кровью?

Потом мы ждали родичей, как ждут

Рассвета после долгой-долгой ночи.

О, мой товарищ в битве, мой товарищ

По пиру! Помнишь – радовались мы,

Среди веселья горе вспоминая.

Зачем ушёл ты и меня оставил

Стареть у дряхлого щита? Ведь я бездетен,

А у тебя под кровом Лаксингов сыны

Родного брата и их дети,

Готовые прийти на зов твой. Готы!

Душа, живущая в обмякшем этом теле

В величье ваше верила, и слава

Его – подарок вам бесценный. Роды

Великой Марки, сохраним в веках

О подвигах его сказанья. Будут

Они в венок бессмертный вплетены

Легенд о всех героях славной Марки!»

Он замолчал, с грустью глядя в лицо Оттеру, ибо все слова, сказанные им, были правдой. Ведь и в самом деле Оттер, родившийся позже Асмунда, был его товарищем в годы войны и в мирное время. Они нога к ноге стояли в битве, в которой на глазах старого Асмунда пали его сыновья.

Но вот Асмунд медленно перевёл взгляд на Тиодольфа. Тело старика задрожало, он открыл было рот, чтобы вымолвить что-то, но не проронил ни единого слова. Он сел на край погребальных носилок, слёзы хлынули из его старых глаз, и он громко зарыдал. Те, кто видел его, удивлялись, потому что всем была известна стойкость его сердца. Он носил бо́льшую тяжесть, чем остальные старики, и не сгибался под ней. Наконец, он поднялся, выпрямился и, повернувшись лицом к народному собранию, голосом, более похожим на голос мужа в расцвете лет, чем на голос старика, запел:

«Буря клинков разразилась!

Гнева тропа широка!

Песней в ряды вонзилась

Смертного страха тоска,

Песнею небо пронзает

И над жилищем богов

Кружится, стонет, стенает,

Смех заглушая, и кров

Их сотрясая, как громом

Грозная туча порой

Горы пугает. Со стоном

Песня смолкает. Покой

Залов небесных нарушен.

Двери распахнуты. Ждёт

Один того, кто послушно,

Долго, упорно идёт.

Боги стоят неподвижно,

Слушают звуки шагов,

Слабых, глухих, еле слышных.

Переступает порог

Странник – и щит, и кольчуга,

И драгоценный меч

В битве потеряны. Чудом

Голову мудрую с плеч

Враг не срубил, но раны

И без того глубоки.

Странник спокойно, прямо

Смотрит. И вверх клинки

Взмыли – ликуй, Вальгалла!

Странник, смелей, смелей!

Слава герою, слава!

Место среди королей,

Воинов, рядом с богами,

Странник, займи. И вот

С пламенными словами

Павших Отец встаёт:

“Он не принёс сокровищ

Славных: шелков, тиар,

Он захватил всего лишь

Воина жизнь – и дар

Этот дороже злата,

Славьте подарок судьбы!

Волка народа в Палатах

Одина встретили мы!

Солнце, луна – померкнут,

Дрогнет земная твердь.

Имя же это бессмертно

В памяти родичей впредь!”»

Все воодушевились от его песни, и, когда она стихла, раздался звон мечей о щиты. Он прокатился по лугу, и тогда могучий радостный клич готов разорвал небеса. В этот момент жители Марки, словно воочию, увидели своего славного воина Тиодольфа сидящим на золотом престоле среди богов. Вокруг него витали сладкие ароматы и трели нежных голосов, а сам он, ясноликий, был таким весёлым, каким никто не видел его на земле, хотя он всегда радовался жизни.

Когда же ликование готов стихло, Солнце Крова заговорила вновь:

«Уж солнце к западу склонилось, и усталость

Земли растёт от радости и боли,

И факел мой давно грозит угаснуть,

Поэтому отправимся домой —

В зал Вольфингов, в святилище войны

И мира. Все, кто нас любил,

Последуют за нами неприметно

И сядут пировать, соединившись

С живыми, с теми, кто в трудах проводит

Свой век короткий, как соединялись

Мы с божествами, в песнях и сказаньях

О них рассказывая малым детям.

Придите, готы, сыновья родов,

Что в свет произвели мужей могучих,

Сейчас лежащих здесь на покрывале.

Мы будем пировать, как те, кого

Освободили нынче от неволи.

Мы будем ночью ждать рассвет, а там

И полдень, и закат, и ночь, и снова

Рассвет не зародившегося дня».

Вновь раздались крики отважных воинов. Но теперь все они уже были одеты в свежие и красивые одежды, сверкавшие на солнце, ведь пока произносились речи, по просьбе Солнца Крова воины сходили к телегам своих родов и оделись в праздничные наряды.

Теперь они подняли погребальные носилки, и Солнце Крова повела их через луга, а следом в стройном порядке шли воины родов, каждый Дом под своим знаменем. Когда же они приблизились к ограде, которую римляне возвели пред Вратами Мужей бражного зала, их встретили нарядно одетые женщины рода Вольфингов. Они бросали цветы на оставшихся в живых воинов и на мёртвых князей, оплакивая последних. Свободные готы прошли в бражный зал, предводительствуемые Солнцем Крова и теми, кто нёс павших князей. Знамёна же были оставлены в пределах ограды, возведённой римлянами. Невольники устроили себе пир рядом с телегами (они поставили их на открытом месте около своих хижин, кузниц и коровников).

Проходя в бражный зал, Солнце Крова опустила свою свечу к порогу Врат Мужей и потушила её.

Много времени понадобилось, чтобы прошли все, а когда они оказались внутри, то увидели Тиодольфа. Князь вновь восседал на своём престоле, и рядом с ним был Оттер. Вожди родов заняли свои места на возвышении, каждый то, которое ему полагалось, а Солнце Крова села под светильником, чьё имя носила.

Сумерки опускались на землю, но бражный зал был светел, как и обещала Солнце Крова. Вольфинги выставили свои сокровища: прекрасные ткани висели на стенах, а искусно вышитые одежды – на столбах, бронзовые котлы и резные деревянные сундуки стояли в углах, где их было хорошо видно, золотую и серебряную посуду расставили на пиршественных столах. Столбы украсили цветами, и гирлянды их свисали с драгоценных драпировок стен. В красивых медных курильницах горели сладкие смолы, и так много свечей было зажжено в бражном зале, что казалось, будто он горит как тогда, когда его подожгли римляне во время утренней битвы.

И вот все начали пировать, освещая праздник своего победного возвращения. Мёртвые тела Тиодольфа и Оттера в драгоценных искрящихся одеждах восседали на престолах, и родичи, прославляя своих князей, ликовали. В тот вечер за их здоровье пили в первую очередь, прежде чем за здоровье кого-либо ещё – неважно, божества или человека.

Но ещё до освящения пира, Али, сын Серого, поднялся на возвышение, держа что-то в руке. И – о чудо! – это был Плуг Толпы! Он искал его по всему полю, где римляне разбили воинство Марки, и наконец нашёл. Все видели меч в его руке, когда он поднимался к Солнцу Крова и говорил с ней. Она поцеловала юношу в лоб и, взяв Плуг Толпы, повязала вокруг него шнурок мира и положила его на стол пред Тиодольфом. Затем она тихо сказала, словно сама себе, но так, что все её слышали: «Отец, тебе больше нет нужды вынимать из ножен Плуг Толпы, пока не разгорится Последняя Битва, где сыны плодородной земли и сыны Дня встретят, наконец, сынов Ночи, когда приблизится перерождение мира. Возможно, тогда я буду там с тобой, но сейчас на время я скажу тебе прощай, о, мой могучий отец!»

И роды Марки начали праздновать возвращение под крышу бражного зала Вольфингов. Никто их не осуждал, и некого им было бояться. Луна взошла, летняя ночь приблизилась к рассвету. Под крышей бражного зала и среди телег, где пировали невольники, чужестранцы и римские пленные, вовсю шло веселье, и долго не умолкали пение, звуки арфы и радостные голоса.

На следующее утро готы похоронили своих мёртвых в кургане между бражным залом и диким лесом, в одном кургане и воинов, и князей. Аринбиорн лежал справа от Оттера. Тиодольфу оставили Плуг Толпы.

Недалеко от кургана, где хоронили мёртвых готских воинов, к югу, похоронили римлян, большое воинство вместе с командиром. Над ними насыпали длинный и довольно высокий курган. Когда пройдут года, и ноги людей и зверей истопчут его, он будет точь-в-точь как простое возвышение на земле, и, может статься, люди никогда не узнают, сколько костей храбрых воинов лежит под ним, но имя своё он сохранит надолго – Холм Битвы.

Холм, под которым похоронили воинов Марки, много поколений после этого называли Холмом Тиодольфа, о нём слагались предания, ведь люди не хотели забывать славного князя. Позже считалось, что Тиодольф сидит в этом холме не мёртвый, а спящий, и Плуг Толпы лежит пред ним на столе, и когда готы окажутся в крайней нужде, и сокол перестанет гнездиться на коньке крыши бражного зала Вольфингов, Тиодольф проснётся и покинет свой холм, чтобы помочь им, но никто не дерзал раскопать курган и посмотреть, что внутри.

Что же до возвышения на лугу, где готов разбили римляне, а Тиодольф упал на землю без раны, то и оно получило имя Обморочного холма, и имя это сохранялось ещё долго после того, как люди уже забыли, почему оно появилось.

Когда же похороны закончились, и воины всех родов разошлись по своим домам, Вольфинги собрались на пшеничном поле и начали восстанавливать то, что было разрушено римлянами. Они чистили и чинили бражный зал, чтобы сделать его прекраснее, чем он был до этого, и все признаки пожара исчезли из него, все, кроме одной обугленной балки, второй от возвышения, которую оставили в память о прошедших событиях. Когда закончилась осень, Вольфинги, Биминги, Гальтинги и Элькинги начали отстраивать с Берингами их бражный зал и другие постройки, в том числе и хозяйственные, которые сожгли римляне. И новый бражный зал Берингов был прекрасен.

У Вольфингов всё процветало: и в поле, и в загоне, и в доме. Они зачинали детей, которые вырастали могучими и ловкими воинами, и род их стал ещё более славным, чем был до этого.

Сказание не повествует о том, нападали ли римляне на Марку вновь, но около этого времени они приостановили расширение своих владений и даже стали сокращать свои границы.

ТАК ЗАКАНЧИВАЕТСЯ СКАЗАНИЕ О ДОМЕ ВОЛЬФИНГОВ И ВСЕХ РОДАХ МАРКИ.

1889

Корни гор, или Повесть о жизни народа Долины Крепости, об их друзьях, соседях, врагах и боевых товарищах

Я из окна бегущего вагона

Не раз смотрел на жёлтые поля

И проезжал мимо чужого дома,

Там, где цветами поросла земля,

Там, где телега с сеном на дороге

Стоит, и локонами пламенной копны

Играет ветер, там, где ни тревоги,

Ни грусти нет – свободны и вольны

Там люди, севшие обедать в поле, —

Так близко крыша старая, щипец…

Так далеко… О, если б в моей воле

Было остаться там и, наконец,

Почувствовать спокойствие, неспешность,

Сидя в ползущей на восток тени,

Быть частью того мира – долго, вечность,

Хотя бы день… Пусть замыслы мои

В письме преобразятся, в тех листках,

Что держишь ты, читатель мой, в руках.

Глава I. О городе, его жителях и соседях

Давным-давно среди гор и холмов, с которых водопадами стекают водяные потоки, в одной прекрасной долине стоял небольшой городок. Почти отовсюду долина эта, или Дол, была окружена отвесными скалами. На востоке она постепенно сужалась, пока не оставался лишь узкий проход, через который по камням в неё вбегала река. Там береговые холмы были немного ниже, чем в остальных местах, хотя так же, как и везде, их склоны уходили обрывами вниз. Ближе к истоку, и особенно на северном берегу реки, холмы становились всё выше, чуть дальше от берега опять понижались, а затем превращались в настоящие горы, покрытые сосновыми лесами и изрезанные глубокими ущельями. Горы высились, становясь всё круче, пока, наконец, и лес не исчезал на той высоте, где среди голых скал простираются лишь снежные поля да замёрзшие реки. Но это было уже далеко от Дола, и река брала начало не в заснеженных полях и ледниках горных вершин – её чистые воды рождались в источниках, затерявшихся в горных пустошах.

Край долины у самого прохода в скалах был завален множеством камней, принесённых рекой, но ниже ложе было ровнее, на нём поднимались лишь невысокие, поросшие травой холмы. Вскоре исчезали и они, и взору открывалась прекрасная плодородная равнина, со всех сторон окружённая горами, кроме того места с востока, где в неё вбегала река, да ещё того устья на западе, где та же река вытекала в лежавшую ниже равнину, впадая в другую широкую реку.

Примерно десять миль (если мерить в милях) насчитывалось от края долины, где река прорывалась сквозь скалы, до её устья на западе, где те же скалы, вначале приближаясь к берегам реки, вскоре расступались. Там глазам представала широкая равнина, как предстаёт море взору морехода, выводящего корабль из устья реки.

В этой горной долине, кроме пересекавшей её реки, названной местными жителями Бурной, были и другие источники. Ближе к восточному проходу, среди беспорядочно разбросанных скал, лежало глубокое горное озеро, площадью около двух акров. Под его водами било множество холодных ключей. Из него вытекал ручей, где-то среди зелёных холмов впадавший в Бурную. Чёрные воды озера, внушая всем ужас – ведь никто не знал, что скрывается под ними, – зыбились прямо под скалами, ограждавшими долину. Водилась в озере только отвратительная черная рыба, напоминавшая форель. Ловить её, удочкой или сетью, не решался ни один человек. Озеро это прозвали Озером Смерти.

Долина была богата водой: с холмов, особенно на юге, стекали ручейки, которые, соединяясь в более крупные потоки, впадали в реку Бурную. Одни из них, пенясь, выбивались из-под скал, другие, с трудом проложив себе прямой путь через холмы, обрушивались в долину. Где-то посередине долины протекал и поток побольше других. Бравший начало в северных холмах, где почва была более мягкой, он проложил себе довольно широкое русло. Жители тех мест ещё расширили его и проторили неплохую дорогу вдоль его западного берега. Надо сказать, что в Дол не было иных путей, кроме узкого прохода вдоль русла Бурной на востоке и более широкого на западе, да ещё одного, о котором речь впереди. Через горы же отваживались переходить лишь горные козы да некоторые смельчаки, хорошо лазающие по скалам.

Этот поток посередине долины назывался Потоком Дикого Озера, а дорога, что шла вдоль него, – Дорогой Дикого Озера. Северным своим краем она упиралась в лес, что простирался от скал, окаймлявших долину, до поросших соснами высоких холмов на северо-востоке и до равнины на юго-западе.

После того как Река Бурная проходила каменистый участок, она сворачивала с прямого пути и текла почти до самых южных скал, где устремлялась на север, чуть ли не в обратном направлении. Новый крутой поворот русла, при котором река описывала почти две трети окружности, уводил течение на запад, где, близ северных утёсов, Бурная вытекала из долины. Вторым своим поворотом река огибала небольшой холмистый участок. Там и стоял маленький город, о котором пойдёт речь.

Жители города расширили и углубили русло реки в месте изгиба, навели мосты, а на оставшемся небольшом участке суши построили крепкую, хотя и небольшую стену с воротами посередине. По бокам от ворот возвышались башни, а на расстоянии броска камня высился утёс. В нём вытесали лестницу и на вершине из больших камней соорудили Крепостную Башню на случай, если из-за холмов покажется враг. Крепость эта была очень древней, и всё поселение называлось по ней – Город-у-Крепости, как и вся долина – Долиной Крепости.

Протекая мимо городка, Бурная приближалась к северным скалам. Между рекой и скалами простиралась рукотворная пустошь, и река здесь вновь служила хорошим защитным рубежом: течение в этом месте было медленным, русло глубоким, а между рекой и утёсами ничего не было, кроме той дороги, о которой уже говорилось. Если эту дорогу перегородить, а сделать это было легко, никто бы не прошёл по ней незамеченным. Называлась она Портовой Дорогой. Река Бурная долго текла вдоль северных скал, а затем, посередине долины, её широкий поток начинал петлять, и так до самого западного края. Портовая Дорога же тянулась вдоль скал, до того места, где начинали попадаться ущелья да осыпи. По ней можно было дойти и до того большого ущелья, по которому бежал Поток Дикого Озера (по его правому берегу шла Дорога Дикого Озера). Портовая Дорога пересекала их и, наконец, выходила из Дола на низинные земли.

Дорога вдоль ущелья была узкой и кривой. Она уводила путников в лес и, поднимаясь, оставляла Поток Дикого Озера внизу, на востоке. Через лес дорога шла прямо на север, поднимаясь всё выше и выше, но не по ущелью, а прямо по горам. Лес в этих местах был густым, деревья в нём росли самые разные, но по большей части дуб и ясень, сквозь листья которых проходило много солнечного света, так что всё здесь заросло падубом, ежевикой, шиповником и другими кустарниками да молодью, пробраться через них, не расчистив себе прежде дорогу, было невозможно. Но до того как продолжить рассказ о Дороге Дикого Озера, следует упомянуть, что в том месте, где Портовая Дорога подходила к восточному склону ущелья, образованному Потоком Дикого Озера, один выступ (с него хорошо просматривалась вся долина) был очищен от деревьев. Там, в большом кольце стоячих камней с возвышавшимся посередине Курганом Судей и Алтарём Богов перед ним, жители Дола проводили народные собрания. Как сами жители Дола, так и другой народ, о котором вскоре пойдёт речь, почитали это место священным.

Когда Дорога Дикого Озера отходила мили на три от Холма народного собрания, деревья начинали редеть, и вскоре путник оказывался на поляне, перед деревянными хижинами. Народ, живший там, не был ни богатым, ни могучим, зато мужи этого народа были выше и крепче других, правда, насчитывалось их совсем немного. Они не выдавали своих дочерей за жителей долины и не брали в жёны их девушек, хотя и считались отчасти родственными народу Дола. Собственно, жители тех мест не могли себя снабдить всем нужным для жизни и зависели от жителей Дола, как слуги от своих хозяев. Среди высоких деревьев нельзя было выращивать хлеб, а из домашнего скота в этой деревне разводили лишь коз и ослов, да и тех было немного. Жившие здесь люди промышляли охотой и торговлей углем, и это удавалось им лучше всего на свете. Кроме того, все они были меткими лучниками. Жители Леса доставляли в Дол уголь, копчёную дичь и пушнину, а в обмен получали зерно, вино, оружие и одежду. Жители Дола продавали гостям всё необходимое задёшево, как продают своим, пусть и далёким родственникам товар, в котором нет недостатка. Жители Леса, все, без исключения, были верными товарищами и отличались недюжинной силой. Говорили они мало, но с теми, кто нуждался в них, отбрасывали свою обычную грубоватую угрюмость. Они были смуглы, но светловолосы, с красивым разрезом глаз, а щёки их никогда не бывали румяными. Женщин этого народа нельзя было назвать красавицами, ведь работали они не меньше мужчин, а может, даже и больше. Считалось, что люди эти лучше других умеют предрекать будущее. И в самом деле, многие из них знали заклинания и колдовские песни и помнили древние легенды, просьба пересказать которые могла сделать их говорливее обычного. В этой деревне хорошо знали и руны. Их искусно вырезали на деревянной посуде, на посохах, притолоках и стропилах, на кроватях, ножках и других подобных предметах. Долгой зимой, когда крыши домов и ветви деревьев заваливало снегом, когда в лесных чащах завывал ветер, от которого стучали сучья, гнувшиеся под тяжестью снежных шапок, когда все звери и люди прятались в своих убежищах, – долгие часы просиживали жители Лесной деревни у очага с ножом или стамеской в руке, зажав доску коленями и положив рядом точильный камень, слушая рассказы о былых временах, о тех днях, когда знамя их развевалось во всех концах мира. Этими вечерами на прочном дереве появлялись цветы, листья, орнамент и силуэты воинов, женщин и диких зверей.

Исконное название этого народа теперь забылось, и людей этих называли просто жителями Леса, а их поселение – Лесной деревней. Но так или иначе, кем бы они ни были и как бы много или мало ни было у них золота, друзья любили их, а враги боялись.

К северу от Лесной деревни, где местные жители рубили деревья, лес редел. Но Дорога Дикого Озера туда не вела, она сворачивала на запад и шла лесом мили четыре, всё время вниз, по нижним склонам первой цепи холмов. Затем деревья расступались, лес заканчивался, и дорога проходила по невысоким холмам, разделённым кривыми низинами. Деревья здесь встречались редко, по большей части торчал лишь терновник да кривые низкорослые дубы клонились к земле под западным ветром. Иногда попадался тис, а иногда склоны покрывал низенький самшит, и повсюду рос можжевельник. Здесь начинались земли пастушьего народа, дружественного жителям Дола и Леса. У них не было ни защищённого города, ни обычной деревеньки – люди жили там, где легко находили воду и укрытие. И всё же своя твердыня имелась и у них: посредине их земель, на вершине одного из холмов, у подножия которого петлял заросший ивняком ручей, находилось земляное укрепление. Стены его, высокие и гладкие, заходили одна за другую, поэтому пройти в него можно было только по коридору, образованному ими. Внутри имелся глубокий колодец, что облегчало защиту. В случае войны пастуший народ загонял туда свои стада, ведь захватить такое укрепление могло только очень большое войско. Называлось это место Зелёной Крепостью.

Пастухи были сильными и высокими, как и жители Леса, ведь они находились в отдалённом родстве друг с другом. И те, и другие потемнели под солнечными лучами, вот только пастухи отличались большей словоохотливостью, чем их соседи, но, впрочем, болтунами не были. Они хорошо знали все древние легенды (в том числе и от сказителей лесного народа), но плохо разбирались в колдовстве, и если оно требовалось, всегда посылали за жителями Леса. Зато они славились крепким здоровьем и долголетием, ведь жили на чистом свежем воздухе, всегда, даже зимой, носили лёгкую одежду и никогда не унывали. Пастухи могли родниться как с жителями Леса, так и с жителями Дола. Хлеб они не выращивали, только зелень, и большую часть продуктов получали из Дола. Летом они гнали туда, на сочную траву, своих коров, ведь в их собственных землях почти не было воды, разве что у стен Зелёной Крепости. Свиней пастухи не разводили, зато овец у них было великое множество, и в мясе и шерсти пастухи не испытывали недостатка. Среди них не было таких искусных ткачей, как у жителей Леса, и их женщины не просиживали целыми днями у ткацкого станка, но и не чурались веретена. В целом, пастухи были весёлыми людьми, и в Доле их любили. Они быстро гневались и в гневе могли наговорить лишнего, но так же быстро и отходили. Пастушьи постройки и поселения (которых было весьма мало) не могли пробудить в госте любопытства – их украшали только работы, выполненные жителями Леса. Эти последние, когда гостили у своих соседей, проводили много времени задрав голову к стропилам, что-то высчитывая, размечая и приколачивая. При этом они ни на один вопрос не давали ответа длиннее «да» или «нет» и желали только одного – чтобы светлые часы дня, пригодные для работы, длились подольше. К описанию пастухов можно добавить, что они носили одежду из светлой или тёмной некрашеной шерсти, а яркие цвета были у них не в ходу.

Холмы продолжались и за землями пастушьего народа, но их почти никто не населял. За холмами жил народ, с которым пастухи в родстве не состояли, а иногда даже враждовали. Впрочем, постоянной вражды между ними тоже не было, и каждый раз после сражений наступал мир – за пролитую кровь платили должный выкуп, и война не длилась долго. Жители Дола и Леса лишь изредка принимали участие в этих сражениях.

Теперь, после того, как мы поведали обо всех родственных жителям Дола народах, с которыми их связывала дружба, надлежит поведать об их главном поселении – о Городе-у-Крепости. Как уже говорилось, он находился в верхнем конце долины, где петлявшая Река Бурная, изгибаясь, почти образовывала остров и вместе со стенами и башнями надёжно защищала горожан. Там, где Поток Дикого Озера впадал в Реку Бурную, было самое широкое место долины: более девяти фарлонгов. В районе же города долина была намного у́же, а между городской стеной и потоком насчитывалось лишь пятьдесят акров в форме головки эфеса. Там и стоял город. Его дома принадлежали разным родам, а между домами были разбиты сады. Улиц не было, разве что от ворот с их башнями к мосту через реку вела широкая дорога. Мост, также как и ворота, охраняли две башни, построенные со стороны города.

Дома были разными: и большими, и маленькими, по желанию тех, кто в них жил. Некоторые из них построили уже давно, но только два здания в городе были действительно древними. Некоторые, наоборот, возвели лишь недавно, но таких было мало. Клали их из камня, и клали искусно, пространство вокруг дверей украшали тщательно выполненной резьбой: орнамент, звериные и людские фигуры, – иногда такая резьба покрывала весь фасад. Как жители Леса были мастерами в деле вырезания ножом и стамеской по дубовому брусу, так и жители Дола мастерски обрабатывали тёсаный камень киянкой и долотом, и такая работа для них была только в радость. В каждом доме были общий зал и верхняя комната, в зале имелись складные кровати, по одну его сторону или по обе, также к нему примыкало нечто вроде кухни, да была ещё кладовая с внешней стороны дома – всё это располагалось очень удобно. Во всех домах жило много людей – и родичи, и те, кого приняли в род.

Ближе к городским воротам, у дороги, стоял самый большой из домов, он же считался одним из двух самых старых. Фасад его был обращён на восток, косяки и притолоку испещрял орнамент из переплетающихся стеблей, превосходивший сложностью те, что украшали другие городские здания. Над дверью, на камнях стены, было вырезано изображение воина с широким лицом: воин улыбался, но при взгляде на него становилось жутко. В руках он держал стрелу, прилаженную к тетиве, а вкруг его головы светилось кольцо, составленное как будто бы из солнечных лучей. В ногах у воина лежал дракон – он выползал из цветочного орнамента, окружавшего входную дверь, и хвост его оставался вплетённым в этот орнамент. Изображение головы воина, окружённой кольцом из лучей, многократно повторялось как внутри, так и снаружи здания, но нигде больше во всей долине нельзя было его встретить. Этот дом принадлежал роду Лика, и о нём многое можно рассказать, но сперва поведаем о том, как протекала в Доле жизнь.

В городе не было ни зала народного собрания, ни ратуши, ни церкви, какие бывают сейчас. Торговые шатры ставили повсюду, но по большей части торговали на широкой дороге между воротами и мостом. Мелкие споры горожан решали Старейшина и Стражи, собиравшиеся на поляне за воротами. Крупные же дела, такие как убийство и кровная месть, объявление войны и мира или выборы Старейшины и Стражей, оставляли народному собранию. Оно проводилось в том месте, о котором уже велась речь, в Кольце Судьбы у Алтаря Богов. Не только жители Дола, но и народ пастухов, и жители Леса собирались там, чтобы в надлежащем порядке выступить с достойными речами. Там проводились выборы и приносились жертвы богам – в благодарность за урожайный год и в память о предках. В середине зимы горожане пировали, переходя из дома в дом, – они праздновали зимнее солнцестояние*. На этих пирах многие кубки осушались в память о предках и о тех днях, когда мир жителей Дола не ограничивался одной долиной и знамёна их развивались над дальними землями.

Жители Дола селились не только в городе, защищённом стеной и рекой. Их поселения стояли везде, где находилось подходящее для жизни место. Постройки эти ничем не отличались от городских. Многие из них были обнесены оградой, чтобы их владельцы могли при случае обороняться.

Пышные сады долины были прекрасны, но главным её украшением считались рощи сладкого каштана. Его плоды приносили местным жителям хороший доход. К югу от Реки Бурной, ближе к западному выходу из долины, росли тисы – древние, высокие деревья. Жители Дола, слывшие искусными лучниками, делали луки из его древесины.

Земля долины давала хорошие урожаи пшеницы и ржи, особенно плодородным считался западный её край. В Доле росли и яблони, и груши, и вишни, и сливы – некоторые вдоль полей, другие в садах, принадлежавших горожанам или иным жителям Дола. На освещённых солнцем склонах северных гор были разбиты виноградники, и жители долины не знали недостатка в белом и красном вине.

В Доле разводили домашних животных, по большей части, свиней. Овец почти не было, ведь ими занимался дружественный народ пастухов. Лошадей во всей долине насчитывалось лишь несколько – жители Дола привыкли ходить пешком. Если же надо было взять с собой беременную женщину, детей или дряхлого старика, то вывозили подводу, запрягали в неё быков и неторопливо ехали туда, куда требовалось. Эти быки были крупными и тучными, намного крупнее тех, что разводили пастухи с холмов. Быки Дола были либо мышастой масти, либо белые с чёрными громадными рогами, чёрной кисточкой на хвосте и чёрными кончиками ушей. Жители долины держали и ослов с мулами для переходов по горным перевалам на востоке; разводили они и гусей, и кур, столько, сколько требовалось. Были у них и собаки, и много: с серовато-коричневой шерстью и с острыми носами на вытянутой морде, большие, лохматые охотничьи псы, способные вступить в схватку даже с волком.

Жители Дола занимались и ремёслами. Они прекрасно ткали, искусно окрашивая шерсть и лён в яркие цвета. Торговцы с равнины по разумной цене продавали им для этого синиль и марену*, растения же для зелёной краски можно было найти и в самой долине. Жители Дола были искусными кузнецами. В песке Реки Бурной иногда встречалось золото, а медь и олово привозили с восточных гор. Серебра было мало, а железо и вовсе приходилось покупать у торговцев с равнины. Торговцы эти приходили в долину дважды в год: весной и поздней осенью, прежде чем выпадет снег. За их товары жители Дола платили куделью или пряденой шерстью, а также хорошей тканью, мехами вина, молодняком скота – бычками и тёлочками, коваными медными чашами или золотом и серебром на вес (чеканных монет у них не было). Принимали торговцев всегда хорошо, в том числе и потому, что каждый раз они привозили с собой рассказы о равнине, о её городах, о войнах, о падении королей и вождей и о счастье полководцев.

Так жили люди Дола. Всего у них было в достатке, хотя и по-простому, без излишеств. Они много работали, а утомившись, отдыхали от труда, пировали и веселились. Их никогда не тяготили мысли о грядущих днях, и никогда с ними не происходило ничего, о чём бы им хотелось забыть. Они не стыдились своей жизни и не боялись смерти.

Дол был прекрасным, чудесным местом, и его обитатели считали свою долину настоящим земным раем. Они, прекрасно сложенные, с лёгким, радостным сердцем, гордо ступали по цветущим берегам речек и ручьёв, журчащих под зелёными ветвями.

Глава II. О Божественноликом и его роде

Вот о чём повествует предание: однажды под вечер, поздней осенью, когда стояла безветренная солнечная погода, из лесу, прямо у Холма народных собраний, вышел человек. Он сел у подножия кургана, бросив перед собой тушку косули, только что убитой в чаще. Этому человеку, одетому в котту* из тёмной овечьей шерсти и шоссы* той же материи, подвязанные белыми кожаными ремешками, было двадцать три года от роду. На поясе у него висели маленький топорик и короткий меч в изящных ножнах и с не менее изящной позолоченной рукоятью. За спиной у юноши висел колчан, в руке он держал лук со снятой тетивой. Юноша был высоким, прекрасно сложенным, сильным и пригожим. Его светлая кожа изрядно загорела, щёки покрывал румянец. Лицо украшала маленькая острая бородка. Светлые вьющиеся волосы были коротко острижены, но кто угодно заметил бы, что они очень густые. Голову юноши не покрывали ни шляпа, ни капюшон, лишь украшала повязка из золотых бусин.

Присев и оглядев довольным взглядом долину, юноша опустил глаза вниз. Он смотрел на траву у своих ног, словно желая лучше запомнить прекрасный вид, только что представший пред ним. Солнце висело низко, его косые лучи золотили долину, освещая посеревшие с наступлением осени каштаны и чёрные ветвистые вязы. Вода Реки Бурной искрилась. Внизу, на лугу, медленно продвигаясь вдоль потока, паслись длиннорогие мышастые коровы. Среди коров легко и проворно прыгала пастушья собака. В том месте, где река делала крутой поворот, юноша увидел маленький алый мерцающий огонёк. Над ним, путаясь в ветвях ив, висела тонкая пелена дыма. Рядом он заметил с десяток людей: кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то расхаживал взад-вперёд, но никто не отходил далеко от группы. Четверо были одеты в короткие тёмные платья, один из них держал в руке копьё, сверкавшее на солнце. Другие были в длинных ярких одеждах. Красные, голубые, зелёные и жёлтые цвета ткани указывали на то, что их обладательницы – женщины. Не успел юноша оторвать от них взгляд, как те, кто сидел, поднялись, а те, кто расхаживал, подошли ближе к костру. Они взялись за руки и начали танцевать на траве. Ещё один человек с собакой подошёл к танцующим; и он сам, и собака принялись бегать вокруг и между фигурами людей. Чудилось, что танцуют искусно смастерённые куколки: так чётко их было видно и такими маленькими они казались.

Юноша какое-то время сидел, улыбаясь, а затем поднялся, взвалил на плечо свою добычу и пошёл вниз, в сторону Дороги Дикого Озера. Вскоре он уже был в долине. Он широко шагал по Портовой Дороге под склонами серых северных скал, позолоченных последними лучами заходящего солнца, уже через минуту-другую грозящего скрыться за западным горизонтом. Юноша шёл быстро, напевая про себя обрывки старых песен. Никто его не нагонял, зато сам он иногда обгонял тех, кто в одиночестве или группами направлялся в сторону города. Мужчины и старики, жёны и девушки возвращались домой с полей и пастбищ или шли в гости. Один-два путника прошли ему навстречу. Все они дружелюбно приветствовали юношу. Он отвечал им тем же, но не останавливался поговорить ни с кем из них, словно торопился куда-то.

Уже смерклось, когда юноша прошёл через городские ворота. Оттуда он сразу направился к дому, принадлежавшему роду Лика, и, не задерживаясь у входа, вошёл внутрь, как человек, пришедший в свой собственный дом.

Зал, куда вошёл юноша, был длинным и узким, потолок его располагался не очень высоко. Внутри было уже почти темно. Но вошедший хорошо знал это место, и всполохов пламени, изредка вырывавшихся из-под золы в очаге, что стоял под навесом посередине зала, ему было достаточно, чтобы разглядеть трёх человек. Казалось, он предполагал увидеть здесь именно их, да и они ждали его прихода и знали его поступь.

Юноша положил свою добычу на пол и радостным голосом воскликнул:

– Привет, Прожора! Неужели все ушли, чтобы успеть поспать на природе, пока не наступила зима, и оставили дом без света, словно пещеру? Подойди сюда! Или ты тоже спишь?

С другой стороны очага раздался голос:

– Да, господин, я спал и видел сны, и мне приснился горшок с мясом да лежащий на столе пирог. Вот увидишь, мой сон сбудется, а это выгодно и тебе.

Другой голос произнёс:

– Прожора уже получил часть из того, что ему приснилось, если верна поговорка о поварах. Пока тебя не было, он поступил как пёс Рейфа, когда его хозяин убежал, испугавшись подстреленного зайца.

Говоривший засмеялся, а с ним и Прожора, и третий из тех, кто был дома. Засмеялся и юноша, а затем он произнёс:

– Вот, я принёс оленину по просьбе моего родича. Но, как вы видите, я пришёл слишком поздно. И всё же возьми тушу, Прожора. Когда мой отец вернётся из кузницы?

Прожора ответил:

– Господин занят изготовлением священного меча для праздника солнцестояния и не покинет кузницы, пока не покончит с работой. Впрочем, он будет здесь уже скоро. Он посылал к нам сказать, чтобы мы побыстрее приготовили чего-нибудь на ужин.

Молодой человек спросил:

– Где же ты нашёл в Доле господ, Прожора, что постоянно мне ими в глаза тычешь?

– Сын Старейшины, – обратился к нему Прожора, – ты называешь меня Прожорой, хотя это не моё имя, так почему же мне не называть тебя господином, хотя у тебя и нет такого звания? Я привык к этому обращению. Но вот идёт мой товарищ по котелку, а с ним женщины и дети. Сядь-ка у очага, чтобы не мешаться под ногами, а я принесу тебе воду – омоешь руки.

Юноша сел, а Прожора поднял тушу и направился к одной из дверей в дальнем конце зала. Но ещё прежде, чем он успел открыть её, в дом ввалилась шумная толпа мужчин, женщин и мальчишек с собаками. Некоторые из людей несли большие восковые свечи, другие – чаши, миски и подносы, третьи втаскивали столы.

Юноша, моргая от внезапного потока света, озарившего тёмный зал, молча улыбался. Убранство отцовского дома было хорошо знакомо ему, и юноше не нужно было смотреть по сторонам, чтобы вспомнить, что где находится, и всё же сегодня он с удовольствием разглядывал зал, наполненный предпраздничной суетой, – таким тяжёлым грузом лежали на его сердце воспоминания о лесе, в котором он бродил весь день. Одна из вошедших девушек подбросила в тлеющий очаг угля и помешала, пока не появилось пламя. Оно вместе с восковыми свечами, поставленными на возвышение в конце зала, освещало каждый его уголок. Зал, как уже говорилось, был длинным и узким, с невысоким каменным аркадным перекрытием. Окна, выходившие на улицу, поднимались чуть ли не до самого потолка. Напротив, в арочных нишах, располагались складные кровати. Стены были из голого камня, но на время пиршеств их обычно завешивали шпалерами. Для этого по всем стенам прибили крючки (на некоторых из них висели орудия труда и оружие). На возвышении, за столом, были воткнуты дубовые ветви (их листья уже побурели от первых заморозков). На торцовой стене выше крючков для шпалер виднелись самые разные изображения и узоры из переплетающихся стеблей. Там, на тёсаном камне, был высечен воин с кольцом лучей вкруг головы, тот самый, что украшал внешнюю стену дома. Воин поражал дракона. Здесь, внутри дома, это изображение расписали яркими красками, а лучи, похожие на солнечные, сделали из чеканного золота. Две двери в противоположном конце зала вели в кладовки, на кухню и в другие внешние пристройки. Над этими дверями располагалась верхняя комната, поддерживаемая каменными столбами. Это была спальня хозяина дома. Входная дверь находилась на полпути между очагом и верхней комнатой.

Юноша, разувшись, наблюдал за тем, как женщины накрывали на стол. Наконец, вернулся Прожора. С ним была старуха с кувшином и тазом. Она омыла юноше ноги, полила воду на руки и затем дала полотенце с расшитыми краями, чтобы утереться.

Только юноша успел умыться, как в зал вошли трое мужчин и одна девушка. Первым из вошедших был парень на пару лет младше его, но так на него похожий, что не оставалось сомнений – они были братьями. Следующим шёл старик с длинной седой бородой, но крепкий и статный. Последним – мужчина средних лет, выше того юноши, что сидел в зале, но чуть ниже того, что только что вошёл в зал. Он вёл за руку девушку. Мужчина был крепким, широкоплечим и стройным, с длинными руками и широкими ладонями. Было приятно смотреть на его благородные черты лица. Нос его был прямым, глаза под широким лбом серыми, несколько редкие волосы придерживались повязкой из золотых бусин, такой же, как и у юношей, его сыновей. Да, это был их отец, хозяин дома.

Звали его Железноликим – он был лучшим из кузнецов-оружейников. Кроме того, он был Старейшиной жителей Дола, ведь его уважали и любили в долине. Его род считался самым благородным здесь, а их дом стоял в городе уже очень долго. Младшего из его сыновей, того, что вошёл в зал вместе с ним, звали Ликородным, а старшего – Божественноликим. До него это имя носили многие великие мужи и смелые ратники этого рода. Зачат он был в большой любви, взращён в надежде, потому и получил имя, которым называли лучших из его предков. Его мать звали Жемчужиной, она была очень красивой женщиной, но сейчас она уже умерла, и жены у Железноликого не было.

Божественноликого любили и родичи, и другие жители Дола. За прекрасные пышные волосы он получил прозвище Златогривый.

Девушка, которую вёл Железноликий, была обручена с Божественноликим, и звали её Наречённой. Заметив в зале юношу, она посмотрела на него с такой любовью, словно влюбилась в него лишь вчера и лишь вчера впервые его увидела. На самом же деле они встречались почти каждый день много лет подряд. Девушка принадлежала к роду, состоявшему лишь в дальнем родстве с родом Лика, и обычно именно оттуда брали себе жён великие мужи этого рода. Девушка была красивой и сильной, из тех, что не остановятся ни перед какими препятствиями. Сердце её было отважным, руки – умелыми, ноги – быстрыми, плавала она ничуть не хуже прочих, а кроме того, стреляла из лука и владела мечом и копьём. Она была добра, отзывчива и ласкова со всеми, даже собаки и коровы доверяли ей и любили её. Её тёмно-рыжие волосы были длинными и густыми. Она обладала большими карими глазами, высоким изящным лбом и тонкими алыми губами. Щёки её не были ни румяными, ни болезненно-бледными, но свежими и бархатистыми. Она была хорошо сложена и высока, но не тонка, как гибкая ивовая ветвь. Говорила она мало, но голос её был нежен и тих, а слова всегда приятны тому, кто её слушал, и если говорить кратко, она была рождена, чтобы стать женой лучшего из мужей.

Теперь надо сказать об именах, что носили мужи из рода Лика, древнего рода вождей. Говорят, в прежние времена на лике идола божества земли, что принадлежал этому роду, была маска чеканного золота. Божеству служил Старейшина народа, возлагая на алтарь золотое кольцо со своего плеча. Когда же он умирал, то на лицо ему надевали маску божества, а затем насыпали над телом курган. Новый Старейшина-жрец отдавал распоряжение выковать божеству новую маску, новый лик. Вот потому-то все члены этого древнего и славного рода, будучи вождями народа, и носили имена, частью которых было слово «лик».

Глава III. Разговоры в зале

Божественноликий или, как его иначе прозвали, Златогривый поднялся со своего места и поприветствовал вошедших в зал людей. Они дружелюбно ответили ему. Наречённая поцеловала его в щеку, он вернул поцелуй и, радостно взглянув на неё, взял за руку, чтобы провести на возвышение, куда уже поднялись его отец и старик. Старик тоже был из рода Лика и приходился назва́ным отцом Железноликому и обоим его сыновьям. Звали его Камнеликим. В юности своей он был храбрым ратником, да и сейчас при случае мог бы показать себя. Ум его был ясным, как у мужчины в расцвете лет. Итак, пятеро человек поднялись на возвышение и сели за накрытый стол. Внизу, вдоль зала, были расставлены другие столы, за которыми разместилось ещё пятьдесят мужчин и женщин из рода Лика.

Старейшина поднялся и начертал в воздухе над накрытыми столами знак молота – знак его ремесла и божества. Затем все радостно принялись за еду, в изобилии лежавшую на блюдах. Там был хлеб, и было мясо (хотя и не та оленина, что принёс Златогривый), был лук, и был жареный каштан, собранный в окрестных рощах, были краснобокие яблоки местных садов, мёд урожая этого года, кислая и сладкая мушмула*. В больших позолоченных медных чашах и деревянных кубках, опоясанных и окантованных золотом, разносили по залу хорошее вино с западных холмов.

Когда все наелись и немного выпили, завязался разговор. Златогривый тихо беседовал о чём-то с Наречённой, как могут беседовать только друзья детства. Но отец помешал их разговору:

– Родичи, оленята уже подросли, а мне на праздник Тора приходится есть баранину! А ведь мой сын всю ночь провёл в лесу, охотясь по моей просьбе.

С этими словами Железноликий улыбнулся юноше. Златогривый, покраснев, ответил:

– Родичи, я могу попасть в цель, если вижу её, но как это сделать, если она спряталась или сбежала?

Железноликий рассмеялся:

– Ты что, гостил у жителей Леса? Неужели их женщины красивее наших?

Божественноликий взял руку Наречённой в свою, поцеловал её, приложил к щеке и, повернувшись к отцу, ответил:

– Нет, отец, я не видел жителей Леса и не ходил по тем местам, где они живут. И добавлю – ни разу я не возжелал их женщин. Более того, я принёс домой тучную косулю, но слишком поздно. Когда я отдал её Прожоре, мясо для пиршества было уже готово.

– Ты же знаешь, сын, – весело произнёс Железноликий, – что косуля маловата для таких крупных мужчин, как ты и я. Советую тебе в следующий раз захватить с собой Наречённую. Уж она-то выследит дичь, пока ты будешь спать, и подстрелит её, если ты дашь промах.

Божественноликий улыбнулся, но лоб его был нахмурен:

– Это хорошая идея. Но если ты хочешь услышать правдивую историю, я расскажу её. Эту косулю я подстрелил у самого края леса, близ Холма народного собрания, когда возвращался домой. Я видел оленей в чащах и на полянах, видел кабанов, видел кроликов, но не стрелял по ним. С самого раннего утра, когда я проснулся на хорошо знакомой тебе лесной поляне, я ходил по лесу, не натянув на лук тетивы. Знаешь, я как будто всё искал чего-то, и сам не знаю, чего. Не знаю… Я бродил под чёрными ветвями совершенно один – никого не было ни передо мной, ни рядом со мной, ни за мной. Выйдя вновь на солнечный свет, я увидел нашу прекрасную долину. Моему взору предстало счастливое селение: вечер, люди веселятся. Я сильно опечалился и проклял пустой лес, скрывший от меня дичь. И скажите мне, всё, чего я так желал найти в лесу, разве не ждало меня дома – только протяни руку? Это чудо.

После своего рассказа юноша отпил из чаши, которую Наречённая передала ему, поцеловав перед тем её край. Потом он отставил чашу и продолжил:

– Теперь я в доме своих предков, где меня любят и уважают. Священный очаг искрится передо мной. Та, что принесёт мне детей, сидит возле меня – нежная и добрая, а смелые ребята, которых я однажды поведу в битву, пьют со мной из одной чаши. Но среди всего этого мне кажется, что тёмный холодный лес, населённый дикими зверями да врагами священных божеств, зовёт меня, манит меня к себе. Наш Дол мал, мир же – велик. Пройдёт ночь, наступит новый день, и вновь я буду на ногах.

Юноша уже поднялся было со своего места, но отец, нахмурившись, остановил его:

– Сын, у тебя слишком длинный язык для юнца-недоучки. Не могу понять, о чём ты грезишь, но похоже, в тебе проснулась обычная для юношей тяга к дороге, желание уйти подальше от родителей и пожить похуже, чем раньше. Если так, то послушай моего совета! Вскоре к нам на зимнюю ярмарку прибудут торговцы с Запада. А? Что скажешь? Не хочешь ли отправиться вместе с ними? Посмотришь на равнину и её города, займёшься торговлей с их жителями… Для них ты будешь всего лишь кошелём с парой кусков золота, или копьём в отряде наёмников на поле сражения, или луком на стене города. Там ты научишься тому, что стоит узнать будущему вождю. Это будут хорошие знания, как бы тяжело ни складывалось учение. Я и сам был в тех краях: сильно желая в юности взглянуть на мир по ту сторону гор, я отправился в путь – и насытился плодами своих желаний, и они оказались горькими. Но всё это прошло, а я ещё жив и, пожалуй, возмужал, выдержав все эти испытания. Видимо, и тебя ожидает та же судьба, сын, так что иди, ежели хочешь. Иди с моим благословением, с золотом, товарами, подводами и воинами.

– Нет, отец, – возразил Божественноликий. – Благодарю тебя, ты дал хороший совет. Но я не пойду. Я не хочу видеть равнину с её городами. Я люблю наш Дол и всё, что в нём. Здесь я буду жить, и здесь я умру.

Юноша задумался. Наречённая смотрела на него взволнованно, но молча. На сердце у неё защемило, словно она предчувствовала что-то, неожиданно вторгшееся в её беззаботную жизнь.

И здесь заговорил старик Камнеликий:

– Златогривый, сын мой, дай-ка и мне сказать кое-что. Возможно, я знаю наш лес лучше прочих, ведь мне были отчислены семьдесят лет жизни. Я понимаю эту блажь – увидеть его, самую его глушь. Знаешь, что я скажу тебе? Это желание временами опутывало сыновей наших вождей, хотя наш нынешний Старейшина, на своё счастье, не познал его. Ведь было время, когда я чувствовал ту же тоску, что и ты, и внял её зову. Слишком долгим был бы мой рассказ, вздумай я поведать тебе обо всём, что приключилось со мной из-за этого, о том, как у меня сердце обливалось кровью. В такую печаль ввергла меня эта тоска, что, кажется, и имя моё должно было бы измениться – не Камнеликий, а Камнесердый, ведь сердце моё чуть было не окаменело от горя. Только любовь к сородичам спасла меня. Так что, сын мой, хорошо бы тебе этой зимой отправиться с торговцами, чтобы увидеть жизнь городов, а потом рассказать о ней всем нам.

Златогривый сердито вскричал:

– Говорю же, названый отец мой, не собираюсь я смотреть на города и на их жителей, всех этих дураков, блудниц и бродяг. Что же до леса и его чудес, мне нечего там делать, разве что охотиться. Так что оставь в покое мои желания. Скажу лишь одно – я исполню волю нашего Старейшины, всё, что мой отец потребует от меня.

– Хорошо, сын, – ответил ему Камнеликий. – Если, конечно, ты исполнишь своё обещание, хотя я очень сильно сомневаюсь в этом. Но пусть будет так, пусть будет так! То, что ты можешь повстречать в лесу, даже и не заходя в самую его глушь, будет серьёзным испытанием и для сильного духом. Там есть кобольды* и лесные существа*, ненавидящие человека. Для них людские стоны, как для нас приятная музыка. В лесу живут неупокоенные души, там блуждают гномы да горные духи. Они торгуют чудесными дарами, способными истребить целые роды, они куют неизбывные проклятья, они побуждают к бесконечным убийствам. И, более того, там живут лесные духи, принимающие облик женщин. Они совращают сердца и тела юношей, наполняя их пустым томлением, которое невозможно удовлетворить до конца. Они издеваются над ними, превращают из мужчин в рабов, чтобы вконец извести. А о скрывающихся в лесу разбойниках и упоминать не буду – ты храбр и владеешь мечом. Не скажу и о тех, кто стал Волком священных мест*, не буду говорить и об убийцах – изгоях и остатках проклятых народов. Для них для всех жизнь человека не ценнее жизни мухи. Самая счастливая судьба ждёт того, кого они сразу же разорвут в клочья, – о, как будет страдать оставшийся в живых после проклятия врагов священных божеств!

Пока старик говорил, хозяин дома неотрывно смотрел на сына. Лицо его слегка помрачнело. Когда же Камнеликий закончил, он проговорил:

– Это слишком длинная и грустная беседа, чтобы на ней закончился такой радостный день, названый отец! Сказитель, не выпьешь ли глоток? А как выпьешь, встань и пусти свою скрипку в пляс, чтобы на устах были лишь добрые слова! Лицо моего родича грустнее, чем лицо девушки, а глаза моего сына блестят от мыслей, что уносят его далеко от нас – в диколесье* на поиски чудес.

С конца скамьи, что стояла вдоль восточной стены дома, поднялся мужчина средних лет, высокий, худощавый, редковолосый, с носом, напоминавшим орлиный клюв. Он протянул руку за чашей, и когда ему передали её, поднял её вверх и вскричал:

– Я пью за то, чтобы удвоилось здоровье Божественноликого и Наречённой, за их любовь и за нашу любовь к ним!

Он отпил, и чаша с вином пошла по залу. Пили все – и мужчины, и женщины, пили с криками и бурной радостью. Когда же круговая чаша вновь вернулась к Сказителю, он поставил её на стол, потянулся к стене за своей спиной, снял висевший там чехол со скрипкой, вытащил из чехла инструмент и начал настраивать. Крики в зале смолкали – собравшиеся готовились слушать. Вскоре Сказитель положил смычок на струны, и те запричитали, а после нежно засмеялись. Они разбудили в душе музыканта песню, и она словно бы сама сорвалась с его губ. Он громко запел.

Сказитель пел так:

О девы, почему идёте вы

Не по лугам, где капельки росы

Ещё блестят, где мелкий ручеёк

Целует каждый ласковый цветок?

Портовая Дорога неровна,

Извилиста, уныла и пыльна.

Идите через этот нежный луг,

Под ивами от солнца спрячьтесь тут.

Дева отвечала:

Мягка трава, и клевер так душист,

И манит ивы каждый узкий лист,

А на дороге пыль, и раскалён

До дрожи воздух, но мы не пойдём

Иной стезёй, и солнце пусть палит —

Свои легенды древность здесь хранит:

Давным-давно по этому пути

Гонец бежал, чтоб вести донести

И воинов к оружию призвать —

Идёт на город вражеская рать!

По этой вот дороге чужаки

На город шли – крепки и высоки,

И здесь же пали от мечей и стрел,

И сталью путь тогда мертво блестел.

С тех пор невесты водят хоровод

На этой же дороге – каждый год,

Пред тем, как воина родить в свой срок, —

Счастливых лет испытанный залог.

На этом песня закончилась, и по всему залу раздались радостные крики. Старик ещё раз поднялся со своего места и возгласил:

– Выпьем чашу в память о герое Дня Девичьей Заставы!

Следует знать, что в исполненной песне рассказывалось об одном народном обычае, существовавшем в память о великом поражении иноплеменников на Портовой Дороге между рекой и утёсами на расстоянии в два фарлонга от городских ворот. За две недели до летнего солнцестояния рано поутру девушки на выданье, надев самые нарядные платья, идут к этому месту. На боку у них висят мечи, в руках они держат копья. На условленном месте дороги девушки остаются до самого вечера, как бы охраняя её. Они играют, поют песни и рассказывают истории о минувших днях. С наступлением вечера приходят юноши и забирают своих невест на Пир Кануна Свадеб.

Пока Сказитель пел, Божественноликий ласково взял Наречённую за руку. Он был счастлив. Она же, краснея и трепеща, вспоминала свадебные пиры, на которых ей доводилось гулять, и милых невест, которых она там видела, и постепенно она забывала свои страхи, и сердце её успокаивалось.

Железноликий время от времени довольно поглядывал на молодых и молча улыбался.

По всему залу говорили о минувших днях. Сердца пирующих ликовали, и все жаждали новых свершений. Но Дол в те годы наслаждался покоем, и о недавнем рассказывать было нечего. Сгустилась и рассеялась ночь, а Златогривый и Наречённая всё говорили друг с другом, лишь временами одаривая нежным словом кого-нибудь другого. Казалось, юноша уже забыл и лес, и его чудеса.

Наконец, Старейшина призвал распить ночную чашу, и после этого все отправились спать.

Глава IV. Божественноликий вновь идёт в лес

Ранним утром, едва заалела заря, Божественноликий проснулся, поднялся с постели и в одной рубашке вышел в зал. Он встал у очага, в котором ещё краснели собранные в одну кучу угли, и оглянулся – все спали, окутанные сумраком. Тогда юноша принёс воды, умылся и спешно оделся в свои вчерашние одежды. Правда, вместо колчана с луком он захватил с собой короткое метательное копьё. Не забыл он и кожаную заплечную суму, в которую положил взятые из кладовой хлеб и мясо, а также маленький позолоченный кубок. Всё это он сделал почти бесшумно, так как хотел избежать расспросов, не желая отвечать ни другим, ни, прежде всего, самому себе.

Итак, юноша тихо вышел за дверь, закрытую на простую защёлку – в городе не требовались ни засовы, ни запоры, ни замки. Так же спокойно он вышел и за городские ворота, закрывавшиеся только перед приближением войны. Юноша направился напрямик к Дороге Дикого Озера. Шёл он быстрым шагом, лишь изредка оглядываясь через плечо на восток, чтобы решить, сколько он успеет пройти, прежде чем начнёт светать, да посмотреть, как поднимающееся солнце освещает горные перевалы.

Когда юноша дошёл до того места, где каждое лето проводился праздник Девичей Заставы, солнце взошло уже настолько, что всё вокруг окрасилось в привычные цвета, а ночные тени сгинули. Стояло солнечное утро, слабый восточный ветер разогнал туман и высушил луга, которые, если бы ветра не было, теперь покрывал бы иней – погода выдалась холодная. Златогривый слегка замедлил шаг, и взгляд его скользнул по пыльной дороге, напоминавшей ту, о которой пел Сказитель. Осень стояла очень сухая, и потому даже полоска зелени по краям была такой же истоптанной и пыльной, как сама дорога. Из травы на дорогу выползала длинная плеть переступеня с красными ягодами и чёрными листьями. Прямо посреди дороги лежали две ветви крепкого дуба с большими листьями. Казалось, их только вчера бросили здесь резвившиеся женщины или дети. В глубокой пыли виднелись уходившие в самых разных направлениях следы босых и обутых ног. Божественноликий улыбнулся, проходя мимо этого места, как улыбаются счастливому воспоминанию. Он вообразил себе Наречённую – следующим летом она возглавит шествие к Девичьей Заставе и будет петь первой из всех. Юноша представлял её очень отчётливо: он видел её руки, её тело и даже маленькую полоску на правом запястье, место, где кожа у рукава, защищающего от солнца, становилась белее – ему очень нравилось это место. Он представлял себе ямочку на подбородке девушки, её тёмно-рыжие локоны, вьющиеся на лбу и сверкающие так ярко, словно они сделаны из золотых нитей самим Старейшиной. Прекрасная выходила картина! Юноша уже почти слышал голос девушки. Она звала его. Тоска по ней заставила Божественноликого ускорить шаг. За его спиной всё ярче разгорался утренний свет.

Солнце уже почти показалось из-за горизонта, когда на дороге начали появляться другие путники. Большинство из них шли на полевые работы, а не в город. Первым был житель Леса – высокий и худой, он шагал вслед за своим ослом, тащившим нагруженные углем корзины. Дочь угольщика – девочка семи зим от роду, ехала верхом на осле, сидя между корзин с углем и что-то лепеча про себя этим холодным утром. Ей нравились чистый свет на востоке и мягкая трава широких лугов. Она не часто выходила из-под тени больших деревьев, стеной стоявших вокруг их поселения. Божественноликий, поравнявшись с путниками, весело пожелал им доброго дня. Смуглый угольщик холодно кивнул ему, но не сказал в ответ ни слова. Девочка тоже молча осматривала юношу, пока тот проходил мимо.

Затем послышался грохот колёс телеги, а когда дорога завернула за скалу, юноша увидел подводу с четырьмя запряжёнными в неё коровами мышастого цвета. В подводе лежала молодая женщина, завернувшаяся от холода в меха. Рядом с коровами шёл её красивый и статный муж, житель Дола. Одет он был празднично: на поясе висел добрый меч, голову венчал блестящий стальной шлем, в руке лежало длинное копьё с красно-белым древком, обвитым медными лентами. Он был весел и гордился грузом своей телеги. Женщина ласково улыбалась ему из-под пурпура и меха, но, увидев Златогривого (а в Доле все знали друг друга), она обернула своё усталое, счастливое лицо к нему.

Златогривый поравнялся с телегой. Мужчина остановил медленных животных, а женщина приподнялась с подушек, чтобы поприветствовать путника. Впрочем, поднялась она лишь чуть-чуть, потому что была на сносях. Златогривый знал, к чему шло дело, и почему муж её был празднично одет, телега убрана дубовыми ветвями, а на упряжи развешаны позолоченные колокольчики и медные украшения. Дело в том, что во многих родах вошло в традицию отвозить жену в дом её отца, когда она должна родить первенца. День её возвращения в отчий дом считался большим праздником. Зная это, Златогривый крикнул:

– Приветствую тебя, Каменный Ратник! Сегодня утром сильный ветер – позаботься о своей прекрасной яблоньке! В добрый дом держишь ты свой путь, и сладким будет Наследное Вино этим вечером.

Каменный Ратник широко улыбнулся, а жена его опустила голову и покраснела. Муж произнёс:

– А сам ты, сын Старейшины, будешь сегодня с нами? Ведь твой отец точно придёт на праздник.

– Нет, – ответил Божественноликий. – Я бы очень хотел прийти, но у меня есть дела в другом месте.

– Какие дела? – спросил Каменный Ратник. – Должно быть, ты собираешься провести эту осень в городах?

Божественноликий ответил сухо:

– Нет, не собираюсь, – и уже с дружелюбной улыбкой добавил: – Не все же дороги ведут на равнину, друг.

– По какой же дороге уходишь ты? – спросила женщина.

– По самой желанной, – был ответ.

– И куда же она ведёт? – вновь спросила женщина. – Поторопись, я и так без сил, а любопытство утомит меня ещё больше, и моему мужу это совсем не понравится.

– Не расходуй свои силы, – ответил Божественноликий, – пусть любопытство не томит тебя, ибо ответ на этот вопрос неизвестен даже мне самому. Доброго пути вам и вашему ребёнку!

С этими словами юноша подошёл к телеге, поцеловал женщине руку и с добродушной улыбкой направился дальше. Каменный Ратник крикнул что-то своим коровам, они наклонили головы и потянули телегу. Юноша какое-то время слышал её грохот и позвякивание колокольчиков, а потом лишь позвякивание, уже не заглушённое скрипом осей, грохотом оглобель и шумом колёс, катящихся по дороге, но колокольчики звенели всё тише и тише и, наконец, совсем стихли за спиной у юноши.

Божественноликий подошёл к тому месту, где река поворачивала в сторону от скал, которые здесь были не такими высокими, как везде, из-за частых осыпей, случавшихся в древности. Со временем осыпавшиеся камни покрылись намытой дождями землёй и поросли травой, образовав пологий склон, ведущий к реке. Дорога пересекала это место, поднимаясь над прибрежными лугами и подступая ближе к скалам. Противоположный склон был не столь пологим, а местами становился даже крутым. Когда Божественноликий взобрался наверх, солнце уже поднялось над восточным перевалом, озолотив своими лучами луга. Юноша остановился и оглянулся назад, прикрыв глаза ладонью. В этот момент у него за спиной послышались голоса и женский смех, и Божественноликий увидел стройную, загорелую, темноволосую девушку; она карабкалась по крутому склону, цепляясь руками. Оказавшись наверху, девушка, тяжело дыша, со смехом свалилась на траву у дороги. Не переставая смеяться, она глянула вверх и увидела Златогривого, который, заметив её, остановился. Протянув к нему руки, она беспечно, хотя и немного покраснев, попросила:

– Подойди сюда, юноша, и помоги остальным забраться на холм. Они проиграли мне, а потому должны делать то, что я захочу, – таковы были условия.

Юноша подошёл к ней и поприветствовал, поцеловав её руку (у жителей Дола был такой обычай):

– Здравствуй, Долгополая! Кто там с тобой и куда это вы собрались так рано?

Девушка посмотрела на него (и взгляд этот, казалось, выразил нежность) и медленно ответила:

– Со мной две девушки из дома моего отца, ты знаешь их. Мы втроём направляемся в город, на пир Наследного Вина, что будет сегодня вечером.

Не успела она договорить, как над обрывом показалась её подруга. Божественноликий подошёл к ней и, взяв за руки, помог подняться наверх. Она сразу же рассмеялась. Юноша поприветствовал её так же, как и Долгополую, а затем со смехом повернулся, поджидая третью девушку, которая, услышав их голоса, задержалась. Златогривый вытащил и её, поцеловал ей руки, и она упала на траву рядом с Долгополой, вторая же осталась стоять около юноши. Это была светлая, золотоволосая, очень красивая девушка (а ту, что появилась последней, можно было назвать всего лишь хорошенькой, не лучше остальных обитательниц Дола).

Глядя на девушек, Божественноликий спросил:

– Как же так получилось, девушки, что на вас таким прохладным осенним утром только котты? Где же вы оставили свои плащи и куртки?

На девушках и в самом деле были узкие голубые котты тонкой шерсти, расшитые по подолу золотыми и цветными нитями.

Та девушка, что пришла последней, спросила:

– А что это ты так заботишься о нас, Златогривый, словно наша мама или нянюшка? Так вот – наши плащи висят вон на том терновом кусте, ведь мы бежали на спор. Та, что последней заберётся наверх, должна вновь спуститься туда и принести их, так что теперь это моя работа. Но так как мы встретили тебя, сын Старейшины, то этим займёшься ты.

Юноша весело рассмеялся:

– Нет уж! В сутках только двадцать четыре часа, и если вычесть те, что я трачу на еду, питьё и разговоры с красивыми девушками, то оставшегося времени едва ли хватит на важные дела. Вы, девушки, слишком болтливы, а вот споры ваши просты, и сейчас я, сын Старейшины, разрешу ваш спор: пусть одна из вас принесёт плащи, и это будет Долгополая. Ведь она самая быстрая из вас, а значит, лучше других справится с этим. Согласны ли вы с моим судейским решением? Более мудрого у меня нет.

– Согласны, – ответила ему светловолосая девушка, – но не потому, что ты сын Старейшины, а потому, что ты самый пригожий юноша в Доле и можешь просить нас, бедняжек, о чём захочешь.

Божественноликий зарделся при этих словах, а девушки – та, что говорила, и та, что пришла последней, засмеялись. Одна Долгополая промолчала. Бросив на юношу серьёзный взгляд, она быстро помчалась по склону к плащам. Божественноликий подошёл к обрыву и, взглянув вниз, залюбовался бегущей девушкой. Добравшись до тернового куста, где висели ярко расшитые плащи, она, думая, что её не видно, приложила к губам руки, которые Божественноликий поцеловал несколько минут назад.

Юноша отошёл от края и отвернулся, смутившись увиденным. Стараясь не смотреть на стоявших рядом и насмешливо улыбавшихся девушек, он попрощался с ними и быстро пошёл прочь. Если они и говорили что-то после его ухода, то тихо – он уже не слышал их голосов.

Юноша шёл, и солнечные лучи скользили по выступавшим из крутых склонов камням. Он опять вспомнил Наречённую. Встречи с матерью ещё не рождённого ребёнка и с тремя прекрасными девушками не отвлекли его от мыслей о ней. Она будет его, именно она из всех прочих. По красоте с ней не сравнится ни одна другая девушка. Что бы ни случилось в жизни и что бы ни пришлось ему совершить, он будет с ней, он будет знать о её красоте и доброте больше, чем кто-либо другой. И юноше казалось, что он видит себя проходящим через жизненные испытания вместе с ней.

Теперь юноша шёл быстрым шагом, хотя и сам не понимал, куда так спешит. Он почти не смотрел по сторонам и до самой Дороги Дикого Озера никого не встретил, только видел работавших на лугах людей. Но вот появились первые деревья. Не останавливаясь, Божественноликий повернул на северо-восток, в сторону склонов, идущих к великим горам. Входя под полог леса, юноша произнёс:

– Как странно! Вчера вечером я много думал о лесе и решил не ходить туда, а сегодня утром я совсем не думал о нём, и вот я здесь, среди деревьев, и направляюсь в самую глушь.

Путь сначала был довольно простым, ведь он проходил через буковую рощу без подлеска, и юноша легко шагал между высокими и гладкими серыми стволами. Впрочем, на сердце у него было не так радостно, как в солнечной долине. Очень скоро буковая роща начала редеть и, наконец, превратилась в каменистую равнину, испещрённую оврагами. Здесь уже ничего не росло, если не считать нескольких низких дубов да терновых кустов. Солнце поднялось высоко и ярко освещало эту пустынную землю. В траве прятались кролики, разбегавшиеся при приближении юноши. Временами Божественноликий осторожно обходил камень, на котором, греясь на солнце, лежала гадюка, или спугивал оленя с оленихой – они скачками уносились прочь. Иногда с хрюканьем от него убегало стадо кабанов. Ничего необычного не происходило. Да юноша и не ждал встретить что-то необычное – он знал эту часть леса довольно хорошо, и здесь его ничего не интересовало.

Божественноликий шёл по безлесной пустоши уже около часа или более того. Овраги, наконец, исчезли, и появились редкие деревья: дубы, ясени, грабы – невысокие, окружённые зарослями падуба и тёрна. Земля постепенно поднималась к востоку и северо-востоку. Юноша шёл уверенным шагом, как человек, знающий, куда он идёт. Наконец, вокруг него встала стена из деревьев и кустов, но через некоторое время эта стена расступилась и показалась поляна. Вперёд убегала тропинка, как будто вытоптанная человеком. Но Божественноликий до этого не замечал никаких признаков присутствия в лесу людей. Он уверенно пошёл по тропинке, словно она вела туда, куда ему было нужно. Тропинка почти заросла, но юноша хорошо знал лес и находил её, минуя непроходимые места. Так он и шёл вперёд. Солнце изредка проглядывало сквозь ветви деревьев, смыкавшиеся над головой, и Златогривый видел, что время приближается к полудню. Он уже долго был на ногах, к тому же большую часть пути шёл, не разбирая дороги, да ещё карабкался по склону, временами довольно крутому.

Наконец, тропинка, обогнув особенно густые заросли, привела юношу к маленькой полянке, через которую среди тростника и опавшей листвы бежал лесной ручеёк. Ближе к восточному её краю возвышался холм – юноше показалось, что когда-то на нём стояло жилище, но других признаков присутствия здесь человека не было.

Божественноликий остановился, присев на землю у ручья, чтобы отдохнуть и перекусить. Мысли, что приходили ему в голову, пока он шёл через лес (а их было много – о его роде и имени, об отце и путешествии, которое он мог бы совершить в города Запада, о том, что произойдёт, когда он женится, и о возможной войне, что встревожит эти земли), все они смешались от охватившей его сильной усталости. Юноша положил свою заплечную суму на землю, достал из неё пищу и начал в своё удовольствие есть. Он окунул в ручей позолоченный кубок и сделал пару глотков воды, имевшей сырой, заплесневелый привкус леса. Потом он прилёг на короткую траву холма и сразу же заснул. Спал он недолго, но ему приснился очень длинный сон, в котором смешались и утренние мысли, и события вчерашнего дня, и многое другое, о чём он уже давно забыл, но что сейчас напомнило о себе в этом странном, беспорядочном сне. Всё это явилось ему в виде ярких, но непонятных образов. Как это часто случается во сне, движения юноши были как будто скованными.

Пробуждаясь, Божественноликий улыбнулся чему-то необычному в ускользающем видении и взглянул на небо, предполагая увидеть там признаки приближавшегося вечера, поскольку считал, что спал долго. Небо было затянуто облаками, но юноша, часто бродивший по лесу, определил, где находится солнце, и понял, что после полудня едва ли прошёл час. Ещё немного посидев, чтобы окончательно проснуться, он выпил воды из лесного ручья, а потом вслух спросил самого себя (он сильно желал услышать человеческий голос, пусть даже и свой собственный):

– Что мне следует делать дальше? Куда я направлюсь? Что ещё мне предстоит совершить сегодня? И что мне следует изменить в себе, в том, какой я сейчас?

Но даже произнеся это вслух, он не нашёл ответа на свои вопросы, и снова мысли его вернулись к Наречённой. Он думал о том, какая она милая и добрая, но вскоре вспомнил тех двух девушек, что подшучивали над ним на обочине, и Долгополую, задержавшуюся на склоне и поцеловавшую свои руки, которые прежде поцеловал он. Божественноликий пожалел её, ведь она была красивой и весёлой. Но все эти мысли тоже быстро покинули его, и осталась только мысль о том, что он, как и Долгополая, желает того, чего у него нет. Эта мысль была тяжёлой, юноша нахмурился и сказал самому себе:

– Неужели я стал игрушкой для снов наяву? Лучше вернусь назад или пойду вперёд, но думать больше не буду!

Он собрал свои вещи и пошёл по тропинке, поднимавшейся вверх, к Великим горам. Искать её стало ещё труднее, чем прежде, так что Златогривому приходилось быть очень внимательным.

Глава V. Божественноликий встречает горный народ

Божественноликий продолжал медленно, с трудом идти вперёд. Лес долгое время не менялся. Из диких зверей юноше встретились лишь немногие – те, что любили жить в чаще. Дорога шла всё вверх и вверх, хотя иногда встречались ложбинки, после которых вновь начинался крутой подъём. Почти незаметная тропа всё ещё помогала ему обходить густые заросли и упавшие деревья, и юноша шёл, не задерживаясь. Наконец, лес опять поредел, а деревья стали кривыми и как будто уменьшились. День подходил к концу, небо очистилось, и вот наступил прозрачный осенний вечер.

Вскоре лес и вовсе исчез, а склон, который теперь был покрыт только вереском, стал ещё более крутым. Юноша взглянул вдаль. Под ясным небом казалось, что снежные пики находятся гораздо ближе, чем было на самом деле. Заходящее солнце сверкало на их вершинах, выделяя их на фоне тёмно-серого восточного неба. Несколько ниже и ближе этих вершин стояли тёмные скалистые горы, а ещё ниже и ещё ближе – горы, покрытые сосновыми лесами. Но и они стеной возвышались над холмами, по которым он шёл.

Божественноликий немного постоял, а потом обернулся, чтобы осмотреть дорогу, которой пришёл сюда, но дубовый лес, растущий на возвышении, закрывал всё, что было за ним. Точно такой же стеной вставал прежде сосновый лес. На память юноше внезапно пришли те слова, что прошлым вечером сказал Камнеликий, и на какое-то мгновение он поверил, что и в самом деле оказался в ловушке. Но он тут же рассмеялся, сказав себе:

– Я дурак! Это всего лишь из-за того, что я брожу один по тёмному лесу и безлюдной пустоши, а весёлые лица Дола ушли вместе с моими глупыми мыслями о прошлом. Смотрите, вот я – человек из рода Лика, у меня на бедре меч и топор. Если придёт смерть, то она придёт лишь однажды, а если я не боюсь смерти, то что испугает меня? Боги не испытывают ко мне ненависти, и они не причинят мне вреда. Они не злы, а прекрасны.

С этими словами он вновь отправился в путь и вскоре пришёл к неглубокой ложбинке, где вереск сменялся травой. Там росло несколько старых сосен, а между ними лежали большие серые камни. Он прошёл ложбинку и стал карабкаться по новому склону, довольно крутому. Там тоже росли редкие сосны. Наконец, он оказался в настоящем сосновом лесу, хотя и не очень густом. Юноша шёл по нему, весело напевая себе под нос и помахивая копьём. Вскоре он достиг поросшей травой лесной полянки. С трёх сторон её окружали деревья, а с четвёртой поднимался пологий склон, за которым начинались густые заросли. Поляна была с полфарлонга в длину и ширину. Пока юноша пересекал сосновый лес, солнце село, но на полянке всё ещё было светло. Под прикрытием леса на другой её стороне стояла длинная низкая постройка, похожая на те, что строят лесные жители, только более грубая, из нетёсаного дерева. Некоторое время юноша рассматривал её, а потом сказал себе вслух (это вошло у него в привычку):

– Удивительно! Всего-то на расстоянии дня пути от города есть поселение, о котором я ничего не слышал! Возможно, его построил кто-то из жителей Леса, а сейчас ушёл в горы добывать пушнину или искать новые месторождения меди и олова. Что ж, я хотя бы посмотрю, что за люди тут живут. Может быть, они согласятся приютить гостя на ночь. Было бы хорошо поспать под крышей на кровати, плотно поужинав перед этим.

Юноша пошёл вперёд, забыв про лес, который теперь оставался у него по левую руку. Но не успел он пройти и двадцати шагов, как в лесу мелькнуло что-то красное, затем блеснула сталь и из зарослей со свистом вылетело копьё. Оно ударило в копьё Божественноликого чуть ниже наконечника с такой силой, что тот выронил своё. Тут же с громким криком вперёд ринулся воин, одетый в алую котту. В мгновение ока в руке Божественноликого оказался боевой топор, и юноша бросился на противника. Незнакомец быстро сбежал вниз по склону с мечом в руке. Топор и меч скрестились, и вот уже оба воина свалились на траву. Божественноликому почудилось, будто он услышал пронзительный женский крик. Воин подмял под себя юношу, и хотя тот и был силён, но незнакомец был сильнее. Топора Божественноликий уже лишился, а вот у воина ещё оставался его короткий меч. Юноша изо всех сил продолжал борьбу, но противник уже отвёл руку, чтобы поразить его своим мечом. Коленом он придавил Божественноликого к земле, а левой рукой крепко сжимал его правую руку, тогда как левая рука юноши была за спиной прижата к земле. В этот момент юноша услышал (слух его стал острее в предчувствии надвигавшейся смерти) звук приближавшихся шагов и шорох одежды. Что-то тёмное закрыло небо, раздался звук сильного удара, и рослый противник, ослабив хватку, свалился на бок.

Божественноликий вскочил и бросился к топору. Схватив его, он обернулся и оказался лицом к лицу с высокой девушкой, державшей в руке крепкий посох, больше похожий на сук дерева. Она спокойно улыбалась, хотя именно она только что нанесла удар, остановивший меч и спасший шею юноши. Увидев девушку (а она была молодой и красивой), Божественноликий опустил топор и первым прервал молчание:

– Что случилось, милая девушка? Этот человек твой враг? Он обижал тебя? Мне убить его?

Девушка рассмеялась:

– Какое великодушное предложение! Минуту назад этот человек мог бы предложить мне то же самое в отношении тебя!

– Верно, верно, – засмеялся в ответ Златогривый, – но он не предлагал.

– Да, – отвечала ему девушка, – но раз уж ты спросил, то признаюсь, что его смерть коснётся не только его – она принесёт мне печаль. Кроме того, у моего народа не в обычае ломать голову дарителю его же собственным даром. Твой противник – мой брат, о незнакомец, так что, если ты послушаешь меня, то вскоре вы будете ужинать за одним столом. Впрочем, если хочешь, можешь спокойно идти своей дорогой дальше, в лес. Правда, мне бы хотелось, чтобы ты остался у нас на ночь, ведь ты мой должник.

Голос её был звонок и мягок, а последние слова она произнесла уже нежно, подойдя к Златогривому поближе. В этот момент потерявший сознание при ударе воин очнулся, сел и, потирая руками голову, проговорил:

– Какая злая у меня сестра! Видимо, надо всегда надевать шлем, когда она собирается за орехами.

– Нет, – возразила ему сестра, – тебе повезло, что ты был без шлема, иначе мне пришлось бы бить тебя в лицо. Ты груб! Разве есть у нас такой обычай – заколоть кинжалом великородного гостя, прекрасного и добродушного? Подойди же сюда и предоставь ему судить тебя за твой глупый поступок!

Её брат поднялся на ноги и произнёс:

– Что ж, сестра, чем меньше сказано, тем скорее исправишь. Всё-таки остаться с дырявой головой хуже, чем выслушивать женщину, но раз уж ты продырявила мне голову, то могла бы и воздержаться от обидных слов.

Воин подошёл ближе. Это был крупный мужчина крепкого телосложения с тёмно-рыжими волосами, редкой заострённой бородкой и красивым прямым носом. В его больших серых глазах мелькала какая-то свирепая искорка, но злым его никто бы не назвал. На вид ему было около тридцати лет. Одежда его отличалась изяществом: короткая котта из алой материи и из той же ткани капюшон, на левом предплечье виднелось большое золотое кольцо, а на груди, не прикрытой капюшоном, висел золотой торк*.

Его сестра была в коротком платье из синей шерсти, надетом поверх длинного нижнего платья. На ногах у неё были кожаные ботинки.

Рыжий воин подошёл к Божественноликому, взял его за руку и произнёс:

– Я считал тебя врагом, а я не желаю оставлять в живых чересчур много врагов. Но оказалось, что ты друг, и это гораздо лучше. Так что теперь ты вправе судить меня за моё нападение.

Божественноликий рассмеялся:

– Судебное решение уже вынесено: ты свалил меня на землю и получил за то разбитую голову, так что теперь ты никому ничего не должен.

Воин в алом ответил:

– Твой взгляд говорит мне, что ты настоящий мужчина и не нарушишь слово. Что ж, оказалось, врага у нас нет, но есть друг, который, возможно, останется таковым надолго.

Он обнял Божественноликого и поцеловал его, и Божественноликий, обернувшись к сестре воина, спросил:

– Заключён окончательный мир?

Но девушка покачала головой и серьезно ответила:

– Нет, ты слишком красив, чтобы тебя целовать.

Юноша покраснел, как краснел обычно, когда его хвалили женщины, но сердце его предвкушало удовольствия.

Девушка положила руку ему на плечо и произнесла:

– Теперь тебе решать, выбирая между диколесьем и домом. Будешь ли ты этой ночью странником или же нашим гостем?

От её прикосновения юношу охватило какое-то сладостное чувство, которого ранее он не испытывал. Он ответил:

– Я буду твоим гостем, а не незнакомцем.

– Стало быть, пойдём, – взяв его за руку, окончила разговор девушка. Божественноликий едва ли чувствовал землю под своими ногами, когда они втроём направились к дому. Собирались сумерки, и высокие пики на востоке окрасились тем слабым светом, что указывает на восход луны.

Глава VI. О Божественноликом и жителях гор, которых он встретил

Не доходя пары шагов до порога, Златогривый вдруг замешкался от дурного предчувствия, которое бывает, когда собираешься сделать что-то и понимаешь, что ещё не поздно отказаться. Новые друзья юноши заметили его нерешительность и переглянулись. Девушка разжала свои пальцы, но юноша всё ещё держал её руку в своей, словно раздумывая. Но затем выражение его лица изменилось, и он спросил таким тоном, словно остановился только для того, чтобы задать этот вопрос:

– Скажи мне, высокий воин, как твоё имя? И ты назови мне своё, милая девушка! Как мы можем беседовать, не зная имён друг друга?

Мужчина в ответ сразу же рассмеялся и сказал:

– Юный вождь считает, что и этот дом принадлежит ему! Нет, молодой человек, я знаю, что у тебя на уме – не стоит стыдиться своей осторожности. Мы больше не причиним тебе вреда – не сомневайся! Теперь о моём имени: то, с которым я родился, ушло; то, что мне дали, – было у меня отобрано; так что теперь, похоже, я сам должен дать себе имя, а в таком случае я буду называться Лесным Хозяином. Впрочем, возможно, ты сам однажды назовёшь меня иначе – Гостем.

Сестра говорившего всё это время серьёзно смотрела на брата, а Божественноликий смотрел на неё. Ему казалось, что девушка становится всё красивее и красивее, и её красота внушала ему благоговейный трепет, словно незнакомка была богиней. Юноше пришло в голову, что этот необычайно сильный воин и эта необычайно красивая девушка не были простыми смертными. Они разговаривали с ним, как родители разговаривают с капризным ребёнком. В какой-то момент мужество покинуло его, и ему захотелось оказаться в безопасности – в родном городе или даже в безлюдном лесу. Но в этот момент девушка повернулась к нему и вновь взяла его за руку. Ласково взглянув на него, она произнесла:

– А меня можешь звать Подругой. Это хорошее имя, ты ещё не раз вспомнишь его.

Юноша опустил глаза и принялся разглядывать руку девушки. Несмотря на сумерки, он увидел, как ладно она сложена. В то же время было заметно, что обладательница этой руки владела ремёслами, какими должна владеть каждая земная женщина. Страх постепенно рассеялся, и сердце юноши наполнило сладостно-горькое чувство. Он взял руку девушки в свою и поцеловал. Она сразу же её отдёрнула, а Божественноликий объяснил:

– Таков обычай в Доле – целовать руки всем женщинам.

Тогда девушка позволила ему исполнить этот обычай, считая, что ничего большего в этом поцелуе нет. Она серьёзно произнесла:

– Значит, ты из Города-у-Крепости. Дай угадаю… Я бы сказала, что твоё имя Божественноликий из рода Лика.

– Так и есть, – признался юноша, – но многие друзья называют меня Златогривым.

– Это хорошее имя, – сказала девушка. – Так мы и будем тебя называть, ведь ты стал нашим другом. А теперь пойдём, Златогривый, наступает ночь. Хоть мы и бедные люди, и живём в этой глуши, но у нас есть и пища, и кров – всё, что требуется голодному и усталому путнику.

С этими словами девушка шагнула вместе с ним за порог дома. Юноше казалось, что она прекраснее и благороднее любой из королев старинных сказаний.

Дом, неприглядный снаружи, внутри показался Божественноликому уютным. Утрамбованную землю, служившую полом, устилали сосновые ветви, поверх которых местами лежали бурые медвежьи шкуры. У возвышения, поперёк зала, стоял стол, а вот вдоль стен столов не было. Златогривый оглядел большие складывающиеся кровати, правда, их было немного. В противоположном конце зала находилась верхняя комната, служившая спальней. Она была завешана тканями, очень искусно украшенными вышивкой. На стенах зала, впрочем, не закрывая их целиком, висели чудесные шпалеры, прекраснее всех, какие когда-либо видел юноша. Он подумал, что, должно быть, их привезли из далёких земель, возможно, из Города Городов. На них были изображены сцены из далёкого прошлого, когда люди жили вместе с богами, гигантами и удивительными существами. На шпалерах часто встречалось изображение волка, и Божественноликий решил, что они рассказывают историю одного великого рода, чьим родовым знаком был волк. Юноша не мог оторвать взгляд от этих прекрасных шпалер и долго стоял пред ними в свете от догоравших в очаге углей. Лесной Хозяин, заметив, что гость пристально разглядывает изображения на шпалерах, встал, подошёл к нему, постоял некоторое время рядом, а затем, ударив правой рукой по рукояти меча, отвернулся и принялся сердито расхаживать взад-вперёд по залу.

Девушка, назвавшаяся Подругой, принесла воды, а пока юноша омывал руки и ноги, налила бокал Приветного вина и выпила за благополучие гостя. Затем она поднесла кубок ему, и смущённому юноше показалось, что он видит перед собой одну из дев Небесного града. Но вскоре девушка покинула зал через дальний вход, а Лесной Хозяин подошёл и сел рядом с Златогривым и завёл беседу о жизни в Доле: о его городах, пастбищах и урожаях, о том, каков характер жителей долины, кто из них добр, а кто зол, кого любят, а кого презирают. Он расспрашивал как человек, живущий в соседней долине, а Златогривый рассказывал всё, что мог, не видя в этих расспросах ничего дурного.

Но это длилось недолго. Дверь отворилась, и в зал вошла миловидная крепкая девушка лет двадцати пяти. На ней была короткополая юбка и охотничья одежда. В руке она держала лук, за её спиной висел колчан. Охотница сняла с плеча суму и вывалила её содержимое к ногам Лесного Хозяина. Там оказалась пара-тройка зайцев да два силка с горными куропатками. На Божественноликого она совсем не обратила внимания.

Лесной Хозяин сказал:

– Это будет на завтра, сегодня обед у нас уже есть.

Златогривый улыбнулся, вспомнив, как вчера вернулся с охоты. Но охотница произнесла:

– Это не моя вина. Она сказала мне о госте только три часа назад.

– Что? – удивился Лесной Хозяин. – Она ждала его?

– Несомненно, – ответила ему девушка, – иначе зачем бы ещё я пошла в лес? Чтобы устать там, как вчера?

– Ладно, ладно, – сказал Лесной Хозяин. – Займись своей ежедневной работой или отдохни. Сейчас мне мясо не нужно! Ты все шутки воспринимаешь всерьёз.

– Как и ты, вождь, – ответила девушка. – Я такая же, как и ты.

– Только у тебя язык длиннее, – заметил хозяин. – Теперь ты можешь отдохнуть, если не потребуется твоя помощь, чтобы приготовить ужин.

Девушка отвернулась, бросив проницательный взгляд на Божественноликого, и вышла через дверь в дальнем конце зала.

К этому времени уже начало темнеть – в зале не было свечей, а огонь в камине еле тлел. Лесной Хозяин теперь сидел молча, размышляя о чём-то, Божественноликий тоже молчал. В голове его беспорядочно крутились мысли, но он чувствовал себя счастливым. И вот дальняя дверь открылась, и в зал с двумя факелами в руках вошла прекрасная хозяйка, за ней следовала охотница, переодевшаяся в синюю котту, последней шла крепкая и прямая старуха. Охотница и старуха несли еду и столовые приборы. Втроём они накрыли на стол, после чего усадили за него Златогривого и Лесного Хозяина. Прекрасная хозяйка и охотница сели с ними, а старуха подбросила в огонь свежего угля, и теперь каждый уголок зала был хорошо освещён. В этот момент открылась входная дверь, и вошли ещё четверо мужчин: великан-старик, державшийся очень прямо, и трое юношей. На всех была грубая одежда из тёмной шерсти, но голову каждого увенчивал шлем, а в руках были копья, на поясе же висели длинные мечи. Они казались бравыми воинами, готовыми к бою. Один из юношей бросил у дверей тушу длиннорогого горного барана, и все вошедшие проследовали во внешнюю пристройку, откуда вернулись уже в свежей одежде и без оружия. Лесной Хозяин по-дружески им кивнул, и вновь прибывшие сели за стол, приветствуя Божественноликого простым кивком головы.

Старуха спросила:

– Что ж, ребята, рассказывайте: вы делом занимались или спали?

– Спали, мать, – ответил ей один из юношей. – Как и полагалось после такой ночи, как прошлая, да и перед такой, как следующая.

Охотница прервала юношу:

– Попридержи язык, Лесомудрый, пусть он лучше помогает зубам справляться с ужином. Сейчас не время говорить.

– Нет, Лучница, – возразил ей другой юноша. – Сегодня с нами гость, так что можно и поговорить с ним.

Охотница ответила:

– Руки твои действуют лучше твоего языка, Приручивший Лес. Уж они-то тебя никогда не опозорят.

К разговору подключился третий юноша:

– При чём тут позор, если здесь мы далеко от всяких предопределений и тех, кто их выносит – от старейшин и смотрителей? Если наш гость желает говорить, пусть говорит, а если он желает драться, пусть дерётся. Здесь всегда найдётся тот, кто ответит на его вызов!

И вновь заговорила старуха:

– Сын мой, Лесная Погибель, попридержи язык и хоть за ужином забудь о своём мече!

В это время она закончила накрывать на стол. По тому, как трое юношей смотрели на Златогривого, было ясно, что любой из них сию минуту готов с ним подраться. Но их гость ничего не отвечал, будто считал себя не в пример лучше их, а может, даже и презирал их. Молчание нарушил Лесной Хозяин:

– Кто голоден – ешьте! Кто устал – спите! Но если кто хочет драться, ему придётся драться со мной. С нами сидит житель Дола, он пришёл в лес с миром и встретил нас. Рука его крепка, а сердце беспорочно! Если вы боитесь его, то бегите прочь, в чащу. Вернётесь, когда он уйдёт обратно. Но не смейте смеяться над ним, пока я рядом. Так что, ребята, будьте дружелюбны с нашим гостем!

После этих слов юноши поприветствовали Златогривого, а старик спросил:

– Так ты из Города-у-Крепости? Тогда ты, должно быть, из рода Лика, а имя твоё – Божественноликий, ведь именно его считают самым красивым юношей в Доле, а там точно не найдётся никого красивее тебя.

Божественноликий рассмеялся:

– У нас в городе мало зеркал, и я не собираюсь проделывать долгий путь в страну городов, лишь чтобы узнать, как я выгляжу, – это будет слишком расточительно. Но скажи мне, отец, как твоё имя? Имена этих юношей я уже услышал.

Охотница ответила ему:

– Он брат моего отца, а зовут его Лесной Отец. Так его и называй. Меня же зовут Лучницей, потому что я метко стреляю. Эта старушка – жена моего дядюшки и могла бы заменить мне мать, если бы я была ребёнком. А тебе, прекрасноликий житель Дола, нет нужды в зеркалах, пока в Доле есть девушки, ведь их лица лучше любого зеркала расскажут тебе, как ты мил и пригож.

Все рассмеялись, а затем приступили к трапезе. На столе на блюдах лежало мясо лесных зверей и горных птиц – всего в достатке. Хлеба поставили немного, зато отличное вино лилось рекой. Златогривый отметил, что чаши, как и украшения рогов и деревянных кубков, были здесь серебряными, а не золотыми или из позолоченной меди, как в Доле (ведь серебро там было редкостью).

Все пировали. Златогривый постоянно посматривал на Подругу и часто заговаривал с ней. Ему казалось, что она приветлива и что ей нравится, когда он восхищается её красотой. У него даже мелькнула мысль, что девушка подталкивает его к этому. Лесной Хозяин был немногословен и даже грубоват, но всё же Златогривый подмечал, что он старается быть обходительным и жизнерадостным. Из остальных сидящих за столом самой разговорчивой оказалась Лучница.

Лесной Хозяин поднимал тосты в честь Солнца, Луны, всего воинства небесного, божеств земных, лесных духов и, наконец, за здоровье гостя. Пил он и за здоровье других, тех, кого Златогривый не знал. Так, звучали имена Волчьего Клыка, Среброрукого, Алой Длани, Золотой Корзины и Зазубренного Меча, но если юноша спрашивал Подругу, кто все эти люди, она только молча качала головой.

Но вот Лесной Хозяин вскричал:

– Ребята, ночь уже на исходе, а наш гость утомился. Пусть же все, кто хоть немного владеет искусством сказителя, покажут своё мастерство, ибо потом будет уже совсем поздно.

Тогда поднялся Приручивший Лес. Он подошёл к своей складной кровати и достал оттуда скрипичный футляр, из которого вынул весьма изящную скрипку. Он встал посреди зала, а с ним и Лучница. Приручивший Лес положил смычок на струны, и полилась мелодия. Тогда девушка запела, а он отвечал ей, и весь дом пел вместе с ними. Вот слова этой песни.

Девушка пела:

Зачем, о путник, ты вперёд идёшь?

Бурлят ручьи и хлещет сильный дождь!

Юноша пел:

На островке коровы, и вода

Всё выше – я быстрей стремлюсь туда.

Девушка пела:

Твои доспехи тяжелы, крепки.

Ты в них поскачешь к берегу реки?

Юноша пел:

И овцы в этот день в большой беде,

За ними надо пристально глядеть.

Из леса может выйти лютый волк —

И нет овцы – зубами только щёлк.

Девушка пела:

Зачем же знамя ты с собой берёшь?

Ведь волка знаменем ты не спугнёшь.

Юноша пел:

О женщина, когда мы в бой идём —

Мы Знамя дней наших отцов берём.

Девушка пела:

Ах, скоро сенокос, и кто играть

Под вечер с нами будет, целовать?

Юноша пел:

Вернёмся мы, когда травой опять

Покроются луга. Ваш жребий ждать.

И вместе они пели:

Прекрасен горный крутоярый склон,

Свидетель битвы станет нынче он.

И лето красное румяно и светло,

Пусть жизни юных сохранит оно.

Божественноликому песня понравилась, остальным же она была хорошо знакома. Лесной Отец произнёс:

– Воспитанник мой, для лесного жилища твой названый брат спел хорошо, но, сдаётся мне, для нашего гостя такое пение – это трели скворца по сравнению с тем, что может певчий дрозд. Житель Дола, спой нам одну из тех песен, что поют у вас. И если ты не против, пусть в ней поётся о садах и прекрасных каменных домах, о девах, которые живут в них, и о юношах, которым не нужно работать в поте лица, чтобы добыть себе скудное пропитание, в отличие от жителей дикого края, не ступавших на священные земли.

Златогривый ответил ему:

– Отец, негоже говорить за одинокого чужеродного странника, будто ему не нравится песня, вышедшая из сердца благородного дома, но против твоего предложения я не возражаю. Впрочем, спою я то, что вспомнилось. Это «Песня о броде».

Сказав это, юноша запел нежным и ясным голосом. Пел же он так:

Идём по лугу. Время сенокоса,

И редкие цветущие колосья

Кольчугу задевают. Скоро дом.

Сражение окончилось, и днём

Взойдёт на небо солнце, позлатив

Нам шлемы. Как покоен и красив

Мир без войны, и клевер так душист,

И впереди ручей прозрачен, чист.

Он ивняком зарос, и там, в тени

Ни тетива от лука не звенит,

Ни меч разящий не сверкает, но

Что блещет там, водой окружено?

В реке играют блики – так красны!

То ленты тонкие из девичьей косы.

То наши милые навстречу вышли к нам —

И волны ластятся к точёным их ногам.

А на руках сияют кольца. Вот и брод.

Мы встретим их на середине, и уйдёт

Печаль безумной, изнурительной войны.

В саду густом по двое бродим мы

И опускаемся на землю – мы поём

О том, что проиграли этот бой,

О том, что победила нас – легка,

Нежна, как бархат, девичья рука.

Когда Златогривый закончил петь, все похвалили и его, и песню. Впрочем, Лесной Хозяин чуть заметно ухмыльнулся, а Лучница заявила прямо:

– Нежная песня, её сочинили юноши и сказители, а не воины.

– Ну, родственница, – возразил Лесной Отец, – тебе сложно угодить. Наш гость добр, он спел именно то, о чём я просил, и я весьма благодарен ему за это.

Божественноликий улыбался. Он не слушал этих разговоров – он заметил, что Подруга ласково смотрела на него, пока он пел. Юноше показалось, что один-два раза она даже сделала движение рукой, словно хотела коснуться его, но каждый раз останавливала себя. Немного помолчав, Подруга вступила в разговор:

– Песня эта струилась подобно реке между горами и Долом. Она навеяла прекрасные мысли о прошлом и будущем.

Затем девушка повернулась к Златогривому и достаточно громко, чтобы все слышали, добавила:

– Теперь настало время пожелать тебе доброй ночи, житель Дола. Я так скажу: не думай о ночных опасностях, спи крепко, тебе ничто не угрожает. Когда же ты проснёшься, то если мы ещё будем здесь – хорошо, но если мы уже уйдём – не жди нас долго. Позавтракай тем, что найдёшь на столе, и возвращайся в свой дом. Впрочем, ты можешь не терять надежды увидеть нас ещё раз прежде своей смерти.

С этими словами девушка протянула юноше руку, он поцеловал её, и девушка поднялась в свою комнату в дальнем конце зала. Златогривый вновь подумал, что она из рода богов. С её уходом зал как будто стал темнее, меньше и словно наполнился туманом. Ночь же казалась ему такой длинной, что юноша уже сомневался, наступит ли новый день.

Глава VII. Божественноликий беседует с Подругой о горах

И вот все отправились спать. Складная кровать Божественноликого находилась как раз напротив входной двери, в дальнем от возвышения конце зала. Над изголовьем на стене висели щиты и оружие. Спальня была красивой и просторной. Несмотря на юношеский пыл, Божественноликий сильно устал и заснул сразу же, как только опустил голову на подушку. Впрочем, вскоре (ему показалось, что это было часа в два после полуночи) юношу разбудил лязг снимаемого оружия. Окончательно проснувшись, он услышал по всему дому шаги, словно все встали и занялись какими-то делами. Божественноликий вспомнил, что ему говорила Подруга, и даже не перевернулся на другой бок – лицом к залу. Юноша подумал: «Возможно, эти люди – разбойники, Волки священных мест, но они кажутся мне хорошими, они учтивы, да и мне нечего встревать в вечную борьбу с ними. Подожду до утра. Сдаётся мне, что именно она выбрала для меня это место – с чего бы?»

Снов этой ночью Божественноликий не видел. Проснувшись, он заметил, что солнце уже широко освещает пол зала. Он сел в постели и прислушался, но ничего, кроме стона ветра в сосновых ветвях да щебета скворцов под крышей, не услышал. Казалось, он остался один, и это его немного испугало.

Юноша встал, оделся и вышел в зал. Он осмотрелся – сперва ему показалось, что кроме него здесь и в самом деле никого не было, но вглядевшись, Божественноликий заметил, что под самой крышей, там, где висела одна из искусно выполненных шпалер, на скамье, укрывшись покрывалом, тканным золотом и серебром, сидела прекрасная женщина. Юноша всё глядел на неё в надежде заметить, как она пошевелится. Он гадал, действительно ли это живая женщина, но вот она повернула к нему свою голову – и он узнал Подругу. Сердце юноши взыграло, наполнившись удивлением, страхом и желанием. Все люди теперь казались ему лишь тенями по сравнению с ней – богиней. Это она создала их ему на удивление, создала из ничего, только чтобы затем вновь превратить их в ничто.

Отбросив сомнения и страх, юноша прошёл через зал к девушке и остановился около неё. Он стоял молча, дивясь на её красоту и желая её любви.

У девушки были серые глаза, как и у её брата, но волосы цвета налитой пшеницы, полные алые губы, округлый подбородок и изящный прямой нос. Руки и тело её были изящны. Впрочем, красота её совсем не походила на красоту искусно изготовленного умелым мастером образа. Такой мастер, увидев эту девушку однажды, счёл бы, что в мире нет никого и ничего, подобного ей.

Подол белого нижнего платья девушки был расшит золотой нитью и украшен драгоценными камнями с гор. Верхнее платье также было расшито золотом и серебром – другое такое вряд ли можно было найти во всём свете. На золотой головной повязке сверкали драгоценные камни, а руки обвивали изысканные золотые кольца. Нагими ступнями она стояла на тёмно-серой волчьей шкуре.

Девушка мягко улыбнулась юноше, который выглядел серьёзным и немного смущённым. Голос этого прекрасного существа показался ему неожиданно знакомым:

– Приветствую тебя, Божественноликий! Вот я и осталась одна, хотя вчера считала, что должна буду уйти вместе с остальными. Я решила показаться тебе в более изящной одежде, чем за ужином. Хотя мы и живём в диком лесу, вдали от людского шума, мы не невольники. Подойди же ко мне, прошу тебя, позавтракай со мной и поговори немного, а затем с миром продолжишь свой путь.

Когда Божественноликий отвечал ей, голос его дрожал:

– Кто ты? Временами прошлым вечером мне приходило на ум, что ты из рода богов… Теперь же, когда я вижу тебя такой да при дневном свете, и больше здесь никого нет, словно они и не жили никогда на земле, я не сомневаюсь, что это правда – ты и в самом деле пришла сюда из Града, что пребудет вечно. Если же ты богиня, то мне не о чем молить тебя, кроме как скорее лишить меня жизни, если ты желаешь этого. Если же ты смертная женщина…

Девушка перебила его:

– Божественноликий, прерви свои мольбы и помолчи немного, как бы тебе не пришлось раскаиваться там, где можно обойтись и без раскаяния. Я говорю это, потому что я не из числа богов и состою в родстве с ними разве что через те же отдалённые поколения, что и ты, и все благородные люди. Я прошу тебя, поешь – между сытым и голодным большая разница. Я приготовила всё своими руками, ведь Лучница и Лесная Матушка ушли ещё за три часа до рассвета вместе с остальными. Сядь и поешь. Ты голоден, и если бы я была богиней, ты бы подчинился мне. Давай, друг, иначе я решу, что ты просто девушка из Низины, одетая в благородное платье.

Подруга засмеялась, нагнулась к юноше и протянула ему руку. Он взял её и погладил. Невиданная красота девушки и её одежд, прекрасно ей подходивших, была настолько далёкой, нереальной, что смех и её дружелюбные слова он слышал, словно сквозь сон. И всё же юноша поступил, как ему велели. Он сел за стол и принялся за еду, а девушка, опершись на подлокотник кресла, по-дружески разговаривала с ним. Божественноликий удивлялся тому, как много она знала о нём и его роде, и спрашивал себя: если это действительно она завела его в чащу, то для чего?

Но вот девушка произнесла:

– Скажи, Златогривый, как поживает твой отец, городской Старейшина? Он такой же хороший мастер, как и прежде?

– Да, он по-прежнему работает с железом, медью и золотом, и во всём Доле нет мастера искуснее.

– Разве он не хотел, чтобы ты отправился в города – увидеть, как живут вне Дола?

– Хотел.

– Ты правильно сделал, что отказался. В ближайшие двенадцать месяцев для тебя найдётся много дел и в Доле.

– Ты умеешь предвидеть?

– Говорят, что умею, но это неправда. А как поживает твой брат, Ликородный?

– Думаю, он стал бы защитником нашего рода и Дола, если бы ему позволил его возраст.

– А что с Камнеликим, с этим суровым старцем? Он всё так же любит народ Дола и ненавидит остальные народы?

– Этого я не знаю, но знаю, что он любит нас, а больше других – меня и моего отца.

Девушка задала ещё один вопрос:

– А как поживает Наречённая, прекрасная дева, с которой ты обручён?

Когда она произнесла это, юноше показалось, что в груди его похолодело. Но он пересилил себя и, не покраснев, не побледнев и не изменившись в лице никаким иным образом, ответил:

– Накануне вчерашнего дня с ней всё было хорошо.

Сказав это, юноша вспомнил Наречённую, её красоту и бесстрашие, и он принудил себя добавить:

– День ото дня она всё прекраснее. Нет ни одного юноши и ни одной девушки, кто не любил бы её. Даже дикие звери и домашние животные её любят.

Подруга пристально посмотрела на юношу, но промолчала. Её щёки и лоб слегка порозовели, взгляд изменился, так что Златогривый даже удивился этому – он всё ещё раздумывал, не богиня ли она. Но всё это быстро прошло, и девушка, вновь улыбнувшись, произнесла:

– Гость, тебя, похоже, удивляет, что я так много знаю о тебе, о Доле и о твоём роде? Так знай же – я часто бывала в Доле, а мой брат ещё чаще, и я видела тебя прежде нашей вчерашней встречи.

– Это удивительно, – изумился юноша. – Я уверен, что никогда не видел тебя.

– Нет, ты видел меня, – возразила девушка. – Но не в таком обличье, как сейчас.

И она снова дружелюбно улыбнулась ему.

– Как это может быть? – спросил юноша. – Разве ты можешь менять свой облик?

– Отчасти… Послушай, может, ты помнишь тот день в прошлом году, когда в городе проходила ярмарка? Тогда как раз напротив дома Лика стоял высокий старик, обменивавший оленьи шкуры на различные товары. С ним была высокая смуглая женщина, довольно милая на вид. Волосы она спрятала под белым чепцом, и их совершенно не было видно. Может, ты вспомнишь её, если я скажу тебе, что этот чепец был украшен крупным голубым камнем с гор, оправленным в серебро?

Говоря так, девушка засунула руку за пазуху и, достав что-то, протянула Златогривому. На её ладони лежал большой голубой камень в серебряной оправе.

– Всё это кажется удивительным сном. Я хорошо помню этих двоих и то, что случилось тогда.

– Я сама расскажу тебе, что тогда случилось. Мимо проходил человек из пастушьего народа. Он был пьян или глуп, а может, и то и другое сразу. Он начал торговаться с высоким стариком, но взгляд его был устремлён только на женщину. Вдруг он протянул руку, чтобы схватить её, но старик оказался быстрее – он ударил грубияна, и тот упал носом в землю. Тогда сбежался народ, чтобы оттащить чужака и помочь пастуху, и казалось, что чужаку придётся плохо, как вдруг сквозь толпу протиснулся молодой человек со светлыми волосами и серыми глазами. Он закричал: «Друзья, пустите его! Чужак поступил справедливо, здесь нет повода для ссоры или суда. Пусть ярмарка продолжается! Старик и девушка – хорошие люди!» Услышав эти слова, толпа отпустила старика и женщину, а пастух ушёл своей дорогой, почти не побитый. Скажи мне теперь, кто же был этим юношей?

Златогривый ответил:

– Это был я, и мне кажется, что мой поступок не входит в число великих.

– Верно, это был ты, высокий же старик был моим братом, а стройной женщиной была я.

– Как же это? – удивился юноша. – Ведь она была смугла, словно гном, а твоя кожа так светла и прекрасна?

– Ты же не будешь отрицать, что в лесу произрастают многие полезные травы, я же владею искусством их обработки. Одной из таких трав я и натёрла себе кожу, как и кожу брата. А в белом чепчике я казалась всем даже ещё темнее.

– Хорошо, – кивнул головой юноша, – но отчего ты скрывала свой истинный облик? В Доле вас приняли бы хорошо в любом обличье.

– Об этом я не могу тебе пока поведать, – ответила девушка.

Тогда Златогривый произнёс:

– Может, в таком случае, ты расскажешь мне, почему твой брат хотел убить меня вчера, если он знал, кто я?

– Златогривый, тебя не убили, и здесь не о чем рассказывать. Думаю, он просто не узнал тебя. Такая уж у нас жизнь, что мы чаще ожидаем встретить в этом лесу врагов, чем друзей. Здесь много странного. Впрочем, вот что ещё скажу тебе о брате: по временам он становится похожим на быка, которого слишком долго держали в стойле. Тогда он только и ищет повода полезть в драку, как слепой, что не в состоянии отличить друга от врага.

– Ты всё спрашиваешь обо мне и моих родичах, почему бы тебе не рассказать о себе и о своём роде?

– Нет, – возразила девушка, – не сейчас. Тебе следует отправляться в путь. Куда ты шёл, когда случайно встретился с нами?

Юноша ответил:

– Не знаю. Я что-то искал, сам не зная что. Теперь же я думаю, что уже нашёл это.

– Может, ты направляешься в высокие горы за драгоценными камнями? Не иди туда сегодня – кто знает, вдруг тот, кого ты встретишь там, окажется твоим врагом?

– Нет, нет, мне теперь нечего делать – только сидеть здесь как можно дольше, глядя на тебя и слушая твой голос.

Девушка взглянула Златогривому прямо в глаза, но как будто бы смотрела сквозь него. Некоторое время она молчала, так что юноша даже начал дивиться тому, как такое прекрасное существо могло говорить. И каждый раз, когда девушка шевелила ногой или рукой или как-нибудь поворачивалась, сердцу юноши это движение было величайшей наградой.

Но вот он прервал молчание:

– Могу ли я остаться у вас на какое-то время? Разве от этого произойдёт что-то дурное?

– Нет, ты должен уйти и уйти прямо сейчас. Посмотри туда, там лежит твоё копьё, которое Лесная Матушка нашла в лесу. Собери свои вещи и отправляйся в дорогу. Имей же терпение! Я отведу тебя туда, где мы впервые встретились, и там мы распрощаемся.

С этими словами девушка поднялась со своего места, и Златогривому пришлось подняться следом за ней. Подойдя к выходу, девушка перешагнула порог, а затем обернулась, подавая юноше руку. Так они и вышли из дома, и солнце заискрилось на её платье, расшитом золотом. Они прошли вместе по короткой бесцветной траве, росшей на этом склоне, и, наконец, поднялись туда, где Златогривый боролся с братом девушки. Там Подруга остановила Божественноликого и произнесла:

– Вот то место. Здесь мы должны расстаться.

Сердце юноши упало в груди, и он, запинаясь, спросил:

– Когда я смогу увидеть тебя вновь? Убьёшь ли ты меня, если я ещё раз вернусь сюда?

– Послушай, – ответила она, – осень сейчас уже сменяется зимой, так пусть же пройдёт зима и её снега! Не ищи меня здесь. Ты найдёшь лишь свою смерть, чего я ничуть не желаю. А когда пройдёт зима и в мире воцарится весна, ты, если пожелаешь, вновь встретишь нас. Но тебе придётся пройти дальше этого Лесного Чертога. Ищи меня в Долине Теней, там я смогу поговорить с тобой.

– А где находится эта Долина Теней? Я никогда прежде о ней не слыхал.

– Ты получишь знак, по которому найдёшь долину. А ты, похоже, болтун, Златогривый?

– Ну, пока приза за болтовню не выигрывал.

– Если ты склонен рассуждать о том, что ожидает тебя в горах, так давай, начинай, и ты будешь жалеть об этом всего лишь всю свою жизнь.

– С чего мне рассуждать об этом? Ты же знаешь, как сладка нерассказанная история!

Он говорил, как если бы был слегка рассержен, девушка же ответила ему скромно и нежно:

– Вот и хорошо. Теперь жди знака, что приведёт тебя в Долину Теней. А пока прощай!

С этими словами девушка высвободила свои руки из его ладоней и быстрыми шагами направилась обратно к дому. Златогривый провожал взглядом её золотое платье, пока оно сверкало среди горных деревьев, но вот темнота дверного проёма поглотила девушку, и юноша, повернувшись, пошёл по лесной тропе, по дороге бормоча себе под нос:

– Что же я сделал такого, чего не делал ранее? Что изменилось во мне со вчерашнего дня?

Глава VIII. Божественноликий возвращается в Город

Божественноликий возвращался из леса той же дорогой, которой пришёл. Он почти не смотрел вокруг, ведь о чём бы он ни думал, мысли его возвращались к красавице с горных склонов.

Но шёл он быстрее, чем день назад. Он не остановился ни в полдень, ни в другое время и не замедлил шага, даже когда спустился в Дол. Он ни с кем не заговаривал, не замечая никого, кто попадался ему навстречу. Так, ближе к сумеркам, Златогривый вошёл в дом Лика и обнаружил, что в зале никого не было – ни мужчин, ни женщин. Юноша позвал, и к нему вышла служанка, с которой они радостно поприветствовали друг друга. Златогривый попросил принести ему воды для умывания. Служанка принесла и вымыла ему руки и ноги. Она была довольно красивой, как и все девушки Дола, но юноша не обращал на неё внимания. Когда же она закончила, он даже не поцеловал её в награду за труды, как обычно, а просто, без каких-либо знаков благодарности, отпустил. Затем он подошёл к своей кровати и вынул из неё прекрасные одежды, снял с себя то, в чём бродил по лесу, и надел котту с изящным вышитым узором, с дорогостоящими камнями на воротнике и другими украшениями. Одевшись таким образом, он вышел в зал, где возле очага уже стоял Камнеликий, только что подбросивший угля в огонь. Языки пламени ярко освещали всё вокруг.

Камнеликий сразу заметил, что Златогривый нарядился, как обычно наряжался только на пиры и праздники, когда и полагалось носить такую прекрасную одежду. Старик улыбнулся и произнёс:

– Рад, что ты вернулся из леса! Но что это? Тебя там обвенчали или кто-то сделал тебя эрлом или конунгом?

Божественноликий ответил:

– Названый отец, я и вправду был в лесу, но не встретил там никого, кого следовало бы опасаться. Что до одежды, то надо же её оберегать от моли. Да и сейчас я очень устал, а эта котта легка, её удобно носить. Кроме того, я надеюсь вскоре встретить Наречённую, а ей приятно будет увидеть меня в этом разноцветном платье.

– Хм, – возразил Камнеликий, – не встретил ли ты в лесу женщину, одетую, как богиня? Не приказала ли она тебе одеться так этим вечером, чтобы почтить её? Я знаю, в лесу живут существа, у которых есть такое обыкновение.

Златогривый ответил:

– Я не поклоняюсь никому, кроме наших богов и предков, и не видел я в лесу никого из тех, о ком ты говоришь.

Камнеликий покачал головой, помолчал немного и спросил:

– Завтра ты снова пойдёшь в лес?

– Нет, – сердито нахмурив брови, отвечал Златогривый.

– Завтра утром мы ожидаем встретить торговцев из Западных земель. В конце концов, почему бы тебе не отправиться с ними, когда они повернут домой? Это будет прежде, чем выпадет первый снег.

– Нет, не хочу, названый отец. И прекрати уже свои попытки подговорить меня к этому.

Камнеликий снова покачал головой, затем бросил на юношу долгий взгляд и пробормотал:

– Ты опять уйдёшь в лес – завтра, или послезавтра, или в любой иной день, когда наступит срок.

Тут вошли слуги с факелами, а за ними и сам Старейшина вместе с Ликородным. Железноликий поприветствовал своего сына и сказал ему:

– Зря ты так вырядился – Наречённой не будет с нами этим вечером. Она осталась на пиру, что устроил род Яблони. Или ты хочешь сам отправиться туда, сын мой?

– Нет, – ответил отцу Божественноликий, – я слишком устал. Но я не сниму эти одежды. Пусть они будут на мне в твою честь и во славу нашего рода.

Все сели за стол, и Железноликий вновь стал расспрашивать своего сына о том, где он был, и о том, почему он так задумчив, и вновь сказал, что следовало бы ему выйти за пределы Дола и посетить города.

– Ибо, – говорил он, – завтра утром торговцы будут уже здесь, и то, что сын Старейшины присоединится к ним на обратном пути, станет для них великолепным известием.

Божественноликий медленно, скрывая своё волнение, ответил:

– Нет, отец, я не пойду с ними. Не бойся, вот увидишь, я ещё найду себе подходящее занятие в Доле.

И в самом деле, хотя Божественноликий и любил веселиться, потворствуя своим желаниям, в то же время он был трудолюбив. Мало кто во время косьбы мог состязаться с ним в этом занятии, не говоря уже о том, чтобы победить. Он уверенно и быстро валил деревья, ровно пахал твёрдые земли нижнего Дола, да и за любой другой работой был проворен и крепок.

Глава IX. Братья вместе с Наречённой едут в тисовый лес

На следующее утро Божественноликий оделся для работы и взял топор. Его брат, Ликородный, попросил сходить вместе с ним в тисовый лес. Не было никого, кто лучше него знал, как напрямую пройти туда и где можно нарубить прутьев, наиболее годных для луков. Старейшина имел право рубки в этом лесу. И вот братья вышли из дома Лика, но не успели они подойти к городским воротам, как, к своему удивлению, встретили Наречённую. Она ждала их там, держа на поводу взнузданного осла (он был нужен, чтобы везти тисовые прутья). Ликородный сказал ей, что собирается в лес и что, возможно, Златогривый пойдёт с ним, вот она и решила присоединиться к братьям, как это часто бывало и раньше. Встретив их, Наречённая поприветствовала Божественноликого поцелуем, как обычно. Он увидел её красоту и добрый, нежный взгляд, которым она смотрела на него, заметил томное выражение лица после поцелуя и подумал, что сам он больше не желает её так сильно, как она его. Сердце его упало, и он сказал себе: «Хорошо бы она была нашей родственницей! Вот если бы у меня была сестра, и этой сестрой была она!»

Все трое пошли по большой дороге, ведущей через Дол. Ликородный и Наречённая смеялись и весело болтали. Девушка была счастлива: она знала, что Златогривый побывал в лесу, и видела, что вернулся он невредимым, таким, как прежде. Правда, сперва юноша казался мрачным и немногословным, но вскоре он выругал себя за то, что своим видом портит всем настроение, и заставил себя развеселиться. У него это быстро получилось, ведь он подумал так: «Она заманила меня в тот дом. Она хочет, чтобы я сделал что-то, и я сделаю, и получу свою награду. Скоро придёт весна, и я буду готов».

Достигнув того места, где вчера Златогривый встретил трёх девушек, они свернули с дороги и направились вниз по склону. Златогривый залюбовался красотой Наречённой, но вспомнив обо всём, что с ним произошло, отвернулся, как отворачивается тот, кто случайно увидел что-то запретное. Он сказал себе: «Где же ты, Златогривый? Чей ты? Но если бы всё случившееся и было лишь сном, я всё равно хотел бы, чтобы эта красавица была моей сестрой!»

Но вот они добрались до тисового леса, и братья взялись за работу, а Наречённая стала им помогать. Она была крепкой девушкой и ловко обращалась с топором. В полдень устроили отдых, расположившись на зелёном склоне на опушке тисового леса. Поели хлеба, мяса, лука и яблок, выпили красного вина из Дола. Во время послеобеденного отдыха Наречённая затянула песнь о делах давно минувших дней. Пела она примерно так:

Всадники мчатся по долу – быстрее, быстрей,

Гонят своих белогривых, горячих коней,

Всадники вести спешат о войсках передать —

Там, у горы, собирается крепкая рать.

Словно пещерные тролли – смуглы и страшны,

Эхо их криков – раскаты небесной войны,

Грома раскаты. Несчётное множество их.

Прячьтесь, спасайтесь, надеясь остаться в живых.

Вот появились торговцы. «Скажите, куда

Держите путь вы? Дорога, конечно, трудна,

Но почему на вас шлемы и много клинков

В ножнах покоится?» Краткий ответ был таков:

«Кони устали, телеги без пользы стоят,

Будет за жизнь и товары сражаться отряд,

Рать приближается, сила её велика».

Всадники скачут вперёд – не часы, а века.

Вот уже ночь миновала, забрезжил рассвет.

Девушек всадники встретили: «Милые, нет

Ныне опаснее места – уйдите с тропы,

Скоро появятся копья, мечи, топоры —

Враг приближается». Дев не замедлил ответ:

«Всадники, спешьтесь, и здесь отдохните от бед,

Ешьте и пейте вино до полудня, пока

Ратью врагов не усеется эта тропа.

Мы к вам вернёмся, и вместе увидим ту рать,

Чтобы узнать их число, и быстрее послать

Вести правдивые: сколько телег и врагов,

Сколько оружия, сколько послушных рабов».

Всадники мчатся по долу – быстрее, быстрей,

Гонят своих белогривых, горячих коней,

Всадники вести спешат о войсках передать —

Там, у горы, собирается крепкая рать.

Шёл месяц жатвы, стояли, желтея, поля,

Дивный, большой урожай нам дарила земля,

Мы же сбирали лишь прутья для луков и стрел,

Зал наш щитами, доспехами ярко пестрел.

Пусть к нам приходят враги – мы их здесь подождём,

После ж окатим густым, беспощадным дождём

Копий и стрел. Наш народ убегать не привык,

Ибо он мудр и смел, хотя мир и велик.

Девушка прекратила петь и взглянула на прекрасную долину, широко простиравшуюся перед ними. Из кустов терновника вылетел дрозд и сел совсем близко от девушки. Этот милый герольд приближающейся зимы запел ответную песню. Чёрный и белый чибисы крутились на приречном лугу, льстиво высвистывая и зависая в воздухе над мягкой травой.

Девушка была счастлива, что рядом с ней Златогривый и Ликородный, её давние друзья. Но если бы она внимательнее посмотрела на Златогривого, она бы наверняка заметила в нём перемену, хотя обед и доброе вино, приятный летний день, нежный голос Наречённой и слова старой песни насытили желания его сердца и смягчили его.

Вскоре все поднялись, довершили работу и направились обратно в город, пока ещё не стемнело. Казалось, что все трое довольны. Златогривый временами поглядывал на Наречённую. В такие моменты он говорил себе: «О, если бы она была моей сестрой! Каким бы милым было бы это родство!»

Глава X. В Дол приходят вести

Три дня спустя Златогривый шёл по большой дороге, ведя в поводу осла. Он решил принести домой овечьей шерсти из одного местечка к западу от Дикого Озера, но не пройдя и полумили, встретил целую толпу людей, направлявшихся в город. Всё это были пастухи, все при оружии, а некоторые и в куртках, которые носят воины. Эта толпа сильно шумела, все беспрестанно разговаривали друг с другом. Казалось, что-то их очень разгорячило. Заметив Златогривого, они остановились и расступились, пропуская его, и юноша оказался в центре круга вместе со стариком, не очень привлекательным на вид (что было необычно для Дола).

Старик был высоким, сутулым и сухопарым, с тонкими ногами и крупными, скрюченными от подагры руками. Щёки его окрашивал старческий румянец, вырисовывавший на них кровавую сетку, какая бывает на ранетках. Под тонкими, неплотно сжатыми губами виднелись редкие зубы. Длинный нос походил на клюв бекаса. Старик этот был позором и посмешищем всего народа, человеком, которого мало ценили даже его собственные родичи, и на это имелись веские причины.

Златогривый сразу узнал его, известного жадину, глупца и скрягу из пастушьего народа. Люди часто звали его Грошом Долговязым. Его настоящее имя забылось.

Златогривый поприветствовал пастухов, а они его. Он спросил:

– Что вас растревожило, соседи? Вы обнажили оружие, но на нём нет следов крови. Что случилось, добрый Грош Долговязый?

Грош только застонал в ответ, но крепкий пастух, стоявший рядом, широко ухмыляясь, ответил за него:

– Божественноликий, дурные вести пришли к нам издалека. В лесу зашевелились разбойники, и им, похоже, помогают лесные духи.

– Что же такого они натворили? – поинтересовался Златогривый.

Пастух сказал:

– Ты ведь знаешь, где живёт Грош Долговязый?

– Да, конечно, знаю, – кивнул Божественноликий. – На прекрасных заливных лугах, они просто рай для тех, кто делает сыр.

– Бывал ли ты в его доме?

– Нет, не бывал, – ответил Златогривый.

Старик Грош сказал:

– Внутри там небогато. Мы собираем, а другие тратят, мы накрываем для чужих ртов.

Пастух рассмеялся:

– Это правда. Теперь там и в самом деле небогато. Разбойники опустошили и его дом, и загон.

– Когда же это случилось? – спросил Божественноликий.

– За ночь до этой, – ответил пастух. – Постучали в дверь, а когда никто не ответил, её выбили.

– Всё так и было, – подтвердил старик. – Ворвался целый отряд, и все при оружии.

– В доме не было воинов, – продолжил пастух, – только Грош да его сестра со своим сыном и ещё трое работавших на них слуг. Один из этих слуг – Ржавка – самый дурной человек во всей стране холмов. И вот эти воины, о которых говорит Грош, связали всех, хотя и не причинили никакого иного вреда, а затем обшарили весь дом. Они унесли очень многое, но не всё, кое-что и оставили…

– Ты лжёшь! – перебил его Грош Долговязый. – Унесли они совсем немного и ничего не оставили.

Тут все рассмеялись, так как гнев старика показался им забавным. Кто-то заметил:

– Что ж тогда, дорогой сосед Грош? Если у тебя так мало пропало, то ты поступил не по-соседски, беспокоя нас из-за мелочей.

Тут снова все засмеялись, а первый пастух произнёс:

– Правда, сосед, ты очень уж громко кричал и причитал, когда вчера утром мы обнаружили тебя и твоих домашних привязанными к стульям… Что ж, сын Старейшины, коротко говоря, мы отправились в погоню, и вскоре она привела нас в лес, а там нам, пастухам, нечего делать. Мы ведь предпочитаем бродить по безлесным холмам. Разве что Ржавка чувствовал себя в лесу свободно. Он-то и вел нас, когда мы отправились в погоню. Он даже убежал вперёд, а когда мы догнали его, он лежал мёртвый, и из его груди торчало копьё, которым его убили. Что нам ещё оставалось, кроме как повернуть назад, ведь теперь, когда Ржавка убит, мы стали слепы. Впрочем, его потеря не сильно нас ослабила. И вот мы вернулись и рассказали доброму старику Грошу обо всём этом, так как прежде оставили его дома оплакивать своё потерянное имущество. Дождавшись утра, мы взяли оружие и вышли в путь, прихватив старика и тело Ржавки. Посторонитесь, соседи, пусть сын Старейшины увидит его.

Пастухи расступились, и Божественноликий увидел на носилках покрытое чёрной тканью тело высокого жилистого мужчины с узким лицом, слегка напоминавшим лисью морду.

– Да, Божественноликий, – произнёс пастух, – на него на мёртвого не так уж и приятно смотреть, а живой он был ещё страшнее. Но послушай, хотя он и не был хорошим человеком, всё же он был одним из нас, так что нам следует отомстить за его кровь. Поэтому-то мы и хотим увидеть Старейшину, чтобы передать ему наши вести. Пусть он созовёт соседей на поиски тех, с кого можно потребовать откуп за пролитую кровь Ржавки, а также возмещение похищенного. Что ты скажешь?

– У вас с собой то копьё, которым был убит Ржавка?

– Да, конечно. Соседи, передайте его сюда. Пусть сын Старейшины посмотрит на него.

Копьё скоро оказалось в руках Божественноликого. Осмотрев его, юноша сказал:

– Это копьё ковалось не в кузницах Дола. Мой отец скажет вам то же самое. Мы не часто куём наконечники копий, стараясь лишь, чтобы они были хорошо закалены и крепко сидели на древке. У этого же копья весьма искусный наконечник. Сток чист и аккуратен, как у меча эрла. Кроме того, видите, здесь на клинке изображены руны? Они не свинцовые и не медные, а из настоящего серебра. Вот эта кайма тоже серебряная. Это очень красивое оружие, и его владелец потерял больше, чем получил от убийства Ржавки. Возможно, он и в теле его оставил специально для того, чтобы мы смогли узнать копьё, а он бы потом сказал, что победил врага в честном бою. Как вы считаете?

Все согласились с юношей, добавив, что если убийцей Ржавки был один из тех грабителей, то он должен поплатиться за кровь, когда его найдут. Златогривый, в свою очередь, согласился с этим и, пожелав пастухам доброго пути, пошёл дальше своей дорогой.

Пастухи же добрались до города и нашли Старейшину. В должное время был созван суд, вынесен приговор, и неизвестные лица были объявлены вне закона за убийство и ограбление. Копьё же оставили в доме Лика.

В последнее время не бывало подобных грабежей, и Божественноликий размышлял обо всём случившемся. Он решил про себя, что и кроме его друзей в горах могут жить люди, о которых жители Дола ничего не знают, и люди эти могут ограбить кого угодно. Но как можно жить в таких местах? Божественноликий недоумевал, почему разбойники пошли на такой риск, вызвав на себя гнев жителей Дола. Ведь жители Дола сильны, и их не так-то просто устрашить. Правда, обычно они вполне миролюбивы, если их не разгневать. На самом деле юноша не сомневался, откуда взялось это копьё. Именно оно было прислонено к стене около его кровати в ту ночь, которую он провёл в горах. Да и все другие копья, что он видел в том доме, были похожи на это и точно так же украшены серебром.

Впрочем, свои мысли юноша держал при себе, ничего не говоря вслух.

Так прошла осень, и наступила ранняя зима. В свой срок прибыли торговцы с Запада, а затем отбыли без Божественноликого, хотя Старейшина ещё раз предлагал сыну отправиться с ними. Юноша занимался своими обычными делами, и большинство людей не замечали, что он изменился. Но Наречённая обратила внимание на то, что видеться они стали реже обычного, а когда виделись, он оставлял её быстрее, чем раньше. Девушка задумалась о том, что могла значить такая перемена, но она не хотела спрашивать его самого, а потому, хоть ей и было тоскливо, перестала искать частых встреч со Златогривым. Тоска её увеличилась, когда она увидела, что юноша и не думает спрашивать её о причинах такой перемены – он просто не замечал всего этого.

Первый зимний снег пришёл вместе с яростным северо-восточным ветром. Все сидели по домам, выходя на улицу только в случае крайней нужды, и каждый такой выход грозил окончиться отмороженными конечностями или даже гибелью. На следующее утро всё вновь стало тихо. Выпало много снега, но лежал он недолго, так как ветер сменился на юго-западный и наступила оттепель. По прошествии трёх дней уже опять можно было спокойно передвигаться по всему Долу. Тогда в город к Старейшине пришли вестники из нижней части долины, сообщившие, что дом, называемый Зелёные холмы, был ограблен, и никто не знает кем. Хозяин Зелёных холмов не был любим соседями – он охотно брал и неохотно отдавал. Своим своенравием, как с домашними, так и с другими, он безмерно запугал всех в округе. Жена убежала от него, как и его сыновья. В то же время он обладал большими богатствами и был сильным и умелым ратником. Когда его сыновья и жена ушли, и никто во всём Доле не решился поселиться с ним, хозяин отправился на равнину и нашёл там тех, кто согласился работать у него за плату. Впрочем, в их собственной земле на них смотрели искоса. Новых работников поселилось у него двенадцать человек. Они, когда хотели, исполняли его приказы. Правда, сначала их было на двое больше, но тех за своевольные поступки убили жители Дола. Никто не выплачивал за их кровь пеню, хотя и вне закона объявлены они не были. Звали хозяина Зелёных холмов Оленебоем, как и его отца, который был отличным охотником.

История же ограбления Зелёных холмов такова. Буря началась за два часа до заката, и спустя час вокруг ничего нельзя было разглядеть из-за дувшего со страшной силой ветра и густого снега. Дверь дома неожиданно распахнулась. Сперва решили, что это ветер, но затем в тусклом свете очага (ворвавшийся ветер загасил весь остальной огонь) увидели, как кто-то в беспорядке ввалился внутрь. Первым делом подумали, что это волки, но когда обнажили мечи и схватились за дубины, то, к своему удивлению, были встречены мечами и топорами. Те, кого они приняли было за волков, оказались людьми в накинутых на плечи волчьих шкурах. Пришедшие испугали обитателей Зелёных холмов так, что те сразу же побросали оружие и позволили привязать себя к стульям. У связанных пленников было время рассмотреть грабителей. Их оказалось всего шестеро – шестеро запугали и связали Оленебоя и его двенадцать умелых работников. Конечно, это сильно пристыдило хозяев.

Дом обыскали, и «волки» унесли с собой всё, что хотели. Буря всё ещё бушевала так, что никто не мог сказать наверняка, выжили грабители или нет. По крайней мере, никого из них и ничего из добычи больше не видели. Следов они тоже не оставили, ведь наутро всё вокруг покрылось глубоким снегом.

Златогривый не сомневался в том, что эти грабители были его знакомцами с гор, но держал язык за зубами и ждал исхода зимы.

Глава XI. В Городе приносят клятву на священном кабане

Неделю спустя после описанного ограбления Зелёных холмов ветер и снег разразились не на шутку, и вскоре весь Дол был укрыт снегом, так что если кому и нужно было отправиться куда-нибудь, в долину или в горы, ему приходилось вставать на лыжи.

Вестей больше не приходило до самого конца священных дней. В городе пировали и веселились, особенно шумное веселье царило в доме Лика. Там устроили большой праздник. Старейшина с сыновьями, Камнеликим, роднёй и слугами в праздничных одеждах сидели в зале вместе с гостями из самых лучших родов города.

Божественноликий, сидя между своим отцом и Камнеликим, переводил взгляд от стола к столу, но нигде не видел Наречённой. На сердце у него было неспокойно от этого, и он гадал, что могло с ней произойти. Может быть, она больна или в печали?

Железноликий, весёлый и жизнелюбивый, словно юноша, заметил, что его сын оглядывается по сторонам, и спросил его:

– Кого ты ищешь, сын? Кто-то не пришёл на пир?

Божественноликий зарделся как человек, не привыкший лгать, и проговорил:

– Да, одну сродницу. Я не вижу Наречённую.

– Нет, – возразил отец, – не называй её сродницей, это неправильно. А то покажется, что ты собираешься жениться на девушке, близкой тебе по крови. Называй её просто Наречённой – и для тебя, и для меня этого будет достаточно. А ты, сын, очень хотел бы её видеть?

– Да, конечно, хотел бы, – ответил Божественноликий. Но хотя глаза его всё ещё блуждали по залу, мысленно он уже покинул свой дом.

Железноликий сказал:

– Имей же терпение, сын, и вскоре ты вновь увидишь её. Тебе понравится эта встреча.

В этот момент в зал вошли девушки с кувшинами вина в руках. Они наполнили рога и кубки, а затем встали вдоль столов с обеих сторон и принялись болтать и смеяться с мужчинами и старшими женщинами. В зале было очень уютно: в очаге полыхал огонь, горело множество свечей, повсюду сидели и стояли девушки в ярких платьях, и все они были привлекательны и милы, а некоторых даже можно было назвать красавицами. Стены украшали вышитые ткани, и со своего места над троном, стоявшим у поперечного стола на возвышении, с вечной улыбкой смотрело вниз божество Лика.

Вдруг все услышали звук рога, прозвучавший очень близко от закрытой входной двери, и в дверь сразу же постучали. Железноликий, весело улыбнувшись, вскричал:

– Входите же, друзья вы или враги! Если враги, то храните священный мир святых дней, если, конечно, вы не враги всех родов и народов, а в таком случае мы перебьём вас.

Кто-то, знавший, что должно было произойти, засмеялся. Златогривый же, только недавно вернувшийся в город, удивился и нахмурился, а правой рукой даже схватился за рукоять меча. Весёлый народ Дола имел обыкновение устраивать в священное время разные представления, но сейчас юноша не догадался, что это было одно из них.

Дверь распахнулась, и внутрь вошли семеро. Двое из них были во всеоружии и в сверкавших доспехах, ещё двое несли литые рога, а другие двое держали что-то на блюде, покрытом отрезом богатой ткани. Седьмой же стоял пред ними, завернувшись с головой в тёмный меховой плащ.

Какое-то время они просто молча стояли. Когда же Златогривый увидел, сколько их было, на память ему пришли те люди с гор. На юношу обрушились сомнения и желания, иначе он сразу бы догадался, что это розыгрыш священных дней.

Те из гостей, кто держал в руках горны, теперь поднесли их к губам и протяжно затрубили. Тот же, кто стоял впереди, ухватился за свой плащ и сдёрнул его на пол – и все увидели девушку небесной красоты, одетую в сверкавшее золотом платье из тонкой ткани. Волосы её украшал лавровый венок. В руке она держала обнажённый меч с изящной позолоченной рукоятью и отшлифованным до голубого блеска клинком.

Божественноликий вскочил со своего места, уставившись на неё, словно его только что пробудили от причудливого сна. В какой-то момент юноше показалось, что это та самая девушка, которую он встретил в горах, и что одета она была так, как в последний раз, и он вскричал:

– Подруга! Подруга!

Отец юноши разразился громким смехом. Хлопнув сына по плечу, он сказал:

– Да, да, парень, можешь называть её и Подругой, ведь вы с самого детства с ней вместе играли, да и сейчас именно её ты искал по всему залу. Вот она, одетая этим вечером так, как подобает её красоте и достоинству. Да, поистине это Подруга!

От стыда Божественноликий сделался красным, как кровь, и опустился обратно на своё место. Теперь он понял, что происходило, – красавицей этой была Наречённая.

Камнеликий же, сидевший по другую сторону от юноши, всё это время проницательно смотрел на него.

Вновь протрубили горны, и Наречённая плавно вышла на середину зала. Нежный аромат, исходивший от девушки, плыл по согретому теплом очага дому, и её красота отдавалась любовью в сердцах всех собравшихся здесь. Наречённая остановилась у стола, стоявшего на возвышении. Те двое, что несли блюдо, поставили его на стол и сдёрнули покров – на блюде оказался священный праздничный кабан*. По обычаю, оставленному отцами, на этом кабане приносились клятвы о деяниях, которые должны свершиться в грядущем году. Наречённая положила свой великолепный меч близ блюда, обошла стол и села между Божественноликим и Камнеликим. Девушка нежно повернулась к Божественноликому. Она радовалась тому, что теперь его благородное лицо было таким же, как раньше. Он улыбнулся ей в ответ, ведь она была так прекрасна, к тому же он привык к ней с детства.

Те из гостей, что были вооружены, встали по обе стороны от блюда, а рядом с ними расположились и двое с рогами. Они вновь затрубили, а Старейшина поднялся и прокричал:

– Вы, сыны смелых, деяния которых стремитесь превзойти! Подойдите же! Возложите каждый свою руку на этот меч, коснитесь концом клинка священного кабана и поклянитесь в том, что лежит у вас на сердце!

Старейшина сел, и на середину зала вышел воин, крепкий, сильный, но невысокий, с чёрными волосами, рыжей бородой и румяным лицом. Он встал на возвышение, взял меч, коснулся его остриём кабана и произнёс:

– Я Щетина из народа пастухов. Здесь, на священном кабане, я клянусь преследовать тех, кто ограбил Гроша Долговязого и убил Ржавку. Эти последние были скверными людьми, но я одного с ними рода и вижу, что никто не собирается вступиться за них, а потому клянусь в том, что исполню обычай кровной мести. Когда разбирали это дело, меня не было ни в Доле, ни на холмах. Так помоги же мне, Воин, и ты, божество Земли!

Старейшина одобрительно кивнул и протянул ему чашу вина. Пока воин пил, по залу прокатился одобрительный гул. Говорили, что его клятва достойна мужа, и не сомневались в том, что он сдержит её, ведь это был славный воин со смелым сердцем.

Следом вышли трое воинов из числа пастухов и двое из жителей Дола. Они поклялись помогать Щетине в деле кровной мести. Все решили, что и это хорошая клятва.

Затем вышел один хвастун. Он был одет очень ярко и клялся чрезвычайно многословно: и в том, что если проживёт ещё один год, то станет командиром жителей равнины, и в том, что вернётся домой со многими дарами для своих друзей в Доле. Все его давно знали, а потому сочли клятву глупой и высмеяли хвастуна. Пристыженный, он вернулся на своё место.

За сим последовали ещё три клятвы – их нетрудно было сдержать. Все смеялись и веселились.

Наконец, заговорил Старейшина:

– Родичи и славные друзья! Славное, мирное время сейчас в Доле. О таком времени мало что можно рассказать, и мало что можно ждать от клятв. И всё же в трёх вещах я клянусь на этом священном кабане! Во-первых, клянусь в том, что не откажу никому, кто бы ни попросил у меня помощи. Во-вторых, клянусь, что справедливость для меня будет важнее закона, а милость важнее обычая. И наконец, в-третьих, если время изменится и война придёт к нам или же мы сами выступим ей навстречу, я клянусь в том, что в бою буду не дальше трёх фатомов* от первых рядов. Так помоги же мне, Воин, и божество Лика, и священная Земля!

Сказав так, Старейшина сел, а все вокруг закричали от радости, решив, что, похоже, он сдержит своё слово.

Последним поднялся Божественноликий. Юноша взял меч и осмотрел его. Клинок был так хорошо начищен, что в нём отражался золотой блеск одежд Наречённой и даже виднелось искажённое отражение её лица. Юноша взялся за рукоять, коснулся клинком кабана и громко произнёс:

– Им клянусь я жениться на красивейшей женщине земли прежде, чем год подойдёт к концу, даже если жители Дола или земель за его пределами будут против моего выбора! Да помоги мне в этом Воин, и божество Лика, и священная Земля!

Юноша сел. Гости пира, любившие Златогривого и Наречённую, вскричали. Они решили, что такая клятва подобает вождю.

Но Наречённая, хорошо знавшая Златогривого, заметила, что и взгляд, и голос юноши во время клятвы не были такими, как обычно. Она забеспокоилась, ведь теперь все происходившие в нём изменения пугали её.

И Камнеликий заметил, что юноша не похож на себя, ведь Камнеликий знал его лучше, чем кто бы то ни было, кроме Наречённой. Старик увидел и то, что девушку расстроила клятва. Он сказал себе: «Завтра я поговорю с моим названым сыном, если встречу его наедине».

Клятвы на этом закончились, и все приступили к еде. Отделив божествам полагавшуюся долю, раздали кабана, потом в зал внесли вино, и там воцарилось веселье. Наконец, выпили по прощальной чаше и разошлись спать. Кто-то спал на своей кровати, но на пиру было много гостей, и поэтому люди устраивались повсюду – где только находили место, удобное для сна.

Глава XII. Камнеликий рассказывает о лесных духах

Рано утром Златогривый поднялся и, одевшись, вышел из зала. Он прошёл по утоптанному снегу к мосту через реку Бурную, где отправился к одному из угловых камней, построенных выше по течению для безопасности деревянных свай. Там юноша прислонился к стене, повернувшись лицом в сторону города, и начал размышлять о том, что с ним произошло. Сперва он думал о клятве: он поклялся жениться на Горной Деве, несмотря на несогласие его и её родни, да и её самой тоже. Дело это казалось ему трудным, но Златогривый даже пожалел, что не сделал его ещё более трудным – не дал понять всей родне и Наречённой, что означают слова его клятвы. Юноша даже укорял себя за это. Он огляделся: вокруг лежал снег, и ему сильно захотелось, чтобы быстрее наступила весна. Тогда он получит знак с гор. Всё казалось таким сложным, таким неисполнимым; он запутался в отношениях двух сильных народов и двух своенравных женщин. Ещё чуть-чуть, и юноша пожалел бы, что не принял в своё время отцовское предложение отправиться в города. Ведь даже если бы его настигла там смерть, это было бы лучше! И как это обычно бывает с молодыми людьми, Златогривый начал представлять свои будущие подвиги. Вот он в битве на равнине: давка, борьба, враг прорывает сомкнутый строй ратников, он отважно сражается в окружении друзей и, наконец, падает, не удержав щит, отяжелевший от множества воткнутых в него копий. Вот его народ побеждает врага, а затем оплакивает и восхваляет павшего ратника из Дола. Вот его хоронят, его, доблестного воителя. Рыдающая и прославляющая его толпа встречает тело у городских ворот, его хладное окоченелое тело на украшенной золотом и увешанной цветочными гирляндами похоронной повозке.

На этом мечтания юноши окончились. Громко рассмеявшись, он произнёс:

– Какой я дурак! Всё было бы хорошо и красиво, только если бы я видел это сам. А то ведь представляю всё так, словно ещё живой, и сам вижу себя, погибшего славной смертью!

Златогривый слегка повернулся и посмотрел на городские дома, что темнели на снегу под звёздным небом зимнего утра. Они действительно казались тёмными и серыми, разве что то тут, то там недогоревший священный огонь очага озарял красным светом окна, да где-нибудь мелькал белый огонёк свечи, зажжённой рано поднявшимся домочадцем. Всё казалось бездвижным. До юноши не доносилось ни звука, только крики петухов, приглушённые стенами, да глухие звуки из коровника.

Юноша постоял ещё немного. Мысли его блуждали, но вот он услышал приближавшиеся по дороге шаги. Он повернулся в ту сторону, откуда шёл звук, и увидел старика Камнеликого. Тот уже заметил юношу и направился к нему, надеясь поговорить с ним наедине. Златогривый дружелюбно поприветствовал его, хотя, по чести сказать, был не очень-то рад этой встрече, так как догадывался, что названый отец будет долго и много говорить, удерживая его от прогулок в лес. Такие разговоры были неприятны юноше, но всё же он приветливо обратился к Камнеликому:

– Похоже, отец, небо на востоке уже светлеет. Скоро займётся заря.

– Похоже, – согласился Камнеликий.

– Думаю, рассветёт через час, – добавил Божественноликий.

– Примерно, – согласился Камнеликий.

– Хороший день после священного времени, – продолжил юноша.

– Хороший, – кивнул Камнеликий, – а что ты собираешься делать в такой хороший день? Пойдёшь в лес?

– Возможно, отец, – кивнул в ответ Златогривый. – Ликородный и некоторые ребята говорят, что видели лосей в холмах, что могли застрять в заносах. Если охотники пойдут на охоту, я составлю им компанию.

– Увы, сын, – ответил ему Камнеликий, – ты ищешь другого зверя, не лосей. Ты можешь набрести там на тех, кого, подобно лосям, не задержат снежные заносы, но кто легко может ходить куда угодно по любым сугробам.

– Отец, – сказал Златогривый, – не пугай меня. Я либо не пойду в лес, либо, если пойду на охоту, буду вместе с другими охотниками. Уж если ты пришёл сюда, то расскажи мне больше о лесе, ведь твои рассказы правдивы.

– Верно, это правдивые истории о дурных вещах, какие часто случаются в этом мире! Слушай же! Если ты считаешь, что зимой, когда выпало много снега, ты вернее найдёшь, что ищешь, то ты ошибаешься. Зима не влияет на тех существ, что подстерегают в диком лесу тела и души могучих воинов. И даже в священные дни они обычно выходят во всеоружии в поисках битвы. Я видел одного такого в прошедшие времена. Снег тогда был глубок, а ветер суров. Лесной дух предстал мне в образе женщины в одеянии, подобном тому, что было на Наречённой в прошедшую ночь. Она, в одежде из тонкой ткани, ступала по снегу там, где едва ли прошёл бы искусный лыжник. Такой она явилась мне. Ледяной ветер развевал её одежды и трепал выбившиеся из-под венка волосы на её голове. Она была свежа и прекрасна, словно стояла середина лета. Она ушла вверх по склону холма – это было самое прекрасное, что только можно увидеть, и сделала мне знак, чтобы я следовал за ней – я, крепкий сердцем воин. И я последовал, и от нашей встречи родилась печаль, но не она, а я вынашивал её. Она же была всегда весёлой и милой, такая она и сейчас, ибо она из тех, кто живёт долго. Я знаю, что и ты видел кого-то из них!

– Расскажи мне ещё, названый отец! – попросил Златогривый. – И не бойся за меня!

– Увы, сын, пусть у тебя не будет таких историй, которые ты сможешь рассказать молодым, когда станешь стариком. Но слушай же! Мы сидели вместе в зале, и третьего не было между нами. Мне казалось, что птицы пели и цветы цвели, источая прекрасный аромат, хотя и была середина зимы. На голове её был венок из роз, на столе лежал виноград, мы ели свежие гладкие летние яблоки. Когда же это было, спросишь ты. Давно уже. Что же это был за чертог, спросишь ты, в котором мы пировали? Я не знаю, стоял ли он на земле или под землёй, или же на облаках. Но наутро лишь пустой лес да снежные сугробы окружали одинокого странника, поднявшегося с земли, да крепкий ветер шумел ветвями деревьев. Воин этот странствовал по лесу, по холмам и высоким горам, он поднимался всё выше и выше, к краям ледяной реки и зелёным пещерам ледяных холмов. Он странствовал весной, летом, осенью и зимой. Сердце его было пусто, а страсть становилась всё яростнее и никак не могла насытиться. Он был в странных местах, видел много бесчеловечного зла, дурных колдуний, меняющих свой уродливый облик. Он страдал от голода, жажды, ранений и лихорадок, он видел многое, но больше никогда не видел ни ту прекрасную женщину, ни тот чудесный пиршественный чертог.

Да здравствует и процветает род Лика, и да множатся в нём доблестные воины! И да здравствуют и процветают прекрасные женщины, которых они берут в жёны из доблестного и славного рода Вола!

– И я скажу, да здравствуют, – спокойно произнёс Златогривый. – Но давай же теперь вернёмся обратно, ибо уже и в самом деле наступило утро, и родичи, должно быть, начали просыпаться.

Вдвоём они повернули к мосту. Камнеликий, относящийся к юноше, как к сыну, рассказывал ему множество мудрых историй о жизни вождя, о возглашении судеб и о сборах на битву. Обо всём этом Божественноликий, казалось, охотно слушал, но на самом деле, он ничего не слышал. Глаза его видели только заснеженные дикие места да красавицу на снегу – такую, какой её описал Камнеликий.

Глава XIII. Начинается охота на лосей

Войдя в дом, старик и юноша увидели, что огонь в очаге уже погасили, спящих на полу разбудили и все уже были на ногах. Старик сел у очага, а Златогривый принёс дрова и воду, подмёл зал и принялся за прочую работу, обычную для раннего утра. Ликородный и ещё один юноша с несколькими воинами снарядились в путь. В зал вышел Старейшина и любезно поприветствовал всех. Накрыли столы, и люди сели завтракать. Снаружи всё светлело, и прежде ещё, чем окончательно рассвело, с завтраком было покончено. Мороз стоял крепкий, и день обещал быть погожим.

Затем охотники, а с ними и те, кто хорошо знал горы, обступили очаг и начали обсуждать охоту на лося. Трое из них, лучше других знавших леса и долины вплоть до самых ледовых рек, утверждали, что для желающих поохотиться на лося нет времени лучше, чем это. На том они и порешили, сказав, что выходить надо не мешкая, чтобы как можно больше успеть за короткий зимний день. Все разошлись по своим местам, а кто-то вышел из бражного зала, чтобы зайти в свои родовые дома за оружием. Божественноликий тоже прошёл к своей кровати, встал у сундука, открыл его и достал тонкой работы кольчугу, выкованную для него отцом. Юноша и сам считался умелым кузнецом, но до отца ему было ещё очень далеко. Отец считался лучшим мастером Дола в то время, и чужеземные купцы давали ему за кольчуги и шлема столько, сколько он просил, правда, он редко продавал их. Итак, Божественноликий надел на котту кольчугу, а поверх кольчуги, полностью скрыв её, набросил на случай дурной погоды плащ. У бедра юноша пристроил боевой меч, через плечо перебросил колчан, в руку взял лук. Впрочем, Камнеликий был прав – не охота на лосей влекла его на этот раз в лес. Как бы то ни было, он, захватив с собой лыжи, вышел из дома и направился к городским воротам. Там уже собрался целый отряд из двадцати трёх человек. Златогривый был двадцать четвёртым. У каждого были лыжи, лук с колчаном стрел и ещё какое-нибудь оружие – подходящий короткий меч, охотничий нож или топор.

Отряд вышел за ворота и сразу направился к утёсу, на котором возвышалась Крепостная Башня. Лосей ожидали встретить на нижних склонах холмов близ Реки Бурной, и потому шли туда кратчайшей дорогой. Взобравшись на вершину утёса, времени не теряли, а продолжали идти к востоку, держась края отвесной скалы, где росли лишь редкие деревья.

Идти на лыжах по плотному снегу было легко, и вскоре отряд оказался на высоком берегу Реки Бурной. В полдень пришли к небольшой долине, где почти не росли деревья. Там остановились перекусить. Настроение у всех было хорошее. Сделали из снега столы со скамьями и сложили стену для защиты от поднявшегося незадолго до того несильного, но холодного юго-восточного ветра. Самые опытные из охотников стали подозревать, что погода испортится, а потому отряд ненадолго задержался в этой лощинке.

Не успели охотники вновь выступить в путь, как юго-восточный ветер начал крепчать и, наконец, превратился в настоящую бурю, принесшую с собой тучу мелкого снега. Вперёд продвигаться стало очень сложно. Отряд шёл медленно, ведь на расстоянии дальше, чем на пять шагов, уже ничего не было видно.

Пришлось остановиться. Рядом с ними оказался склон, что было большой удачей – охотники собрались вместе и встали под ним, укрывшись от снежной бури. Там они и переждали непогоду. Менее чем через час снег прекратился, ветер утих. Спустя ещё немного времени небо полностью прояснилось, и ярко засияло солнце. Высоко в небе стояла молодая луна. Мороз усилился.

Охотникам это было только на руку. Теперь, при ярком свете луны, принялись пересчитывать друг друга: оказалось, что все на месте, нет только Божественноликого. Всех это несколько озадачило, так как никто не знал, что делать. Полагали, что он не мог быть далеко: либо ушёл слегка вперёд, либо немного отстал. Ликородный сказал:

– Не стоит переживать за моего брата, он вполне может сам о себе позаботиться. Ещё ни один воин из рода Лика не погиб от небольшого мороза или снегопада. Да и Златогривый весьма своеволен, а в последние дни особенно, так что давайте лучше искать лосей.

Отряд отправился дальше, не теряя надежды случайно найти и Златогривого. Нет нужды вести долгий рассказ об охоте. Не успев отойти далеко от своего убежища, охотники увидели множество лосей, пробиравшихся сквозь снежные заносы примерно там, где их и ожидали встретить самые опытные из жителей долины. Разразилась битва между лосями и людьми. Звери все были повержены, а из числа людей только один получил ранение. В ближайшей лощине нашли рощу и нарубили шестов для саней. На сани положили туши и тронулись в обратный путь, волоча за собой добычу. Но ни там, ни на пути домой Златогривого не обнаружили. Ликородный сказал:

– Может, он решил заночевать в холмах… Хотел бы я быть сейчас с ним, ведь часто с теми, кто задерживается в лесу, случаются удивительные приключения!

Отягчённые звериными тушами, охотники добрались до города только поздно ночью. Впрочем, наступление ночи не замедлило их продвижение, ведь яркий свет луны освещал всё вокруг, словно днём. Когда же отряд подошёл к городским воротам, оказалось, что там их уже дожидалась целая толпа мужчин и юношей с факелами и вином. Златогривый вернулся на целых два часа раньше всех, и теперь он, одетый в праздничные одежды и улыбавшийся, ждал вместе со всеми.

Над юношей, конечно, начали подшучивать – как-никак он вернулся с охоты с пустыми руками, да ещё и не смог переждать ветра и снегопада. Но Златогривый только смеялся над всеми колкостями, ведь он понимал, что всё это говорится лишь в шутку. На самом деле, родичи знали, какой он умелый охотник и как он хорошо ориентируется в лесу, и если бы он сгинул (а некоторые боялись этого), то все посчитали бы такую утрату очень тяжёлой. Ликородный обнял своего брата, расцеловал и произнёс:

– Когда мы пойдём в лес в следующий раз, я не отойду от тебя ни на шаг. Вот тогда-то, надеюсь, и узнаю, что с тобой происходит. Думаю, это будет славное приключение!

Божественноликий рассмеялся, но ответил немногословно. Все направились в дом Лика, где с наступлением темноты уже шёл пир в честь участников Лосиной охоты.

Никто не стал подробно расспрашивать Божественноликого о том, как он отбился от отряда охотников и где он всё это время был. Юноша сам, как только пришёл домой, рассказал свою историю: сломался замок на правой лыже, когда же Божественноликий остановился, чтобы починить его, погода испортилась, и начался снегопад. Если бы юноша продолжил путь, он бы сбился, а когда небо прояснилось, он не знал, куда все направились – их следы замело снегом. Юноша решил, что охотники вполне могли повернуть домой, и он встретит одного-двоих из них, если пойдёт в ту же сторону. Он знал, что, в любом случае, они смогут сами о себе позаботиться, а потому не спеша пошёл в обратном направлении. Рассказ этот был вполне правдоподобен, и подшучивать здесь было не над чем, поэтому юношу оставили в покое. Только Камнеликий сказал себе:

– Хотел бы я знать, что с ним произошло на самом деле, только вряд ли из моих расспросов выйдет что-то путное. Не стоит вынуждать молодого человека лгать.

Поэтому старик молчал, а пир продолжался, и все были веселы и беспечны.

Глава XIV. О том, что случилось с Божественноликим на горе

Теперь следует поведать о том, что на самом деле произошло с Златогривым. У него действительно порвался ремешок на лыже, и юноша остановился, чтобы починить его. Справившись с этим, он огляделся и увидел, что вблизи уже никого не было – остальные охотники куда-то ушли. Начинался снегопад. Златогривый поднялся на ноги и, не медля больше ни минуты, вместо того чтобы продолжить движение туда, где его товарищи ожидали найти лосей, повернул на северо-восток и быстро заскользил в ту сторону. Юноша считал, что этот путь может привести его в горный чертог, где он когда-то гостил. Он не стал ждать, когда буря утихнет – он пробивался сквозь неё. Ветер дул ему прямо в спину, ускоряя скольжение. Но вот снег повалил так густо, что идти дальше было уже совсем невозможно, и тогда Златогривый ненадолго укрылся в неглубокой лощинке под попавшимся на дороге терновым кустом, и как только ветер слегка стих, вновь продолжил путь. Когда же тучи окончательно рассеялись и засияло солнце, он оказался на длинном склоне, занесённом белым снегом. Наверху, над снегом, на пятьдесят футов возвышался утёс. Юноша догадался, что перед утёсом также стояли скалы (их покрывал глубокий снег). На противоположной стороне утёса виднелись три сосны. Их вершины согнулись под тяжестью снега настолько, что ветви деревьев переплелись.

Иных ориентиров перед Златогривым не было, и он решил, насколько это было возможно, продвигаться к вершине утёса, но не успел он пройти и нескольких шагов, как из-за утёса близ сосен показался человек. Сперва Божественноликий решил, что это кто-то из охотников отбился от отряда. Юноша даже громко поприветствовал путника, но затем заметил, как на его начищенном шлеме ярко сверкает солнце. Всё же юноша продолжил идти в ту сторону, но когда между ним и незнакомцем оставалось всего ярдов двести, воин в шлеме неожиданно приладил стрелу к тетиве и выпустил её в Божественноликого. Стрела просвистела дюймах в шести от его правого уха. Божественноликий озадаченно остановился: он шёл на лыжах через глубокий снег, лук его не был натянут, и он не мог (да и не знал как) натянуть его быстро. Юноша совсем не хотел разворачиваться и бежать, да он и не думал, что это могло бы помочь. Пока же он медлил, лучник вновь спустил тетиву. На этот раз стрела пролетела близ левого уха. Божественноликий решил было упасть ничком на снег, но постыдился. Наконец, третья стрела просвистела совсем близко, над головой.

– Хорошо стреляют в горах, – пробормотал юноша. – Следующая стрела попадёт мне прямо в грудь, и кто знает, спасёт ли меня работа Старейшины.

Он крикнул:

– Хорошо стреляешь, брат! Но враг ли ты мне? Если ты враг, у нас обоих есть мечи – подойди же сюда, и мы сразимся, как подобает доблестным воинам, если уж так надо!

Ветер донёс до него смех, ясный, но несколько высокий для воина, и лучник быстро побежал на лыжах в его сторону. Оружия у него в руках, помимо лука, не было, а потому Божественноликий не стал доставать свой меч, а просто стоял и дивился.

Когда лучник приблизился настолько, что юноша мог разглядеть его лицо, ему показалось, что он его уже где-то видел. Наброшенный из-за плохой погоды капюшон мешал рассмотреть хорошенько, но, наконец, юноша узнал – перед ним, разрумянившаяся и улыбавшаяся, стояла Лучница.

Остановившись шагах в трёх от юноши, она вновь громко рассмеялась и произнесла:

– Да, друг Желтоволосый, мы прослышали о лосиной охоте и надеялись встретить тебя в этих местах. Выйдя из-за утёса и увидев, что здесь стоит какой-то юноша, я сразу узнала в нём тебя.

Златогривый ответил ей:

– Приветствую тебя, Лучница! Я рад встрече с тобой. Но ты лукавишь, говоря, что сразу узнала меня, иначе зачем же ты выпустила три стрелы? Вряд ли ты начинаешь стрелять каждый раз, как видишь друга. Слишком острыми были бы тогда приветствия горного народа!

– У тебя, юноша, приятные речи, – ответила девушка. – Мне нравится смотреть на тебя и слушать, как ты говоришь, но нам нельзя оставаться здесь – мы должны поторопиться. Давай спустимся в лес. Там можно снять лыжи и посидеть. И там я поведаю тебе все новости. Пойдём же!

Девушка схватила Златогривого за руку, и они вдвоём так быстро заскользили вниз по склону к дубовому лесу, что ветер засвистел в их ушах.

– Куда мы? – спросил юноша.

Девушка ответила:

– Я покажу тебе, как добраться домой. При таком снегопаде ты вряд ли сам найдёшь дорогу. Поторопись и не разговаривай! Ты ничего от меня не добьёшься, пока мы не доедем до леса, так что чем быстрее мы там окажемся, тем быстрее я смогу удовлетворить твоё любопытство.

Божественноликий замолчал, и они только быстро скользили бок о бок, но теперь уже Лучница не удержалась и прервала молчание:

– Ты молодец, делаешь, как я тебе велела. Но послушай, милый друг, хоть ты и сын вождя, но ты пустоголов, раз спрашиваешь меня, зачем я в тебя стреляла. Я стреляла в тебя! Ха! Какую же интересную историю поведала бы я ей этим вечером! Или же ты думаешь, что я могу выстрелить во взрослого человека, который стоит в снегу на расстоянии двухсот шагов от меня и промахнуться целых три раза? Только если я сама этого захочу!

– Значит, ты такая меткая? Раз так, возьму тебя с собой, когда соберусь в битву.

– Бери. Здесь ты совершенно прав: моё место в битве – там ты увидишь, что мой лук ничуть не хуже доброго щита.

Златогривый весело рассмеялся. Девушка же оставалась серьёзной. Она заметила:

– Смейся так в день битвы, и мы будем довольны тобой!

Они быстро скользили вперёд, под холм, и вскоре уже оказались на опушке леса, остановившись под сенью деревьев, где земля была лишь слегка покрыта снегом.

Там они сняли лыжи, вошли в густой лес и сели под грабом. Прежде чем Златогривый успел раскрыть рот, Лучница произнесла:

– Хорошо, что я наткнулась на тебя, житель Дола, иначе пошли бы слухи о новых убийствах. Впрочем, все её приказания мудры. А вот ты совсем не мудро поступил, когда решил найти её. Неужели ты радуешься тому, что мы сидим тут и разговариваем? Даже если б ты занялся охотой на лосей или предпочёл бы тихо сидеть дома, всё равно тебе пришлось бы выслушать меня. Через день-другой я принесу тебе в город знак. Жаль, что мне не доведётся побывать у вас, ведь я хотела увидеть дом Лика и то, как ты, такой важный, будешь сидеть там в окружении рода вождей.

Девушка вздохнула, а Златогривый сказал:

– Не гневайся, Лучница! Один верный человек сказал, что это однажды случится. Но не мешкай, милый друг, поведай мне, что ты хотела поведать!

– Верно, я должна поведать тебе в диком лесу о том, о чём, поступи ты иначе, рассказывала бы в чертоге. Слушай внимательно, вот, что я должна тебе передать: «Не пытайся больше меня искать, пока не получишь знака. Иначе, будь уверен, тебя убьют, и я долго ещё буду оплакивать тебя. Об этом я не могу пока рассказать больше. Теперь о знаке: когда истечёт март, жди две недели, а затем непременно за час до рассвета каждый день, пока не получишь вести, приходи туда, где проводят праздник Девичей Заставы». Теперь, – спросила Лучница, – слышал ли ты? Понял ли?

– Слышал и понял, – ответил юноша.

Девушка потребовала:

– Тогда повтори, что я сказала о знаке?

И Златогривый повторил слово в слово. Лучница произнесла:

– Хорошо, больше говорить не о чем. Теперь мне следует провести тебя туда, где ты сможешь сам найти дорогу. Там ты снова встанешь на ровный снег и быстро доберёшься до дома. И всё же, сероглазый юноша, прежде чем расстаться, я получу с тебя плату за свою работу.

С этими словами девушка повернулась к Златогривому, обхватила руками его голову и с чувством поцеловала его в обе щеки и в губы. В её глазах стояли слёзы, но она смеялась, произнося:

– Теперь и лес пахнет приятнее, и лето обязательно вернётся. Я непременно снова поцелую тебя так же, когда мы будем стоять бок о бок в битве.

Юноша по-дружески улыбнулся ей и кивнул. Они поднялись с земли. Пока они разговаривали, девушка сняла свои перчатки, и теперь юноша поцеловал её руку, очень красивую, правда, ладонь её была тверда, а кожа слегка смугловата. Затем он по-дружески произнёс:

– Ты весёлая спутница, Лучница, и, возможно, станешь мне верной соратницей. Будь же моей сестрой, а я буду твоим братом, невзирая на три выпущенные в снегопад стрелы.

И он засмеялся. Девушка казалась счастливой, но не смеялась. Она серьёзно произнесла:

– Да, я вполне могу быть твоей сестрой, хотя, возможно, я тоже из божественного народа, что пришёл в эти долины из дальних земель. Я принадлежу к Дому Зазубренного Меча из рода Волка. Идём же, брат, к Дороге Дикого Озера.

С этими словами девушка пошла вперед. Она провела Златогривого, который не отставал от неё ни на шаг, через чащу, словно по верной, знакомой тропе. Впрочем, мысли его были далеки от Лучницы. Все эти слова о брате и сестре вызвали в его памяти образ Наречённой, их дружбу с раннего детства и дни, когда казалось, что им остаётся только сделать солнце ярче, цветы прекраснее, траву зеленее, а птиц более сладкоголосыми друг для друга. Юноше казалось, что он теперь должен поступить дурно, разрушив всё это и повергнув Наречённую в тоску, и это тяжким грузом легло на его сердце. Впрочем, он, конечно, уже не мальчик, а мужчина, и его ждут подвиги. Златогривый снова и снова утешал себя, вспоминая слова Лучницы о грядущей битве. Ему казалось, что девушка узнала о ней из пророчества Подруги, и он с нетерпением ждал предстоящих подвигов, ведь они всё прояснят и оправдают его.

Златогривый и Лучница долго шли по лесу, и уже начинало темнеть, когда юноша сказал:

– Стой, Лучница, здесь я уже дома.

Девушка оглянулась и произнесла:

– Верно, так оно и есть, я просто задумалась. Тогда прощай и живи весело, пока не придёт март, жди знака!

С этими словами девушка развернулась и пошла прочь, и вскоре её уже и след простыл. Божественноликий быстро миновал лес, а затем, встав на лыжи, направился по твёрдому насту вдоль края Дола к Крепостной Башне, где в скором времени и оказался. На небе уже ярко светила луна.

Так Божественноликий вернулся в город и в дом Лика прежде охотников.

Глава XV В Лесной деревне совершается убийство

Зима перевалила за середину, но ничего нового не произошло. После того, как Камнеликий увидел, что Божественноликий вернулся здоровым и невредимым, да к тому же весёлым, он больше не заговаривал с ним ни о лесе, ни о существах, живущих там. Казалось, юноша больше не бредил о прогулках по лесу, а вот Наречённая всё грустила: у неё были самые плохие предчувствия. Всегда проявляя бесстрашие там, где требовалась мужская отвага, она теперь не решалась спросить Божественноликого, что произошло с ним осенью и насколько изменились его чувства к ней, и всё же при нём она заставляла себя не выглядеть грустной или тоскующей, а встречались они довольно часто. Божественноликий не сторонился её, а, скорее наоборот, старался чаще быть рядом с ней. Дело было вот в чём: увидев, как она старается скрыть свою печаль, он подумал, что с ней происходит то же, что и с ним самим. Юноша помнил, о чём он говорил с Лучницей, и решил, что всё равно может поговорить с Наречённой, когда придёт время, чтобы она не горевала очень сильно, и тогда всё будет хорошо.

Но вот наступила оттепель. Снег начал таять, Дол покрылся травой, и все реки и ручейки наполнились водой. В это время стали ходить слухи о появлении в лесу чужаков – грубых, подлых и жестоких. Многие из числа самых робких были весьма этим напуганы.

Незадолго до наступления марта прибыли вести от жителей Леса: к дому одного из них, достойному мужу, уважаемому своими соседями, в первую ночную стражу* пришли два путника. Они сказали, что сами они из далёкой Розовой долины (о ней все слышали) и направляются к Равнине. По словам путников, они сбились с пути, сильно устали и проголодались, а также нуждаются в крыше над головой на ночь.

Достойный хозяин никак не мог отказать. Он подумал, что путники не опасны, а потому попросил их остаться и чувствовать себя как дома.

Путники, по словам тех, кто рассказывал об этом, были чужаками. Никто ещё не видел таких, как они. Оба были прекрасно снаряжены: короткие луки из рога, маленькие круглые щиты, защитные куртки с нашитыми роговыми накладками, кривые мечи и топоры у бедра, вылитые из одного куска металла, – очень грозное снаряжение. И оружие, и алые одежды были богато украшены серебром, даже предплечья сжимали большие серебряные кольца. Все серебряные изделия выглядели совершенно новыми.

Хозяин принял гостей радушно и угостил их тем, что было в его кладовых. Кроме него самого в доме тогда было ещё пятеро мужчин: его сыновья и родственники, были также и его жена, три дочери и ещё две девушки. И вот они отужинали тем, чем обычно ужинают жители Леса, и незадолго до полуночи отправились спать. Два часа спустя хозяин дома проснулся от слабого шума. Он пошёл посмотреть, в чём дело, и увидел посреди зала своих гостей в полном боевом облачении. С ними были две его младшие дочери – девушки пятнадцати и двенадцати зим. Воины связали им руки и завязали тряпьём рты, чтобы пленницы не кричали. Хозяин появился как раз тогда, когда ночные посетители собирались увести их. Увидев это, добрый хозяин, ещё не успевший даже одеться, достал свой меч и напал на похитителей. Хотя те и приготовились к нападению, он успел серьёзно ранить одного и повернулся уже ко второму, когда тот ударил его стальным топором в плечо, нанеся сильную рану, а затем выбежал в открытую дверь и кинулся прямо в лес.

Хозяин позвал на помощь (правда, в этом не было необходимости, так как в зал уже сбежались люди, и мужчины хватали оружие), а потом сразу же выбежал вслед за похитителем прямо в том виде, в каком был. Несмотря на ноющую рану, он нагнал врага недалеко от дома, ещё до того, как тот успел скрыться в чаще. Враг был силён и проворен, а его преследователь не мог драться в полную силу из-за своего ранения. К тому времени, как остальные с криками прибежали к ним, хозяин успел получить ещё две серьёзные раны и теперь душил противника голыми руками. Он упал на руки родичей, теряя сознание от слабости и, несмотря на все их усилия, скончался через два часа от раны в плече, нанесённой топором, от другой в голову и от третьей, нанесённой кинжалом в бок. Было же ему шестьдесят зим.

Чужак, убежавший в лес, был убит. Другой, которого хозяин поразил в зале, умер ещё прежде, чем наступил рассвет. Он отказывался от любой попытки помочь ему и не произнёс ни слова.

Всем в городе эти вести показались важными, а особенно Златогривому. Он и многие другие взяли своё оружие и по Дороге Дикого Озера пришли в поселение жителей Леса. Те уже сложили тела нападавших на траве пред дверьми дома Лесного Сумрака (так звали хозяина, на которого напали эти двое). Соседи сказали, что не будут хоронить проклятых, а отнесут их в лес, чтобы те не смердели, и оставят в чаще волкам, диким котам и горностаям. С тел не будут снимать ни оружия, ни серебра. Лесные жители считали неблагородным оставлять себе вещи этих негодяев – никто не стал бы носить их.

Когда узнали, что идут соседи из города, вокруг тел собралась большая толпа. Все расступились, пропуская пришедших и крича от радости. Жители Дола прокляли убийц, погубивших такого доблестного мужа, и восхвалили его смелость, узнав, как он, нагой, выбежал ночью в лес в погоню за врагом, будучи сам прежде ранен, и как пал подобно своим предкам, жившим в стародавние времена.

Весеннее солнце ярко освещало лесную поляну, и жители Дола могли хорошенько рассмотреть убитых врагов. Златогривый, бывший до того тихим и мрачным, теперь стал веселым и словоохотливым. Он видел тела, видел, как сильно эти люди отличаются от окружавших его: нападавшие были невысокими, с кривыми ногами и длинными руками, и очень крепкими для своего роста. С голубыми глазами, курносым носом, широким ртом, узкими губами, смуглой кожей, они совершенно не походили на местных жителей. Юноша, как и остальные, мог только гадать, откуда пришли эти двое – никогда прежде в Доле не видели таких. Жители Леса, часто принимавшие в своих домах сбившихся с дороги путников самых разных родов и племён, также говорили, что никогда прежде не видели подобных этим. Только Камнеликий, стоявший рядом в Златогривым, покачал головой и произнёс:

– Диколесье богато на диковины, и это одна из них. Это отродье зла, зло вдохнуло в них жизнь. Подобные им тают, как снег. Возможно, так будет и с этими телами.

Некоторые старцы из жителей Леса, те, что стояли близко к нему, услышав эти слова, согласились, сочтя их мудрыми. Они вспомнили древние предания и множество рассказов, напоминавших этот случай.

Постояв какое-то время у трупов чужаков, горожане, те, что поместились, зашли в жилище Лесного Сумрака – это жилище не было ни богатым, ни большим. Тело хозяина в полном боевом снаряжении покоилось на возвышении. Оно лежало под последней потолочной балкой, на которой были искусно вырезаны разнообразные узоры: орнамент, цветы, переплетающиеся стебли и среди них – Волк Пустоши с разинутой пастью. Вдова и дочери погибшего вместе с другими женщинами поселения стояли вокруг похоронных носилок и тихо пели старые песни. Некоторые всхлипывали, ведь все сильно любили погибшего. Здесь же находились и многие жители Леса, в доме стоял полумрак.

Горожане по-дружески поприветствовали всех и вновь начали восхвалять погибшего. Говорили, что его деяния ещё долго будут помнить в Доле и далеко вокруг, называли его бесстрашным воином, которому не было цены. Женщины, слушая, перестали тихо напевать и плакать. Теперь они стояли, гордо подняв головы и сверкая глазами. Когда же мужи города закончили говорить, женщины, встав в ряд (их было десять) на возвышении этого небогатого дома, лицом к фронтону и к той потолочной балке, что была украшена изображением волка, вновь запели, но уже громко и ясно, не обращая внимания на то, что происходило за их спиной.

Вот что они пели:

Почему вы нагими сидите в прядильном зале?

Почему вы нагими ткёте на ткацком станке?

Мы нагие, как в небе луна, и в прядильном зале

Ткём без устали мы на древнем ткацком станке.

Что за лихо прокрасться может в работу вашу?

Не проклятье ли вы нашлёте на древний род?

Да, работа наша сложна, и проклятье может

Перекинуться с ткани на древний и славный род.

Вы одежду живому шьёте иль саван трупный?

Для кого шерстяная пряжа, льняная нить?

Заполощется пряжа с льняною цветною нитью

Между миром загробных и светлым миром живых.

Чем же день ваш окончится, что будет с вами после,

Как работу оставив, вы встанете, чтобы уйти?

А окончится день наш назавтра, когда издалёка

Трубный глас боевого рога услышим мы.

Где впервые предстанет пред взором людским работа,

Эта ткань, что пронизана лунным холодным светом?

Там, где войско сбирается и ожидает битвы,

Там, на склонах горных, отвесных, высоких, крутых.

Сколько там развеваться по ветру вашей работе,

Когда согнуты луки и вынут из ножен меч?

От утра и до вечера, с вечера до рассвета

Развеваться по ветру работе нашей тогда.

Что за зверя на ткани вышили вы, что за чудо?

Кто на созданном вами полотнище будет жить?

На полотнище вышили мы дар войны прекрасный,

Волка древнего, что от пращуров к нам перешёл.

Так пели женщины и девушки, и это пение взволновало всех: каждый припомнил прошедшие дни, когда живы были их предки и знамя их развевалось по всему свету.

Лесные жители угостили горожан чем могли, а затем гости разошлись по домам, но через день жители Дола вновь отправились в лес – Лесного Сумрака схоронили в кургане при великом стечении народа.

Многие поговаривали, что, несомненно, двое нападавших были из тех, что ограбили Гроша Долговязого и Оленебоя. В числе этих многих был сперва и Щетина, но несколько позже, поразмыслив, он изменил своё решение. Он говорил теперь, что такие, как эти, сперва перебили бы всех, а затем уже принялись грабить. Те же, кто не любил ни Гроша Долговязого, ни Оленебоя, решили, что не станут утруждать себя поисками ограбивших дома двух наихудших людей Дола, если потеря награбленного была потерей только для них самих.

Златогривый же думал только о том, что его друзья с горы не могли иметь ничего общего с этими происшествиями.

Так постепенно проходили дни за днями.

Глава XVI. Наречённая говорит с Божественноликим

Окончился февраль, и наступил март. Шёл двенадцатый день марта, ясный и солнечный. До полудня оставался ещё час. Божественноликий сидел на лугу, менее чем в миле к западу от города. Он только что перегнал быка в коровник одного из горожан. Коровник находился недалеко, но юноше потребовалось немалое терпение, чтобы увести разгорячённого весенним теплом и свежей травой быка с поля. Теперь юноша, пребывая в хорошем настроении, отдыхал на небольшом лужке, очень приятном для отдыха. С одной стороны его ограничивал большой сад, или, вернее, роща сладкого каштана, оканчивавшаяся только у подножия Южных Утёсов. Луг пересекал прозрачный ручей, впадающий ниже в Реку Бурную. Ручей был расчищен от больших камней, зато в некоторых местах преграждён плотинами, чтобы в низинах он разливался и орошал луг, служивший горожанам пастбищем. Трава подступала к самой кромке воды. Со стороны каштановой рощи берег был низким, словно кто-то, когда каштаны были ещё молодыми деревцами, соорудил возле них дамбу, которая теперь совсем разрушилась, оттого что по ней прошло множество людей и животных. Сейчас её густо покрывали цветущие примулы, и то тут, то там виднелись низкие терновые кусты в полном цвету. С середины луга до кромки воды густо росли цветы шафрана, а иногда встречались и нарциссы. В деревьях и кустах пели птицы, и громче всех из них – дрозды.

Божественноликий сидел на берегу ручья и отдыхал после трудов. Он был счастлив: через два дня ожидания он отправится к Девичьей Заставе на поиск знака, что укажет ему путь в Долину Теней. Юноша сидел и вспоминал Подругу – такой, какой она явилась ему в последний раз. Он всё пытался мысленно представить себе девушку на цветущей траве перед собой, и, наконец, вся красота луга стала казаться ему пустой без неё. Затем Божественноликий вспомнил, что этот луг был излюбленным местом для его свиданий с Наречённой. Часто, ещё с детства, они приходили сюда, чтобы насобирать в роще каштанов, а затем болтали, сидя на старой дамбе. А по весне, когда было тепло, они, бывало, ходили босиком по ручью и искали небольших форелей, цветы и отшлифованные водой камешки агата. Да и не так давно они ещё встречались тут как влюблённые и сидели на этом самом берегу. Как прекрасны были тогда дни, как нежны! И он, и она любили это место за обилие цветов, за высокую траву, прекрасные деревья и прозрачный журчащий ручей.

Такие мысли крутились в голове юноши. Он вспомнил, как восхищался про себя красотой Наречённой (восхищаться вслух он бы не решился). Но вот Божественноликий нахмурился и медленно поднялся на ноги. Он повернулся лицом к каштановой роще, словно собираясь направиться туда, но с каждым шагом прочь от дамбы вновь и вновь оборачивался, чтобы взглянуть на неё. Юноше казалось, будто его мысли воплотились в призрачное видение, но нет! – это и в самом деле Наречённая переходила ручей. Она шла к Божественноликому. Вода на её нагих ступнях сверкала на солнце, когда она ступала по нежному луговому шафрану, слегка задевая головки нарциссов. Юноша стоял и смотрел на неё, чувствуя неловкость. В этот день он много размышлял о том, что казалось ему когда-то счастьем, и теперь решил, что Наречённая будет расспрашивать его, а потому и принялся обдумывать, как ответит. Но ни один приходивший в голову ответ не нравился ему. Девушка сделала несколько шагов и расправила подобранные юбки, потом подошла ещё ближе. Подол её платья теперь касался цветов. Она остановилась перед юношей и поприветствовала его, но не протянула руки. Лицо её было бледнее, чем обычно, а голос дрожал. Она проговорила:

– Божественноликий, я хотела бы попросить у тебя кое-что.

– Всё, что ты только захочешь, – ответил юноша, – если я смогу это дать.

– Если я останусь в живых к тому времени, когда ты сможешь дать, то ты дашь.

– Милая сестра, скажи, что бы ты хотела получить от меня?

И пока юноша ждал ответ, ему стало не по себе.

Девушка же сказала:

– Брат, брат! Увы тому дню, в который наше родство стало мерзким – ведь ты желаешь его!

Юноша промолчал, ему было больно слышать это, а девушка продолжила:

– Вот о чём я попрошу тебя: когда настанет день и ты возьмёшь в дом жену – отдай мне своего второго сына.

– Ты получишь его, и я дам тебе намного больше. Хорошо бы, если мы опять стали детьми и играли здесь, как когда-то.

– Я хочу получить от тебя знак. Ты покажешь его божеству и поклянёшься на нём в том, что дашь мне обещанное, ибо время имеет обыкновение менять всё.

– О каком знаке ты говоришь?

– Когда ты в следующий раз отправишься в лес, ты принесёшь мне его. Это может быть цветок с того берега, где мы сейчас сидим, или осколок от возвышения из того зала, в котором вы пируете, или кольцо, или что-то ещё из того, что носят эти чужаки. Это и будет знаком.

Она говорила медленно, свесив голову, но вот она подняла глаза и, смотря прямо на юношу, произнесла:

– Увы мне, увы, Златогривый! Как печален этот день, когда, оплакивая себя, я не могу оплакать и тебя! Я знаю, что на сердце у тебя радостно. Всю зиму я скрывала то, что хотела сказать тебе, не решаясь. Но теперь весна придаёт мне решимости. Пусть приходит лето, а там – кто скажет, что будет?

Горе юноши было велико, он стыдливо молчал, да ему и нечего было сказать. Девушка продолжила:

– Скажи, Златогривый, когда ты отправишься туда?

– Точно я и сам не знаю. Может, через пару дней, а может, и через десять. Почему ты спрашиваешь?

– О, друг, это ново для меня – спрашивать, куда и когда ты уходишь и откуда и когда вернёшься. А сейчас прощай! Не забывай о знаке. Увы мне, что я не могу поцеловать твоё прекрасное лицо!

Девушка широко раскинула руки и подняла голову, словно оплакивая кого-то, но губы её не издали ни звука. Она повернулась и ушла той же дорогой, что и пришла.

А юноша всё так же смущённо стоял на месте. Казалось, он был опустошён. Мужество покинуло его, ведь он жестоко обидел друга, и притом в какой-то мере даже против своей воли. В то же время он немного сердился на Наречённую за её внезапное появление, за её властные и краткие речи, за то, что сам он едва мог подобрать слова, чтобы ответить ей, и за то, наконец, что девушка испортила ему всё удовольствие, которое он надеялся получить в такой замечательный день. Златогривый снова сел на цветущий луг. Мало-помалу на сердце у него полегчало, и он вновь принялся вспоминать времена, когда они с Наречённой часто играли здесь, будучи детьми. Ему подумалось, что дни эти тогда тянулись для него бесконечно, а сейчас кажется, будто они пролетели за один миг. Теперь всё это представилось в виде некоей романтической повести, и притом довольно приятной. Из груди юноши вырвался вздох, на глазах проступили слёзы, дыхание спёрло, и вот Златогривый принялся рыдать над этой нежной повестью своей жизни, как он когда-то давным-давно уже рыдал на той же запруде. Тогда из-за детской обиды Наречённая ушла, оставив его одного.

Спустя некоторое время юноша перестал плакать и огляделся, нет ли кого поблизости. Затем он поднялся и, немного погуляв по каштановой роще, отправился прочь. Он говорил себе: «И всё же мне предстоит ещё дважды встречать рассвет, пока не настанет назначенный день, в который я уже могу ждать знака».

В тот вечер Божественноликий неохотно встречал обращённые на него взгляды. Дома он был молчалив и мрачен – к нему иногда опять возвращалась мысль о том, что он поступил не по-мужски.

Глава XVII. Знак с гор

Прошёл день – вестей не было. На следующее утро Божественноликий проснулся рано. Это было первое утро из тех, когда он мог получить знак. Ясное, светлое утро. Он был на Девичьей Заставе ещё до назначенного времени и всё ходил взад и вперёд, но ничего не происходило. Ему стало немного грустно, и он сказал себе: «Неужели всё это ложь, и её слова были насмешкой?»

На следующее утро он снова пошёл к Девичьей Заставе. Утро было ветреным, штормило, шёл дождь, и по небу неслись низкие облака. Временами солнце, выглянув из-за хмурых красноватых туч, освещало горные проходы. Это утро тоже прошло впустую, и юноша сердился и тревожился. Ближе к вечеру он подумал: «Ладно, мне было сказано ждать десять дней, чтобы в один из них она могла передать знак. Пусть так и будет».

На следующее утро он снова проснулся рано. Было ветрено, как и вчера. Впрочем, облака поднялись выше, и казалось, что днём погода наладится. Божественноликий ходил по Девичьей Заставе взад и вперёд, и когда в десятый раз повернул в сторону города, ему показалось, что он услышал издалека звук спущенной тетивы. Как раз в этот момент появилась стрела. Летела она медленно, как птица, и ударилась о большой, стоящий с другой стороны дороги камень, около места, где был похоронен какой-то древний вождь. Отскочив от камня, стрела упала прямо к ногам юноши. Он подошёл к ней и, подняв, увидел, что вокруг стрелы был обёрнут кусок тонкого пергамента. Юноша хотел сразу же развернуть его, но передумал. Он стоял на большой дороге, по которой уже ходили люди. Как раз в этот момент мимо него в сторону поля проходил житель Дола со своим слугой. Оба пожелали Божественноликому доброго дня. Юноша прошёл по дороге немного вперёд, к небольшому мостику, ведущему на луг. Он перешёл его и быстрым шагом направился дальше – к холму, заросшему лещиной и облюбованному кроликами. Там, среди примул и черемши, он сел. На опушке три дрозда переговаривались друг с другом. Юноша огляделся и, не заметив вокруг ни души, быстро разорвал нити, которыми свиток был примотан к стреле, а затем развернул пергамент. Буквы письма были выведены чёрными чернилами, убористым, но изящным почерком. Вот что он прочитал:

«Выходи на рассвете дня, следующего за тем, в который ты прочитаешь это письмо, к Горному Чертогу по знакомой тебе тропе. Поднимись раньше и вооружись, так как в лесу, кроме нас, есть и другие, и они обрадуются твоей смерти. Войдя в чертог, ты увидишь, что там никого нет – только большой пёс, привязанный к скамейке вблизи возвышения. Назови его по имени – Верноногий – и дай ему мяса со стола и воды. Если к тому времени будет уже поздно, а, скорее всего, так и будет, останься там вместе с псом на ночь. Можешь есть всё, что найдёшь, но следи за тем, чтобы пёс не покидал Чертога до следующего утра. Наутро выведи его сам и подведи к северо-восточному углу дома. Он проведёт тебя в Долину Теней. Следуй за ним, и да пребудет с тобой удача».

Теперь, когда юноша прочитал письмо, всё вокруг казалось ему прекрасным. От радости он не знал, что ему делать. Спрятав стрелу под коттой (ему не хотелось, чтобы кто-то её видел), он пошёл в город, в дом своего рода, где все давно поднялись, ведь солнце стояло уже высоко. Подойдя к кровати, он положил стрелу в ящик, где хранил все свои сокровища, а письмо засунул за пазуху. Весь день он ходил радостный и довольный собой, как ходит человек, узнавший хорошие вести раньше других. Камнеликий заметил это и сказал:

– Сын мой, ты счастлив. Скажи, весна ли так взбудоражила твою кровь, что ты радуешься всему вокруг, или ты получил какое-то известие? Нет, не надо отвечать. Я дам тебе совет: когда ты в следующий раз пойдёшь в лес, возьми с собой опытного и мужественного воина, того, кто любит тебя, того, кто умрёт за тебя, если потребуется, того, кто вовремя заметит, что тебе нужна помощь. А иначе – берегись, смотри, в лесу много зла, а больше всего берегись братьев тех двоих, что были убиты в Лесной деревне.

Златогривый заставил себя учтиво ответить старику. Он поблагодарил его за предложение и сказал, что в будущем так и поступит. На этом их разговор окончился, и Камнеликий ушёл куда-то, довольный собой.

Божественноликий уже устал. Он не хотел привлекать к себе внимания, не хотел ни с кем говорить, а потому пошёл с Ликородным на поле ухаживать за овцами. К вечеру он устал ещё сильнее и был немногословен. Когда же отец заговорил с ним о Наречённой, пошутив, что он слишком медлителен для жениха, Златогривый не изменился в лице, а просто ответил то, что первым пришло ему в голову.

На следующее утро юноша был на ногах ещё до появления зари. Он собрался и облачился в искусно выкованную кольчугу отцовской работы. Она доходила до колен и была надёжной защитой. Поверх кольчуги юноша надел красиво вышитую зелёную котту, затем подпоясался боевым мечом работы деда. Это был очень хороший меч, и назывался он Стражем Дола. На голову юноша надел прочный шлем, за спину перекинул небольшой круглый щит, в руку взял два копья – коротких, но с крепкими древками и острыми стальными наконечниками. С таким снаряжением Златогривый покинул город ещё до зари и, выйдя на Дорогу Дикого Озера, направился в сторону леса. Он ни разу не остановился, а когда решил перекусить, то поел, встав под дубом близ едва заметной тропы. Когда же он вышел на лесную полянку, на которой давным-давно стоял бражный зал древнего рода, он огляделся. Он считал такие места вполне подходящими для нападения каких-нибудь жутких лесных духов, но ничего не происходило. Юноша нагнулся и осторожно попил из лесного ручья – всё по-прежнему было тихо. Юноша пошёл дальше. Ему попадались и другие такие же места, которые он проходил очень осторожно, так как ему казалось, что там мог притаиться враг. Но с ним так и не случилось ничего плохого, и вот, наконец, он вышел на ту поляну, где когда-то вечером на него набросился Лесной Хозяин.

Златогривый пошёл прямо к дому. Сердце его стучало сильнее, и юноша едва верил, что он может встретить там ждущую его Подругу. Когда же он толкнул дверь, она легко поддалась, и, войдя, юноша не увидел внутри ни единой души. Стены были голые (щиты и оружие, что висели на деревянных панелях, сняли). Зато пёс и в самом деле был привязан к скамье близ возвышения. Зверь, натянув кожаный ремень, зарычал на юношу, шерсть на его загривке поднялась дыбом. Божественноликий подошёл к псу, назвал его по имени – Верноногий – и дал полизать свою руку. Затем юноша поставил ему воды и накормил мясом со стола. Пёс сразу стал дружелюбнее: он завилял хвостом, заскулил и стал лизать юноше ладони.

Златогривый обошёл дом, но не увидел и не услышал ни малейшего признака того, что там кто-то живёт, кроме мышей за деревянными панелями да Верноногого. Юноша вернулся к возвышению, сел за стол и, обдумывая своё положение, принялся за еду. Ему пришло на ум, что Горная Дева хочет, чтобы он совершил подвиг, который испытал бы его мужество и принёс бы ему славу. На сердце у него полегчало от этой мысли, и он повеселел. Он уже видел, как сидит рядом с ней на возвышении в украшенном чертоге, народ любит и почитает его, и нет никого, кто мог бы сказать про него что-то дурное или кто затаил бы на него злобу. Так, сидя за столом, юноша мечтал в своё удовольствие, представляя грядущие счастливые годы. Снаружи спустились сумерки, затем совсем стемнело, и застонал ночной ветер.

Но вот, наконец, юноша встал, сгрёб в очаге угли, чтобы осветить зал, и выглянул за дверь. Дверь была снабжена защёлками и засовами, а потому юноша накрепко запер все защёлки и задвинул засовы. Затем он свёл Верноногого с возвышения и привязал его так, чтобы пёс лежал рядом с дверью, положил недалеко от себя кольчугу и обнажённый меч и быстро заснул.

Когда Златогривый проснулся, было ещё темнее, чем когда он ложился, так как луна уже зашла. Но юноша решил, что скоро начнёт светать, а потому сходил за водой, смыл ночной сон и тогда и в самом деле заметил слабый предрассветный отблеск. Златогривый перекусил, затем надел шлем и доспехи, отпер дверь и повёл Верноногого наружу. Он привёл пса к северо-восточному углу дома, и вскоре уже пёс взял след, и Божественноликий отправился в путь как раз в то время, когда заря осветила горные верхушки.

Верноногий повёл юношу в глубь соснового леса. Под деревьями было довольно темно, и какое-то время сквозь кроны пробивался только слабый свет. Идти пришлось долго. Часа через два деревья стали редеть, и юноша с псом вышли к краю горного озера, в спокойных зелёных водах которого ярко сверкали солнечные лучи. Собака побежала вдоль кромки воды, и юноша беспрепятственно последовал за ней. Деревья становились ниже, а воздух, несмотря на то что солнце стояло уже довольно высоко, холоднее – Божественноликий с псом поднимались всё выше и выше.

Прошло не менее шести часов, прежде чем юноша и пёс вышли из соснового леса. Перед ними стояли дикие голые скалы, за которыми высились казавшиеся близкими пики, покрытые льдом, – стена мира. Был примерно час после полудня, высокое солнце освещало пустынное болото, отделявшее путников от безлюдных скал. Верноногий, не останавливаясь, побежал через трясину и ещё через час привёл Божественноликого в петляющую лощину. С обеих сторон её обступали скалы. Дорога была каменистой и трудной, по лощине струйкой бежал ручеёк. Пёс довёл Божественноликого до места, где упавший валун образовывал мост – по нему они и перебрались на другой берег. Затем пришлось подняться по крутому склону на суровый гребень горы. Юноша шёл по чёрному песку, огибая нагромождения скал и больших камней. Временами попадались топи, поросшие какой-то пушистой болотной травой, и кое-где пробивалась редкая низенькая травка. Больше там ничего не росло, разве что иногда встречались чахлые карликовые ивы, покрытые мхом или молодилом с красными цветочками. Пейзаж оставлял грустное впечатление.

Вокруг не было почти никакой живности. Только выше по склону несколько овец щипали скудную траву, но за ними никто не приглядывал. Впрочем, Божественноликий заметил, что вид у овец был довольно упитанный, а значит, поблизости всё-таки должен обретаться их хозяин. По ту сторону болот смеялся кроншнеп, высоко в небе парил орёл, на тропу перед Божественноликим иногда выпрыгивали рыжие лисы, а из вереска из-под ног выпархивали птицы. На скале каркал ворон. Увидев путников, он беспокойно завертелся на месте, а когда юноша с собакой миновали его, взмахнул крыльями и полетел за ними, всё так же каркая.

Теперь неровная каменистая дорога вела через перевал на восток. Продвигались медленно. Ещё через час Верноногий повёл юношу вниз по восточному склону, туда, где перевал переходил в ещё одно пустынное болото. Дальний его конец был огорожен стеной утёсов с угольно-чёрными бесплодными вершинами, на которых не росли даже трава и мох. Расселины на этих вершинах придавали им самые диковинные очертания. Туда и побежал пёс. Златогривый недоумённо последовал за ним. Приблизившись к горам, юноша понял, что они не такие высокие, какими показались ему вначале. Самый высокий пик едва ли достигал пятидесяти футов.

Они продвигались через разбросанные камни у подножия этих утёсов, пока, наконец, прямо у того места, где стена скал казалась самой плотной, в ней не появился проход. Без сомнения, эта тропа была проложена людьми. Божественноликий пошёл по ней. Пёс бежал впереди. Юноша не сомневался, что добрался до входа в Долину Теней. Тропа круто ушла вниз, а через время и скалы по правую руку от юноши стали ниже – теперь они уже не закрывали обзор.

Перед Божественноликим предстала ровная долина, длинная и узкая, ограждённая с противоположной стороны такими же отвесными чёрными скалами, как те, которые он только что миновал. Внизу росла густая трава, а вот деревьев видно не было. По долине, иногда приближаясь к противоположному краю, несла свои тёмно-зелёные воды глубокая река. Юноша подумал, что солнце редко показывается в этих местах.

Вскоре скалы вновь стали выше, а потом почти сомкнулись у него над головой, так что он продвигался чуть ли не в темноте, словно шёл через пещеру. Перед тем, как померк последний проблеск света, юноше показалось, что по левую руку от него на скале высечено изображение волка.

Темнота вскоре рассеялась. Пёс и юноша вновь шли между отвесными чёрными скалами. Путь их становился всё круче, но теперь в каменной тропе появились ступени. Вдруг после крутого поворота Божественноликий оказался на вершине длинной каменистой осыпи. Верноногий радостно, с громким лаем кинулся вниз, а юноша остановился, разглядывая долину, в этот раз представшую пред ним целиком.

С севера на юг, где утёсы так близко подходили друг к другу, что юноша не мог разглядеть ни намёка на выход из долины, текла река. Она вытекала из мрачного прохода между скалами на севере, почти вплотную подходя к ним. Это немного напомнило юноше то место, где Бурная втекала в Дол.

Посередине долины, ближе к северу, юноша разглядел Кольцо Судьбы, составленное из чёрных камней, а рядом с ним древний бражный зал, стены и крыша которого были из того же чёрного камня. Именно туда и бросился Верноногий. Божественноликий осмотрелся, но не увидел ни одного прохода в стене отвесных скал, окружавших его. Ближе к южному концу долины юноша разглядел несколько грубо выстроенных из камня и покрытых торфом загонов для скота. Рядом Божественноликий заметил людей, в основном это были женщины и дети. Там же, недалеко от загонов, паслись несколько овец с ягнятами, а ближе к юноше щипали траву несколько тучных горных коров. Он посмотрел в сторону реки и отметил, что берега её были скалистыми, и луг лежал высоко над водой. Юноша решил, что река летом и зимой вряд ли выходит из своих берегов. Он подумал также, что летом уровень воды в ней поднимается выше всего, ведь она стекает с гор, покрытых снегом.

Глава XVIII. Божественноликий беседует с Подругой в Долине Теней

Шёл второй час пополудни, и свет широкой полосой лежал на траве долины под ногами Златогривого. Юноша легко сбежал с насыпи и зашагал по траве к Кольцу Судьбы. Его шлем и доспехи ярко блестели на солнце. Для того чтобы подойти к дому, ему нужно было пройти через Кольцо Судьбы, и как только он вышел за последний из больших вертикальных камней, он увидел на пороге дома – шагах в двадцати от него – женщину. Он сразу же узнал её – это была Подруга.

Как и на Златогривом, на ней была зелёная котта, поверх которой девушка не надела ни платья, ни плаща. Зелёный же, с яркой вышивкой пояс плотно облегал её талию. Голову украшала золотая диадема с голубыми камешками с гор, а из-под неё свободно вились распущенные волосы.

Красота девушки была так величественна и настолько превосходила даже воспоминания о ней, что на Божественноликого вновь напал страх. Он стоял, боясь заговорить с ней, и сердце его бешено колотилось, а девушка, протянув ему навстречу руки, подошла к нему быстрым шагом. Она улыбалась, лицо её выражало счастье, взгляд – доброе расположение. Подруга взяла обе руки Златогривого и произнесла:

– Приветствую тебя, Златогривый! Здравствуй, Божественноликий! Дважды и трижды желанный гость! Вот и наступил тот день, которого ты так ждал! Ты счастлив?

Юноша поднёс её руки к своим губам и робко поцеловал их, но не вымолвил ни слова. В этот момент из дома выбежал Верноногий и начал скакать вокруг них, шумно лая, как лают все собаки, вновь увидевшие хозяина после разлуки. Подруга всё ещё держала руки юноши в своих и нежно смотрела на него, но вот она уже подозвала пса, потрепала его по загривку, успокоила и, снова повернувшись к Божественноликому, радостно рассмеялась:

– Я не прошу тебя молчать, отчего же ты так и не сказал ни слова? У тебя всё хорошо?

– Да… – ответил тот, – даже лучше, чем просто хорошо.

– Мне кажется, что ты доблестный воин. Встретил ли ты врагов вчера или этим утром?

– Нет, никто не препятствовал мне. Ты сделала мой путь лёгким.

Девушка стала серьёзной:

– Что могла, я сделала, но мы не всемогущи. Наши враги многочисленны, и я боялась за тебя. Впрочем, идём в наш дом. Его уже с гораздо большим правом можно назвать нашим, чем ту хижину близ соснового леса.

Девушка вновь взяла Божественноликого за руку и повела его к двери. Взглянув вверх, юноша заметил на большом камне, игравшем роль дверной притолоки, высеченного Волка – точно такого же, какой был вырезан на потолочной балке в доме Лесного Сумрака. В голове юноши вспыхнула одна мысль. Всё так же глядя вверх, он остановился и сжал руку Подруги, словно прося её обратить внимание на резьбу. Камень с изображением был темнее остальных, почти чёрным. Раскрытую пасть волка когда-то окрасили киноварью, но ветер и капризы погоды почти обесцветили рисунок.

Подруга сказала:

– Вот он: пред тобою знак божества, отца наших отцов, легенды о котором настолько стары, что дни нашей жизни по сравнению с ними всё равно, что капля воды в море. Ты видишь знак нашей печали, знак, напоминающий о нашей беде. Но это и знак нашей надежды. Может быть, он многое изменит в твоей судьбе.

– Что изменит? – спросил юноша, но девушка не ответила и долгое время стояла молча. Златогривый смотрел на неё, а она разглядывала знак Волка, и было видно, что по её щекам стекают редкие слёзы. И юноша вспомнил дом Лесного Сумрака и женщин его рода, что пели пред изображением Волка. Они вовсе не были миловидными, тогда как стоявшая перед ним сейчас девушка была необычайно красива, и всё же Златогривый не мог не заметить какое-то родство между ними.

Вскоре Подруга вытерла слёзы с лица и повернулась к юноше:

– Мой друг, Волк не уведёт тебя от меня, какая бы беда ни приключилась с нами по дороге и какая бы засада ни поджидала нас в конце пути. Да не будет так, что ты у меня на глазах станешь невольником!

Сердце юноши после этих слов наполнилось любовью, в которой он уже решил было признаться девушке, но её лицо вновь просветлело, к ней вернулось весёлое расположение духа, и Златогривый не успел подобрать нужные слова – Подруга позвала его в дом:

– Заходи, Златогривый, заходи в наш дом. Я многое хочу тебе рассказать. Ты такой молчаливый и грозный в своей кольчуге, что мне кажется, будто ты считаешь меня Призраком Пустоши, которым тебя пугал Камнеликий, твой названый отец. Я хочу доказать тебе, что это не так, что я настоящая женщина из плоти и крови, как и все мои предки, а потому я буду есть перед тобой, творя над пищей знак Молота божества Земли.

Юноша рассмеялся от нахлынувшей на него радости и спросил:

– Скажи мне, милый друг, ты считаешь, рассказы Камнеликого вызваны лишь его воображением? Или на самом деле существуют Призраки Пустоши?*

– Старик говорит правду, – ответила девушка. – Об этих призраках в древности было сложено много легенд, и им, несомненно, можно верить, и всё же сама я никогда не встречала Призраков, да и ничего, что испугало бы меня, только злых людей. Может быть, конечно, печаль моего угасающего рода захватила меня так сильно, что я не замечала их. А может быть, они и сами боялись меня и того гнева, что породила печаль моего рода.

Юноша серьёзно посмотрел на девушку. Казалось, её мудрые слова затронули его до глубины души. Она же произнесла:

– Впрочем, мы должны говорить о живых – о тебе и обо мне. Пойдём же, мой друг, – и она легко переступила через порог, увлекая его за собой. Из-за маленьких окон внутри дома было мрачно и темно. Стены и крыша были сложены из камня. Деревянными в доме оказались только лавочки и стулья, а также небольшая надстройка над дверьми в противоположном от возвышения конце зала. Двери эти вели в кладовую. Из дерева были срублены и внешние пристройки, но они, казалось, появились около дома только недавно. Нужно сказать, что сиденья на возвышении были вырезаны из камня прямо в торцовой стене. Резьбы на них было мало, над средним сиденьем красовался образ волка. Юноша оглядел зал. Он решил, что из конца в конец будет футов семьдесят. Сквозь полумрак он сумел разглядеть на стенах те изящные шпалеры, которые уже видел в лесной хижине.

Девушка подвела Златогривого к возвышению и остановилась, опершись о подлокотник одного из каменных сидений. Некоторое время она молчала, а затем обернулась, посмотрела на юношу и произнесла:

– Ты и в самом деле похож на умелого воина, но всё же я рада, что тебе не пришлось сражаться по дороге сюда. Скажи, Златогривый, – она взяла одно копьё из тех, что он держал в руке, – хорошо ли ты управляешься с копьём?

– Говорят, хорошо, – ответил юноша.

Девушка нежно взглянула на него и спросила:

– Не покажешь ли ты мне своё мастерство? В этом зале или лучше нам выйти наружу?

– Можно и в зале, – ответил он. – Всадить ли мне этот наконечник в притолоку двери в кладовую вон там?

– Да, если сможешь, – кивнула она.

Златогривый улыбнулся, взял у девушки копьё, уравновесил его, потряс им, потом внезапно откинул руку назад и метнул. Копьё со свистом понеслось вперёд, ударилось в вышеназванную притолоку и вонзилось в неё, задрожав. Юноша спрыгнул с возвышения, перебежал зал и, вытащив копьё, быстро вернулся на возвышение и снова бросил. Во второй раз копьё попало в то же самое место. Тогда юноша взял со стола второе копьё и метнул. Два копья бок о бок торчали из деревянной притолоки. Теперь юноша подошёл к ним не спеша, вытащил оба копья и вернулся к девушке, внимательно наблюдавшей за ним. Её щёки порозовели, а губы чуть-чуть раскрылись.

Она сказала:

– Поистине хороший бросок. Гораздо лучше, чем умеют не самые способные копейщики из наших.

Златогривый засмеялся:

– Верю, – сказал он. – Вряд ли я здесь для того, чтобы учить тебя бросать копья.

– Неужели с тобой никогда не расплатятся за ту небольшую драку? – спросила она.

– По крайней мере, пока со мной ещё не расплатились, – ответил он.

Девушка покраснела, вспомнив, что говорила ему в горах, а он, положив руку ей на плечо, робко поцеловал её в щёку. Она не воспротивилась и не пыталась уклониться, а серьёзно сказала:

– Ты и в самом деле хорошо метаешь копья. Думаю, мой брат полюбит тебя, когда увидит один-два твоих удара, нанесённых в гневе. Но сейчас, доблестный воитель, здесь нет врагов, а потому иди в тот конец дома. В дальней пристройке ты найдёшь чистую воду. Смой с себя пыль, сними шлем и кольчугу и побыстрее возвращайся – будем есть, а то я проголодалась, да и ты тоже.

Юноша сделал всё, как она попросила, и вскоре вернулся, держа в руке шлем и кольчугу. Шагал он бодро и уверенно и выглядел так, что приятно было смотреть.

Глава XIX. Прекрасная дева рассказывает Божественноликому о своём роде

Когда Златогривый вернулся на возвышение, стол уже был накрыт. Подруга произнесла:

– Вот теперь я узнаю тебя, Златогривый. Подойди же сюда, сядь возле меня и ешь. Скудное угощение приготовила тебе Лесная Дева, гость. Ты привык к пище из Дола, а мы живём слишком далеко от людских поселений, чтобы иметь на столе изысканные блюда. Возможно, вечером, когда все вернутся, стол станет богаче, но и тогда у тебя не будет тех лакомств, которые, по словам Камнеликого, ты мог бы найти у лесных духов.

Девушка рассмеялась, и Златогривый присоединился к ней. Стол, и в самом деле, был простым: творог да свежий сыр – пища пастухов. Божественноликий весело сказал:

– Для меня это желанная пища. Всё хорошо, что даёт Подруга.

Девушка, подняв руку, начертала над столом знак Молота, затем взглянула на Златогривого и спросила:

– Скажи, Златогривый, изменило ли божество Земли мой облик? Стала ли я такой, какая я на самом деле?

Юноша наклонился к её лицу, и ему показалось, что оно такое же чистое, как воды горного озера, что каждая черта его так изящна, словно над ней много дней кропотливо работал в кузнице отец юноши, пока не получился превосходный образец его мастерства. Златогривый постыдился вновь поцеловать девушку, решив про себя: «Это прекраснейшая женщина в мире, и именно её в этом году я поклялся взять в жёны». Вслух же он произнёс:

– Я вижу лицо Подруги и не замечаю, чтобы оно изменилось.

Девушка вновь слегка покраснела, и счастливое выражение на её лице стало ещё заметнее. Юноша смутился от охватившего его желания и от очарования девушки.

Но вот Подруга встала и, подойдя к нише в стене, взяла рог, окованный серебром, как ковали древние кузнецы, наполнила его вином и протянула юноше, молвив:

– Гость из Дола, я пью за твоё здоровье! Когда же ты выпьешь в ответ за моё, то мы начнём серьёзный разговор. Я и в самом деле лелею надежды, груз которых чересчур тяжёл дочерям человеческим, но ты сын вождя и, может быть, сможешь помочь мне снести их. Давай же говорить напрямую, без обмана, доверяя друг другу.

Она отпила из рога и передала его юноше. Он взял девушку за руку, которой она держала рог, поцеловал её и сказал:

– Здесь, в этом доме, я пью за здоровье сынов Волка, кем бы они ни были. – Юноша отпил из рога и продолжил: – Я буду говорить с тобой просто и без обмана. Я устал от лжи, а ради тебя я уже много раз лгал.

– Ты больше не будешь лгать, – ответила Подруга. – А здоровье тех, за кого ты пил, в порядке, и это для тебя хорошая весть. Давай же теперь устроимся здесь, на этих древних сидениях, и поговорим.

Они сели. Мартовское солнце клонилось к западу. Девушка попросила:

– Сперва расскажи мне, что происходит в Доле.

Златогривый рассказал об ограблениях и убийстве в Лесной деревне.

Девушка произнесла:

– Всё это мы уже знаем, а кое-что даже лучше тебя или лучше, чем ты мог бы знать. Ведь это мы грабили Гроша Долговязого и Оленебоя. Позже я расскажу тебе об этом. Что ещё ты можешь поведать мне? О чём клялись над священным кабаном в этом году?

Златогривый рассказал о клятве Щетины. Девушка засмеялась:

– Он сдержит своё слово, но не обагрит клинка.

Затем Златогривый рассказал о клятве своего отца. Девушка на это ответила:

– Это хорошая клятва. Так он и поступит, даже если бы и не было никакой клятвы, он поступил бы так же. Все должны верить слову Железноликого. А ты, друг мой, какую клятву принёс ты?

На лице юноши отразилось беспокойство, когда он отвечал:

– Я поклялся взять в жёны прекраснейшую из женщин, даже если против будут все жители Дола и те, кто живёт вне Дола.

– Хорошо, – кивнула девушка. – Мне нет нужды спрашивать тебя, кого ты назвал «прекраснейшей из женщин». Я уже вижу, что ты считаешь меня достаточно красивой для того, чтобы так называть. Друг мой, твой род, возможно, будет против твоего решения, равно как и род Наречённой. Может быть, и мой род возражал бы, если бы всё пошло не так, как сейчас. Но пусть даже все вокруг восстанут против этого, я не воспротивлюсь. Наш брак – это правильное и мудрое решение.

Она говорила тихо и спокойно, и пока произносила эти слова, сердце юноши наполнялось радостью, но смущение перед её красотой сдержало его, и он опустил глаза. Девушка мягко продолжила:

– Я знаю тебя, знаю, как ты радуешься этому моему слову. Ты смотришь на меня глазами, полными любви, и думаешь обо мне лучше, чем я того заслуживаю. Впрочем, я не таю зла и не лгу тебе, но это ещё не всё, что я хотела сказать, хотя это и немало. В мире есть множество людей и помимо нас с тобой. Для начала вот что: доверяй мне во всём. Друг мой, если можешь, сдержи свою радость и своё желание и послушай. То, что я сейчас скажу, касается и тебя, и меня, и твоего, и моего рода.

– Нежная, прекрасная моя подруга, – обратился к ней Златогривый, – радость, что приходится сдерживать, так тяжела, ты ведь знаешь это, и так трудно сдержать желание, что рвётся наружу, особенно если рядом кто-то так же томится по тебе.

– Да, я знаю.

– Но я поступлю так, как ты просишь, – продолжил Божественноликий. – Скажи мне, кем были те, кого убили в Лесной деревне? Знаешь ли ты их?

– Слишком хорошо, – услышал он в ответ. – Они наши враги, и мы уже не раз сталкивались с ними в этом году. Впервые мы увидели их осенью, а теперь они стали врагами и жителям Дола. Скоро вы вновь повстречаетесь с ними, и именно против них я попросила тебя вчера вооружиться.

Божественноликий спросил:

– Ты желаешь, чтобы мы выступили против них вместе с твоим народом?

– Верно, других врагов у нас нет, но не будем об этом. Златогривый, ты стал другом Волка и вскоре породнишься с нашим домом. Когда-нибудь ты обязательно начнёшь расспрашивать меня о моём роде, и сейчас я бы хотела предупредить эти расспросы. Рассказ мой будет кратким. Ты, возможно, ещё услышишь его целиком, как и весь твой народ.

Как ты знаешь, мы изгои и разбойники. Иногда мы грабим, но всегда только дурных людей. Нет никого из числа добрых жителей Дола, у кого мы забрали бы хотя бы один капюшон, или мех вина, или ломоть воска.

Почему мы живём так? Потому что нас изгнали из нашего дома, мы унесли с собой лишь наши жизни и оружие и больше почти ничего. Земли же наши… Ты видишь эту серую долину. Она узка и неплодородна, хотя в прошедшие времена она и растила воинов.

Послушай! Давным-давно пришёл в эти горы на краю мира род Волка. Они шли по каменистому проходу, петлявшему среди гор, словно лабиринт, а за ними, в таком числе, которое невозможно было сдержать, следовали враги, и случилось так, что наш род подошёл к развилке: один путь вёл на север, а другой на юг. Родичи никак не могли решить, какой дорогой следовать дальше, и тогда они разбились на два отряда, каждый из которых пошёл в свою сторону. Мы не знаем ничего о тех, кто пошёл южной дорогой, уже очень давно от них нет никаких вестей.

Наш же отряд направился на север и вышел в эту долину, спрятанную в горах. Мы устали бежать от сильного врага, а эта долина вполне подходила и для убежища, и для жизни. До нас здесь никто не жил, да и найти её было сложно. Нас же было очень мало. Вот мы и поселились здесь, в этой долине, хотя она и находится в дикой глуши, и зимой сюда никогда не заглядывает солнце, да и летом здесь тоже мало света. Здесь мы воздвигли Кольцо Судьбы и построили тот бражный зал, в котором ты и сидишь сейчас рядом со мной, друг мой. Здесь мы прожили много лет.

У нас было немного овец да несколько коров, что паслись на лугу долины. В скалах, окружающих её, мы нашли драгоценные камни и медь, которыми можно было торговать с чужаками. Рыбу мы ловили в Ознобном Потоке. Не скрою от тебя, что мы не брезговали и грабежом. Иногда наши воины спускались к границам Дола, залегая там в засаде, а временами они пробирались даже в города. Мужчины наши не трусы, а женщины не рыдают вечно по погибшим воинам, так как знают, что народят нашему народу новых.

Проходило время, и в Долине Теней наш народ умножился так, что пропитания на всех уже не хватало. Тогда пришлось искать новые земли. По дороге, о которой ты однажды узнаешь, мы добрались в долину, что лежит к северо-западу от Долины Теней. Эта земля похожа на твой Дол, а может, даже ещё лучше. Она обширна, там много травы и деревьев, её орошают реки и там есть всё, чего только можно желать.

Жил ли кто-то там до нас, спросишь ты? Да, но их было немного, они были слабы в битве и мягки сердцем, хотя и крепки телом. Увидев сынов Волка с оружием в руках, они решили, что беспомощны пред нами. Мужество оставило их, и они явились к нам с дарами, предложив разделить с ними долину. Они говорили, что в ней достаточно места и для одного, и для другого народа. Мы приняли их предложение и стали их друзьями. Некоторые из нашего рода брали себе из них жён или давали их мужам в жёны наших девушек. Это было ошибкой. Потомки таких смешанных семей рождались мягконравыми, многие стали вероломными, жадными и властными. Настали дни блуда, и когда мы считали себя самыми могущественными, на самом деле мы ближе всего были к своей погибели. Тот дом, из которого я родом, никогда не роднился с местными жителями. Были и другие семейства, которые роднились только с детьми Волка, потомками тех, кто привёл нас в эту долину. Это дома Алой Длани, Среброрукого, Золотой Корзины и Зазубренного Меча. Слышал ли ты раньше эти имена, друг мой?

– Слышал, – кивнул Златогривый, вспоминая лесной дом и все разговоры, что велись там. Громадное, сладостное счастье охватило юношу при этих воспоминаниях.

Девушка продолжила:

– Долина та (а я видела её) прекрасна и плодородна, она щедро даёт всё, что нужно человеку. В горах к востоку от неё есть пещеры и карьеры с залежами серебра, а потому и долину называют Серебряной долиной. Слышал ли ты когда-нибудь это название, друг мой?

– Нет, не слышал, но гадал, откуда вы могли взять столько серебра.

Златогривый смотрел на девушку и дивился тому, как она изменилась. Глаза её ярко сверкали, губы были слегка приоткрыты, ямочки на щеках покраснели. Она продолжила свой рассказ:

– Наш народ счастливо жил в Серебряной долине много лет и зим. Годы приносили нам достаток, и никто ни в чём не нуждался. Мы редко болели и ещё меньше воевали. Казалось, лучшей жизни и не бывает. Странно, что в Доле не слышали о Серебряной долине.

– Нет, я не слышал. О Розовой долине я знаю, она находится очень далеко, но о землях за ней мы уже ничего не знаем. Серебряная долина лежит недалеко от Розовой?

– Она следующая за Розовой, но путь между ними довольно долгий, так как нужно обогнуть залив ледяного моря, и даже ниже ледника перевал доступен лишь отважным скалолазам, жизнь которых зависит от их ловкости. Но, друг мой, рассказ затянулся. Мне самой он доставляет боль. Послушай же! В те дни, когда мне было лет десять, а брат мой был очень молод, хотя и чрезвычайно силён и красив, как ты сейчас, нежданно, без предвестий началась война. В Серебряную долину вторглось войско чужаков. Они прошли другими дорогами, не теми, которыми когда-то шли мы. Чужаки были невысоки, кривоноги и страшны на вид, но ратники они были свирепые и имели отличное вооружение. Своей земли, куда они могли бы вернуться, у них не было, но своих детей и женщин (как мы, когда только появились в этих краях) они с собой не привели, а хватали всех девушек, каких только хотели, удовлетворяя свою животную страсть и превращая их в своих невольниц, если только оставляли в живых. Мы очень быстро поняли, что чужаки хотели получить всё, что было у нас, а нас самих лишить жизни или же использовать как тягловый скот и источник удовольствий. Тогда наши ратники собрались и вышли на бой с чужаками. Если бы мы все были потомками Волка, детьми воинов и жён воинов, мы прогнали бы врага и освободили бы долину, пусть даже и потеряв половину убитыми. Но большинство из нас были смешанной крови. Они происходили из рода местных жителей, когда-то захваченных нами, и пусть тела их оставались крепкими, но сердца их подвели нас, и наш народ попал в неволю к чужакам и стал служить им, заменяя быков и ослов.

К чему долго рассказывать? Мы, те, кто остался, для кого смерть была лучше неволи, сражались вместе – женщины наравне с мужчинами. Мы сражались, пока жажда жизни и подвернувшийся удачный случай не заставили нас бежать. Мы были подавлены, но свободны. Дело в том, что после трёхдневной битвы нас загнали в восточную часть долины, прямо ко входу в тот проход, по которому наш народ впервые пришёл в Серебряную долину. С нами были те, кто знал каждую расселину в этих местах, а для чужаков, впервые очутившихся в этих землях, перевал казался непроходимым. Наступила ночь, и даже убийцы устали от убийств. Кроме того, в последний день сражения они увидели, что завоевали всю долину и прекратили убивать. Ведь нечего опасаться горстки упрямых мужчин и женщин. Зачем тогда рисковать жизнью в борьбе с ними?

Итак, наши враги оставили нас в покое. Опустилась тёмная безлунная ночь. Шла ранняя весна, когда дни ещё коротки. Под покровом ночи мы и бежали, вновь вернувшись в Долину Теней.

Нас, и в самом деле, было весьма немного. Когда мы добрались до этой долины – полоски травы между горами – и собрались все вместе, то оказалось, что нас всего двести тридцать пять человек – мужчин, женщин и детей. Взрослых мужчин разного возраста было сто тридцать три, взрослых женщин – семьдесят пять, и двадцать семь детей, в числе которых была и я. Ты ведь понимаешь, что взрослым мужам с оружием в руках проще избежать смерти, чем женщинам и детям.

Мы собрались в Кольце Судьбы и держали совет. Кому-то казалось возможным поселиться в Долине Теней, совершая набеги на окраины долины наших врагов до тех пор, пока дни не переменятся к лучшему. Другие же не видели в этом никакой пользы. Среди нас был могущественный муж по имени Каменный Волк, не молодой, но ещё и не старый. Он сказал, что поздно в своей жизни узнал вкус войны, и, хотя угощение и оказалось горьким от поражения, всё же он считает блюдо полезным. «Идёмте со мной в города Равнины, – сказал он. – Идёмте все, кто может сражаться, оставьте здесь стариков, женщин и детей. На Равнине живёт ненавистный народ, полный злобы, но мягкосердечный и трусливый. Спустимся к ним – сильные среди слабых – и будем продавать нашу доблесть в обмен на их богатство, пока не станем править ими, пока они не поставят нас своими королями. И тогда мы утвердим народ Волка среди чужаков, а потом вернёмся назад и вновь обретём то, что оставили сейчас».

Так он говорил, и большая часть воинов согласилась с ним. Все они ушли за ним в Страны Запада. Среди тех, кто ушёл, был и мой брат Могучеродный (так его зовут родичи). Я горевала из-за этой разлуки, так как это он привёл меня сюда через огонь, звон мечей и свалку битвы. Он всегда оставался для меня добрым и любящим братом, хотя речи его очень часто были грубы и своевольны.

Итак, нас оставили в этой долине. Проходили годы. Некоторые из числа стариков умерли, умерли и некоторые из детей. Но ещё больше детей родились, ведь среди нас были мужчины и женщины, которые по закону могли стать супругами. В этом небольшом остатке ещё теплилась жизнь старых лет. После того, как мы прождали ещё немного, молодые, да и старые тоже, а с ними и некоторые женщины решили пробраться в Серебряную долину по тому перевалу, о котором знали только мы, и напасть при случае на чужаков, грабя и убивая их. Это занятие стало для нас обычным. Не скрою и то, что иногда мы грабили и в других местах. Летом и осенью мы, скрываясь до наступления зимы в лесах, ходили на запад, но недалеко. Мы охотились там на оленей, а иногда и грабили немногочисленной народ, живущий невдалеке от ваших пастухов. С самими же пастухами, как и с жителями Дола, мы дела не имели.

А та небольшая лесная поляна с холмом посередине, на котором стояло древнее жилище (близ него, по словам Лучницы, ты как-то ночевал), была одним из наших летних пристанищ. Позже мы построили тот бражный зал у соснового леса, где ты уже был.

Так росли наши юноши, да и девушки наши были лишь немногим мягче их, как, например, Лучница (хотя она очень добрая). Казалось, будто сам Дух Волка был с нами, и жизнь в глуши сделала нас свирепее. Закона у нас не было, да нам он и не был нужен, а вот любить мы умели.

Девушка замолчала и задумалась. Лицо её стало мягче, и когда она повернулась к юноше, он заметил на нём отсвет счастья. Девушка продолжила:

– Друг, ты думаешь, что эта долина пуста и уныла, но я люблю её и тёмно-зелёные воды реки, что течёт по ней. Я люблю её так, как если бы отцы нашего рода посещали её для бесед с нами. Здесь я росла, когда была ребёнком ещё прежде, чем поняла, что я женщина. Я вела тайные беседы с дикой природой. Друг, когда мы поженимся, а ты станешь великим вождём, как и должно быть, я попрошу тебя позволить мне остаться здесь на некоторое время, чтобы я могла вспомнить те дни, когда была ребёнком, а любовь к моему роду росла во мне.

– Это несложно исполнить, – ответил Божественноликий. – Ты можешь просить меня о большем.

– Не сомневайся, я, конечно же, попрошу тебя о большем. У меня будет ещё много просьб. Возможно, ты даже откажешь мне в некоторых из них.

Юноша покачал было головой, но Подруга улыбнулась ему и сказала:

– Да, да, да, так оно и будет, мой друг. Впрочем, слушай дальше. Проходило время, прошло уже шесть лет, и я стала высокой стройной девушкой, быстроногой, способной к тяжёлому труду, хотя ни разу я не брала в свои руки оружия, да я и поныне не беру его. И вот одним тихим вечером в середине лета, когда многие из родичей находились близ бражного зала и Кольца Судьбы, со стороны Дола показался высокий человек в сверкающих доспехах. Он пришёл по той же тропе, что и ты, а за ним шёл ещё один, а за тем – ещё, и вот уже сорок семь вооружённых мужей стояли на траве под той осыпью. К этому времени мы уже успели вооружиться сами, но никто из них не обнажил меча и не вынул из колчана ни одной стрелы. Они подходили с радостным смехом, и тут мы поняли – это Могучеродный, мой брат, и его спутники, те, кто выжил. Они вернулись из Стран Запада!

Я была очень рада увидеть его вновь, он же обнял меня, оглядел долину и вскричал: «Во многих прекрасных краях я был и много видел богатых жилищ, но всегда ждал именно этого часа!»

Мы стали расспрашивать его о судьбе Каменного Волка и других, кого не было с ними, ведь когда-то в Страны Запада вышло десять десятков крепких мужей. Брат указал рукой на запад и торжественно произнёс: «Они покоятся там, и их кости поросли травой. Мы, вернувшиеся сюда, да вы, остававшиеся здесь, – вот и все дети Волка. Больше на земле нас нет».

Но я продолжу. Стоял тихий вечер. Весёлый пир задали мы тогда в бражном зале! Приятной была беседа с вернувшимися родичами. Мой брат Могучеродный радовался, услышав, что за эти годы мы не раз брались за оружие, причём чаще всего поднимали его на захватчиков Серебряной долины. Брат сам за это время хорошо освоил военное искусство и стал водить мужей в бой.

Проходили дни и годы, мы жили как могли. С возвращением Могучеродного в сердцах каждого из нас стало расти чувство, уже давно переполнявшее моё сердце, – надежда на то, что однажды мы вернём принадлежащее нам, надежда на то, что умрём мы в дорогих нам рощах Серебряной долины. За эти годы нас стало немного больше, так как хотя мы и потеряли нескольких воинов в Странах Запада и несколько стариков в этой долине, но зато подросли наши дети (мне сейчас двадцать один год) и ещё больше их подрастало. И с того самого года, в который мы начали совершать набеги на смуглолицых из Серебряной долины, время от времени те, кто уходил в поход, освобождали невольников нашей крови, тех, что могли сражаться, тех, кому можно было доверять. Они поселились с нами и до сих пор живут здесь. Всего мы привели семьдесят двух мужчин и двадцать женщин.

За это время мне и моему брату не раз приходила в голову мысль, что рядом с нами живут роды, которые могли бы стать нашими друзьями и братьями по оружию. С их помощью мы надеялись отвоевать Серебряную долину.

Мы уже знали, что в Розовой долине живёт народ чуждой нам крови. Они слабы на поле боя, и смуглолицые запугали их так, что те, наконец, стали их рабами. Они не могли помочь нам. Могучеродный путешествовал в разные края, собирая вести. Иногда и я ходила с ним, а иногда кто-то из детей Лесного Отца, или даже все они. Они жили в долине с отцом и матерью с самого Великого Поражения.

Однажды он наткнулся на твой народ. Первыми ему встретились жители Леса, и брат очень обрадовался этой встрече. Знаешь, почему? Он понял, что это потомки той части нашего народа, которая рассталась с нами на горной развилке много-много лет назад. Он полюбил их, ибо видел, что они отважны и верны, что все они настоящие воины.

Затем мой брат отправился к пастушьему народу. Он увидел людей, быстрых на подъём, и решил, что их дружбу легко будет завоевать. По большей части, как он узнал, они вышли из домов жителей Леса, а значит, тоже были нашими родичами.

Наконец, брат пришёл и в город Дола. Он увидел там весёлый и счастливый народ, не привыкший к войне, но всё же они отличались храбростью и были сильны и телом, и духом. Брат часто ходил туда и узнал многое об их жизни, и тогда решил, что заручиться их помощью не составит труда. Он выяснил, что самым большим уважением в городе пользуется род Лика, что в народе очень любят Старейшину и его сыновей, потому брат и решил, что вашу дружбу он и должен завоевать первой, а через них и дружбу всего народа. Я дважды ходила в город с моим братом, как уже говорила тебе. Я видела тебя и решила, что ты охотно станешь нашим другом. Кроме того, мне пришло в голову, что я сама должна стать твоей женой, и род Лика тогда породнится с детьми Волка.

Златогривый спросил:

– Почему ты так решила, друг мой?

Девушка засмеялась в ответ:

– Ты хочешь, чтобы я сказала то, что ты и без того знаешь? Хорошо. Я видела, как ты молод и красив, знала, что ты сын благородного, достойного и бесхитростного мужа и прекрасной женщины, отличавшейся большим умом и умением вести приятные беседы. Я видела, что ты добр, щедр и простосердечен, как и твой отец, и в то же время что ты перенял от своей матери столько ума, сколько и сам не подозреваешь. А ещё ты жаждал подвигов и внимания женщин.

Девушка немного помолчала. Златогривый тоже, но вскоре он прервал это молчание:

– Не замешаны ли здесь чары? Может быть, ты привлекла меня к себе, в лес, с их помощью?

Подруга покраснела:

– Я не колдунья, но Лесная Матушка сделала восковое подобие тебя и пронзила его булавкой от пряжки моего пояса прямо в сердце. Каждое утро она поёт заклятия, ударяя по нему дубовой ветвью. Но скажи, Златогривый, не помнишь ли ты, как однажды во время прошлой уборки сена, когда все отдыхали на лугу прохладным вечером, к вам пришёл сказитель? Он играл на скрипке и пел песню, что растопила ваши сердца. В ней говорилось о диколесье, о страсти, об опасностях, о чарах и о любви на всю жизнь. Ты помнишь эту песню, мой друг?

– Помню, – ответил юноша, – помню, что, когда сказитель допел её, Камнеликий начал рассказывать свои истории про лес, и тогда сказитель запел ещё, а потом ещё, пока его песни не засели у меня накрепко в самом сердце.

– Этот сказитель был не кто иной, как Приручивший Лес, и это я послала его спеть тебе и твоим близким, решив, что, если ты услышишь эти песни, тебя потянет в лес, и тогда ты найдёшь нас.

Юноша рассмеялся:

– То есть ты не сомневалась в том, что, если мы встретимся, ты сможешь сделать со мной всё, что захочешь?

– Верно, – согласилась девушка, – я почти в этом не сомневалась.

– Мудрое решение, – согласился Божественноликий. – Но раз уж мы теперь говорим друг другу всё, без обмана, то скажи мне, почему же Могучеродный тогда напал на меня? Я уверен, что он хотел меня убить.

– Я не лгала тебе, когда говорила, что иногда его так тянет в бой, что какое бы ни было у него тогда при себе оружие, всё просится прочь из ножен. Но есть ещё кое-что, что я должна рассказать тебе о моём брате. За два дня до твоего прихода он был в городе в таком же обличии старика, в каком ты уже встречал его со мной на рынке. Его приняли в бражном зале твоей семьи как гостя, и он вновь увидел тебя рядом с Наречённой. Он заметил, как она смотрит на тебя взглядом, полным любви (так он говорил мне), и решил, что ты легко добился этого. Он и сам глядел на Наречённую с любовью во взгляде (этого он уже не говорил мне) и решил, будто нет никого, кто её достоин, а потому ты должен полностью отдать себя только ей. Друг мой, пойми, брат – благородный человек. Тем днём, когда мы встретились с тобой, я сказала ему, что ты появишься у нас уже вечером (я немного предвижу грядущее). Он ответил: «Послушай, Лучезарная, если он придёт, я ведь могу и копьё в него всадить». – «С чего же? – удивилась я. – Разве он поможет нам, если умрёт?» Он тогда ответил: «Мне всё равно. Свою службу я сослужу. Ты спрашиваешь, с чего я убью его? Я скажу тебе: этот юноша своей ложью терзает прекраснейшую женщину в мире. Женщину, которой пристало быть матерью вождей и сопровождать воина в день его гибели. Я видел её, и она такова!» Я сказала ему: «И в самом деле, какое большое удовольствие ты получишь, убив его!» Он же ответил: «Да, я буду рад. А однажды и она отблагодарит меня, когда возьмёт меня за руку, и мы отправимся к брачному ложу». Тут я ясно увидела, что нас вскоре ждёт, и сказала брату: «Хорошо, Могучеродный, метай копьё и обнажай меч, но ты не убьёшь его. Однажды ты будешь стоять рядом с ним вместе со всеми нами под стрелами смуглолицых». Так я ему сказала, а он свирепо взглянул на меня и ушёл. Весь день он тогда не показывался мне на глаза, и лишь случайно я оказалась рядом как раз тогда, когда ты подошёл к нашему жилищу. Что ж ты, Златогривый, схватился за рукоять меча? Отчего же ты покраснел, а на лице твоём читается гнев? Неужели ты хочешь драться с моим братом оттого, что он любит твоего друга, ту, с которой ты играл с самого твоего детства, твою сестру? Оттого, что он жалеет её, когда она печалится?

Нахмурившись, с диким выражением в глазах, юноша сказал:

– Её заберут у меня силой?

– Друг мой, – возразила ему девушка, – ты ещё не настолько мудр, чтобы не быть временами глупцом. Разве сама она не отказалась быть твоей с тех пор, как узнала, что ты отдал себя другой? Разве она не заметила в тебе никаких перемен за минувшую зиму и весну? Разве её всё устраивает в тебе?

Юноша ответил:

– Ты говоришь со мной откровенно, и я отвечу тебе тем же. Четыре дня назад она поведала мне, что знала о том, как я искал в горах свою любовь. Она горько пристыдила меня, и я потом плакал, видя её печаль.

И Златогривый передал возлюбленной всё, что Наречённая тогда сказала ему, слово в слово, ведь ни слова из этого разговора не стёрлось из его памяти.

Подруга сказала ему:

– Она получит знак, что так желает, и я сама передам его ей.

С этими словами девушка сняла с пальца кольцо с красивым переливчатым горным камнем и, давая его возлюбленному, произнесла:

– Ты дашь ей кольцо и расскажешь, от кого получил. Передай Наречённой мои слова, пусть она запомнит их: завтра наступит новый день.

Глава XX. Божественноликий и Лучезарная держат кольцо божества Земли

Влюблённые молчали. Они сидели и слушали звуки долины: свист ржанки у воды да далёкие детские и женские голоса с заливных лугов, где паслись коровы. Первым прервал молчание Златогривый:

– Милый друг, расскажи, что мне предстоит сделать по твоему плану? Должен ли я буду стоять вместе с тобой и твоими родичами во время народного собрания жителей Дола? Или подать за тебя голос, когда вы попросите нашей помощи против своих врагов? Должен ли я буду проявить себя в битве со смуглолицыми? Всё это легко для меня, и ты предлагаешь очень большую награду за мою помощь.

– Именно этого я и жду от тебя, – ответила девушка. – И ничего больше.

– Скажи, будешь ли ты горевать в разлуке, когда я пойду в битву?

– Разлуки не будет, я пойду в битву с тобой.

– А если меня убьют, будешь ли ты оплакивать меня?

– Тебя не убьют.

И они снова замолчали, и снова юноша первым прервал молчание.

– Поэтому ты и увлекла меня к себе в диколесье?

– Да, – был ответ.

И снова молчание. Божественноликий, не отрываясь, смотрел на девушку. Наконец, она опустила глаза.

Тогда краска залила его лицо, и он спросил:

– Скажи мне, как твоё настоящее имя?

– Меня зовут Лучезарной.

Голос юноши задрожал.

– Лучезарная, я пытался подобрать подходящие слова, но не смог, а потому спрошу тебя так: желаешь ли ты быть со мной так же сильно, как я желаю быть с тобой? Или же ты лишь согласна терпеть меня в своём доме и в своей постели? Будет ли это только платой за ту помощь, что я окажу тебе и твоим родичам? Не сомневайся в том, что я приму её, если ты не сможешь дать мне большего, но всё же, умоляю, скажи мне.

Выражение беспокойства промелькнуло на лице девушки. Она сказала:

– Златогривый, я думаю, ты задал слишком сложный вопрос, а это нечестно. Похоже, сегодня для тебя в мире существуют только два человека: ты и я, и земля создана лишь для нас двоих. Но, друг мой, пусть я и прожила только двадцать один год, со мной всё не так. Для меня в мире существует множество людей. В основном, конечно, это народ Волка, среди которого я выросла. Более того, я помню и о той, чьё место я заняла – о Наречённой. Я понимаю её и знаю, какими горькими и пустыми станут её дни и какими тщетными будут казаться ей все наши советы. Мне знакома её печаль, но ты не сможешь её понять, пока не увидишь сам её грустное лицо и не услышишь, как тоска изменила её голос. И всё же я отвечу на твой вопрос. Когда я завлекала тебя к себе в горы, я думала только о том, чтобы связать узами дружбы наши роды. Тогда я совсем не желала твоей любви. Но когда в тот день я увидела тебя на поляне и в бражном зале, мне было приятно думать, что такой красивый юноша, способный повести за собой ратников, однажды возляжет рядом со мной. И когда я поняла, что любовь овладела тобой, я боялась стать причиной твоего горя. Я желала тебе счастья. Что я могу ещё сказать? Я не знаю. Всё же я твоя Подруга, как назвала себя в первый раз… Златогривый, до сих пор я знала только то, что ты красивый юноша. Но что, если ты опозоришь меня трусостью и бесчестными делами? Позволь мне сперва увидеть тебя на совете и в битве, и тогда я отвечу на твой вопрос.

Девушка замолчала. Златогривый не отвечал. Тогда, отвернувшись, она проговорила:

– Неужели я очаровала себя вместе с тобой? Всё, что я говорила, – лишь пустые слова. Если хочешь правду, вот она: сегодня я так же счастлива, как и ты. Я с нетерпением ждала этого дня. Златогривый, друг мой, если бы ты стал умолять меня или приказал бы мне, чтобы я этой же ночью легла в твои объятия, я бы не смогла отказать тебе, но я прошу – воздержись, чтобы не погубить нас. Зачем же нам умирать, друг мой, когда мы так молоды? Ведь мир прекрасен, и приближаются счастливые дни, когда дети Волка и жители Дола избавят себя от бедствий. Тогда наступит прекрасное время.

С этими словами девушка встала, поднялся и юноша. Он обнял её и прижал к груди. Девушка показалась ему более хрупкой и слабой, чем он представлял. Когда же их губы встретились, он почувствовал её ответный поцелуй. Отстранившись на расстояние вытянутой руки, но всё ещё держа её за плечи, он залюбовался её лицом. Глаза девушки были закрыты, губы трепетали. Пред взором юноши в одно мгновение промелькнула картина грядущей жизни в прекрасной долине. Он видел, что каждый день этой жизни, каждый её час был наполнен радостью. С трудом, срывающимся голосом, Златогривый произнёс:

– Ты сказала правду, любимая. Ты не солгала. Живи, я не хочу кликать смерть, и я не вложу меча в руки Могучеродного, которому я не по нраву.

Он поцеловал её в лоб и добавил:

– А сейчас возьми меня за руку и выведи из бражного зала. День уже подходит к концу, и в сумраке мне слышатся голоса древних, что уговаривают меня поступить по моей воле и умереть, ведь именно этого все ждут от отважного мужа. Я не хочу их слушать, потому что не хочу сейчас умирать и думать о смерти.

Девушка взяла возлюбленного за руку и молча вывела его наружу. Рука об руку они медленно пошли вокруг Кольца Судьбы. Лёгкий ветерок обдувал их, и они вновь почувствовали спокойствие. На лицо девушки вернулось то счастливое выражение, которое юноша заметил, когда впервые увидел её сегодня.

Солнце садилось, и теперь только один золотой луч освещал долину через расселину в западных скалах, но над головой ещё светлело безоблачное небо. С лугов доносились мычание коров и голоса игравших там детей. Златогривому показалось, что звуки эти стали ближе, и он пожалел о том, что вскоре уже не сможет остаться наедине с Подругой.

Когда они достигли противоположной стороны Кольца Судьбы, Лучезарная остановила юношу и подвела его к алтарю, что стоял посередине Кольца. Это был большой, гладко обтёсанный камень чёрного цвета, спереди которого было высечено изображение волка. На алтаре лежало золотое кольцо, что надевал на руку вождь во время каждого народного собрания.

Там она произнесла:

– Это алтарь божества Земли. Часто могущественнейшие из мужей обагряли его кровью. На нём лежит Кольцо сынов Волка. Нам надлежит сейчас принести клятву верности на этом кольце, прежде чем придёт мой брат, ибо скоро он уже будет здесь.

Златогривый взял кольцо, просунул в него правую ладонь и взял правую ладонь девушки так, что кольцо лежало теперь на обеих ладонях. Громким голосом он произнёс:

– Я, Божественноликий из рода Лика, клянусь, о, божество Земли, быть верным этой женщине, Лучезарной из рода Волка, и с ней произвести на свет потомство, клянусь жить с ней и умереть с ней. Благословите нас, божество Земли, Воин и божество Лика!

Затем заговорила Лучезарная:

– Я, Лучезарная из числа детей Волка, клянусь быть верной Божественноликому, разделять с ним ложе, вынашивать его детей и ничьих больше, и слушаться его до самой смерти. Благословите нас, Волк, Воин и божество Земли!

Возлюбленные вернули кольцо на алтарь, подарили друг другу долгий и нежный поцелуй и, отвернувшись от алтаря, вышли прочь из Кольца Судьбы. Рука об руку они направились вниз, к лугам. Мычание коров и детские голоса становились всё громче и громче, и вот, наконец, завернув за скалистый отрог, влюблённые оказались прямо перед стадом молочных коров и детьми, которые их гнали. Всего там было около тридцати мальчиков и девочек и с полдюжины девушек и взрослых женщин, среди которых стояла и Лучница. Одета она была легко, как одеваются те, кто не обращает внимания на погоду и каждый месяц считает за середину лета.

Дети весело бежали вверх, когда вдруг заметили Лучезарную. Увидев, что с ней высокий красивый незнакомец, они робко остановились. Дети были крепкими, а некоторые из них и довольно красивыми, хотя все они загорели на свежем воздухе. Лучница подошла к Златогривому, взяла его за руку и вежливо поприветствовала:

– Ну вот ты, наконец, и попал в Долину Теней. Надеюсь, ты доволен и счастлив так сильно, как я тебе желаю. Сегодня ты впервые у нас, и, возможно, когда ты придёшь к нам во второй раз, мир уже изменится к худшему.

В руке, словно копьё, она держала прялку – она пряла. Ноги её были стройными, и девушка ступала по густой траве долины уверенно, но осторожно, как будто поблизости мог затаиться враг. Лучезарная улыбнулась ей и произнесла:

– Так и будет, Лучница. У тебя сегодня появился новый друг. Но, скажи мне, в котором часу вы ждёте домой мужчин? Вчера я была в нижней части долины, когда они ушли.

– Они вернутся вскоре после заката, – ответила Лучница.

– Мне подождать их, друг мой? – спросил Златогривый, поворачиваясь к Лучезарной.

– Подожди, ведь для этого ты и пришёл сюда. Или ты спешишь куда-то, и тебе нужно покинуть нас? Когда мы виделись в последний раз, ты не так торопился уйти.

Они улыбнулись друг другу. Лучница, взглянув на них, сразу же рассмеялась, но затем краска проступила на её загорелых щеках, и девушка отвернулась к детям и женщинам, доившим коров.

Влюблённые сели на пригорок посреди ровного луга лицом к реке и восточным скалам. Лучезарная сказала:

– Я хочу говорить с тобой, и во время разговора мне нужно видеть твои глаза. Я расскажу тебе то, о чём ты сейчас не спрашивал меня, но о чём ты спросил чуть раньше. Мне бы хотелось, чтобы ты полностью доверял мне и знал обо мне всё. Было время, когда я лелеяла мысль об этом дне помолвки, но сейчас, признаюсь, она больше не является необходимой для заключения боевого союза между нашими народами. Послушай, вчера, ещё прежде, чем выйти на охоту, о которой он расскажет тебе сам, Могучеродный был против нашего брака. По крайней мере на словах. Похоже, что он не станет препятствовать его заключению, но не хочет участвовать в этом. Так что, признаюсь, та рука, что лежит сейчас в твоей, – это рука женщины, которая сознательно хочет удержать рядом с собой мужчину. Ну вот, теперь ты нежен и счастлив! Но помни, есть и другие дела, и за клятву, что мы сейчас принесли, следует ещё расплатиться. Послушай, прошу тебя. Ты хочешь знать, почему нам уже не нужно угождать тебе, чтобы заключить союз между нашими народами?

Златогривый ответил:

– Ещё недавно на этот вопрос я бы не раздумывая ответил да! Но теперь, мой друг, мне кажется, что твоё сердце уже соединилось с моим, и я чувствую, как внутри меня растёт мужество, и оно требует подвигов, поэтому я отвечу тебе так: скажи мне, от чего зависит благосостояние твоего народа и его дружба с моим, ведь это волнует и меня.

Торжественно взглянув на возлюбленного, девушка серьёзно произнесла:

– Ты хорошо сказал. Я рада тому, что принесла клятву не просто пригожему парню, но вождю и воину. А теперь слушай! Уже после того, как я встретила тебя этой осенью, случилось так, что смуглолицые, став наглее и больше числом, решили захватить земли за пределами Серебряной долины. Несколько лет назад они уже вторглись в Розовую долину и завоевали её. Это, скорее, была бойня, чем битва. Народ той долины слаб, и все мужчины там стали невольниками. Нет сомнения, что пройдёт немного времени перед тем, как смуглолицые начнут посматривать и на Дол. Они уже шастают по лесам, и если бы не страх перед Волком, их было бы больше, и они вторгались бы в более далёкие земли. Нападая внезапно, мы убили уже многих из них. Смуглолицые ещё не знают, ни где мы живём, ни кто мы такие. Они боятся заходить слишком далеко в незнакомые места из-за страха перед Волком. Но вот увидишь, смуглолицые скоро соберут такое большое войско, которому мы не сможем противостоять, и тогда они заполонят Дол. Если его жители хотят жить, как и раньше, спокойно и счастливо, им придётся взять в руки оружие, и в этой битве они должны будут объединиться с нами, чтобы мы могли помочь друг другу. Тогда у вас не будет выбора, а потому уже бесполезно вести с тобой переговоры, спрашивать, станете ли вы помогать каким-то незнакомцам, и сулить вам выгоду. Вопрос в том, есть ли у вас мужество сражаться за свою жизнь и достаточно ли у вас ума последовать в этом сражении за опытными и крепкими ратниками, поклявшимися своей жизнью победить или умереть в этой борьбе.

Девушка помолчала немного, а потом, повернувшись к Божественноликому, уже ласково произнесла:

– Вот видишь, Златогривый, ты нам уже не нужен, потому что вы и без того будете сражаться за нас. Мне не нужно обольщать тебя и добиваться твоей любви. Так что, если ты и без того любишь меня, я счастливая женщина.

Он ответил:

– Ты знаешь, моё сердце принадлежит тебе, неважно, будешь ли ты рядом во время сражения. И без награды я был бы рад служить тебе.

– Хорошо, – кивнула Лучезарная. – Значит, я ничего не испортила своим рассказом. А ещё очень хорошо, что мы сегодня поклялись в верности друг другу. Вскоре об этом узнает Могучеродный, и ему придётся смириться с тем, что уже сделано. А вот и он!

Не успела она договорить, как дети и женщины радостно закричали. Влюблённые встали и обернулись к западу. По той же дороге, по которой пришёл Златогривый, в долину спускались ратники Волка.

– Пойдём, – проговорила Лучезарная. – Вот и твои братья по оружию. Надо поприветствовать их. Они тебе обрадуются.

Влюблённые направились на запад. На траве под осыпью стояло восемьдесят семь человек во главе со своим предводителем Могучеродным. К ним направились и несколько крепких женщин, несколько стоявших на страже мужчин и ещё полдюжины тех, кого оставили дома. Все они были ратниками Волка. Не только Могучеродный, но и остальные надели в тот день не праздничные одеяния, а одежду из самой грубой тёмной овечьей шерсти. Они походили на крестьян, только что отложивших плуг, но вооружены были хорошо.

Когда Златогривый с Лучезарной приблизились, вины застучали копьями о щиты и радостно закричали. Все знали, что присутствие Божественноликого – это знак дружбы между двумя родами. Могучеродный вышел вперёд, пожал Божественноликому руку и поприветствовал его:

– Приветствую тебя, сын Старейшины! Вот ты и пришёл в древнее жилище вождей и воинов, и теперь тебя ожидают дела, подобные их делам.

Слова его медленно слетали с уст, а лоб хмурился, словно он сдерживал себя. Но вот лицо его прояснилось, и он продолжил:

– Житель Дола, твоему народу надлежит воспрянуть от бездействия, если он хочет дожить до счастливых времён. Говорила ли тебе сестра о том, что нас ждёт. Каков твой ответ?

– Приветствую тебя, сын Волка! – ответил Божественноликий. – Твоя сестра рассказала мне всё, и вот моё слово: даже если бы смуглолицые не были нашими врагами, всё равно моим стремлением стало бы оказать тебе всю помощь, какая только возможна, чтобы вернуть твоему народу мир и счастливые времена.

Могучеродный покраснел и, указав рукой на ратников и на долину, произнёс:

– Вот мой народ, и все они воины. Что же до мира, то только те из нас, кто стар, знают, что это такое. Хорошее дело – добыть нам мир, но лучше будет вернуть счастливые дни тем беднягам, которых смуглолицые мучают в Серебряной долине.

Воин повернулся к своей сестре и стал внимательно смотреть на неё, пока она не покраснела. Тогда он взял её за руку, поглядел на запястье и спросил:

– Сестра, не след ли от кольца божества Земли вижу я на твоём запястье? Не произносились ли новые клятвы в то время, пока нас не было?

– Ты прав. Этот мужчина и я поклялись в верности друг другу на алтаре Кольца Судьбы.

Могучеродный произнёс:

– Да будет так, как ты желаешь. Я ничего не могу изменить.

Он повернулся к Божественноликому и произнёс:

– Смотри же, сдержи эту клятву. Неважно, какие другие клятвы тебе придётся нарушить ради исполнения этой.

Божественноликий сердито ответил:

– Я сдержал бы её, даже если бы ты приказал её нарушить.

– Хорошо, – сказал Могучеродный. – Но учти, что тебе всё равно придётся держать ответ за всё, что случилось раньше. Если, конечно, ты неустрашим пред лицом врага.

– Я не собираюсь уклоняться от битвы, – ответил Божественноликий. – Это не в обычаях нашего рода, неважно, кто противостоит нам, и даже если бы мне пришлось встать пред твоим клинком, о, могучий воитель из рода Волка, я сделал бы всё, чтобы принять удар, как подобает мужчине.

Говоря это, Божественноликий наполовину вынул из ножен свой меч, Страж Дола. Он глядел в глаза Могучеродному, а Лучезарная смотрела на него со счастливым выражением на лице. Могучеродный засмеялся:

– Меч твой хорош. Думаю, и сердце твоё не дрогнет. Но не моей кровью обагришь ты свой грозный меч, а кровью тех, против кого мы с тобой выступим бок о бок. Да не настанет тот день, в который мы с тобой сразимся друг с другом.

Он немного помолчал, а потом продолжил:

– Прости меня, если мои слова были грубы. Мы живём в диких местах и привыкли говорить кратко и громко, не отвлекаясь от многочисленных дел. Впрочем, сейчас нам с тобой следует обсудить то, что обсуждают вожди, собираясь в трудный поход. А вы, женщины, украсьте бражный зал для вечернего пира. Это будет пир в честь клятвы верности этих двоих. Думаю, мы обязаны устроить его для тебя, о гость, ведь иного приданого за моей сестрой нет, кроме того, которое ты добудешь мечом.

Лучезарная спросила:

– Вы встретили кого-нибудь ночью?

– Да, – ответил её брат. – Божественное Копьё, сколько их было?

Вперёд вышел высокий ратник. В правой руке его был топор, а левой он поддерживал на плече связку серебряных наплечных колец, точно таких, какие Златогривый видел на убитых разбойниках, напавших на дом Лесного Сумрака. Воин бросил их на землю, опустился на колени и принялся считать. Вскоре он поднял голову и сказал:

– Вчера двенадцать в лесу, где была битва. Этим утром семеро у горного озера в сосновом лесу и шестеро у восточного края леса. Всего двадцать пять. Слушай, Могучеродный, они уже совсем близко подошли к Долине Теней.

– Верно, – кивнул Могучеродный. – Но мы позаботимся об этом. Божественноликий, пойдём со мной.

Остальные направились к бражному залу, а Могучеродный повёл гостя из Дола в крытую нишу под отвесной скалой. Там они сели и начали разговор. Могучеродный подробно расспросил Златогривого о воинских обычаях жителей Дола, пастухов и жителей Леса. Он был доволен, когда Божественноликий поведал ему о том, сколько человек смогут выйти на поле боя, о том, как хорошо они стреляют из лука, об их оружии и отваге.

Эти рассказы заняли некоторое время, и уже наступала ночь, когда Могучеродный произнёс:

– Настала пора идти в бражный зал, но помни, что смуглолицые покорят ваш народ, если их вовремя не остановить. Они из числа тех, на кого надо нагнать страха неожиданным нападением. Если же ты будешь ждать, они сами нападут на тебя. Они подобны волкам зимой, которые всё нападают и нападают, неважно, сколько их падает замертво. Больше всего тебе поможет то, что мы сможем провести твоё войско в такое место, откуда вы нападёте на них неожиданно и разрушите все их планы, как мальчишки разоряют осиное гнездо. Но прежде многие из ваших сыновей будут повергнуты во прах… Скажи, верно ли, что через четыре недели у вас в городе будет весенний праздник, а по случаю праздника – ярмарка. И после – большое народное собрание?

– Верно, – ответил Златогривый.

– Я приду туда, – сказал Могучеродный. – Я признаюсь в убийстве Ржавки и ограблении Оленебоя и Гроша Долговязого, а затем предложу хороший выкуп за кровь и грабёж. Я знаю, твой отец примет его, ибо он честный человек. Затем я поведаю свою историю. Но если случится битва, ты увидишь нас раньше. Хотя лучше бы дождаться ярмарочного дня. Скоро, скоро опустеют наши ножны, и сверкающие клинки заиграют на солнце. Этой весной мы соберём урожай секир и копий.

Воин вскочил с места и стал расхаживать взад и вперёд. Уже почти стемнело. Наконец, он повернулся к юноше:

– Пойдём, гость. В окнах бражного зала горит огонь – настало время пира. Завтра ты начнёшь свою работу. Надеюсь, ты хорошо обращаешься с мечом, иначе придётся признать, что я совершил глупость, а моя сестра ещё большую. Впрочем, забудь. На пир!

Златогривый в некотором напряжении поднялся. Ему было немного не по себе после властных слов воина. Он не мог ответить дерзко, ведь перед ним стоял вождь его новых братьев по оружию, родич его возлюбленной, поэтому он промолчал. Могучеродный между тем продолжил:

– Всё же я не хочу, чтобы ты забывал о моём гневе при встрече с тобой. Если бы не грядущая битва, я бы пронзил тебя мечом.

Здесь Божественноликий не сдержался:

– На это ещё будет время, но скажи, почему же ты гневаешься на меня? В твоей брани мало того, что достойно мужчины. Как же я могу сражаться с тобой, когда ты брат моей обручённой невесты и мой вождь в грядущей битве?

– Верные слова, – ответил Могучеродный. – Но как тяжело мне было видеть вас двоих вместе!.. А ведь ты не сможешь отдать мне Наречённую так же, как я отдал тебе сестру. Я видел её, видел, как она смотрела на тебя. Я знаю, она не смирится.

Они продолжали идти в сторону бражного зала. Божественноликий молчал и немного беспокоился. Уже совсем рядом с домом Могучеродный вновь заговорил:

– Время излечит. А если нет, то грядёт битва, которой, возможно, всё и закончится. Будем же веселиться!

Они вошли в дом вместе. Там их встретила Лучезарная в том великолепном одеянии, в котором когда-то видел её Божественноликий в лесной хижине. Юноша сел на возвышение рядом со своей невестой. Вновь увидев её прекрасные глаза и губы, ставшие такими милыми его сердцу, он почувствовал прилив нежности. Девушка протянула руку к его руке.

Дом был полон народа. Вместе с ратниками здесь сидели и Лесной Отец с сыновьями, и Лесная Матушка, и Лучница, и многие другие женщины. Златогривый осматривал зал и думал, что никогда раньше не видел мужей с таким крепким телом и настолько храбрых, как будто созданных для сражений. Что касается женщин, то в Городе-у-Крепости встречались и красивее, но красота этих была особенной. Стройные, хорошо сложенные, с сильными руками и ногами, они говорили очень ласково, сладкозвучными голосами. Да что там женщины! Даже юноши лет пятнадцати, которых здесь тоже было несколько, выглядели храбрецами. Глаза их сверкали, речи были остры, и казалось, что если бы воины собрались на битву, юноши отправились бы с ними.

Так проходил пир. Могучеродный, как когда-то в лесной хижине, призывал пить за здравие Волчьего Клыка, Алой Длани, Среброрукого, Золотой Корзины и Зазубренного Меча. Но теперь Божественноликому не было нужды спрашивать, что это означает, ибо он знал, что это имена семейств из рода Волка. Пили также и за клятву верности, за двух влюблённых, громко кричали и звенели оружием. Златогривый даже подумал, не доходит ли эхо этих криков до Города.

Затем начали петь старинные песни. Приручивший Лес со скрипкой в руке встал посреди зала, к нему подошла Лучница. Пели они по очереди, звонко и нежно, и вот эта песня.

Девушка пела:

Место пустынное, воин, куда ты идёшь?

Меч и копьё за плечами куда ты несёшь?

Ты ничего не увидишь в глухой стороне,

Разве что ржанку на вечно зелёной сосне.

Юноша отвечал:

Многие лиги прошёл я с копьём и мечом,

С луком изогнутым. Скоро уж в небе ночном

Ветер поднимется. Тьма и загон, и твой дом

Мигом окутает. Вместе, о дева, пойдём

По бездорожью. Смотри, как низки облака,

Как тяжелы, и темно уж вокруг маяка.

Ну же, сверни, легконогая дева, с пути

Вместе не страшно по пустоши ночью идти.

Девушка отвечала:

Ноги босые, а котта моя так тонка,

Мне не дойти, ведь дорога твоя нелегка.

Мне не дойти до долины, и, славный герой,

Путь, чуть начавшись, тотчас же окончится мой.

Юноша пел:

Грубые башмаки и кольчугу надень,

Посох возьми – не один непогодливый день

Так ты пройдёшь. Как могу я расстаться с тобой?

Чудо какое – Волк девой обуздан одной.

Девушка пела:

Что же, отныне иду я, куда ты идёшь,

Ношу несу я такую, какую несёшь

Ты, и свой день я окончу с тобой. Много лет

В час, когда меркнет живительный солнечный свет,

В час, когда пепельно-сизые облака

Вниз по долине плывут и когда глубока

Усталь людская, тогда за душистым вином

Будут историю сказывать нашу. Пойдём.

Вместе они пели:

Через болота под ветром в закатный ли час

Или рассветный, когда свет луны уж угас,

Воин и дева прекрасная вместе идут,

Песню о битве чудесную вместе поют.

Лучезарная нежно обратилась к Златогривому. Она рассказала ему, что эта песня сложена сказителями в память о набеге, случившемся в старые времена, когда сыны Волка ещё жили в Долине Теней. В ту битву и в самом деле их вела девушка.

– Раньше, – заключила она, – это считалось делом необыкновенным, но сейчас нас осталось так мало, что уже никто не удивляется тому, что женщины делают всё, что могут.

Так они говорили, и Златогривый был счастлив. Но ещё прежде, чем распили последний кубок (перед тем, как разойтись и заснуть), Могучеродный обратился к Божественноликому:

– Хорошо бы тебе проснуться завтра утром пораньше. Ты вернёшься не той дорогой, которой пришёл сюда. Лесомудрый и ещё один воин пойдут с тобой и покажут тебе путь через горы. Он сложный, но менее опасный, чем первый. Ты выйдешь к ущелью Реки Бурной и вниз по её течению спокойно доберёшься до своего города. Мы теперь друзья и соратники, а потому не будет вреда в том, что ты узнаешь наикратчайший путь в Долину Теней. Что ты будешь рассказывать о нас в городе – решай сам. Впрочем, надеюсь, ты не расскажешь о нас всё до того времени, как я сам приду в город на весеннюю ярмарку. А теперь мне нужно идти спать, ибо завтра, ещё до того, как полностью рассветёт, я должен буду отправиться на охоту, прихватив с собой человек сорок крепких воинов из числа наших.

– На какого зверя будете охотиться? – поинтересовался Златогривый.

– На того, что ищет наших жизней, – на смуглолицых, – ответил Могучеродный. – За последнее время мы научились находить их отряды. Они и в самом деле каждую неделю подбираются всё ближе к нашей долине. Если мы не поостережёмся, однажды они нападут на нас, и тогда не избежать резни. Потому-то мы и рыщем по диким горам и по лесам и нападаем на врага каждый раз в новом облике. Они не должны понять, что нападения – дело рук одних и те же воинов. Иногда, как сегодня, мы надеваем домотканину, словно крестьяне. Иногда на нас пурпур и золото, и тогда мы похожи на рыцарей из Стран Запада, а иногда мы нападаем в волчьих шкурах поверх блестящих доспехов, и тогда мы действительно становимся похожи на Призраков Пустоши. Хотя смуглолицые смелы, они боятся нас, в каком бы образе мы ни предстали пред ними. Каждый бой заканчивается их бегством, и мы преследуем и убиваем их – пусть воинов, которых враг приведёт в день великой битвы, будет меньше.

– А скажи, – попросил Златогривый, – когда мы нападём на Серебряную долину, невольники смуглолицых, что населяли те места до вторжения, будут ли они сражаться за своих хозяев или перейдут на нашу сторону?

– Смуглолицые не рискнут вложить оружие в руки своих невольников. Нет, невольники будут на нашей стороне. Хотя им недостаёт отваги, когда сражение окончится, они с радостью перережут глотки своим хозяевам.

– А что это за невольники? Я никогда не видел невольника.

– А я, – ответил Могучеродный, – повидал их достаточно в городах Запада. Я видел там рабов, которые имели власть над другими рабами и избивали их плетью. Видел и таких, которых не надо было особо заставлять работать. Но смуглолицые – совсем другие хозяева, их рабы ежедневно получают побои. Смуглолицые – они словно боровы, забредшие в цветочный сад. Всё, что только есть прекрасного, они оскверняют или уничтожают. Они хозяйничают в наших залах, как свиньи в хлеву. Они не ведают радости жизни, у них не бывает счастливых дней, и они ненавидят, когда счастливы другие. Вот поэтому-то их рабы и не знают покоя. Удары плетью – вот их награда за труд, и изнурительный труд – вот их утешение после побоев. Многих смуглолицые гонят в скалы, чтобы те добывали серебро, которого там видимо-невидимо. Из всех работ эта тяжелейшая, и те, кто её выполняет, получают ударов больше, чем другие. Лучше тебе не видеть их прежде, чем они станут свободными, а мы освободим их.

– Скажи мне, – попросил Божественноликий, – есть ли смешанный народ от смуглолицых и жителей долины? Ведь у захватчиков не было своих женщин, и они спят с невольницами? И ещё скажи, у бедных пленников бывают свои дети? Если да, то они невольники с самого рождения!

– Это верный вопрос. Я отвечу тебе. Когда рождается ребёнок от смуглолицего воина и невольницы, то чаще всего он принадлежит народу отца, а не матери, что естественно, ибо иначе зачем бы они тогда зачинали детей? Теперь о детях бедных невольников. Хозяева и в самом деле принуждают их зачинать детей, а когда ребёнок рождается, хозяин оставляет его у себя или убивает – по собственному желанию, как поступают со щенятами или телятами. Кратко говоря, год от года эти мерзкие твари становятся всё более свирепыми и жестокими, а рабы всё более угнетенными и несчастными. И вот, наконец, пришло время освободить их либо умереть. Вскоре это поймёт и твой народ. Но всё же я должен пойти спать, если хочу оказаться завтра на рассвете там, где собираюсь.

С этими словами Могучеродный потребовал налить всем по последней чаше, распив которую все разошлись спать. Но перед уходом Лучезарная взяла Златогривого за руку и проговорила:

– Завтра я встану рано, поэтому пока не прощаюсь с тобой, но после того, как мы расстанемся, пройдёт много времени до того, как мы увидимся вновь.

Златогривый лёг в древнем зале, но прежде чем заснуть, он подумал на мгновение, что не принадлежит больше к собственному роду, а становится одним из детей Волка. Он сказал себе: «Ну вот я и стал мужчиной. Теперь моя Подруга больше не говорит мне, что делать, а что не делать, и мне от этого страшно. Даже наоборот, теперь она хочет, чтобы я принимал решения. А этот великий воин и зрелый муж разговаривает со мной, словно я вождь на совете вождей. Ну, наверное, так оно и есть, и так оно и будет».

И юноша заснул в бражном зале Долины Теней.

Глава XXI. Божественноликий видит смуглолицых

Когда Божественноликий проснулся, над ним стоял воин. Юноша узнал в нём Лесомудрого, уже облачённого в боевые доспехи, за его спиной висел колчан, в руках же был лук. Дети Лесного Отца все считались хорошими лучниками, правда, до Лучницы им было далеко. Лесомудрый приветствовал Божественноликого:

– Заря уже осветила небо, житель Дола. Пора тебе смыть с себя сон в нашей купальне у Ознобного Потока и выпить чашу молока. На большее времени нет. Я и Лучница выбраны твоими спутниками. Было бы хорошо вернуться домой вовремя.

Божественноликий вскочил на ноги и вышел из бражного зала. Лесомудрый отвёл его к затону реки, в каменном береге которой в этом месте были вырублены ступени.

Лесомудрый объяснил:

– Это Купальня мужей, а Купальня жён ниже по течению. Там река шире и мельче, а потому там и нет такого сильного срединного течения.

Златогривый разделся и прыгнул в ледяную воду купальни. Пока он купался, принесли его оружие и доспехи, так что когда юноша вышел из воды, он оделся и вооружился для дороги и сразу же направился вслед за Лесомудрым к выходу из долины. Вскоре они заметили двоих людей, идущих от воды им наперерез. В стоявших ещё сумерках юноши не сразу разобрали, кто это был, и, лишь подойдя поближе, узнали Лучезарную и Лучницу. Лучезарная надела сегодня белую льняную рубашку и голубое платье, то, в котором Златогривый впервые увидел её. Волосы девушки были влажными после недавнего купания, свежее лицо порозовело. В руках она несла большую чашу молока. Ступала она осторожно, чтобы не пролить его. На Лучнице были доспехи – шлем и кольчуга, а также колчан за спиной да гнутый лук в руке. Все друг друга любезно поприветствовали, и Лучезарная дала Божественноликому чашу, произнеся:

– Пей, гость, тебе предстоит долгая дорога, и ты не скоро ещё сможешь утолить свою жажду.

Божественноликий отпил немного молока и вернул чашу. Девушка улыбнулась и отпила в свою очередь, а за ней отпили и остальные, и так, пока чаша не опустела. Тогда Лучница положила руку на плечо Лесомудрого, и они вдвоём повели отряд к выходу из долины. Лучезарная и Златогривый, держась за руки, следовали за ними.

Лучезарная сказала:

– Вот и настал тот день, о котором я говорила. Послушай, ведь он несёт нам разлуку, но он не будет длиннее любого из дней, и за ним последуют другие. Теперь, милый друг, я увижу тебя вновь никак не раньше апрельской ярмарки. Не сомневайся, я пойду туда с Могучеродным, захочет он того или нет. Когда мы виделись в прошлый раз, я проводила тебя, когда ты покидал наш дом, и я провожу тебя теперь, когда ты покидаешь нашу долину. Я немного пройду с тобой в горы. Как видишь, этим утром я оделась для прогулки по неровной дороге. Прошу тебя, будь мужествен, пока моя рука держит твою, ведь потом мне уже не нужно будет о чём-либо просить – у тебя достанет дел и без этого. Вернувшись к своему народу, ты должен будешь думать о воинах, а не о девах.

Юноша взглянул на неё, и его охватила тоска. Тем не менее, он серьёзно сказал:

– Ты добра, мой друг, ты всегда слишком хорошо думаешь обо мне. Но мне кажется, тебе не следует идти со мной в дикие горы, а потом возвращаться одной, если вокруг так много врагов.

– Нет, – ответила девушка, – они ещё не настолько близко, и я знаю, что Могучеродный вышел на северо-восток, где надеется встретить их отряд. Его нападение будет нам оградой.

– Прошу тебя, поверни домой на вершине перевала, не рискуй. Ты ведь знаешь: если в колодец бросить кувшин, то с первого раза он останется цел, да и с двадцатого тоже, но однажды он разобьётся, и ты поднимешь одну верёвку.

– И всё же я сделаю так, как захочу, к тому же я пройду с тобой совсем недалеко.

Путники как раз подошли к осыпи и начали взбираться на неё. Разговор прекратился, и только когда они оказались в тёмном проходе между скал, Божественноликий сказал:

– А где находится другой выход из Долины Теней? Не вверх ли по реке?

– Да, там, – ответила девушка, – других нет. Вниз по течению из воды поднимаются отвесные скалы, и река со страшным грохотом ревёт между ними. Так что ни на лодке, ни на плоту там не пройти. Вверх же по течению пройти можно, тот путь называется Дорогой войны, а этот, по которому мы идём, – Тропой мира. Впрочем, сейчас на всех дорогах война.

– Зато в сердце моём царит мир, – сказал Златогривый.

Девушка ничего не ответила, просто сильнее сжала его руку. Он ощутил её дыхание на своих щеках. Вскоре путники вышли из тени, и Златогривый увидел, что девушка покраснела. Она произнесла:

– Я одно скажу тебе, мой друг. Ты видишь меня среди воинов, среди изгоев, творящих жестокие дела. Ты слышал, как мой брат считал убитых, а я не робела при этом. Ты знаешь с моих слов, какие мысли занимали мою голову – мысли о победе в сражении. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я сродни валькирии, женщине-воительнице. Не думай, будто у меня нет другой радости в жизни, кроме как побеждать в битвах. Милый друг, много мирных часов я провела на той траве в долине. Я сидела на скале с веретеном в руках и рассказывала детям у моих ног старинную историю, которую знаю наизусть. Ещё, бывало, я доила коров росистым летним вечером. В такое время всё стихает, слышны только журчанье воды да крики счастливых детей. Вокруг меня – родные прекрасные подруги, с которыми я выросла. Я чувствовала счастье, невзирая на все беды, ведь мы были свободны и не знали обмана. В такие часы в сердце моём и в самом деле царил покой, и мне казалось, будто мы добились всего, что нам было нужно, будто война и беды закончились, оставив нашему маленькому народу лишь мир и славные дни… А дни грядущие? Разве они не подобны этому каменистому проходу, где дует холодный ветер и грохочет быстрый поток, текущий в Серебряную долину? Здесь нет ничего благого, разве что здесь ещё дышит жизнь, да и эта тропа ведёт к отрадной долине, где царствуют мир и изобилие.

– Дорогой друг, – ответил ей юноша, – ты говоришь хорошо. Действительно, если мы пойдём этой тропой и выйдем живыми из последующей битвы, то настанет время, когда я приведу тебя в Дол, где мы и поселимся. Ты знаешь, что наш народ редко воюет, в нас мало зависти. Как мужчины, так и женщины веселы, и на них приятно смотреть. Земля нам даёт достаточно – нуждающихся и бедных у нас нет. Об этом даже есть такая поговорка: пусть человек тешится, чем хочет, кроме солнца и луны. Что ещё можно рассказать об этой беззаботной жизни, сложенной из множества мелочей? Но именно такая жизнь будет у меня, а со мной и у тебя. Нехорошо, если она станет тебе в тягость, и однажды ты захочешь победоносного сражения, захочешь увидеть, как я возвращаюсь из битвы, вознесённый на щит моими ликующими воинами. Нехорошо, если твой слух всегда должен быть наполнен разговорами и песнями ратников об их победах. Такого не будет. Если я гоню стадо, то только по просьбе соседей. Я рублю не головы ратников, а высокие пшеничные колосья да стволы деревьев, помеченные лесником. Руки мои в мозолях скорее от стойки плуга, чем от рукояти меча. Стрелы мои для оленя, копья для лесного кабана, и только если начнётся война, я буду использовать их, чтобы прогнать прочь и войну, и её бедствия. И хотя меня называют вождём из рода вождей, я не властвую над жителями Дола, разве что над моим псом. Моё звание вождя означает, что меня любят, мне доверяют и никто не выступит против меня. Научишься ли ты любить такую жизнь, которая так мила мне? Кто ты? Как мне назвать твой род? Ведь ты словно спустилась с золотых престолов Божественного Града…

Путники к этому времени уже почти сошли с крутого участка тропы, и лучи солнца полностью освещали их. Девушка задержалась на мгновение и, повернувшись к Златогривому, произнесла:

– Всё это я люблю уже сейчас, если только горе моего народа будет избыто, и тогда я лучше разгляжу твоё любимое лицо.

Сказав это, она приблизилась к нему и нежно поцеловала, а затем, положив руку юноши на своё бедро и придерживая её, молвила:

– Скоро мы станем одним целым – одним духом и одной плотью.

Златогривый засмеялся, радуясь жизни и гордясь собой, он вновь взял девушку за руку, и они пошли дальше. Он сказал:

– Милый друг, ты чувствуешь холодные кольца моей кольчуги. Моя рука сжимает копья, а на боку висит Страж Дола. Ты смотришь на меня, как валькирия на своего возлюбленного. Многое ещё предстоит сделать, прежде чем в Доле смогут собрать урожай.

Влюблённые вышли из ущелья. Рядом с тропой на камне сидела Лучница, а рядом с ней Лесомудрый натягивал на лук тетиву. Лучница, улыбнувшись Златогривому, поднялась, и все вместе они пошли дальше, вдоль скал, образующих край долины, постепенно уклоняясь на запад. Лучезарная сказала:

– Много раз я ходила здесь, вдоль скал. Если пройти дальше, в ту же сторону, куда мы идём сейчас, можно прийти к утёсу, нависающему над Ознобным Потоком в том месте, где он покидает Долину Теней. Если там взобраться повыше, то можно встать на самом краю скалы. Внизу под тобой, в ущелье, водовороты потока, до тебя долетают брызги водопада, ты слышишь грохот низвергающейся воды. Для нас всё это, как для других – сад возле дома. Не так ли, Лучница?

– Так, – подтвердила Лучница. – Осенью там растёт много брусники. Её сок часто окрашивает наши губы, но когда на пороге война, лучше соблюдать осторожность.

Лучезарная продолжила:

– Это место связано с историей нашего рода. Посмотри, Златогривый, там, немного правее, шагах в сорока перед нами, пять серых камней. Когда мы только поселились в Долине Теней, старейшины собирались здесь, чтобы держать совет.

Божественноликий посмотрел в ту сторону, куда она указывала, но в этот момент он заметил, что Лучница прилаживает стрелу к тетиве (девушка шла по левую руку от Лучезарной, а Божественноликий по правую руку от неё). Лесомудрый, шедший крайним справа, тоже доставал стрелу. Не успел Божественноликий перекинуть на руку щит, как лучница внезапно крикнула:

– Скорее! Ложись на землю, Лучезарная! Златогривый, щит и копьё, щит и копьё! Я вижу блеск стали из-за Камней Совета.

Как только эти слова слетели с её уст, раздался звук спущенной тетивы, и из-за камней вылетели три стрелы. Златогривый почувствовал, как одна из них отскочила от его шлема. Он увидел, как Лучезарная упала на землю, но не понял, сделала ли она это по просьбе Лучницы, или была ранена. Лучница в тот же момент спустила тетиву, и со стороны врагов раздался вопль. Лесомудрый стрелять не стал. Он приложил ко рту руку и издал громкий дикий крик: «Ха! Ха! Ха! Ха! А-а-у-у-у!» Закончил он долгим протяжным воем, который можно было принять за вой волка. Златогривый, как и полагается воину, быстро сообразил, что если Лучезарная ранена (а она не издала крика), то лучше напасть на врага, а не останавливаться и помогать ей, рискуя потерять всё. С копьём и щитом в руках он ринулся вперёд. Обогнув камни, он увидел шестерых. Один из них стоял, прислонившись к скале. Из его плеча торчала стрела Лучницы, ещё двое были готовы пустить стрелы в нападавшего. Не теряя ни секунды, Златогривый бросился на них. Одна стрела посвистела мимо, а другая отскочила от его щита. В прыжке юноша метнул копьё и увидел, как оно поразило одного из стрелков в не защищённое шлемом лицо. Хлынула кровь, и воин покатился по земле. В следующий момент четверо с короткими стальными топорами в руках бросились на Златогривого. Юноша, всем весом навалившись на второе копьё, пронзил им горло другого стрелка, и тут почувствовал удар по шлему. Удар был таким сильным, что хотя работа Старейшины и выдержала, сам юноша опустился на колени. Держа над головой щит, он старался вытащить Страж Дола. В это мгновение мимо его уха просвистела еще одна стрела. Поднявшись, Златогривый увидел, что один из его врагов катается по земле, цепляясь руками за вереск. Лесомудрый, вновь издав страшный вой, спустил тетиву. Лучница выстрелила одновременно с ним. Двое врагов побежали. Лучница опять попала в цель, и один из смуглолицых упал замертво. Но стрела Лесомудрого пролетела над плечом второго врага, и тот убежал. В мгновение ока, словно заяц, поднятый охотниками, Златогривый ринулся за ним. Юноша подумал, что смуглолицые могли видеть, как отряд поднимался из долины, и если хотя бы один из врагов сбежит, он приведёт за собой войско.

Божественноликий был силён и бегал не хуже других, и хотя кольчуга мешала ему, всё же, изготовленная Железноликим, она была намного легче доспехов смуглолицего. Вскоре гонка завершилась. Неприятель, задыхаясь от бега, обернулся к Златогривому. Тот с силой ударил его щитом, повалив на землю, и пока враг пытался подняться, одним ударом отрубил ему голову, ибо Страж Дола был славным мечом, а самого жителя Дола обуревала жестокая ярость. Оставив поверженного врага на земле, юноша развернулся и быстро пошёл к Камням Совета. Около мёртвых врагов стоял Лесомудрый. Он добил раненых и теперь снимал кольца с убитых. Лучница же возвращалась к Лучезарной. Златогривый побежал за ней.

Лучезарная сидела на травянистой кочке, рядом с тем местом, где упала. Лицо её было бледным, а глаза ярко горели. Когда юноша подошёл ближе, она, обернувшись к нему, спросила:

– Друг, ты ранен?

– Нет, – ответил юноша. – А ты? Ты бледна.

– И я нет, – произнесла девушка, улыбнувшись. – Разве я не говорила тебе, что совсем не гожусь в воительницы, не то что Лучница. От вида битвы девушки бледнеют.

Лучница вмешалась в разговор:

– Если хочешь знать правду, Златогривый, то обычно она не бледнеет во время битвы. Просто теперь у неё есть новая радость, которая оказалась куда сильнее, чем она предполагала, и она боится, как бы её не потерять.

– Лучница права, – легко согласилась Лучезарная. – Как хорошо, что она сказала это. Я видела, как метко ты стреляла, Лучница, и ты мне милее от этого.

– По-другому я и не стреляю. Но как близко от тебя пролетели стрелы этих неудачников?

– Одна только задела локон над левым ухом, и это не страшно, а вот вторая порвала платье около правого колена. Я потеряла равновесие и упала, так что теперь у меня тяжёлое ранение рубахи и платья.

Девушка приподняла руками подол одежды, чтобы показать прорехи. Лицо её вновь порозовело – она была счастлива.

– Как теперь лучше всего поступить? – спросила она.

Божественноликий ответил:

– Давай немного подождём. Из долины скоро придут ваши люди, они наверняка слышали вой Лесомудрого – ветер дует в их сторону.

– Да, придут, – подтвердила Лучезарная.

– Это хорошо, – сказал Божественноликий. – Надо подобрать тела и отнести туда, где их не найдут смуглолицые, если они опять окажутся в этих местах, ведь в противном случае они могут отыскать и тропу в долину. Также, мой друг хорошо бы тебе убедить нескольких мужчин из долины сторожить эту тропу на случай, если по горам бродят другие смуглолицые.

Девушка ответила:

– Ты мудр в военных делах, Златогривый, и я последую твоему совету. Как горько, что смуглолицые смогли так близко подобраться к Долине Теней!

Божественноликий сказал:

– Об этом позаботится Могучеродный, когда вернётся домой. Скорее всего, он решит напасть на них где-нибудь подальше, чтобы отвлечь их внимание от пустынных мест. В свою очередь, я тоже постараюсь занять их, когда вернусь домой, в Дол.

После этих слов к ним подошёл Лесомудрый. Он считал, что их враги отбились от своих, не думая попасть в Долину Теней, и решили засесть в засаде у Камней Совета, лишь когда услышали голоса идущих по тропе путников. Они хотели убить мужчин и утащить женщин. Кроме того, Златогривый добавил, что хорошо было бы захватить с собой трупы и сбросить их с утёса в бурное течение Ознобного Потока.

Пока они разговаривали, из долины показались люди. Их было человек двадцать, и все хорошо вооруженные. Быстро приблизившись к путникам, они сильно обрадовались, услышав о том, что произошло. Больше всего пришлось им по душе то, что Божественноликий в этой схватке показал и силу, и проворство. Они сочли его совет мудрым и решили сторожить округу, пока не вернётся домой Могучеродный.

Тогда Лучезарная сказала:

– Пора расставаться. Дорога трудная, а день не продлится вечно.

Повернувшись к Божественноликому, девушка положила ему на плечо руку и, наклонившись к нему, прошептала:

– Разве тебе не кажется странным это наше второе расставание? Ты теперь многое узнал обо мне, а ведь раньше считал чуть ли не богиней. Ты видел, как я краснела от твоих слов, как я бледнела от страха за тебя, чувствовал мои ласки, которые я не могла сдержать. Разве я не похожа на тех девушек, которых воины любят не больше недели, а потом забывают? После такой любви остаётся лишь щемящее чувство в сердце. Скажи, ты ведь не забудешь меня? Ведь моё желание показаться тебе слабой естественно для девушки.

Юноша ответил:

– Здесь я могу сказать только одно: я люблю тебя, и теперь уж точно никак не меньше, а скорее, даже больше, потому что узнал, что ты любишь меня, и тебе по нраву мой образ жизни, и ты готова разделить его со мной. Теперь сердце моё преисполнено радости, и только одно омрачает эту радость – мой выбор опечалит Наречённую. Мне всегда горько видеть, как кто-то грустит по моей вине.

Лучезарная ответила:

– Не забывай о знаке и о моём послании.

– Да, – кивнул он. – А теперь, прошу тебя, поцелуй меня, пусть даже и на глазах у всех. Мы ведь помолвлены и теперь можем не скрывать наших чувств.

Все и в самом деле смотрели на влюблённых, но издали, чтобы не услышать то, что должно быть сказано наедине. Жители Долины Теней любили Лучезарную, и теперь в их сердцах зарождалась любовь и к Божественноликому.

Влюблённые обнялись и поцеловались, не спеша расставаться. Наблюдавшим понравилось это, и они застучали по щитам оружием в знак одобрения.

Но вот Божественноликий развернулся и вышел из кольца воинов, Лучница с Лесомудрым последовали за ним, и путь через горы в Дол продолжился. Лучезарная медленно развернулась и пошла в сторону Долины Теней. Двое из самых крепких воинов сопровождали её, чтобы с ней не случилось беды. Всю дорогу девушка размышляла о произошедшем.

Остальные воины потащили трупы смуглолицых к отвесным скалам над Ознобным Потоком. Там они свергли их в кипучий водопад, а после отправились домой, захватив с собой наручные серебряные кольца убитых, чтобы доказать правдивость всего, что здесь случилось.

Когда же они вернулись в Долину Теней, Лучезарная распорядилась об охране входа в долину и обо всём, что надо было сделать до прихода Могучеродного.

Глава XXII. Божественноликий возвращается домой

Божественноликий, Лучница и Лесомудрый шли по диким местам – сначала всё также вдоль утёсов по течению Ознобного Потока, а потом чуть отклонившись к западу. Вскоре пришлось карабкаться на высокий и крутой горный склон. Дорога и правда оказалась очень трудной. Наконец, путники достигли бесплодной лощины, откуда пришлось взбираться на следующий склон. Так – то вверх, то вниз – они продвигались весь день. Путь их пересекал все ущелья, расходившиеся от ледяных шапок самых высоких гор к нижним долинам, подобно расставленным пальцам руки или разлапистым корням большого дерева. Покрытые льдом вершины при этом находились слева, а иногда и сзади от путников.

Шли очень осторожно. Тетиву не снимали и постоянно держали наготове копья, но никого не встретили – ни хороших, ни плохих. Живых существ и вовсе было мало. В полдень отдохнули в пустынной лощине. Через неё протекал ручей, но трава там не росла – только камни и песок покрывали её дно. Зато там можно было укрыться от ветра. В этих горах он дул очень сильно. Лучница достала из сумки провизию и вино. Все ели, пили и чувствовали себя счастливыми. Девушка сказала:

– Хотела бы я проделать с тобой весь путь, Златогривый. Давно я уже желаю доставить себе такую радость – посмотреть на землю, в которой однажды поселюсь.

Божественноликий спросил:

– А ты хочешь поселиться в Доле? Мы будем только рады.

– О чём ты? Хочу я или нет – неважно. Я там поселюсь.

Лесомудрый кивнул в знак согласия, но Божественноликий вновь спросил:

– Замечательно, но почему же это непременно должно случиться?

Лесомудрый засмеялся:

– Я расскажу это быстрее, чем она, ведь время сейчас не ждёт. Лесной Отец и Лесная Матушка, я, два моих брата и вот эта женщина всегда были рядом с Лучезарной. Мы считаем, что война и другие беды сблизили нас больше, чем наши родственные связи, так что родственники мы ей или нет, всё равно никогда не покинем её ни при жизни, ни после смерти. И, раз ты переезжаешь с ней в Дол, значит, и мы тоже.

Божественноликий рад был узнать, что собеседники верили в его скорую свадьбу. Лесомудрый начал собираться в путь, но Божественноликий спросил его:

– Скажи мне, Лесомудрый: тот вой, что ты изобразил, когда мы сражались, – он и сейчас звучит у меня в ушах – это твой клич или клич твоего народа? Я услышу его снова?

– Можешь не сомневаться, ты услышишь его ещё много раз, – ответил Лесомудрый. – Это клич Волка. Если ратники нашего рода сражаются, редко бывает так, что этот крик не разносится над полем сражения. Но пойдём же!

И отряд отправился в путь. Дорога стала ещё труднее. Приходилось взбираться на крутые склоны, поднимаясь по узким тропинкам вдоль отвесных утёсов. Это расстояние, короткое для летящей птицы, казалось путникам очень длинным. Уже приближалась ночь, когда они, наконец, вышли к ущелью, через которое текла Река Бурная. До города оставалось ещё примерно шесть миль. Лесомудрый сказал, что путь был бы проще, хотя и гораздо длиннее, если бы они пошли обратно на восток после той долины, где отдыхали в полдень. Златогривый запомнил длинный путь, ведь он мог пригодиться на тот случай, если нужно будет провести в город большой отряд из Долины Теней.

Трое путников спустились в ущелье по тропе, показавшейся Божественноликому знакомой, и сели у воды на один из камней. Божественноликий доброжелательно разговаривал со своими попутчиками – он считал их надёжными, верными товарищами.

– Лучница, – произнёс юноша, – ты недавно говорила, что охотно взглянула бы на Дол. Это и в самом деле красивое место, и, если захочешь, ты скоро окажешься в нём. Вас радушно примут в доме моего отца. Я искренне прошу – погостите у нас. Приближается ночь, а дорога назад длинная, трудная и опасная. Сестра моя Лучница, ты ведь знаешь: я буду горевать, если с тобой приключится какая-нибудь беда. Или с тобой, друг Лесомудрый. А при свете дня вы быстро пересечёте пустошь.

Лучница ответила ему:

– Златогривый, ты очень добр. Я знаю, что ты говоришь искренне, и сама бы с радостью переночевала в освещённом свечами зале в твоём чертоге. Но нам не следует задерживаться, ты знаешь, как много дел у нас дома. Я нужна Лучезарной – хотя бы для того, чтобы уверить, что никто из смуглолицых не унёс за локоны твою ненаглядную голову. Не бойся, мы пойдём не в полной темноте. Посмотри, на небо вышла луна.

– Что ж, – ответил ей Божественноликий, – расставание всегда неприятно. Если бы я мог, то дал бы вам что-нибудь в подарок, особенно тебе, сестра моя Лучница.

Лесомудрый сказал:

– Ты можешь пообещать нам подарок. Для нас это всё равно, что уже получить его из твоих рук.

– Да, – подтвердила Лучница. – Мы сами думали об этом и чуть было не попросили тебя.

– Какой же подарок вы хотите? Считайте его уже своим, даже если это будет не более чем награда за твои меткие стрелы.

Девушка засмеялась и, взявшись за полы кольчуги Божественноликого, попросила:

– Покажи нам след от утреннего удара стальным топором на твоём шлеме.

– Да там и нет особенного следа. Этот шлем ковал мой отец, а его работа всегда хороша.

– Верно говоришь. А могу я попросить себе кольчугу и шлем его работы, а Лесомудрому славный меч? Тогда и я, и он будем счастливы!

Златогривый ответил:

– Я рад твоей просьбе и уверен, что и Железноликий обрадуется, узнав о твоей меткости, ведь если бы не ты, Ликородный остался б его единственным сыном. А теперь мне надо идти. Сердце подсказывает мне, что пока меня не было, в городе что-то произошло.

Все трое поднялись, и Лучница произнесла:

– Ты любезен, брат. Скоро мы встретимся вновь, и всё тогда будет хорошо.

Божественноликий положил руки на плечи девушки и поцеловал её в обе щеки. Затем, поцеловав Лесомудрого, он развернулся и пошёл своей дорогой, перешагивая с камня на камень через Реку Бурную. Прозрачные её воды стояли в это время года не очень высоко и не очень низко. Обернувшись, юноша увидел, что Лесомудрый и Лучница взбираются обратно на утёс по тропе вдоль ущелья реки. Девушка тоже обернулась и помахала на прощание луком. Божественноликий пошёл дальше. Несмотря на то, что в небе действительно сияла луна, ночью идти было довольно сложно, поэтому, хоть юноша и хорошо знал дорогу, шёл он медленно. Минуло более полутора часа, прежде чем он вышел по горной тропе в долину. Он начал уже было быстро идти к городским воротам, всё так же вдоль берега реки, но вдруг услышал крики и шум, довольно необычные для такого места, ведь здесь никто не жил – разве что рыбак забредал сюда для того, чтобы забросить удочку в затоне реки. Более того, там, откуда доносились крики, юноша увидел свет факелов. Огни быстро перемещались в разных направлениях. Божественноликий понял, что что-то произошло. Он остановился и внимательно огляделся. В этот момент между горной тропой и сверкавшей в лунном свете водной гладью юноша заметил что-то блестящее. Тихо, как только мог, он приготовил щит и перехватил правой рукой копьё – поближе к наконечнику, а затем двинулся прямо к предполагаемому врагу. Тут же на открытое пространство между ним и рекой выскочил воин. Его топор ярко сверкал в лунном свете. Божественноликий сдержал сильный удар своим щитом, выдвинув вперёд левое плечо так, что нападавший перевалился через него и с сильным плеском упал прямо в воду (оба они находились как раз у глубокого затона Реки Бурной). Юноша развернулся на каблуках, но не увернулся от удара второго противника, пришедшегося ему по правому плечу. Удар был нанесён неудачно и не со всей силы, так что топор просто соскользнул по кольчуге, не разорвав её. Тогда юноша ударил копьём, поразив им противника в лицо и пробив насквозь голову. Не глядя на поверженного врага, Божественноликий стоял на месте, размахивая копьём с криком: «За Город и Лик! За Город и Лик!»

Новых врагов не было, но словно эхом его крика недалеко раздался отчётливый ответный крик: «За Лик! За Лик! За Город и Лик!» Божественноликий пробормотал:

– Похоже, дню предстоит окончиться тем же, с чего он начинался!

Затем он вновь прокричал «За Город и Лик!», и минуту спустя в свете луны из-за груды камней у воды показались высокие силуэты горожан. Свет факелов и ночного светила плясал на их доспехах и оружии. У каждого в руке было копьё или меч.

Первым из появившихся воинов шёл Ликородный. Он бросился обнимать брата:

– Как здорово, что мы встретились, Златогривый! Ты появился, словно Каменный Кулак с Гор! Ты не ранен? С кем ты сражался? Где остальные? Откуда ты взялся?

– Нет, я не ранен, – ответил ему Божественноликий. – Слишком много вопросов, скажи мне сперва сам, кого вы ищете здесь с мечом и факелами?

– Их было двое – точно таких же, каких мы когда-то видели мёртвыми в доме Лесного Сумрака.

– Тогда можете вложить мечи в ножны и возвращаться домой, – успокоил его Златогривый, – так как один из них лежит сейчас на дне затона, а на второго ты только что чуть было не наступил, Ликородный.

Вокруг раздались победные крики. Поднесли поближе факелы и осмотрели павшего врага – он был мёртв. Его оставили на том же месте до следующего утра и направились к Лесной деревне. Многие из шедших позади с удивлением поглядывали на Божественноликого, недоумевая, откуда он появился и что с ним приключилось. Они бы и сами его спросили, но рядом с юношей шёл Ликородный, а около ещё несколько человек, слушавших беседу братьев.

Ликородного интересовал тот же вопрос, что и остальных, и по пути он спросил брата, откуда тот явился:

– Разве ты позавчера не ушёл рано утром в лес в поисках приключений?

– Да, ушёл, – подтвердил Божественноликий, – я был в Долине Теней, а этим утром покинул её и отправился в обратный путь.

– Я не знаю Долины Теней, да и никто из нас не знает. Это новое название. Скажите, друзья, знает кто Долину Теней?

Никто не знал.

Ликородный задал ещё один вопрос:

– Блуждал ли ты среди призраков по чудесным местам, брат, или же это всё сочинённая тобою сказка?

– Думай как хочешь, но я и в самом деле был в Долине Теней. Если рассказывать коротко (я ведь очень хочу услышать, что произошло у вас), то скажу только, что никаких чудес я не видел, лесных духов тоже, а встретил лишь отважных людей. Их немного, но сердца их полны отваги. Мы с ними происходим от одних и тех же прародителей и божеств. И более того, скажу, что они заклятые враги тех разбойников, двоих из которых вы только что преследовали. Это смуглолицые из Серебряной долины, и они с радостью убили бы всех до единого жителей Долины Теней, а если мы ничего не предпримем, то они перебьют и всех нас. Их много, они истекают злобой, как гадюки ядом, они яростны, как вепри, и неразборчивы в средствах, как свиньи в еде. Тот отважный народ, что я встретил (он носит на своём знамени изображение Волка) должен стать нашим союзником. Они согласятся. Они могут показать нам дорогу к Серебряной долине по незаметным тропам, и тогда мы нападём на нашего общего врага, пока он, ещё ничего не подозревая, живёт, мучая захваченных местных жителей. Таким внезапным нападением мы уничтожим смуглолицых, словно разворошив осиное гнездо. В противном случае нам вскоре придётся туго.

Окружавшие их в темноте люди жадно слушали эти слова. Ликородный, немного помолчав, произнёс:

– Брат мой Златогривый, это серьёзные вести. Было время, когда мы сочли бы их за выдумки сказителя, ибо мы не слышали ни о Серебряной долине, о который ты так подробно рассказываешь, ни о смуглолицых, и совсем ничего не знаем о Долине Теней. Но за эти два дня мы встретили столько незнакомого нам прежде, столько нового, что если вспомнить ещё и события у Лесного Сумрака, то, хотя твои слова и кажутся нам немного нелепыми, мы поверим, что вскоре случится то, чего мы совсем не ожидали.

– А теперь, – ответил Божественноликий, – расскажи, что произошло у вас. И поверь – я не буду смеяться.

– Мой рассказ краток. Кроме того, сдаётся мне, события ещё не подошли к концу, и я буду свидетелем и участником их окончания. Итак, случилось это позавчера, как раз в тот день, когда ты ушёл в лес. Ты ведь потом расскажешь мне об этом подробнее, правда?

– Конечно, в своё время.

– Так вот, – продолжил Ликородный, – тем же днём и тем же утром (только после восхода солнца, а не до него, как ты) мы тоже отправились в лес – человек двадцать. Мы искали медведицу с медвежатами. Один из жителей Леса, искусный охотник, говорил, что нашёл берлогу. А ещё мы хотели подбить нескольких годовалых свиней, если получится. Поэтому мы вышли без шлемов, щитов и доспехов, но взяв с собой множество стрел и метательных орудий, а кроме того, охотничьи ножи и один-два топора. Только некоторые (и в их числе я) взяли мечи, да и то потому лишь, что привыкли их брать, выходя на любого врага – будь то человек или зверь.

С таким оружием мы поднялись вверх по течению Бурной и пришли в Лесную деревню. Там к нам присоединилось ещё человек десять, и нас получился целый отряд. С десяток миль от деревни мы поднимались в горы по вырубке, а затем повернули на восток, в лес. Я не знаю, насколько глубоко мы зашли, так как жители Леса вели нас какими-то путаными тропинками. Мы шли уже часа два, как, наконец, пришли к тому месту, где надеялись найти медведей. Это место легко узнать, потому что оно совсем не похоже на окружающий его лес. Густая чаща, примерно в два фарлонга, с колючими кустарниками, кривым ясенем, дубом и другими деревьями. Возможно, их семена принесли туда птицы, потому что все эти деревья растут посередине большой поляны, покрытой зелёной травой, напоминая остров. Местами на поляне высятся огромные прямоствольные дубы, которые, похоже, посадил с какой-то целью человек. Ты знаешь это место?

– Кажется, да, – ответил Златогривый. – И, кажется, я помню, что жители Леса называют его Кабаньей ловушкой.

– Возможно, – кивнул Ликородный. – Так вот, пришли мы туда с собаками, подошли к зарослям, обложили их, не сомневаясь в том, что там нас ждёт добыча. Но когда мы спустили собак, они стали вести себя странно: след не брали, зато с рычанием бегали взад и вперёд, и мы решили, что они учуяли свирепого зверя сбоку или сзади нас.

Так оно и оказалось. Зверь был действительно свиреп и смертельно опасен. Внезапно мы услышали звук спущенной тетивы, и в нас полетели стрелы. Рядом со мной стоял Железнощит из Верхнего Дола. Он подпрыгнул и упал замертво, пронзённый стрелой в спину. В мгновение ока я всё понял и закричал: «Враг! Все в укрытие за древесные стволы! Берегитесь! За Город и Лик! За Город и Лик!»

Мы разбежались, укрываясь за дубовыми стволами. Железнощит был убит сразу же, ещё двоих ранили – один Храброликий из нашего дома, а другой Камнеброд из Нижнего Дола.

Я выглянул из-за толстого ствола, за которым прятался, и увидел вдали людей в ярких одеждах, а ближе ко мне, менее чем в сотне ярдах от моего укрытия, я разглядел руку, выглядывавшую из-за ствола, и пустил в неё стрелу. Стрела достигла цели, и сразу же из-за дерева выскочил один из тех страшных смуглых разбойников (двоих из них убил Лесной Сумрак – помнишь?). Я держал наготове вторую стрелу, а потому сразу выстрелил во второй раз. Стрела угодила смуглолицему в горло, и он упал.

В этот момент отовсюду послышались вопли и завывания. Казалось, дворнягу ошпарили кипятком. Враги, заполонившие поляну, кинулись на нас. Похоже, тот, кого я убил, был их вожаком. Мы решили так по его дорогой одежде.

Я подумал, что пришёл наш смертный час. Всё, что мы могли сделать, – это, выстрелив наудачу, броситься на врага, чтобы защитить свои жизни мечом и копьём. Несколько смуглолицых упали после наших выстрелов, но немногие, ведь они бежали очень быстро.

Они набросились на нас, но, несмотря на их ярость и превосходство, не смогли разбить наш строй. Мы же убили четверых и многих ранили мечами, копьями и стрелами. У нас было пятеро раненых и один убитый (в него попали дротиком). Тогда враги немного отступили, чтобы рассредоточиться и вновь начать обстрел. Но мы не дали им этого сделать. Мы начали преследование, стараясь держаться как можно ближе к ним, настолько близко, насколько позволяли деревья. Мы готовы были умереть, если потребуется. Стычка и в самом деле была суровой.

И тут, представь себе, неподалёку раздался необычный крик: «Ха! Ха! Ха! Ха! А-а-у-у-у!» Заканчивался он так, словно это завывал волк. Крик повторился, потом ещё раз и ещё, и вот уже весь лес звенел от этого крика.

Сначала мы решили было, что это подошли свежие отряды нашего противника, и теперь-то мы точно погибнем. Но услышав этот крик, наши враги дрогнули, отступили, а потом, развернувшись, бросились прочь. Мы преследовали их, стараясь держаться вместе, поэтому большая часть убежала. Мы видели, как они разбегаются от наших нежданных союзников, поняли, что нашу работу сделают за нас и остановились. Мы наблюдали за тем, как высокие воины в одеждах из чёрной овечьей шерсти преследуют по поляне наших врагов, поражая их. Но вот и смуглолицые, и их преследователи скрылись, будто всё, что произошло, было сном, будто кто-то свернул вышитую ткань, чтобы убрать в сундук.

Камнеликий решил, что воины в бурых одеждах – это лесные духи, произошедшие от наших прародителей, а потому наши друзья, и когда кто-то из наших вышел вперёд, собираясь присоединиться к ним в погоне за общим врагом, Камнеликий запретил ему, сказав, что не стоит бросаться в объятия смерти, только что их избежав. Кроме того, у нас было несколько раненых, и им требовалась помощь.

Как бы то ни было, мы вернулись. Брат Боевого Утёса, высокий воин, повалил двух недругов молодым дубком, вырванным им в чаще, но не убил их, и теперь они, очнувшись, сидели, оглядываясь по сторонам и свирепо сверкая глазами. Они ожидали смерти, потому что Ворон с Длинной осыпи стоял рядом с ними с обнажённым мечом в руке. Но кровь наша уже остыла, и нам не хотелось убивать их, ведь они и так уже были в наших руках. Мы связали их и потащили с собой. Для погибших охотников мы сделали носилки, как и для тех, кто был серьёзно ранен и не мог идти. Раненые остались в Лесной деревне. Это были Неспешный, сын Дикого, Лебедь, сын Бычьего Луга, оба из Нижнего Дола и житель Леса по имени Бессмертный. В сражении были убиты Железнощит, о котором я уже говорил, Шерстяная Рубаха и Лесоруб из лесных жителей.

Вечером, грустные, мы пришли к городу с двумя убитыми горожанами, пленёнными врагами и теми ранеными, которые могли идти сами. Ты можешь себе представить, что решили жители города и наш отец. Новости, конечно, были важные, и никто не знал, чем всё закончится. Камнеликий призывал убить пленников на месте. Мы не могли добиться от них никаких сведений, да что там, даже единого слова. Но Старейшина не хотел лишать их жизни. Он полагал, что они могут пригодиться нам на тот случай, если враги возьмут в плен кого-то из наших. Мы все, как один, считали тогда, да и теперь считаем, что близится война с тем новым народом, который подошёл к нашим границам.

Пленников заперли в красной пристройке нашего дома. Отец думал, что ты сможешь рассказать нам что-нибудь о них, когда вернёшься. Но на рассвете мы узнали, что они сумели сбежать и, выкрав своё оружие, покинули Дол.

Завтра утром мы будем держать совет. От тебя ждут подробного рассказа о твоих приключениях. У нас считают, и я согласен с этим, что ты можешь рассказать нам о них больше, чем рассказал сейчас. Это так?

– Да, ты прав, – ответил Златогривый. – Я могу рассказывать о них сколько угодно, но суть от этого не изменится, и если вы соберётесь взять меч, чтобы защитить себя, я покажу, как его следует держать.

– Это хорошо, – кивнул Ликородный. – Меньшего я от тебя и не жду. Но смотри, мы достигли врат города, готового к обороне.

Глава XXIII. Разговор в зале дома Лика

Городские ворота были закрыты, для прохода оставили только калитку, но и её охраняло с десяток крепких воинов в доспехах. Стражники пропустили Ликородного с его отрядом, и некоторые даже прошли следом в надежде услышать, чем закончилась погоня.

Город был полон народа. И мужчины, и женщины – все горячо обсуждали последние новости. Увидев вернувшихся, люди сразу же столпились вокруг них, и воины едва сумели протиснуться к дому Лика. Ликородный, будучи очень высокого роста, закричал:

– Добрый народ, все окончилось хорошо! Беглецы убиты, и Божественноликий вернулся! Потеснитесь немного, дайте пройти!

Толпа расступилась, образовав узкий проход, и Ликородный, Златогривый и другие добрались, наконец, до дверей. Когда вошли в дом, оказалось, что в нём уже собралось множество народа. Люди сидели за столами, так как ещё не окончился ужин. Увидев же вошедших, все поднялись из-за столов. До того зал гудел, обсуждая последние события, теперь же люди стояли тихо, боясь пропустить каждое слово.

Ликородный вновь закричал:

– Собравшиеся в этом зале! Мы принесли хорошие вести! Беглецы убиты, и убил их Божественноликий, когда возвращался домой. Радуйтесь – он вернулся целым и невредимым!

Все закричали от радости, а братья и Камнеликий, вошедший в дом вместе с отрядом, поднялись на возвышение. Остальные воины из отряда сели на свободные места за столами внизу.

Когда Божественноликий поднялся на возвышение, он увидел, что Железноликий сидит на своём месте с бодрым румяным лицом и оглядывает наполненный людьми зал. Возле него сидела Наречённая. Старейшина сам попросил её сесть рядом с ним, услышав о битве. На ней была изящная котта цвета пламени, расшитая золотом по подолу и рукавам. Её рыжие волосы были скреплены золотой диадемой в виде венка из роз. Глаза девушки сверкали, в них горело нетерпение, а ямочки на её щеках были розовее обычного. Златогривому пришлось сесть рядом с Наречённой, и он не находил себе места, а когда протягивал ей руку, заметно беспокоился. Он боялся увидеть на её прекрасном лице признаки печали. Девушка тоже сидела в нерешительности. Она не знала, могла ли теперь касаться его или нет, но видела, что все смотрели на них, а особенно пристально Железноликий, поэтому встала, взяла Златогривого за руку и поцеловала его в щёку как обычно, но побледнев при этом, словно полотно. Тоска сжала сердце юноши, и он даже почти застонал от жалости к своей подруге. Железноликий, глядя на Наречённую, нежно проговорил:

– Ты бледна, дочь моя. Ты боялась за своего товарища из-за всех этих вестей о предстоящей войне, и ты всё ещё боишься за него. Но пусть твоё сердце успокоится: несмотря на свою красоту, за которую ты любишь его, как должна любить женщина, он умелый ратник. Руки его ещё не раз спасут его голову. Если же он будет убит, в нашем роде есть и другие мужи, и земля не обернётся для тебя пустыней.

Наречённая посмотрела на Железноликого, и бледность немного сошла с её лица. Девушка произнесла:

– Это правда. Я боялась за него. Он уходил в опасные места. Но ты добр, и я благодарна тебе за это.

После этих слов она поцеловала Железноликого и села на своё место, прикладывая усилия к тому, чтобы её печаль не отражалась на лице. Нынче настало время для разговоров о битве, для отважных надежд, зреющих в сердцах мужей, и Наречённой казалось, что ей нельзя омрачать это пиршество накануне сражения.

Железноликий поцеловал и обнял своего сына. Он спросил:

– Ты только что прибыл с горных пустошей? Что нового ты там увидел? Мы ждём от тебя важных вестей, хотя и сами можем кое-что рассказать, а скоро, вероятно, у нас появится и возможность кое-что сделать.

– Отец, – ответил ему Божественноликий, – думаю, когда ты услышишь мой рассказ, ты скажешь, что отважный народ заслуживает помощи, злосчастный народ заслуживает избавления от бед, а жестокий народ заслуживает изгнания с лица земли.

– Хорошо, сын, я вижу, твой рассказ будет длинным. Давай же отложим его. Завтра мы будем держать городской совет – там и послушаем всё, что ты хочешь нам сказать. Ешь же теперь, выпей чашу вина и утешь свою суженую деву.

Златогривый сел рядом с Наречённой. Он ел и пил, так как был голоден, но чувствовал себя неспокойно и не решался заговорить с девушкой. Он думал о своей любви к Лучезарной, о том, как нежно она брала его за руку и ласкала его, и о том, что она поведёт его на благородные деяния к великой славе. Но сейчас рядом с ним сидела Наречённая – печальная, обиженная на всю его нежную любовь, словно это было нечто отвратительное и бесчестное. Эта её обида лежала на нём тяжким грузом, ведь он был добрым юношей.

Камнеликий, сидевший с другой стороны от Наречённой, наклонился через неё к Златогривому и произнёс:

– Какой интересный получится завтра рассказ, если ты поведаешь нам обо всех своих приключениях! Или кое-что ты упустишь?

Божественноликий ответил:

– В своё время ты узнаешь всё, названый мой отец. Впрочем, возможно, к тому времени, как ты услышишь историю целиком, появится уже столько других дел, что мой рассказ покажется тебе неинтересным – клин клином вышибают, как говорится.

– Твоя правда, – согласился Камнеликий, – но один рассказ может быть связан с другими, как это происходит с вытканными на ткани образами. Они, хоть и разные, но составляют единую картину.

– Ты опытен и мудр, названый мой отец, но ты станешь ещё мудрее, прежде чем окончится месяц. Завтра же ты узнаешь достаточно, чтобы найти занятие для своих рук.

Так проходил их разговор. Ночь шла, и жители города пировали в древнем зале. На сердце у них было радостно, и мысли о возможном сражении и последующих бедствиях не очень-то омрачали эту радость, ведь пирующие были доблестными и славными людьми.

Глава XXIV. Божественноликий передаёт Наречённой знак

Наступило утро. Божественноликий поднялся вместе со всеми, и вскоре зал был опять полон людьми. Наречённая подошла к Божественноликому. Она, по просьбе Старейшины, провела ночь в доме Лика. Под многочисленными взглядами Наречённая попросила Божественноликого выйти с ней в сад. Ей хотелось поговорить с ним наедине. Юноша согласился, но на сердце у него висела какая-то тяжесть. Все решили, что они могут уйти вместе, ведь считалось, что Божественноликий и Наречённая поклялись друг другу в верности, и когда они покидали дом, люди только по-доброму улыбались им.

Вышли в сад. Там цвели груши, а под ними весенние лилии. Вишни уже роняли лепестки своих цветов на густую зелёную траву. Всё сладко пахло. Стояло тёплое безветренное весеннее утро.

Девушка шла впереди, ведя за собой Божественноликого, и вот, наконец, по покрытой травой тропке, ведущей вдоль ягодных кустов, они пришли к квадратной зелёной лужайке, обсаженной барбарисом. Первые нежные листочки деревьев сияли на солнце зеленью, выделяясь на фоне желтоватых сухих веточек. Посреди лужайки находились солнечные часы. За ветвями просматривалась длинная серая крыша древнего бражного зала. Нежные знакомые песни строящих гнёзда птиц и вышедших на работы мужчин и женщин наполняли ароматный воздух. Около солнечных часов Наречённая обернулась лицом к Божественноликому, легко положила руку на бронзовый циферблат и без следа обиды в голосе сказала:

– Я хотела спросить тебя, принёс ли ты знак, который поклялся мне подарить.

– Принёс, – ответил Божественноликий и, достав из-за пазухи кольцо, протянул его девушке. Она медленно взяла его, причём пальцы их соприкоснулись. Юноша заметил, что рука её тёплая, уверенная и крепкая – такая, какой была всегда.

Девушка спросила:

– Откуда у тебя это прелестное кольцо?

– Мой друг из горной долины снял его со своего пальца, попросив меня передать его тебе в качестве послания.

Девушка покраснела.

– Понятно. В качестве послания для меня? Значит, она знает обо мне, и вы говорили обо мне с ней. Что ж, давай сюда это послание!

Божественноликий произнёс:

– Она сказала, что ты должна помнить: завтра наступит новый день.

– Да, для неё новый, и для тебя тоже, но не для меня. Но я привела тебя сюда для того, чтобы ты мог поклясться мне. Положи руку на это кольцо и на эту бронзовую пластину, где солнце отсчитывает дневные часы счастливым, и поклянись весной, и радостью обретения нового друга, и божеством Земли, что наполняет жизнь человека отрадой.

Божественноликий накрыл рукой лежащее на циферблате солнечных часов кольцо и произнёс:

– Весной, что дарит миру новую жизнь, божеством Земли, что наполняет отрадой существование человека, я клянусь отдать своей сестре Наречённой второго сына, порождённого мною. Он будет её, бросит она его или станет о нём заботиться, будет любить или ненавидеть – она может поступать с ним по своему желанию.

Затем юноша серьёзно посмотрел на Наречённую и сказал:

– Вот я и поклялся, как ты хотела. Этого достаточно?

– Достаточно, – ответила девушка, и юноша увидел, как слёзы потекли у неё из глаз, намочив котту. Она наклонила голову, стыдясь своего горя. Божественноликий смутился и не знал, что сказать. Он не мог придумать, как утешить её, и считал, что нехорошо ему стоять тут и смотреть на её печаль, но не знал, как уйти и, предаваясь радости в другом месте, оставить её одну.

Но тут, словно бы прочитав его мысли, девушка подняла взгляд и, улыбаясь сквозь слёзы, сказала:

– Прошу, останься со мной, пока не окончится этот потоп. Я хочу сказать тебе ещё кое-что.

Юноша остался. Теперь он, в свой черёд, разглядывал траву, не смея взглянуть девушке в лицо. Каждая минута казалась ему вечностью. Наконец, голосом, по которому ещё можно было понять, что она только что плакала, Наречённая попросила:

– Ты не расскажешь мне, что ты сделал, почему и что, по-твоему, выйдет из этого?

– Я расскажу тебе правду – то, что знаю. Я расскажу тебе потому, что ты спрашиваешь меня, а не потому, что хотел бы оправдаться перед тобой. Что я сделал? Вчера я поклялся жениться на девушке, которую встретил в лесу этой осенью. Почему, ты спрашиваешь? Я и сам не знаю. Я сильно тосковал по ней и считал тогда, да и сейчас так считаю, что иначе поступить не мог. Ты спрашиваешь ещё, что из этого выйдет? То, что мы будем счастливы вместе – она и я – до самого дня нашей смерти.

– И столько же времени я буду в печали – ведь мы расстаёмся теперь. Увы! Кому есть до этого дело? Куда мне теперь податься?

– Она просила передать тебе, что завтра наступит новый день, и мне кажется, я понимаю, что она хотела сказать.

– Теперь уже никакие её слова ничего для меня не значат.

– Нет, – возразил юноша, – разве ты не слышала, что на Дол надвигается война? Разве она не принесёт тебе ничего нового? Многое изменится с её приходом! У тебя храброе сердце – верное и сострадательное!

– Что ты такое говоришь? Что может из этого выйти? Да, я слышала об этом. Слышала всё равно как смертельно больной человек, лёжа у себя в постели, слышит людей, разговаривающих на улице о своих делах. Он покидает мир и ничто не может сделать в этом мире лучше или хуже. Для меня война ничего не изменит. Какой в ней смысл?

– Разве для тебя ничто не значит дружба народов, помощь отважным и избавление бедствующих?

– Нет, – возразила девушка, – для меня это пустые слова, ничего не значащие сегодня, да и завтра я вряд ли изменю свои мысли. Если только это произойдёт само собой, постепенно. Но от этого мне не лучше.

Девушка немного помолчала, а потом добавила:

– Ты верно говоришь. Не твоя в том вина, виновна женщина, что послала мне это кольцо и старую поговорку в придачу. О, она, должно быть, родилась, чтобы разлучить нас! Как могло случиться, что я так мало значу теперь для тебя, а она так много?

Девушка снова замолчала. Подождав немного, Божественноликий тихо и нежно сказал ей:

– Сестра, неужели ты вечно будешь обижаться на нашу любовь? Эта обида глубоко засела в твоей душе, и я один должен страдать от неё!

Девушка ответила ему:

– Но для тебя это не так тяжело, ведь больше тебе не о чем беспокоиться. Но разве я попрекаю тебя твоей любовью, Златогривый? Не знаю. Скорее, я не верю в то, что ты любишь эту девушку – и никогда не поверю.

Девушка замолчала, и воцарилась долгая тишина. Оба стояли неподвижно – к ним прискакала малиновка и остановилась у самого подола котты Наречённой, а в ветвях ближайшей яблони засвистал и зачирикал скворец, вертясь во все стороны и не обращая внимания на молодых людей. Но вот Наречённая оторвала, наконец, взгляд от травы и произнесла:

– Всё это пустые слова, нет в них никакого толка. Я знаю одно – мы расстаёмся. Я сожалею теперь, что показала тебе свои слёзы, свою печаль и свою боль за землю и за тех, кто живёт на ней. Я стыжусь этого, словно как если бы ты ударил меня, а я пришла, показывая след от удара, и сказала: «Смотри! Видишь, что ты сделал? У тебя нет жалости?» Правда, ты всё же жалеешь меня, но и постараешься забыть. Возможно, ты и прав, когда говоришь, что завтра наступит новый день. Может, и случится что-то, что вернёт меня к жизни, и мне вновь станут небезразличны радости и печали моего народа. Пожалуй, я прямо сейчас сделаю вид, что это уже свершилось. И пусть сбудутся слова о том, что завтра наступит новый день – он наступил уже сегодня, и после него долго ещё ничего не изменится. Об этом я не заговорю с тобой больше. Дни будут идти за днями, и ты уйдёшь из моей жизни, я останусь лишь твоей сестрой. Так должно быть, даже если ты сам воспротивишься этому. Ты должен с этим смириться. Но оставим, я хочу сказать тебе о другом. Послушай, мы расстаёмся теперь, и меня мучает то, что никто не знает об этом. Все добры к нам, радуются нашей любви и думают, что она принесёт народу счастье. Я не могу больше носить эту ношу. Я объявлю родичам, что не выйду за тебя замуж. Возможно, все удивятся, но удивление пройдёт, когда они узнают, что ты обручён с Горной Девой. Хочешь ли ты этого?

Божественноликий ответил ей:

– Нет, ты не должна говорить одна, я тоже расскажу народу, что не женюсь ни на ком, кроме как на Горной Деве.

– Этого ты не сделаешь, я запрещаю тебе. Я всё расскажу сама. Разве я допущу, чтобы обо мне говорили, будто я не подхожу тебе в жёны, будто ты решил, что я худшая из девушек Дола? Я приказываю тебе: кому бы я не сказала и что бы я ни сказала, ты должен молчать. Сделай для меня хотя бы это. Ты выполнишь мою просьбу?

– Выполню, – отвечал юноша. – Выполню, хоть это и принесёт мне позор.

Вновь воцарилось недолгое молчание. Затем девушка произнесла:

– Златогривый, я хочу поступить так не потому, что стыжусь показаться отверженной, а потому, что именно я должна нести на себе всю печаль нашего расставания. И пусть печаль эта станет ещё тяжелее, и я сравнюсь с женщинами давно минувших лет, с теми, что произошли от богов, иначе я не отравлю свою жизнь злобой и смятением. Успокойся же, успокойся! Оставь всё на усмотрение времени и не забывай о своих клятвах!

С этими словами девушка развернулась и пошла по зелёному саду в дом Лика. Шла она медленно, её окружал сладкий аромат цветущих деревьев. Тело её было изящным, но хранило в себе большую печаль, которую не могла избыть вся её красота.

Божественноликий немного помедлил – после разговора краски жизни померкли для него, но дни его прежде путешествия в горах казались ему такими счастливыми и беспечными, что юноша не мог не сожалеть о них. Кроме того, ему было стыдно, ведь неиссякаемая печаль Наречённой родилась из-за него, и всё же он открыл для себя источник радости, мало кому доступный на земле и в земных делах. Но вскоре эти мысли покинули юношу, он отвернулся от солнечных часов и пошёл через сад. Ему вспомнилось, как сильно он ждёт день грядущей весенней ярмарки, когда сможет снова увидеть Лучезарную и утешиться её нежной любовью.

Глава XXV. О городском совете

Божественноликий должен был поспешить, ведь городской совет собирался за два часа до полудня*. Юноша быстро дошёл до бражного зала, взял свой щит, надел крепкий шлем и подвесил сбоку меч – всем воинам надлежало являться на народное собрание с оружием и в доспехах. Собравшись, юноша вместе со многими другими горожанами отправился к воротам. Там, между воротами и скалами, в которых были высечены ступени, ведущие к древней Крепостной Башне, уже толпилось множество народу. Старейшина восседал близ ворот на большом камне. Рядом с ним, на каменной скамье, сидели и шесть Стражей Града, а вот из числа шести Стражей Дола было там только трое – другие, находясь по делам в Нижнем Доле, ещё не слышали о грозящей войне и не узнали о тинге.

Божественноликий тихо встал посреди горожан, но люди тотчас расступились перед ним, и он прошёл вперёд, оказавшись пред отцом и Стражами. Он разобрал, как в толпе несколько раз произнесли его имя – слухи о том, что он принёс важные вести, уже успели распространиться среди жителей Дола. Кроме того, Божественноликого, хоть они был ещё совсем молодым, почитали за искусного и ловкого воина.

Старейшина огляделся: уже собралась большая толпа. Он посмотрел на тень от ворот – солнце стояло на юге, и ворота отбрасывали тень на твёрдую землю тинга. Старейшина увидел, что эта тень едва добралась до стоявшего посередине площадки камня с вытесанным рисунком: воином, держащим в одной руке щит, а в другой топор. Камень поставили здесь в глубокой древности, в память о том, кто подал мысль построить стену и ворота и показал, как это сделать. Тот человек был искусным строителем и механиком, равно как и великим ратником. Звали его Железноруким. Увидев, как тень от ворот полностью покрыла камень, Старейшина понял, что наступило время освятить тинг, и попросил одного из сидевших рядом с ним Стражей, того, кто держал большой рог, подняться и протрубить.

Страж поднялся, и над башнями и домами трижды пронёсся рёв рога. Отразившись от голых скал, он достиг дикого леса, и лёгкий ветерок разнёс его по Долу до самых горных пустошей. Многие жители Дола, услышав тем ясным весенним утром этот зов, оставили лопату, топор и плуг, перестали кормить овец и ягнят и заторопились домой, чтобы, захватив меч и шлем, отправиться на тинг, хотя и не ведали причины, по которой их собирали. Женщины, не знавшие о битве в лесу, заслышав рёв рога, замирали на лугу или посередине брода. Страх надвигающейся беды охватывал их сердца, ведь они понимали: если тинг собирается раньше срока, значит, случилось что-то важное.

С последними звуками рога воцарилась тишина. Старейшина встал и произнёс:

– Да будет освящён у городских ворот тинг жителей города и жителей Дола, тинг, на котором мы держим совет, когда тревожные вести достигают нашего слуха. Никто под страхом проклятия, что настигнет любого и в горах, и в Доле, да не нарушит мир священного тинга. А если осмелится нарушить, да не получит от жителей Дола помощи: ни пищи, ни орудий, ни тяглового животного, не укроется ни под одной крышей и не согреется ни у одного очага. Да поможет нам Воин, божество Земли, божество Лика и наши прародители!

Эти слова в знак согласия все встретили громом оружия. Старейшина сел, и вновь воцарилась тишина, но тут сквозь толпу жителей Дола протиснулся мужчина. Казалось, он сильно спешил: по лицу его струился пот, широкополый железный шлем съехал на лоб, на плохо подвязанном поясе висел ржавый, без ножен меч. Мужчина произнёс:

– Я Красная Куртка из рода Безводных из Нижнего Дола. Ранним утром я встретил на поле своего родича по имени Лис из Верхнего поселения. Он рассказал мне, что у городских ворот собирается тинг. Я сразу же вернулся домой, схватил оружие, какое попалось под руку, и вот я здесь, Старейшина, и спрашиваю тебя: почему ты собрал тинг раньше времени?

Старейшина Железноликий встал и молвил:

– Это верный вопрос. Скоро ты узнаешь столько же, сколько ведаю я. Люди града и Дола, мы не созвали бы тинг раньше времени, если бы не ожидали в грядущем великих бедствий. Вы долго жили в мире. Годы прошли с тех пор, как враг в последний раз нападал на Дол. Но вспомните: и в Доле, и у пастухов случались кражи, похожие на нападения. Нас беспокоит, что никто не может назвать виновного в них. И вскоре после этих событий был убит Лесной Сумрак, храбрейший воин из числа лесных жителей. Убит злодейски, у дверей своего дома. Тогда мы приняли убийц за простых разбойников, тех, кого изгнал их собственный народ, хотя некоторые и оспаривали такую догадку.

Но вот случилось кое-что ещё: три дня назад несколько наших родичей мирно охотились в диком лесу, и как раз тогда, когда они не ожидали ничего худого, на них напало целое полчище врагов. Наши охотники не видели иного выхода, как только сражаться за свою жизнь. Многие из них были ранены, трое пали. И заметьте: те из врагов, кого поразили наши родичи, были одеты и вооружены точно так же, как и те, кто убил Лесного Сумрака, и даже обличьем походили на них. Ликородный, сын мой, выступи вперёд и держи предо мной ответ да говори громко, чтобы все тебя слышали.

Ликородный выступил вперёд. Доспехи его сверкали, на плече лежал боевой топор, и всё в юноше говорило о том, что он храбрый воин. Железноликий обратился к нему со словами:

– Расскажи, сын мой, кого вы встретили в лесу. Расскажи, как вы взяли двоих из них в плен. Они были похожи на убийц Лесного Сумрака? Как тебе показалось?

Ликородный начал свой рассказ:

– Те, кого мы видели в лесу, были похожи друг на друга как две капли воды, как сыновья одной матери.

– Так я и думал, – закивал Старейшина. – А теперь скажи, сколько, по-твоему, напало на вас в лесу?

Ликородный ответил:

– Мы решили, что их было чуть меньше шести десятков.

– Это ведь намного больше, чем вас. Скажи, сколько было вас?

– Двадцать семь.

Старейшина снова спросил:

– И всё же почти все из вас выжили? Не так ли? Кроме троих.

Ликородный сказал:

– Думаю, ни один из нас не вернулся бы домой, если бы во время сражения вдруг не раздался волчий вой. Услышав его, враги испугались и побежали – на них ринулись, нагоняя и разя, высокие воины в одеждах из тёмной шерсти.

– Вы слышали эту историю, жители Дола? – спросил Старейшина. – Теперь вы понимаете, что если убийцы Лесного Сумрака были изгнанниками, то у них слишком много друзей, и мне кажется, что, скорее, к нам пришли воины из народа, живущего грабежом и разбоем, и теперь они собираются у наших границ, чтобы начать войну. Кроме того, в лесу у них есть враг, который мог бы стать нашим другом по оружию. Что скажешь, Камнеликий? Ты стар и видел многие войны в Доле, ты знаешь Дикий лес до самых его глубин.

– Старейшины, – ответствовал Камнеликий, – и вы, жители Дола! Те воины, что напали на вас, могут оказаться и не людьми, а троллями или лесными духами. Если это тролли, значит, мир меняется и лес станет гибельным для всех, кто войдёт в него. Но если это были люди, то всё ещё хуже. Ведь тролли не выйдут из тьмы Дикого леса в солнечный Дол, а люди… Люди могут захватить нашу долину. И, скорее всего, сейчас они собирают большое войско, чтобы напасть на наши селения. Я слышал о чём-то подобном, когда был молодым. Народ из песен о старых временах, тот народ, что лишил наших предков их дома, похож на тех, кого мы встретили сейчас. Что же до волков, спасших наших охотников и прогнавших врага, то среди нас есть один воин, и он знает о них больше, чем все мы. О, Старейшина, это твой сын, мой воспитанник, Божественноликий! Пусть он ответит на твои вопросы и расскажет нам, что видел и слышал в последние дни. Тогда мы узнаем всю историю, или, по крайней мере, то, что возможно узнать.

Все подались вперёд, желая услышать рассказ Божественноликого, но прежде чем Старейшина успел что-то спросить, через толпу протиснулись вновь пришедшие, те, кому поручили принести тела смуглолицых. Они вытащили баграми из Реки Бурной того, кто утонул в омуте, когда его сбросил туда Божественноликий, и принесли его на носилках вместе со вторым, убитым на земле. Носилки поставили на землю перед старейшинами, и те, кто ещё не видел смуглолицых, с любопытством рассматривали их, желая запомнить облик своих врагов. В этом зрелище было мало красивого: утонувший посинел и распух от воды, а лицо второго исказилось от того, что копьё попало ему в горло.

Старейшина возгласил:

– Я хочу задать вопрос своему сыну, Божественноликому, пусть он выйдет вперёд, – и отец весело улыбнулся Златогривому, который и так уже стоял прямо перед ним.

Юноша произнёс:

– Спрашивай, Старейшина. Я отвечу.

– Родич, – промолвил Железноликий, – посмотри на этих мертвецов и скажи мне, видел ли ты кого из их народа, кроме тех, которых убил Лесной Сумрак? Знаешь ли ты что-нибудь о них?

Божественноликий ответил:

– Вчера, рано утром, я видел шестерых, похожих на этих и лицом, и одеждой. Мы сражались с ними, и я убил троих.

Толпа радостно загудела, так как все считали этих людей своими смертельными врагами. Железноликий спросил:

– Кто же эти «мы»?

– Я и те, у кого я гостил той ночью. Они убили остальных из этих шестерых. Вернее, их убила женщина.

– Отважная женщина! Она сделала благое дело! – провозгласил Старейшина. – Но у кого же ты гостил? Где они живут?

Божественноликий ответил:

– Кто они? Их породили те же боги, что и нас. Это отважный и гостеприимный народ, когда-то богатый, теперь же бедный, и виноват в этом тот же самый враг, превосходящий их числом. Где они живут? Когда я назвал нашим людям то место, где они живут, надо мной смеялись, словно я говорил о Луне. Но я пришёл к вам оттуда, и мой путь по горным перевалам с хорошими проводниками занял один день. Их дом – Долина Теней.

– Хорошо, – кивнул Железноликий. – Знает ли кто-нибудь о Долине Теней? Где она?

Некоторое время все молчали. Чуть в стороне от толпы на оглобле телеги сидел старик. Услышав последние слова, он попросил соседа повторить вопрос. Узнав же, в чём дело, он произнёс:

– Расступитесь, расступитесь, мне есть что сказать.

Он поднялся, пробился к передним рядам и спросил:

– Старейшина, ты знаешь, кто я?

– Знаю, – ответил Железноликий, – тебя зовут Скрипачом, ведь ты обладаешь искусством сказителя. Я помню твои прекрасные песни ещё с тех времён, когда сам был молодым, а твоя молодость уже прошла.

– Верно, – кивнул Скрипач. – А теперь послушайте. Когда я был очень молод, я слышал о долине, лежащей далеко в горах. Зимой там никогда не бывает солнца, да и летом его немного. Мой названый брат, Стремящийся-в-Битву, храбрый воин и искусный охотник, как-то нашёл её. Однажды в середине лета он привёл меня туда. Она и сейчас стоит у меня перед глазами: это чудесное место, поросшее травой и зажатое между чёрными скалами. Деревьев там нет. Через неё к пропасти быстро катит свои зелёные воды река. В глубине долины стоят чёрные камни Кольца Судьбы. Рядом из того же камня возведён бражный зал. Над его дверьми высечено изображение волка с разверстой красной пастью. В зале, куда мы вошли, на возвышении стояли каменные скамьи. Второй раз мы ходили туда поздней осенью. Тогда было так темно и холодно, что мы решили назвать её долиной Глубоких Теней, но настоящего её названия мы никогда не знали. Там не было никого, кто мог бы поведать нам о ней. Всё было заброшено. Кроншнеп смеялся с другого берега, каркал со скалы ворон, над нашими головами кричал орёл и, не прерывая свой бег, журчала река. Мы ушли оттуда и никогда больше не возвращались. Стремящийся-в-Битву умер, а без него я не хотел ходить в горы, так что больше я никогда не видел этой долины и не слышал, чтобы кто-нибудь говорил о ней. Вот, соседи, я и рассказал вам о долине, она, должно быть, и есть Долина Теней. Это правдивая история, я не выдумал в ней ни слова.

Старейшина благосклонно кивнул старику и обратился к Божественноликому:

– Родич, о той ли Долине Теней рассказал нам старик?

– Да, – ответил Божественноликий. – Он обрисовал это место очень подробно. И в его молодости долина действительно могла быть заброшенной, потому что люди, жившие в ней, оставляли её на время.

– Расскажи нам об этих людях, – попросил Старейшина. – Их много?

– Нет, – сказал Божественноликий. – Как же их может быть много, когда они живут в узкой долине в окружении бесплодных гор? Но они, как мужчины, так и женщины, отважны, сильны и прекрасны. Когда-то они жили в чудесном месте – в Серебряной долине, но это название ни о чём не напомнит вам, как если бы оно пришло из легенд. Там они были богаты и счастливы, но на них напали жестокие люди, смуглолицые, как их прозвали. Завязалось сражение, но врагов было больше, и многие из Серебряной долины погибли или были взяты в плен, но некоторым удалось бежать, и они вернулись по горным тропам в Долину Теней, где много лет назад жили их предки. Это случилось десять лет назад. Теперь их старые враги вышли за пределы Серебряной долины и начали рыскать по лесу в поисках добычи. При случае жители Долины Теней нападают на смуглолицых и безжалостно убивают их, словно гадюк или драконов – на самом деле, смуглолицые ещё хуже. Отважные воины из Долины Теней знают наверняка, что их враг замышляет напасть на Дол и разграбить его. Смуглолицые уже поступали так с теми, кто жил ближе к ним. Они убьют наших мужчин, возлягут с нашими женщинами против их воли и поработят наших детей. Всех, кто попадёт к ним в руки, они замучают так, что смерть покажется пленникам желаннее жизни. А потому, о, старейшины Стражи и все жители Дола, вам надлежит сейчас принять решение, как поступить, и принять быстро.

Вновь раздался гул – но исходил он не от испуганной толпы, а от людей, размышлявших, как им поступить. Впрочем, никто так и не вышел вперёд со словом, пока не заговорил сам Старейшина:

– А когда ты впервые встретил людей из этого благородного народа, сын?

– В конце прошлой осени, – ответил Божественноликий.

– Если так, то тебе следовало рассказать нам об этом раньше.

– Да, – согласился юноша, – но я ничего не знал о них или, вернее, почти ничего вплоть до последних двух дней. Во время моих странствий по лесу, осенью, я наткнулся на некоторых людей из этого народа. Их домом тогда была хижина в сосновом лесу. Они встретили меня приветливо и гостеприимно: накормили, напоили и уложили спать. И пригласили весной прийти в Долину Теней, где я бы узнал о них побольше, чего я и сам желал, ведь люди эти мудры и прекрасны. Я считал, что те, кого я встретил, обыкновенные изгои, лишившиеся своего племени и живущие вне закона, но изгнанные не с позором, а потому ждущие истечения срока, когда им позволят вернуться. Я ничего не знал тогда об этом народе и о его врагах, и только два дня назад, когда вновь встретил их в Долине Теней, узнал обо всём этом. Кроме того, думаю, вскоре и вы сами увидите их вождя в нашем городе – он хочет поговорить с нами. И ещё: думаю, воины в одежде из тёмной шерсти, что помогли тогда в лесу Ликородному и его отряду, были именно из этого благородного народа – они разыскивали своего врага. Мне рассказали, что они вернулись с битвы в лесу, в которой убили нескольких своих врагов. Теперь я рассказал вам всё, что важно знать.

Вновь воцарилась тишина. Железноликий сел, размышляя над тем, какой вопрос задать своему сыну, и тогда один из жителей Верхнего Дола по имени Песчаный Двор вышел вперёд и произнёс:

– Скажи, Златогривый, насколько велик этот народ? Я имею в виду, сколько их мужчин могут держать оружие?

– Хороший вопрос, сосед, – кивнул Железноликий.

Божественноликий ответил:

– Совершеннолетних мужчин-воинов может набраться человек сто, но кроме них будет ещё около сорока-шестидесяти способных к битве женщин, что не откажутся помочь, и большинство из них на поле брани лишь немногим слабее мужчин, хотя, вероятнее, и не слабее вовсе – ведь они очень меткие лучницы. Более того, наберётся ещё десятка два юношей в возрасте двадцати лет, которые в случае войны не усилят дома.

– Это воинство невелико, – молвил Старейшина. – Впрочем, если они верят, что в битве потеряют немногое, а оставшись дома, совсем ничего не приобретут, то они сделают всё, чтобы добиться своего. И сделать это им будет легче, если они втянут в свою ссору какой-нибудь другой доблестный народ, большего числа, чем они сами. Я не удивляюсь, сын мой Златогривый, что они были добры к тебе, если они знали, кто ты.

– Они знали, кто я, – кивнул юноша.

– Жители Дола! – воззвал Старейшина. – Есть ли у вас, что сказать? И есть ли у вас чем подтвердить сказанное?

На эти слова отозвался Скрипач:

– Вы знаете и видите: я уже слишком стар и, так сказать, не гожусь для войны. И всё же, если бы я смог как-нибудь добраться до поля битвы – на своих ли двоих или на четырёх какого-нибудь животного – я бы бился с этими лиходеями! Я бился бы с ними, даже если бы смог нанести только один удар! Старейшина, думаю, мы дурно поступим, если не попросим благородный народ из Долины Теней стать нам в этой войне товарищами по оружию. Подумай, кем бы они ни были, они знают образ жизни наших врагов, знают горные проходы, знают самые короткие и безопасные дороги через горы и болота. Пусть даже их не наберётся много, разве они не будут стоить для нас целого войска?

Все одобрительно закричали в ответ на слова старика: в сердцах воинов укрепилась ненависть к смуглолицым, посягнувшим на счастливую жизнь в Доле, и чем больше росла эта ненависть, тем крепче становилась их любовь к отважному народу.

И вновь Красная Куртка из рода Безводных – это был большой человек лет сорока, высокий и широкоплечий, с красным лицом и рыжими волосами – выступил вперёд со словом:

– Хороша жизнь в Нижнем Доле и, думаю, мы потеряем многое, потеряв её. Но ещё хуже, если мы купим жизнь за неволю. До сих пор мы были слишком беспечны. Поэтому я говорю: в бой! Что же до этого народа, доброжелателей Божественноликого, то коли они намерены сражаться с нашими врагами, то мы глупцы, если не присоединим их к нашему войску, даже будь их человек двадцать, а не сто двадцать.

Все вновь закричали, и среди криков слышалось одобрение слов Красной Куртки. Затем один за другим жители Дола начали выходить и говорить о военном союзе с народом Долины Теней. Был ли такой народ, о котором рассказал Божественноликий, они не сомневались. Высказывались Лис из Нижнего поселения, Добровоин, Песчаный Двор, Медведь-пестун, Боевой Утёс, Олень с Высокого Утёса, Червь с Ивового острова, Бычья Гибель и Горный Пик с Болот. Всё это были крепкие воины, и к их совету стоило прислушаться.

Последним взял слово Старейшина. Он молвил:

– Что до войны, то она неизбежна. Если всё, что я сегодня услышал, правда, а я не сомневаюсь в этом – война будет… А потому мы должны принимать мудрые решения, тем более, время пока есть. Вы знаете, что Дол поставит под щиты восемь больших сотен ратников, да ещё из числа пастухов четыре сотни, и из лесных жителей две. Это большое войско должен построить и повести в бой опытный человек. Я ваш Старейшина и судья, кроме того, я могу сражаться мечом не хуже других, и у меня нет причин уклониться от битвы, но я сомневаюсь, смогу ли быть вашим вождём и вести вас в бой, а потому вы поступите мудро, если выберете для этого дела более опытного воина. Если же на великом тинге, когда соберутся все роды, люди согласятся с вашим выбором, то пусть так и будет. Если же окажется, что собрание будет против, то сразу изберёте другого, ибо времени тогда останется немного. Вы поступите по моему слову?

– Да, да! – закричали все.

– Вот и хорошо. Кого вы изберёте своим вождём? Выбирайте мудро!

Совещались недолго, так как каждый закричал: «Божественноликого!» Тогда Старейшина произнёс:

– Он молод и неопытен. Но, пусть он и родич мне, я скажу, что вы мудро поступили, избрав его. Он ловок и быстр, а кроме того, лучше других знает, что сейчас происходит. Стало быть, я объявляю его военным вождём вплоть до общего тинга!

Все радостно закричали и застучали оружием, но некоторые собрались вместе в сторонке, чтобы посовещаться. Вскоре один из них – Красная Куртка из рода Безводных – вышел вперёд и произнёс:

– Старейшина, некоторые из нас думают, что хорошо бы Камнеликий, старик, опытный в делах войны и знающий лесные тропы, был провозглашён советником военного вождя, а Ликородный, ловкий и сильный молодой человек, его правой рукой и меченосцем.

– Это хороший совет, – согласился Железноликий. – Жители Дола, согласны ли вы его принять?

Все, не раздумывая, согласились, и Старейшина объявил Камнеликого и Ликородного помощниками Божественноликого в его деле. Затем Старейшина произнёс:

– Если кто-нибудь хочет сказать, как всё лучше устроить, то пусть делает это прямо сейчас, чтобы не ворчать потом.

Все промолчали, и только Скрипач подал голос:

– Старейшина и вождь, я скажу одно: если эти наши враги родичи тому народу из легенд моей молодости (я, как и Камнеликий, хорошо помню их), что опустошал когда-то наши земли, то нам не следует сидеть на месте и ждать, когда они сами придут. Им нельзя противостоять, если они соберутся вместе, низринувшись на живших мирно и счастливо, всё равно что вода, хлынувшая через плотину и покрывающая грязью густую зелёную траву да бутоны весенних цветов. Вот вам мой совет: если возможно, надо искать этот народ в лесу или где-то ещё, где бы он ни скитался. Что скажешь, Божественноликий?

– Я бы посоветовал то же самое, что и ты, – ответил юноша. – Для начала завтра на рассвете дня в начале Дороги Дикого Озера я соберу десять десятков храбрых воинов, в воинском искусстве. Я попрошу своего брата Ликородного подобрать подходящих людей. Думаю, нам стоит ежедневно прочёсывать лес, пока не придут новости из Долины Теней, ведь она ближе к врагу, чем наши земли. Скажите, жители Дола, готовы ли вы пойти за мной?

Все закричали:

– Да, мы пойдём с тобой! Мы пойдём!

Старейшина произнёс:

– Сейчас мы должны обеспечить войско всем необходимым из того, что сможем быстро найти. Ещё нам следует заключить союз с тем народом, что видел Божественноликий. Этим займёшься ты, сын, и ещё прежде, чем будет созван всеобщий тинг. Скажи мне, послать ли нам гонца в Долину Теней или подождать их вождя?

– Я бы посоветовал, – ответил Божественноликий, – подождать. Во-первых, хотя я сам и смогу отыскать эту долину, я сомневаюсь, что у меня получится описать этот путь другому так, что другой не заблудится. А сам я, скорее, понадоблюсь дома, раз уж я стал военным вождём. Во-вторых, когда гонец придёт в Долину Теней, вполне может оказаться, что он не застанет там ни вождя, ни его дружину, ведь иногда они тут, иногда там, всегда преследуя смуглолицых.

– Хорошо, сын, – согласился Старейшина, – пусть будет так, как ты сказал. Всё это и в самом деле лучше обсудить на всеобщем собрании. А сейчас я хочу спросить, не желает ли кто сказать или посоветовать что-то, прежде чем тинг будет распущен?

Никто не вышел вперёд, все, казалось, были довольны решённым и находились в хорошем расположении духа. Уже миновал полдень.

Глава XXVI. Окончание тинга у городских ворот

Но только Старейшина собрался подняться, чтобы распустить тинг, как толпа зашевелилась, расступилась, и в самый центр кольца выступил воин в сверкающих боевых доспехах. Его туника из драгоценной золотой ткани была надета поверх кольчуги так, что открытыми оставались только кольчужные рукава. Подол её был усыпан голубыми камнями с гор и, доходя до лодыжек, почти касался ступней, обутых в вышитые золотом и украшенные драгоценными камнями сандалии. На голове воина красовался дорогой позолоченный шлем, в руке он держал копьё с увитым золотыми нитями древком, а на поясе его висел меч, чьи рукоять и ножны были украшены золотом и самоцветами. Бороды у воина не было, щёки были гладкие, лицо – прекраснейшее, но бледное, с печалью в глазах. Те, кто стоял к нему ближе других, поняли, что пришедший – не кто иной, как Наречённая, облачившаяся для войны, словно посланец рода богов и Града, что пребудет вечно.

Наречённая заговорила, и голос её вначале был хриплым и срывался, но потом зазвенел. Она произнесла:

– О, Старейшина града нашего на своём высоком престоле! С нами ли сын твой, Божественноликий? Слышит ли он мои слова?

Железноликий удивился её словам и ответил:

– Он стоит рядом с тобой, где и должен стоять.

Божественноликий и в самом деле почти касался своим плечом плеча девушки. Но Наречённая продолжила, не взглянув ни направо, ни налево:

– Слушай же, Железноликий! Слушай, вождь рода Лика, Старейшина Дола! Слушайте и вы, жители Дола! Я, женщина по имени Наречённая из рода Вола, и вы решили, что я поклялась Божественноликому в верности как будущему супругу, поклялась любить его и лежать на его ложе. Но это не так: мы никогда не клялись друг другу в верности, я не буду его женой, как не буду женой кого бы то ни было. Вместо этого я пойду на войну и совершу там всё, что смогу, не хуже любой из жён Долины Теней.

Божественноликий слушал девушку, не меняясь в лице. Зато Железноликий сильно покраснел, пристально глядя на говорящую. Нахмурившись, он вымолвил:

– Дева, что же это такое ты говоришь? Что мы тебе сделали? Разве не был я тебе словно отец? Разве не любил тебя нежно? Разве мой сын не красив, не мужествен, не искусен в обращении с оружием? Разве не было всегда обыкновением рода Лика брать себе жён из рода Вола? Не было в этих двух родах более красивого юноши, чем он, и более прелестной девушки, чем ты! Что же мы такое сделали?

– Вы не сделали мне ничего дурного, – ответила девушка. – Всё, что ты говоришь – правда. И всё же я не стану женой Божественноликого.

Лицо Старейшины стало ещё более грозным. Громким голосом он произнёс:

– Я могу поговорить с родом Вола, и тогда ты сделаешь по моей воле, хочешь ты этого или нет. Что ты на это скажешь?

– Как же ты меня заставишь? Разве в Доле есть невольники? Или ты объявишь меня изгнанницей? Разве кто-то обратит на это внимание? Тогда я уйду в Долину Теней и стану одной из их дев-воительниц.

Лицо Старейшины изменило свой цвет с красного на белое. Он, должно быть, забыл, что находится на Тинге, забыл, зачем созывал его, и закричал:

– Сегодня чёрный день! Кто поможет мне? Ты сам, Божественноликий, что ты скажешь? Неужели отпустишь её, не сказав ни слова? Что одурманило тебя?

Но сын его молчал. Он стоял, глядя вперёд, и казался холодно спокойным. Тогда Железноликий вновь обернулся к Наречённой и уже мягче произнёс:

– Скажи, девушка, которую я когда-то называл своей дочерью, что произошло, из-за чего ты оставляешь моего сына? Ты была раньше доброй и нежной с ним, твои глаза всегда искали его, твой взгляд следовал за его взглядом, ты шла туда, куда он просил и приходила, если он звал. Что же случилось, из-за чего ты оставляешь его и бежишь от нашего Дома?

Даже за шлемом было заметно, как девушка покраснела. Она ответила:

– Война пришла в наши земли. Я видела её приближение, видела, что всё вокруг меняется. Сейчас мужчины счастливы, женщины довольны, а дети уже устали от веселья. Думаю, через день, два или три всё это изменится: женщины устанут от тревоги, устанут ждать мужей, из многих сердец уйдёт надежда. Из мужчин кто-то больше не вернётся в свой дом, а кто-то вернётся увечными и беспомощным. Некоторые потеряют друзей, радость исчезнет, дни станут унылыми, а часы пустыми. Дети, блуждая по дому, будут удивляться печали, поселившейся в нём. Всё это я видела перед собой – горе, боль, раны и смерть – и я спросила себя: «Неужели я хуже всех, кто меня любит?» Нет, да не будет такого! Раз уж я обучилась всему, что требуется знать в военной игре, раз уж я сильна, как любой из мужчин, и сурова сердцем, то я отдам себя на служение Воину и божеству Лика! Поле битвы будет мне домом, а тризна после сражения – пиршеством и празднеством, и я смогу нести ношу моего народа в битве и после неё. Я изведаю всю печаль Дола, я не приму постель воина, столь желанную девам, она мучительно горька мне. Я забуду о забавах губ и рук, забуду нежные слова желания и всю радость, что обитает в Замке Любви и в его саду, даже когда мир вокруг страждет и скорбит, поля истощены, и сожжён урожай. Так я поклялась, и так я и сделаю.

Глаза девушки блестели, щёки горели, голос был звонок и громок. Когда она окончила, среди мужчин, окружавших её, раздались возгласы одобрения. Железноликий спокойно произнёс:

– Это хорошие слова, но я не понимаю, что они значат. Если ты хочешь отправиться на войну и сражаться наравне с мужчинами (а я не откажу тебе в этом, ведь такое случалось и раньше, и девы, подобные тебе, восхвалялись в преданиях), но я не понимаю, почему ты не можешь отправиться на войну бок о бок с Божественноликим как его обещанная Наречённая.

От таких слов лицо девушки просветлело, но теперь этот свет исчез. Она выглядела уставшей и беспомощной, и, обращаясь к Старейшине, проговаривала слова очень медленно:

– Я не стану женой Божественноликого, но пойду в бой как дева войны – такую клятву я принесла Воину.

Железноликого охватил сильный гнев и, поднявшись пред всеми, он громко, яростно закричал:

– Здесь какая-то ложь, она опутала нас, словно паутина опутывает осенним утром деревья.

С этими словами Старейшина подошёл к Божественноликому, словно уже совсем позабыв о тинге. Он встал перед юношей и закричал на него так сильно, что все удивились:

– Ты! Что ты сделал с сердцем этой девушки? Оно стало камнем! Кто вместе с тобой замышляет злодеяние, собираясь отменить этот достойный брак, союз с достойным родом, из которого наши сыновья всегда имели обыкновения брать невест? Говори же!

Но Божественноликий молча стоял перед всеми людьми – спокойный и гордый.

Кровь хлынула Железноликому в голову, и он позабыл и о своём народе, и о родичах, и о грядущей войне, закричав так, что над всей толпой разнеслись слова его гнева:

– Подлец! Я теперь вижу тебя насквозь: это ты сделал, а не девушка! А теперь ты заставил её нести двойную ношу и рассказать обо всём вместо тебя, пока ты стоишь здесь и молчишь, не желая стереть с неё позор.

Но сын всё также не проронил ни слова, и Железноликий закричал:

– Вон! Я теперь понимаю тебя, понимаю, почему прошлой зимой ты не хотел отправиться в западные страны. Я не дурак, я понимаю тебя. Где же ты спрятал эту чужую женщину?

Железноликий вытащил меч и замахнулся, словно желая зарубить Божественноликого, который так ничего и не произнёс, даже не вздрогнул и поднял руки. Зато Наречённая бросилась между Златогривым и его отцом, а вокруг поднялся грозный крик: «Мир на священном тинге! Нарушение мира! Нарушение мира!» А некоторые даже кричали: «За нашего военного вождя! За вождя!» Все, кто смог в давке, вытащили мечи. Поднялись суматоха и шум.

Но Камнеликий успел поймать правую руку Старейшины и притянуть вниз его меч, а крупный воин, Красная Куртка из рода Безводных, подойдя со спины, схватил Железноликого за локти и оттащил назад. Потом воин огляделся и, осторожно вложив меч Старейшины ему в ножны, вернул старца на место и усадил. Вскоре шум стих, мечи были убраны, и вновь установилась тишина. Старейшина поднялся и громко, но не громче, чем полагалось председателю тинга, провозгласил:

– Нарушен мир священного тинга, и причина этому ярость одного из собравшихся – он вынул свой меч. Жители Дола, согласны ли вы, чтобы Старейшина судил виновного?

Железноликого знали все, а потому раздались крики:

– Согласны!

Старейшина продолжил:

– Я приговариваю нарушителя порядка священного тинга выплатить виру – двойную цену крови, полагающуюся за жизнь свободного жителя Дола, достигшего совершеннолетия.

Раздались одобрительные выкрики, и все согласились с таким приговором, хваля его за справедливость. Железноликий спокойно сел на место.

Теперь вперёд вышел Камнеликий:

– Здесь звучали необузданные речи. Призраки обрели форму, явившись среди жителей Дола. Они одурманили нас, и внесли раздор меду родичами и друзьями. Сдаётся мне, это не иначе как чёрная магия наших врагов – они даже мёртвые насылают на нас злые чары. Было бы лучше бросить их тела в Озеро Смерти, а затем вернуться к нашим делам, ибо нам многое предстоит исполнить.

Все согласились с этим предложением, а Торчащая Борода из рода Луга вместе с теми, кто принёс на тинг тела врагов, потащил их к чёрному озеру.

И тут заговорил Скрипач:

– Камнеликий молвил верное слово. Ты, Старейшина, не молод, но я-то достаточно стар, чтобы сгодиться тебе в отцы. Вот и выслушай мой совет: Божественноликий, твой сын, не лжец, не негодяй и не обманщик. Он молод, хорош собой, добр и сладкоречив. Мало кто из девушек может смотреть на него, слушать его и не желать его нежности и любви. С такими мужчинами обычно много чего случается. Более того, он теперь наш военачальник, он ловкий воин и, кажется, рассудительный и осторожный вождь. А потому нам нужен он, нужны его отвага, его умение вести за собой. Не гневайся на него, словно он совершил нестерпимое. Что бы он ни сделал, неизвестное нам, у него впереди длинная жизнь и, возможно, мы ещё поблагодарим его за помощь. Девушка же и мила, и мудра. На сердце у неё печаль, и, кажется, мы знаем какая. И всё же она не лгала, когда говорила, что понесёт ношу народных горестей. Так она и сделает, и, хочет она того или нет, этот поступок излечит её собственное горе. Завтра будет новый день. Послушай, Старейшина, если ты захочешь внять моему совету, то не будешь вмешиваться в отношения этих двоих, а вспомнишь о том, что нам всем предстоит сделать, о том, что приближается война. Когда же всё окончится и враг перестанет приковывать наши взгляды, мы посмотрим друг на друга и увидим, что нас стало меньше, чем прежде, и тогда то, что было сложно забыть, забудется, а если и нет, то забыть станет проще.

Так он говорил. Железноликий сидел молча, положив левую руку на бороду, словно размышляя. Наречённая же, взглянув в лицо старика Скрипача, повернулась к Златогривому. Выражение её лица смягчилось, она встала перед Старейшиной, склонилась, вытянув руки ладонями вверх, и произнесла:

– Ты разгневался на меня, я не дивлюсь этому. Твои надежды, как и надежды всех нас, рухнули. Но раньше ты и в самом деле был добр ко мне, и потому я прошу тебя позволить мне напомнить тебе ту клятву, что ты дал на священном кабане в последний праздник. Ты клялся, что не откажешь никому, если будешь в состоянии исполнить его просьб, и я взываю к тебе – не откажи! Я прошу, не спрашивай меня больше о том, что случилось, но позволь отправиться на войну вместе с мужчинами Дола, пусть мне никто не помешает в этом. Я также прошу тебя – не вини Божественноликого, моего родича, с которым мы вместе выросли. Не показывай открыто твой гнев на него, даже если оставшейся у тебя любви к нему хватит лишь на малое время. Я только об этом прошу тебя.

Все, кто слышал слова девушки, были до глубины души тронуты её добротой и нежностью её голоса, внезапно зазвучавшего, словно песня малиновки морозным утром в начале зимы. Этот голос принёс тяжкие страдания Златогривому: боль и дружелюбие девушки удручали его.

Железноликий ответил не сразу. Он говорил медленно, хриплым голосом, в котором слышалась нотка стыда, что бывает у тех, кто разгневался, но быстро утишил свой гнев. Он произнёс:

– Хорошо, дочь моя. Я и сам не собираюсь отказываться от клятвы, и ты не просишь чего-то сверх должной меры. Но как бы я хотел, чтобы сегодняшний день оказался вчерашним или чтобы ещё остались непрожитыми многие дни!

Старейшина замолчал, а затем крикнул так громко, что услышали все, пришедшие на тинг:

– Да не забудет никто о войсковом сборе! Пусть каждый будет готов к тому времени, как к нему явится один из числа Стражей. Пусть все подчиняются приказам военного вождя Божественноликого без вопросов и промедлений. Что же касается виры нарушителя спокойствия, то пусть он положит её на алтарь божества во время общего народного собрания. А теперь я объявляю тинг распущенным!

Все вокруг закричали и забряцали оружием, а затем разошлись, чтобы заняться своими делами.

В разговорах между собой все решили, что разрыв помолвки между двумя молодыми людьми – недоброе дело. Все любили Божественноликого, но и Наречённую считали самой желанной из сестёр, прозвав её Жемчужиной Народа, словно прекраснейшую и добрейшую из божеств. В то же время никто не возмущался гневу Железноликого. Все говорили, что он поступил верно, по-мужски: и разгневался, и поборол свой гнев. Думая о той войне, на которую собирались, жители Дола не унывали, словно это была лишь игра, где можно показать свою ловкость и отвагу, а потом вернуться домой к весёлой жизни.

И окончился день, и прошёл вечер, и наступила ночь.

Глава XXVII. Божественноликий ведёт отряд через лес

На следующее утро, как и решили – к Дороге Дикого Озера пришло сто пятьдесят человек. Божественноликий разбил их на три отряда. Главой одного из них он назначил Ликородного, отправив его на север к Кабаньей ловушке посмотреть, не отыщет ли он чего-нибудь там, где происходило сражение. Красная Куртка из рода Безводных стал во главе второго отряда. Он должен был пойти на восток вдоль края долины, не заходя глубоко в лес, а следуя, насколько возможно, напрямую к горам. Кроме того, Божественноликий попросил Ликородного и Красную Куртку вернуться с отрядами на Дорогу Дикого Озера на закате следующего дня, чтобы их воинов сменили другие жители Дола. Если сам Божественноликий со своим отрядом уже вернётся к этому времени, то он скажет им, что делать дальше. Если же нет, что было вернее всего, то пусть отряд Ликородного отправляется в земли пастухов на полдня пути, а затем возвращается, а отряд Красной Куртки вновь следует вдоль края долины на восток столько же времени, а затем обратно.

Божественноликий решил постоянно сторожить Дол, ведь враг мог напасть в любой момент.

Наказав всем, что делать, Златогривый повёл свой отряд на северо-восток через густой лес, считая, что так он приблизится к Серебряной долине и, по крайней мере, сможет что-нибудь разузнать о ней. Об этом юноша рассказал Камнеликому, но старик в ответ покачал головой и произнёс:

– Это верный план, если, конечно, исполнимый. Но не всякому при жизни дано спуститься в Хелль* и выйти оттуда живым, рассказав всем, что он там увидел. Вот именно туда ты и попадёшь, и там тебя поджидает верная смерть.

Старик был горд тем, что отправляется в поход. Он сказал, что очень хорошо, что у его названого сына есть советник преклонного возраста, который видал многое, узнал многое и имеет при себе много мудрых советов для отважных воинов.

Итак, все отправились в путь. Пройдя знакомую часть леса, вступили в незнакомую и дальше продвигались очень осторожно. К этому времени отряд растянулся в длинную линию. Дорогу тщательно помечали, ставя зарубки на деревьях по обеим сторонам тропинки или складывая из камней небольшие кучки в тех местах, где не было деревьев. Камнеликий поведал, что в чаще и в пустоши духи нередко уводят путников с верного пути, желая лишить их жизни, и путники всё блуждают и блуждают кругами, и не могут выйти на верную дорогу, и погибают. Все поверили старику.

Шли весь день. Врагов не встретили. Собственно, вовсе никого не встретили, разве что диких лесных животных. Лес почти не менялся всё это время – миля за милей. Часто путь преграждали густые заросли, и тогда их приходилось обходить. Для вороны, летящей над верхушками деревьев, тот путь, что успел проделать отряд до наступления ночи, не показался бы долгим, тем не менее, с наступлением темноты путникам пришлось устроиться на ночлег прямо в лесу.

Ночью костра не жгли, ужинали из своих запасов тем, что можно было съесть холодным. Не охотились, ведь еды было вдоволь. Старались не шуметь и, выставив охрану, легли спать.

На следующий день встали рано, позавтракали и вышли в путь ещё до полудня. Лес в этих местах был более редкий, почти без подлеска. Росли здесь низкорослые дубы да ясени, а других деревьев, пожалуй, и не было. Земля была неровной, а временами и каменистой, иногда отряд спускался в лощины, в которых не было и признака человеческого жилья, и поднимался оттуда. Почти в каждой протекал ручей, стремившийся к западу или к юго-западу. Божественноликий теперь вёл отряд, уклоняясь немного в сторону от востока, и ещё какое-то время они не встретили никого из людей.

Наконец, около четырёх часов пополудни, продолжая свой путь уже не столь осторожно, как раньше (им так и не встретилось ни одно препятствие), отряд, поднявшись довольно-таки отвесный склон холма, вдруг увидел на берегу ручья в долине, что открывалась внизу, человек десять. Они ели и пили, положив оружие рядом с собой, а возле стояла женщина со связанными за спиной руками.

Все сразу поняли, что это были враги, а потому без лишней траты времени, пока противник хватал мечи и копья, натянули и спустили тетиву. Те, что уцелели от стрел, вскочили и разбежались по долине. А тот, кто был ближе всех к женщине, помедлил, пронзая поднятым с земли мечом пленницу, правда, в следующий же момент свалился в ручей со стрелой в спине.

Никто из смуглолицых не оказался достаточно проворен, чтобы убежать от легконогих охотников Дола. Все враги были убиты – одиннадцать воинов.

Ратники Дола подошли к женщине, и она испустила последнее дыхание у них на руках. Это была молодая красивая девушка с чёрными волосами и глазами, в платье из богатой ткани, что было её единственной одеждой. Тело девушки было в синяках, с ней плохо обращались. Воины Дола, плача от жалости к девушке и от гнева к её мучителям, положили её тело на траву той небольшой долины, распрямив ей ноги. Тело лежало там, пока воины обыскивали долину, ведь ещё какому-нибудь несчастливцу могла понадобиться помощь, да и поблизости мог затаиться враг. Но они ничего не нашли, кроме узелка с богатым платьем и другой женской одеждой, разными кольцами и драгоценностями. Вместе с узелком нашли рыцарское оружие и доспехи тонкой работы кузнецов Запада. Все решили, что стали свидетелями ещё одного злодеяния этих лиходеев. Спустя немного времени девушку положили в могилу на берегу ручья, а вместе с ней и женские наряды, и рыцарские доспехи – всё, кроме разве что меча и щита, которые решили забрать с собой. Затем тела врагов бросили в кустарник, прежде забрав их оружие и серебряные кольца, что были на их руках, как и у всех убитых до того смуглолицых. И тогда, переполненные гневом на этих лиходеев, отправились дальше на северо-восток.

Когда отряд вышел из долины, где случилось убийство, время приближалось к закату, поэтому вскоре пришлось останавливаться на ночлег, и прошли немного. Устроившись, увидели, что взошла луна, осветив густой лес вокруг. Отряд находился на вершине невысокого холма.

Там все и легли спать, и ночью их ничто не тревожило, а рано утром они были уже на ногах. Отряд вошёл в незнакомую чащу, разве что двое воинов, умелых охотников, уже побывали там, но они не стали заходить далеко. Через лес в сторону северо-востока шли весь день и никого не встретили – только диких зверей. Наконец, незадолго до заката, вышли из чащи на небольшую поляну или, вернее, в неглубокую лощинку, не заросшую деревьями. Там, где было пониже, росли кусты терновника. Посреди лощины протекала маленькая речка, огибавшая утёс, обрывавшийся в воду отвесной скалой. Противоположный покатый склон утёса зарос всё тем же густым лесом. Этот утёс был похож на крепость, обращённую почти точно на запад.

Туда они и пошли. По дороге к реке, как раз напротив утёса, с противоположной стороны от него, заметили человека. Он стоял в воде, у самого берега и не видел воинов. Человек этот, нагнувшись, был всецело занят чем-то, лежавшим на берегу или под водой. Отряд быстро и бесшумно спустился в лощину, надеясь узнать что-нибудь от этого человека.

Божественноликий попросил воинов спрятаться в кустах и, крадучись, пробираться вперёд вдоль берега со щитами и копьями наготове. Когда сам юноша добрался до последнего куста на вершине утёса, до воды и этого человека оставалась половина расстояния броска копья. Божественноликий выглянул и увидел, что незнакомец совершенно голый, если не считать набедренной повязки.

Божественноликий сразу понял, что это не один из смуглолицых. Волосы его были черны, но кожа светла, он был статен, хотя и не так высок, как жители Дола. Незнакомец ловил форель, и как раз, когда Божественноликий вышел из кустов на свет заходящего солнца, он вытащил на берег рыбину. Увидев сверкающие доспехи воина, он издал крик, но, заметив, что копьё готово для броска, остался на месте.

Тогда Божественноликий обратился к нему:

– Подойди, лесной бродяга! Мы не причиним тебе вреда, мы хотим, чтобы ты поговорил с нами. Бежать нет смысла, тебя всё равно настигнет стрела лучшего в долине лучника.

Мужчина, пристально глядя на Божественноликого, протянул к нему руки, словно умоляя не стрелять, и вышел из реки. Капли воды стекали с него на землю. Казалось, он не был напуган. Наклонившись, он подобрал пойманную форель, и только затем пошёл к Божественноликому, по пути нанизывая рыбу жабрами на ивовый прут, где уже висели остальные. Юноша отметил, что на вид статному незнакомцу было лет тридцать.

Божественноликий посмотрел на него дружелюбным взглядом и спросил:

– Враг ли ты? Или ты поможешь нам?

На наречии жителей Дола, голосом, выдававшим усталость от долгого путешествия, незнакомец ответил:

– Ты видишь, господин, что я наг и безоружен.

– Ты можешь выдать нас, – возразил Божественноликий. – Что ты за человек?

Незнакомец ответил:

– Я невольник, спасшийся от злых людей. Я сбежал из Розовой долины от смуглолицых. Вы не причините мне вред?

– Мы враги смуглолицых, – ответил Божественноликий. – Ты поможешь нам в борьбе с ними?

Незнакомец нахмурился:

– Помогу, если вы дадите мне слово, что я не попаду к ним в руки живым. Но откуда же явились такие смелые воины?

– Мы из Дола. Клянусь тебе на лезвии этого меча, что ты не станешь больше пленником смуглолицых.

– О, я слышал о Доле. Я верю, что ты не из тех, кто может предать беззащитного. Отведу-ка я вас к одному укрытию – это будет лучше всего, – чтобы эти нелюди не наткнулись на вас, что может запросто случиться, ведь время от времени они прочёсывают эти леса.

– Сначала пойди и посмотри на моих спутников, а потом решишь, следует ли нам прятаться. Если скажешь, что следует, то так мы и сделаем.

Незнакомец вместе с юношей пошёл к тому месту, где прятались воины. По дороге Златогривый указал на шрамы на его спине и боках и произнёс:

– Плохо они с тобой обращались, бедняга!

Незнакомец, обернувшись на эти слова, огрызнулся:

– Разве я не сказал, что был невольником смуглолицых? Как же я мог избежать мучений и побоев, даже если бы оставался у них всего три дня?

Разговаривая, они дошли до лощины, заросшей терновым кустарником, за которым притаились воины Дола. Незнакомец спросил:

– Это твои товарищи? Помни, ты поклялся на лезвии меча, что не причинишь мне вреда!

– Бедняга, – покачал головой Божественноликий, – мы твои друзья, пока ты не предашь нас.

Юноша громко закричал воинам:

– Нам сильно повезло! Это невольник, сбежавший от смуглолицых, у него есть что рассказать нам, так что хорошенько позаботьтесь о нём!

Воины тотчас окружили беглеца: один дал ему сюрко, которое на первое время заменило бы котту, другой набросил на него плащ. Новому товарищу принесли еды и питья из запасов, что были под рукой. Мужчина смотрел вокруг, словно с трудом верил в происходящее, словно считал всё это сном. Но вот он обернулся к Божественноликому и произнёс:

– Увидев так много людей и оружия, я считаю теперь, что вам нет нужды прятаться на ночь в пещеры, хотя мне знакомы подходящие для этого места. И всё же хорошо бы вам не разжигать костра до тех пор, пока не зайдёт луна, ведь хотя сам огонь и может быть скрыт, но дым отлично виден издалека.

Ему предложили поесть, и беглец, не дожидаясь повторного приглашения, жадно приступил к еде. Ему дали вина. Выпив всё одним большим глотком, он издал радостный вздох. Затем дрожащим голосом, словно опасаясь возражений, он произнёс:

– Если вы из города в Доле, то скоро вернётесь туда. Я прошу – возьмите меня с собой.

Божественноликий сказал:

– Конечно, друг мой, так мы и сделаем, радуйся!

Услышав ответ, беглец выпил ещё одну чашу вина, поданную ему Воином-Скалой, и после заговорил:

– А если вы останетесь здесь до завтрашнего полудня или чуть дольше, то я приведу к вам других беглецов. Вы можете и их забрать с собой. Когда вы их увидите, то, пожалуй, решите, что от них не будет особой пользы: это бедные несчастные люди, как и я сам. Но если вам нужны сведения, то в этом они смогут вам помочь больше, чем я, ибо среди них есть и те, кто сбежал из злополучной долины в этом месяце, тогда как я сбежал уже шесть месяцев назад. Более того, хотя они и выглядят изнурёнными, но дайте им немного отдохнуть, хорошенько накормите их, и они даже за один день сделают для вас многое. Послушайте, если вы возьмёте их себе невольниками и будете обращаться с ними не хуже, чем добрый хозяин обращается с быками да ослами, и бить только за лень или проступки, то им покажется, что из Хелля они попали в небесные чертоги. Для них это обернётся такой удачей, о которой они уже много-много дней и не мечтали, разве что во сне видели. Я умоляю – сделай так, ведь все вы кажетесь мне счастливыми и милостивыми, и вы согласитесь поделиться с нами кусочком своего счастья.

Воины Дола охотно слушали слова беглеца, смотря на него широко раскрытыми от удивления глазами. Сердца их пронзала жалость. Камнеликий молвил:

– В этом, вождь воинов, мне не нужно давать тебе советов, ибо ты и сам ясно видишь: все мы считаем, что опозоримся и будем последними подлецами, а не воинами, если не дождёмся, когда придут эти несчастные, чтобы мы забрали их в Дол, где могли бы позаботиться о них.

– Верно, – согласился Волк из рода Белой Ограды, – и эти люди, за которых он просит нас, отплатят нам безграничной благодарностью, ибо мы многое приобретём, если, словно боги, избавим несчастных от их бедствий. А ещё я предчувствую, как они удивятся, придя в наш город и увидев, как счастливо живут в нём люди.

– Без сомнений, – заключил Божественноликий, – так мы и поступим. Но знай, друг лесов, что в Доле нет невольников, но все там друзья и соседи, и таким же будешь нам ты.

И юноша задумался: ему пришло на ум, что он очень мало знает о людских горестях.

Бывший невольник смотрел на счастливые лица своих новых друзей, слушал их радостные голоса, и когда он, подкрепив свои силы пищей и питьём, понял, о чём они говорят, он опустил голову и надолго заплакал. Никто ему не мешал. Но вот он вновь поднял глаза и промолвил:

– Так как все вы при оружии и, похоже, ищете врага, то, думаю, вы знаете, что эти тираны и мучители людей нападут на ваш город ещё прежде, чем окончится лето?

– Мы и сами так полагаем, – ответил ему Божественноликий. – Но нам бы хотелось знать об этом наверняка. Что тебе известно?

– Шесть месяцев прошло с тех пор, как я бежал – я говорил об этом. Уже тогда наши хозяева часто строили планы о прекрасных южных долинах, которые они собирались захватить. Они говорили друг другу так: «Мы уже долго живём в Серебряной долине, и нам нужны новые невольники, ведь тех, которыми мы владеем сейчас, и особенно женщин, становится всё меньше. В Розовой долине живут ещё хорошо, хотя и отослали невольников в Серебряную долину, но больше мы не можем увеличивать их число здесь, чтобы они не поедали наши запасы. Пусть жители Розовой долины пойдут на юг, в счастливые земли, и захватят их, а мы присоединимся к ним, чтобы помочь в этом, неважно, вернёмся мы назад или нет». Вот такие разговоры я слышал своими собственными ушами. А некоторые из тех, что я приведу к вам завтра, знают гораздо больше о том, что происходит там сейчас, ведь они бежали из Розовой долины всего лишь несколько дней назад. Более того, среди беглецов есть мужчина и женщина, которые месяц назад бежали из самой Серебряной долины. Всё это время они находились в пути, останавливаясь лишь, когда им требовалось укрытие. Они говорят, что их хозяевам стала известна дорога в Дол, и они собираются воспользоваться ею ещё до наступления зимы, как я вам и сказал. Беглецы хотят только узнать дорогу туда, так как страха у них нет.

К этому времени уже настала ночь. Хотя луна и стояла высоко в небе, освещая всё вкруг, воинам требовалось развести огонь, чтобы приготовить ужин, что бы там ни говорил лесной бродяга. Ночь, к тому же, выдалась холодной, ударил лёгкий мороз. Незадолго до того, как отряд вышел в эту лощину, один из воинов подстрелил жирного самца оленя и несколько оленей поменьше. Кроме этой дичи из пищи почти ничего не нашлось, а вот вина было предостаточно. Итак, в самой густой части тернового кустарника, чтобы как можно более надёжно спрятать огонь, разожгли костёр и приготовили мясо и форель, которую наловил беглый невольник. Ели, пили и веселились, уделяя так много внимания бедному беглецу, что под конец ему начало казаться, что он попал к милостивейшим из божеств.

Когда же все наелись, Божественноликий спросил нового знакомого, как его зовут. Тот же, назвав себя Даллахом, добавил:

– Господин, это имя из тех, что давали в Розовой долине до того, как мы попали в неволю. А невольникам разве нужны имена? Но моя кровь – не кровь жителей Розовой долины, а лучшего и более воинственного рода.

Божественноликий спросил:

– В своём рассказе ты упомянул Серебряную долину, ты знаешь её?

Даллах ответил:

– Сам я никогда не видел её. Она далеко отсюда, неделю пути без лишних остановок. Если не прятаться всё время, как те беглецы, о которых я тебе говорил, то за неделю вы дойдёте до западного её входа, где окружающие долину скалы обрываются в равнину.

– А разве нет другого пути туда?

– Нет, нет такого, о котором кто-либо знал бы. Разве что туда смогут проникнуть, рискуя своей жизнью, смелые скалолазы.

– Ты знаешь что-нибудь о жизни в Серебряной долине?

Даллах ответил:

– Что-то я знаю. Нам известно, что некоторое время назад там обитал доблестный народ, господствовавший надо всей долиной, но его изгнали смуглолицые. Убиты ли были те люди или порабощены – мы не знаем. Сами мы считаем, что с ними не случилось ни того, ни другого. Во мне, например, тоже течёт их кровь, ибо отец моего отца пришёл из Серебряной долины в Розовую и, поселившись там, взял себе в жёны женщину местного рода – мать моего отца.

– А когда случилось так, что вы попали под власть смуглолицых?

– Случилось это пять лет назад. Они явились в нашу долину большим войском – все при оружии.

– Между вами завязалось сражение?

– Увы, всё было по-другому, – вздохнул Даллах. – Мы жили счастливо в той долине, но были слабы и изнеженны. Долина эта чрезвычайно плодородна и в изобилии порождает зерно, масло, вино и плоды, а животные, что служат людям, там лучшие из тех, что могут быть. Если бы дошло до сражения, я бы, наверное, погиб вместе с теми, у кого хватило бы мужества сражаться. Теперь так говорит у нас каждый мужчина, впрочем, и каждая женщина. Но сражения не было. Старейшины, собравшись в Доме Совета, решили не давать его, когда смуглолицые потребовали от нас выплатить им дань и предоставить дома и земли для жизни. У нас было оружие, но не было храбрых сердец.

– И что случилось? – спросил воин из рода Белой Ограды.

Даллах сказал:

– Смотрите, господа, чтобы этого не случилось и с вашим городом! Мы дали им всё, что им было нужно, и считали, что у нас многое осталось. И что случилось, спрашиваешь ты? Мы были смирны, когда выходили на работу, и дрожали от страха, ибо на смуглолицых было страшно смотреть. Вначале они не вмешивались в нашу жизнь, разве что только могли забирать из наших домов пищу, питьё, одежду или утварь. Мы думали, что перенесём и это, нужно лишь трудиться немного больше каждый день, чтобы и нам хватало на жизнь. Но вскоре мы поняли, что это не так. Смуглолицые вовсе не собирались укрощать землю, не собирались работать на полях, что мы им дали, сидеть у ткацких станков, ковать в кузнях или делать другую работу, какую обычно делают мужчины. Трудиться за них должны были мы. Так и вышло, что мы стали работать на них, а не на себя, и сами тела наши принадлежали нам настолько, насколько было необходимо, чтобы мы оставались в живых для новых трудов. А работа наша была тяжелее, чем у мулов и ослов. Разве что женщинам помоложе да помилее они позволяли оставаться красивыми и нежными, чтобы быть их невольницами в постели.

Мы не были в безопасности и от их злобы, ибо смуглолицые не только тираны, но и глупцы. Не часто выдавался день без побоев и пыток, устраиваемых чтобы заглушить их гнев или ради их удовольствия. На всех улицах, почти в каждом доме вы бы услышали стоны, плач и причитания. Более того, если мудрый хозяин никогда не убьёт без причины своего невольника – так же, как и своего коня или быка, – то наши хозяева были настолько наполнены злобой, что часто убивали любого случайного встречного просто по собственной жестокости. И хорошо ещё, если просто убивали! Из-за убийства рабов случались ссоры и между хозяевами, ибо смуглолицые убивают и друг друга. Но разве нам от этого был прок? Нет, ведь если убивали вождя, то для рабов это было большим горем, ибо многих из нас смуглолицые приносили в жертву на его могиле, чтобы мы служили ему после смерти. Кратко говоря, мы знали, что есть жестокие люди, что есть беспощадные люди, но смуглолицые таковы, что мы уж даже не знаем, люди ли они или скорее тролли. Горе всем живущим, если таких, как они, станет в мире больше.

Воины Дола напряжённо слушали и дивились, что всё это было правдой. В то же время они радовались свершениям, что ждали их в будущем, и сердца их наполнялись мыслями о грядущей битве и о славе после неё. Воины так хорошо заботились о беглом невольнике, что он только дивился. Они ухаживали за ним, как мать за сыном, не зная, как бы ещё ему угодить.

Глава XXVIII. Воины Дола встречаются со сбежавшими невольниками

Ещё прежде, чем прошла ночь, Даллах, поднявшись, сказал:

– Добрый народ, вы сейчас будете спать, но я прошу вас – выставите хорошую охрану, и если вы согласитесь поступить по моему совету, то не разжигайте завтра утром костра, ведь в утреннем воздухе дым густой, и его видно, словно маяк. Я же оставляю вас здесь – отдыхайте, а сам отправлюсь по своему делу.

Его упрашивали поспать и отдохнуть после стольких трудностей и говорили, что никто не торопится вернуться в Дол час в час. Но Даллах возразил:

– Нет, луна сейчас высоко, и светло, словно днём, а я найду дорогу даже и при свете звёзд. Вам же небезопасно оставаться здесь надолго. Более того, если я сейчас отыщу этих людей, и смогу с ними хотя бы часть пути пройти под покровом ночи, это уже будет очень хорошо. Ведь если нас снова схватят, то огонь костра будет для нас желанней смерти, что уготовили нам смуглолицые. Угощение и надежда, которые я получил от вас, уже укрепили меня, а когда мы доберёмся до вашего города, то там у меня будет достаточно времени на отдых и сон.

Божественноликий сказал:

– Разве я не должен пойти с тобой, чтобы посмотреть на этих людей и на те места, где они скрываются?

Даллах улыбнулся:

– Нет, воин, тебе не следует идти. Знаешь, что я думаю? Если они заметят, что меня сопровождает отряд воинов, то решат, будто я привёл к ним врага, и бегут, а может, и нападут на нас. Когда я увидел тебя, ты стоял совсем близко, и я понял, что ты не из числа смуглолицых, но они увидят только, как сверкает издалека твоя броня, а для них любой вооружённый человек – враг. Господин, ты не знаешь сердца невольника, не знаешь, какой там живёт страх, какое сомнение. Нет, я и сам сниму с себя эти одежды, что вы подарили мне, и пойду полуголым, чтобы они больше доверяли мне. Я только возьму в руку копьё да повешу на шею нож, если вы дадите мне всё это, чтобы при худшем исходе меня не смогли взять живым.

С этими словами Даллах сбросил с себя одежду. Ему дали оружие и пожелали доброго пути, и он пошёл, стараясь держаться поближе к тени. Выставив стражу, воины легли спать.

Проснулись рано утром. Светило солнце, в терновнике пели дрозды. Всё казалось мирным. Лёгкая дымка тумана ещё висела над склоном прибрежного утёса. Воины спустились к воде и умылись. Оттуда большая часть вернулась к укрытию в терновом кустарнике, а четверо пошли вверх по течению реки к дубовому лесу, чтобы пострелять оленей, ещё пять человек были отправлены осмотреть округу. Сам Божественноликий со стариком Камнеликим перешли по броду поток и поднялись по пологому склону утёса на самую его вершину. Оттуда они осмотрели округу – не заметят ли какого движения, но ничего необычного не было видно: только горы да лес, особенно густой и высокий на северо-востоке. Их лагерь хорошо просматривался с утёса, и это не понравилось Божественноликому, ведь кто-нибудь из врагов тоже мог вскарабкаться сегодня на утёс. Утро выдалось ясное. Когда Божественноликий взглянул на северо-запад, ему показалось, что он видит столб дыма, поднимавшийся в воздух над лесистыми горами там, где они закрывали восточную часть горизонта, вдали, за ними, виднелись только высокие горы Чёрной Пустоши, да ещё дальше вздымались покрытые снегами пики. Этот дым был не такой, какой бывает от большого костра, это был, скорее, лёгкий дым, пятном висевший на бледно-голубом небе, как бывает, когда на пустоши жгут вереск.

Юноша указал на дым Камнеликому, но тот засмеялся:

– В Розовой долине готовят еду: хотел бы я, чтобы сейчас за мной стояло несколько сотен воинов с топорами и копьями!

На лице юноши появилась улыбка:

– Точно. Но где же, скажи, все эти эльфы да лесные духи? Что же мы их не видим? Много в лесу встречается как тёмного, так и прекрасного, но мне кажется, что троллей и эльфов времён твоей молодости мы просто распугали.

– Возможно, сын мой. Так случалось и раньше: когда один род людей изгоняет из земли другой, обитавший там прежде, то духи и эльфы, что любили прежних жителей, тоже исчезают. Возможно, они уходят в самые дальние пустоши, куда редко заглядывает человек.

– Понятно, вполне может быть. А ты, значит, считаешь, что раз их здесь больше нет, то нас скоро изгонят?

– Не думаю, что нас изгонят. А вот твоих друзей, что теперь живут в Долине Теней, уже изгнали. Кроме того, все ли мы так уверены, что те враги, на которых мы охотимся, люди? Поверь, в пылу битвы я буду разить их, имея к ним жалости не больше, чем мой меч, словно бью нечто, чему незнакомы человеческие скорби.

– Так же точно буду разить их и я. А что ты думаешь о беглых невольниках? Получим ли мы от них полезные сведения, или Даллах приведёт сюда врага? Именно чтобы получить ответ на этот вопрос я и взобрался сейчас сюда, на этот утёс – оглядеть земли вокруг.

– Нет, я видел многих людей и считаю, что Даллах говорит правду. Думаю, вскоре можно ожидать новых сведений от его спутников. Они-то как раз, может, и видели эльфов да лесных духов. Об этом я с радостью их порасспрашиваю, а потому и жду с нетерпением.

Божественноликий сказал:

– А я немного боюсь увидеть их: тряпьё вместо одежд, нужду, рубцы от ударов плетьми. Мне было больно смотреть на Даллаха, когда вчера вечером он впервые отведал нашей еды – он набросился на неё, словно голодный напуганный пёс. Более того, когда они окажутся в Доле, они же будут вести себя точно так же. Не решат ли они, что мы негодный народ, рождённый жить в неволе?

– Может, решат, – сказал Камнеликий, – а может, и нет. Они же лишь недолго были невольниками, и я верю, что немного времени пройдёт, прежде чем ты увидишь, как сильно они изменятся благодаря обильной пище и отдыху. В конце концов, сам Даллах держит себя как подобает доблестному воину. И в том, что решился бежать, он тоже проявил доблесть. Но смотри же! По тому склону в нашем направлении спускаются люди. Похоже, что это наши гости, среди них нет смуглолицых. Пойдём же и мы в лагерь!

Божественноликий посмотрел в ту сторону, куда указывал старик, и увидел с высоты утёса тускло-серые очертания людей, ползущих от тени к тени в сторону их лагеря. Юноша подумал, что они были похожи на диких пуганых зверей, боящихся увидеть охотника.

Он отвернулся. На сердце его были гнев и печаль. Двое воинов сошли с утёса и, перейдя поток, вернулись в лагерь, не увидев с высоты почти ничего, о чём можно было бы рассказать.

Когда они вернулись в лагерь, все воины уже окружили Даллаха и других беглецов. Они расступились, пропуская своего вождя и его советника, которые осмотрели пришедших – их оказалось намного больше, чем ожидалось: двадцать три мужчины и восемнадцать женщин, не считая самого Даллаха. Увидев юношу и старика, прошедших сквозь круг воинов, и поняв, что это вожди, некоторые из беглецов бросились перед ними на колени, умоляюще сложив ладони и целуя ноги воинов Дола и подолы их одежд. Из их глаз струились слёзы. Другие стояли недвижно, смотря перед собой с глупым видом. Третьи переводили взгляд с лица на лицо, а лица воинов Дола были здоровые и почти все светились счастьем, хотя на некоторых из них беглецы могли прочитать грусть и удручённость, появившиеся от вида несчастных. Четвёртые постоянно повторяли на своём языке одно-два слова, – Даллах объяснил Божественноликому, что они просили еды.

Следует сказать, что несчастные беглецы находились в различном состоянии. По большей части в одном из трёх: во-первых, было семь человек из Розовой долины и пятеро из Серебряной, которые только недавно добрались до леса. (Даллах знал лишь о двоих из Серебряной долины, так как остальные присоединились к беглецам совсем недавно.) В числе этих двенадцати было семеро женщин, и все они были одеты лишь в лёгкую котту или рубаху, ибо так обычно смуглолицые одевали своих невольников. Беглецы захватили с собой оружие: у них было шесть топоров, одно копьё, один меч, пять ножей, да ещё у одного мужчины были щит.

Но хотя эта группа и была одета и вооружена, в какой-то степени им было хуже всего. Робкие, съёжившиеся, хмурые, они стояли, потупив усталые глаза. Многие были изувечены: у одного мужчины была отсечена левая рука, у другого не хватало трёх пальцев на ногах и были порваны ноздри, третий хромал, и ещё у четверых недоставало ушей. При этом все они были сильно избиты плетьми. Хуже всего себя чувствовали те трое, что пришли из Серебряной долины позже других: у них был угрюмый блуждающий взгляд, они сжимались каждый раз, когда кто-то подходил к ним близко, они никогда и никому не смотрели в глаза, разве что вскоре начали смотреть Божественноликому, да и то словно ластясь, как пёс ластится к хозяину. Женщины были столь же робки, как и мужчины, за исключением двух в яркой одежде. У них были мягкие руки и белая кожа. Только последние дни пути через лес оставили на ней свои следы. Это были наложницы смуглолицых.

Таковы были те, кто только недавно бежал в лес. Другие же, вроде Даллаха, жили здесь уже несколько месяцев. Их было восемнадцать человек, считая и мужчин, и женщин. Одежды на них было мало, а некоторые пришли совершенно нагими, так что на их телах, как на теле Даллаха, были хорошо видны старые отметины, оставшиеся от побоев. Кожа их потемнела под солнцем и ветром, среди них было и несколько покалеченных мужчин. Но несмотря на свою наготу, они держали себя увереннее и мужественнее, чем те, кто сбежал позже них. Хватало у них и оружия, отобранного у их врагов, – почти у каждого был клинок или что-то ещё. Четверо из них были из Серебряной долины, Даллах не знал их.

Кроме этих двух групп было ещё одиннадцать человек, живших в лесу уже годы, не то что месяцы. Они были обветрены, косматы, с грубой кожей – больше похожи на дикарей. Некоторые сделали себе из шкур штаны или просто набедренную повязку, другие же оставались нагими всё это время. Оружия из долины у них было мало, но они были вооружены луками, изготовленными из лещины или горного вяза, с тетивой из оленьих кишок. Для наконечников стрел они использовали острые камни. Копья также были изготовлены ими самостоятельно. Были у них и огромные дубины из дуба или остролиста. Кто-то сплёл из ивовых ветвей небольшие щиты, покрыв их кожей, – это были воины. У них имелось несколько стальных ножей, но они уже наловчились использовать вместо них острые камни. Четверо из числа воинов были женщинами.

Трое мужчин были из рода Волка из Серебряной долины, в лесу они жили уже десять лет. Совсем одичав и потеряв надежду встретить сородичей, они выделялись среди остальных своей горячностью, отвагой и ростом, возвышаясь над ними на голову и больше, ведь почти все беглецы были низковатыми, хотя сильными и крепкими от природы.

Следует сказать, что хотя Даллах и собрал вместе всех этих беглецов, но до того они не жили одним народом. Они не осмеливались жить так, опасаясь, как бы смуглолицые не узнали об этом и не напали на них. Потому они и хоронились в пещерах да чащах по трое или подвое или даже поодиночке, как Даллах, который был сильным и отважным воином, а потому он и бродил по лесу гораздо больше других и знал многих беглецов. Даллах сказал, что не сомневается в том, что в лесу есть и другие, но тех, кого он мог, он собрал. Время от времени некоторые из сбежавших невольников умирали, других отлавливали их хозяева и жестоко убивали. Стариков среди них не было. Самому старшему, по словам Даллаха, было не более сорока лет, хотя на вид многим можно было дать и больше.

Божественноликий смотрел на этих несчастных. Он подумал, что мог бы и испугаться их вида. Ведь он оказался лицом к лицу со Скорбью Земли, о которой он ранее ничего не знал, разве что слышал в какой-нибудь песне сказителя. Когда он думал о минутах, ставших часами, о часах, ставших днями, что составляли жизнь этих людей, сердце его начинало болеть. Юноша онемел, будучи не в силах что-либо сказать, хотя он и видел, что воины ждут его слов. Он махнул им рукой, и его поняли, так как слышали, как Даллах объяснял, что некоторые из беглецов просят еды. Воины живо принесли все, какие были, припасы. Пищу разложили на траве и принялись нарезать и подавать её, приглашая беглецов есть столько, сколько они хотели. И вновь, когда воины смотрели на то, как едят беглецы, их охватила печаль. Сами жители Дола, хоть и были весёлым народом, за столом всегда оставались вежливыми, внимательно следя за собой. Беглецы же ели как голодные дворняги, или прятали продукты, словно боясь, что кто-то может отнять их, или тряслись, поглощая еду, как коршуны, и не получая удовольствия, какое получают люди. Когда же еда закончилась, многие беглецы остались сидеть, грустные и удручённые, словно забыв обо всём.

Но вот Даллах встал и сказал Божественноликому:

– Господин благородного народа воинов, если можно, я посоветовал бы тебе, не откладывая больше, отправиться в город. Мы сейчас слишком близко к Розовой долине, и нас самих собралось очень много. Когда же мы сделаем следующую остановку, ты обратишься с речью к тем, кто последними пришёл из Серебряной долины. Они разговаривают на том же языке, что и ваши родичи, а мы, жители Розовой долины, по большей части разговариваем на другом языке, только в моём доме язык передавался от отца к сыну.

– Хорошо, – согласился Божественноликий, всё ещё разглядывая несчастных, присевших или прилегших на траву отдохнуть. Юноше казалось, что воспоминания о прошедших днях ещё преследуют некоторых из них – они повесили голову, и из их глаз на щёки стекали слёзы. Но другие, те, кто бежал из Серебряной долины раньше, не съёжились, как большинство, а шагали взад-вперёд, как звери в клетке, хотя на лице одного из них тоже были видны слёзы. Божественноликий взял себя в руки и обратился к отряду:

– Сейчас мы слишком близко к нашим врагам из Розовой долины, а потому не можем дальше отдыхать здесь. Нас слишком мало, чтобы противостоять им в бою. Мы снова придём сюда с войском после того, как те, кто нашёл у нас защиту, поведают нам всё, что смогут. Назовём же этот утёс Крепостью беглецов, пусть он будет нам памятной вехой, когда мы отправимся в Розовую долину.

Воины Дола мягко попросили беглецов подняться и отправиться вместе с ними в путь: к этому времени все уже собрались. С охоты пришли четверо воинов и принесли добычу, что было очень кстати – появилась еда на вечер или на следующее утро, ведь гости съели всё, что было припасено.

Ждать не стали, а сразу же отправились в сторону дома. Божественноликий попросил Даллаха идти рядом с ним и расспрашивал его о Розовой долине и смуглолицых. Даллах рассказал, что их было не то чтобы много, они, скорее, были самоуверенны. Было же их всего не более восьми сотен воинов. Женщин же их рода с ними не было, но смуглолицые возлежали, когда хотели этого, с женщинами из числа захваченных ими жителей долины и зачинали от них детей. Женщины рожали им, и все или почти все дети рождались отцовской крови. Из новорождённых мальчиков они по большей части воспитывали, а девочек сразу же убивали. Кроме женщин-невольниц, они владели и женщинами, которых приводили из походов, что небольшими отрядами совершали на Равнину, нападая там на путников. Некоторых наложниц, впрочем, они покупали в городах Запада.

Что же до числа жителей Розовой долины, её природных жителей, то Даллах сказал, что их около пяти тысяч. Несколько тысяч из них подходят для того, чтобы держать оружие, если, конечно, им хватит на это мужества, а его-то у них и недостаёт. Когда же Божественноликий начал подробно расспрашивать его, Даллах сказал, что, по его мнению, невольники нападут с тыла на своих хозяев, если случится битва.

Даллах рассказал, что народ Розовой долины прежде, до порабощения, был мирным и дружным народом. Но смуглолицым доставляет удовольствие сеять раздоры между невольниками, а потом разрешать их мечом и щитом или ещё как. А побеждённых, кроме серьёзно раненных, они бьют плетьми, или увечат, или даже убивают, словно соревнуясь друг с другом. Даллах поведал юноше и множество других печальных историй, какие не стоит и пересказывать, так что военный вождь шёл печальный и сердитый, сжав зубы и положив руку на рукоять меча.

Так они шли, пока не наступила ночь, и знаки, которые отряд оставлял на своём пути до Крепости беглецов, стали почти неразличимы. Тогда, выставив необходимую стражу, сделали привал в одной маленькой долине. Так как теперь они были уже далеко от Розовой долины и числом превосходили те мелкие отряды смуглолицых, что могли здесь оказаться, то зажгли костры и приготовили дичь, порадовав беглецов, а затем легли спать посреди дикого леса.

Когда наступило утро, отряд сразу выступил в путь. Жители Дола радовались обратной дороге, но радости беглецов не было предела. Большинство из них всё ещё не могли чувствовать себя спокойно и считали каждую минуту, дожидаясь прихода в Дол. За этот день они надеялись проделать большую часть пути, хотя и вышли только вчера вечером.

Как бы то ни было, в полдень остановились на отдых. Божественноликий попросил Даллаха помочь – вождь хотел произнести перед беглецами речь, и, в первую очередь, переговорить с теми тремя, которые уже давно сбежали из Серебряной долины. Даллах привёл беглецов к Божественноликому. Оказалось, что хотя они и могли разговаривать с вождём на его языке, но в лесу в одиночестве они так редко говорили, что, по крайней мере, сначала из них нельзя было вытянуть ни слова.

Беглецы рассказали, что скитаются по лесу уже более девяти лет, а потому мало знают о том, что происходит в их родной долине в последнее время. Впрочем, они подтвердили поведанное Даллахом о смуглолицых. Они сказали, что смуглолицые находят удовольствие в лицезрении мучений и унижений. Они даже полагали, что смуглолицые могут оказаться и не людьми вовсе, а троллями. Беглецы рассказали также, что с тех пор, как они поселились в лесу, они убили немало врагов, поджидая их при случае в засаде, и что в этой войне они уже потеряли двоих из числа своих товарищей. Когда Божественноликий спросил, каково, по их мнению, число смуглолицых, беглецы ответили, что считали их ещё прежде, чем те ворвались в Розовую долину. Тогда, если они всё верно помнят, смуглолицых было около трёх тысяч человек – все воины. Менее одной тысячи напали на Розовую долину, некоторые из них погибли, а сколько ещё ушло в диколесье в числе небольших отрядов, никто не знает. Число же смуглолицых в Серебряной долине не уменьшилось, так как спустя два года после того, как рассказчики сбежали в лес, в Серебряную долину прибыло ещё три отряда или племени смуглолицых по триста шестьдесят человек каждый. С их приходом жестокости и унижения в долине во много раз увеличились, и невольники начали умирать ещё чаще. Это заставило смуглолицых выйти за пределы Серебряной долины, потому они и напали на Розовую долину. Когда вождь спросил, сколько исконных жителей ещё могло остаться в Серебряной долине, лица беглецов помрачнели. Казалось, беглецы чрезвычайно разгневались. Они ответили, что хотели бы надеяться, что те, кто не был убит во время войны, все уже были мертвы, но они боялись, что там оставались ещё живые, и среди них, возможно, было немало женщин.

Наступило время, когда отряд должен был продолжить путь, и разговор прекратился. После ужина, во время ночной остановки, Божественноликий попросил Даллаха привести к нему уже кого-нибудь из тех, кто сбежал из Серебряной долины недавно. Даллах привёл мужчину и женщину, спасшихся оттуда только в этом месяце. Если воины благородного народа были немногословны из-за снедающего их гнева и долгой жизни в диком лесу, то мужчина, которого теперь привёл Даллах, мало говорил из-за своей тупости и усталости от притеснений. Зато язык женщины был довольно хорошо подвешен, и она, казалось, получала удовольствие, рассказывая о том, как её унижали. Как уже было сказано, она была одета лучше, чем большинство беглянок из Розовой долины. В самом деле, можно было заметить, что наряд её яркий, и если он в некоторых местах и был испачкан или порван, то это случилось во время скитаний по лесу, а не во время рабства. Она была молодой и красивой женщиной с чёрными волосами и серыми глазами. В тот день она умылась из лесного ручья, пересекавшего отряду дорогу, и оправила, как могла, своё платье, нарвала лесной дымянки и из неё сделала себе венок. Теперь она сидела напротив Божественноликого, а её товарищ стоял, прислонившись к дереву, и пылко смотрел на неё. Воины Дола собрались вокруг, чтобы услышать её историю, и теперь дружелюбно разглядывали двоих беглецов. Женщина улыбнулась воинам, особенно благосклонно улыбнулась Божественноликому и начала свой рассказ:

– Ты послал за мной, господин, и, думаю, ты хотел бы услышать короткий рассказ. Ведь если рассказывать мою историю подробно, рассказывать обо всём, что я перенесла, то рассказ выйдет слишком печальным, не смотри, что у меня гладкая кожа да красивое тело. Я была наложницей одного из вождей смуглолицых. В его доме собиралось множество прославленных воинов, а потому вы можете задавать мне любые вопросы – я немало слышала из их разговоров, и, возможно, вспомню услышанное. Вы спросите меня, бежала ли я от стыда – ведь я, свободная женщина, рождённая свободным народом, должна была безвозмездно делить ложе с врагами моих родичей – должна признаться, что не со стыда. Жители нашей долины слишком долго были невольниками, чтобы стыдиться. Если вы, опять-таки подумаете, что я бежала, потому что под ударами кнута несла печальную ношу, то взгляните на мои руки и на моё тело, и вы увидите, что на их долю выпало немного трудов. Бежала я и не потому, что не могла больше выносить побоев, то и дело достававшихся мне, а этого невольники натерпелись, даже те, кого ценят за красоту и с кем стараются обращаться мягче. Невольники умеют хорошо переносить побои, они хорошо сносят и страх умереть от таких побоев. Но предо мной стояла ужасная и верная смерть. Я решилась бежать сама, никому не сказав об этом из страха, что кто-нибудь невольно проговорится. Я сказала только тому, кто меня охранял – вот ему. Он бежал не от страха, а от любви ко мне, и я дала ему всё, что могла дать. Мы выбрались из дома и спустились по долине под покровом ночной тьмы. Целый день мы прятались в самой долине. Я дрожала от страха, даже думала, что умру от него, но мой спутник радовался тому, что он был рядом со мной, тому, что ему больше не надо было работать, тому, что прекратились побои – пусть даже всё это могло продлиться всего лишь день. Следующей ночью мы бежали дальше и ещё до наступления зари укрылись в лесу. Мы чуть не попались тем, кого послали в погоню за нами, так как они нас обогнали, пока мы прятались в долине. Что рассказать вам об этом? Они нас не увидели, иначе мы не были бы здесь, а лежали на земле, разбросанные по частям. Мой спутник знал лесные тропы, так как сопровождал в лесу своего хозяина, любившего охотиться в диких местах, не то что те люди. Он даже как-то провёл ночь на том утёсе. К нему он и привёл меня, зная, что окрестные места изобилуют лёгкой дичью, а у него с собой был лук. Там мы и встретили других из нашего народа, что бежали раньше нас, а с ними и Даллаха. А Даллах рассказал нам то, во что трудно поверить: будто есть один прекрасный молодой человек, похожий на божество, и будто ведёт он отряд искусных воинов, и будто они разыскивают нас, чтобы отвести в мирную и счастливую землю. А он (она указала на мужчину, бежавшего с ней) не хотел идти, опасаясь, что попадёт в неволю к другому народу, где меня у него заберут. Но я сама пошла бы, не взирая ни на что: я устала от леса, от грубой земли и трудного пути, и если у меня появится новый хозяин, то вряд ли он будет хуже предыдущего, даже в его лучшие времена, а ведь и того я могла выносить! Вот я и пошла, и рада этому. И буду рада, что бы вы со мной ни сделали. А теперь я отвечу на все ваши вопросы.

Женщина аккуратно сложила руки и с обожанием посмотрела на Божественноликого, а мужчина, что был с ней, немного нахмурился, но лицо его разгладилось, когда он перевёл взгляд на женщину.

Божественноликий подумал немного, а затем спросил женщину, слышала ли она в последнее время разговоры о делах и планах смуглолицых. Он попросил:

– Прошу тебя, сестра, ответь мне правдиво, ибо это важно.

Женщина молвила:

– Как я могу сказать тебе что-нибудь кроме правды, мой милый господин? Я хорошо помню последние разговоры: мой хозяин дурно обращался со мной, он ударил меня, и я была мрачной, а он, насмехаясь надо мной, сказал: «Вы, женщины, думаете, что мы не можем жить без вас, но вы глупы и ничего не знаете. А мы собираемся захватить новую землю, где женщин много и где они гораздо более красивые, чем вы. А вас мы оставим работать в поле, как и других невольников, или добывать серебро». Думаю, ты понимаешь, что это означает. Ещё он сказал, что они отдадут нас новому племени, более дикому, чем они сами. Прихода этого племени ожидали в долине в течение месяца, потому наши хозяева и должны были искать новые земли. И точно такой же разговор мы слышали каждый раз, когда им хотелось подразнить своих наложниц. Это, мой милый господин, только чистая правда.

Немного помолчав, Божественноликий снова попросил:

– Скажи, сестра, слышала ли ты о том, чтобы смуглолицых убивали в лесу?

– Да, – ответила женщина и побледнела. У неё перехватило дыхание, словно она подавилась. Но затем она продолжила: – Только говорить мне об этом труднее, чем обо всех горестях, что я перенесла. О них я многое могу тебе поведать и как-нибудь поведаю, если ты согласишься выслушать. Но это мне тяжко рассказывать из-за страха. Ведь это и было причиной, по которой я бежала. Моего хозяина убили в лесу стрелой. В ближайшие три дня его должны были возложить на погребальный костёр и сжечь, а с ним и трёх его наложниц, да трёх лучших его невольников, предав их пред этим страшным мучениям. Потому я и бежала, спрятав на груди кинжал, чтобы меня не настигли живой. Но жизнь мне слишком дорога, а потому я вряд ли убила бы себя.

Женщина горько расплакалась перед всеми от жалости к себе. Божественноликий спросил:

– Скажи, сестра, знаешь ли ты, кто убил твоего хозяина?

– Нет, – ответила она, всё ещё всхлипывая, – я ничего об этом не слышала, да и не поняла бы из-за своего страха. Гибель других смуглолицых, убитых ещё прежде, гибель многих из них – мы не знали, от чьей руки – сделала их ещё более жестокими к нам.

Она снова расплакалась. Божественноликий по-доброму обратился к ней:

– Не плачь больше, сестра, – теперь все твои страдания закончатся. Я сердцем чувствую, что мы победим этого недруга, мы положим конец их власти, и тогда наш Дол станет твоим домом: живи в нём спокойно!

– Я никогда не вернусь в Розовую долину! – И женщина, обернувшись к Божественноликому, поцеловала его ноги, затем она встала и повернулась к своему спутнику, он схватил её за руку и увёл прочь и, похоже, сделал это с большим облегчением.

Отряд расположился на ночлег в лесу и ранним утром снова отправился в путь, торопясь попасть в Дол до наступления ночи. Когда в полдень ненадолго остановились, чтобы все могли пообедать, Божественноликий вновь поговорил с беглецами. На этот раз он обратился к жителям Розовой долины и слушал одну и ту же историю, рассказываемую на разные лады, пока его сердце не утомилось от неё.

В этот последний день их пути Божественноликий вёл отряд напрямую через лес, чтобы оказаться на Дороге Дикого Озера, не заходя в Лесную деревню. И вот солнечным днём позднего марта часа в четыре пополудни отряд вышел в Дол. Там их встретила стража и сказала, что важных новостей нет. Воины Ликородного в дубовом лесу близ Кабаньей ловушки наткнулись на врагов числом в шестьдесят человек. Они убили нескольких из них, а остальных прогнали – в запутанной чаще их было сложно преследовать. Из числа жителей Дола в сражении двоих убили и пятерых ранили.

Что касается отряда Красной Куртки, то он не встретил ни одного врага.

Глава XXIX. Беглых невольников приводят в город Дола

Путники уже вышли из леса и теперь уверенно и спокойно продвигались по Портовой Дороге. Беглецы и воины шли одной гурьбой. Необычно было видеть такой союз: здоровье и богатство Дола с отрепьем, нищетой и наготой невольников. Казалось, кошмарный сон нарушил радость опрятной весны. Каждый, кого они встречали или нагоняли, забывал о своих делах, чем бы он ни был занят, и присоединялся к отряду, чтобы расспросить о новостях. Когда же они узнавали, кем были эти бедняки, освобождённые невольники Врага, они искренне радовались и ликовали. Многие женщины, да и мужчины тоже, впервые встретившись с такими бедами, нарушившими их приятную жизнь, рыдали от жалости и любви к страдальцам, которые теперь обрели свободу, и благословляли те мечи, что освободят и весь их народ.

По мере того как к отряду присоединялись новые попутчики, он шёл всё медленнее. Некоторые из живших поблизости возвращались домой и приносили оттуда для гостей пирогов и вина, приглашая их сесть на зелёную траву на обочине Портовой Дороги, отдохнуть, поесть и попить, чтобы взбодриться, и пока они отдыхали, девушки и парни пошли на луг и, нарвав весенних цветов, искусными привычными пальцами быстро свили венки и гирлянды и украсили ими головы и тела отдыхавших. Так они прикрывали наготу беглецов, и вот, наконец, понурые хмурые лица и обветренная кожа недавних рабов, едва находивших силы, чтобы умолять о пощаде, окружили переплетения молодых примул, ветки дикой сливы, покрытые молочно-белыми цветами, и продолговатые воронки нарциссов того оттенка, какого бывает нить в руках ткачихи, когда ей хочется порадовать себя видом вырастающего на тёмно-зелёной ткани жёлтого рисунка.

Вечер уже перерастал в ночь, когда отряд продолжил свой путь. До городских ворот оставалось менее фарлонга, как вдруг оказалось, что им навстречу идут музыканты – со свирелью и барабанами, скрипкой и арфой. С ними были и те, кто славился свои прекрасным пением, как мужчины, так и женщины. Во главе процессии шёл сказитель.

Соединившись, обе толпы построились так: впереди встали музыканты, следом двадцать воинов Божественноликого с обнажёнными мечами и воздетыми копьями. За ними несчастные беглецы, покрытые цветами: мужчины и женщины, все вместе, худые, грязные, со впалыми глазами. Можно было заметить, как у некоторых из них зарделись щёки, или засверкали глаза, или лицо увлажнилось слезами, – радость и ликование этого вечера взбодрили их и заставили забыть уже привычную печаль. За беглецами следовали остальные воины, а замыкала шествие пёстрая толпа жителей Дола. Всё это были высокие мужчины и красивые женщины в ярких одеждах, лица и кожа их сияли свежестью, волосы были гладкими, губы алыми, глаза блестели.

Сказитель обернулся к музыкантам, провёл смычком по струнам своей скрипки, и ему ответили остальные скрипки, а с ними и арфы. И тогда сказитель запел. Он пел древнюю песню, и все певцы вторили ему, соединяя свои голоса с его голосом. Вот, что они пели:

Мы бледнели, сжимаясь, от страха Зимы,

Но Весна наступила, смотрите, и вот

К нам протянуты руки дающих, и мы

Не отвергнем любовь их, чтоб радостью год

Был наполнен. Как часто зимой по утрам,

Под заснеженным небом грустили мы, и

Как боялись мы дня, предрекая родам

Бесконечную стужу январской пурги.

Потеряли надежду, и ты не спешил

Нам помочь, да и мы не молили о том,

Где же смелое сердце стучало, где жил

Избавитель – в краю безмятежном каком?

Но теперь ты нас принял как равных, теперь

Мы откинули злую, глухую печаль,

Мы забыли волнения наших потерь

И следим, как идёшь ты в небесную даль,

Не в Палаты ли Солнца направил свой шаг?

Или в Дом беспокойного Лета спешишь?

Словно юность в цвету, никого не страшась.

Ты идёшь сквозь колосья желтеющей ржи.

Для живущих опять наступила Весна

После страха холодной, суровой Зимы,

И богатства её, коим всё – не цена,

То земная любовь да счастливые дни.

С этой песней отряд подошёл к воротам, и пред ними предстала Наречённая. Она разглядывала подходивших, прислонившись к столбу ворот. Печаль сошла с её лица, поверх зелёной котты девушка вновь надела лёгкое платье цвета пламени. Но на голове её всё ещё красовался позолоченный шлем, а к поясу в знак клятвы божеству был пристёгнут меч. Наречённая была в отряде Ликородного и принимала участие в последней битве. Она сражалась наравне с мужчинами, сражалась очень храбро, осталась цела и вернулась в город вместе с отрядом.

Девушка подошла поближе и, разглядывая толпу, встала недалеко от ворот. Когда она заметила среди вооружённых жителей Дола беглецов, лицо её зарделось, а глаза наполнились слезами. Она стояла, всё пытаясь понять, кто они такие. Дождавшись же, когда Камнеликий приблизился к ней, она схватила его за рукав и, оттянув немного в сторону, спросила:

– Что значит этот маскарад, друг? Кто так странно одел этих людей? И кто те трое, нагие, с яростным взглядом, но благородного вида?

Трое, что происходили из родственного народа, войдя в Дол, отдохнув и выпив по чаше вина, увидев венки и гирлянды из весенних цветов, которыми были обвиты, учуяв их сладковатый аромат, ступали гордо, не замечая собственной наготы. На них не было ни лоскутка, кроме набедренной повязки из оленьей шкуры. Они обменялись оружием с воинами Дола: один из них получил большой боевой топор, который теперь нёс на плече, и метательное копьё, полностью окованное медью. Другой – длинное тяжёлое копьё, что положил на плечо, а третий, громадного роста, – длинный широколезвенный меч. Темнокожие, они шли, обвитые цветочными гирляндами, и их длинные, выцветшие под солнцем волосы ниспадали им на плечи, – рослые, широко шагающие люди рядом с шаркающими мужчинами и легконогими женщинами из числа тех, что сбежали последними. Когда же они услышали музыку и увидели, что с триумфом подходят к городским воротам, в них возродились непривычные мысли из числа давно забытых, и воины уже не удерживали себя от слёз, так как чувствовали, как к ним возвращается радость жизни.

Не следует думать, что только они из всех беглецов взбодрились духом, облегчив свои страдания, многие из бывших рабов возвращались к жизни, чувствуя, как их измождённые тела ласкает свежий мягкий воздух Дола да обвевает нежный аромат цветов, висевший повсюду. Вокруг них были счастливые лица доброжелателей.

Камнеликий посмотрел на Наречённую – лицо девушки оросили слёзы. Старик не торопился с ответом. Он сказал:

– Дочь моя, ты спрашиваешь, кто так их одел? Их украсила так нужда. Они – образы того, чем мы будем, если полюбим бесчестную жизнь вместо славной смерти. Тогда мы попадём в руки Врага, а враги и были хозяевами этих людей. Те же из них, кто высок ростом, нашей крови, это родичи новых друзей Божественноликого. Они лучшие из числа побеждённых. Очень давно они бежали из неволи, а ведь, возможно, и нам потребуется бежать. Послушай, дочь моя, прошу тебя – будь радостной в той же мере, в какой ты доблестна, и тогда всё будет хорошо.

Девушка улыбнулась в ответ, и старик отошёл в сторону. Некоторое время Наречённая ещё стояла, наблюдая за тем, как ворота поглощают толпу идущих. Несмотря на жалость ко всем беглецам, мысли девушки почти полностью занимали высокие бесстрашные воины той крови, из которой было законно брать себе мужей.

Девушка оставалась на месте. Она стояла, а ветер сушил слёзы на её щеках. Наречённая думала о перенесённом этим народом горе, о побоях и насмешках, которые им пришлось претерпеть, о нищете и голоде. Она дивилась и смотрела на свои волосы, на свои прекрасные руки, на пальцы, украшенные кольцами, на изящную ткань своего платья, на нарядную вышивку на рукаве. Девушка нежно провела тыльной стороной ладони по своей гладкой щеке и улыбнулась. Она почувствовала весеннюю свежесть своих уст и вдохнула приятный аромат весны. Она живо представила себе своё цветущее тело – таким, каким иногда видела его в полный рост, отражённым в прозрачной воде летнего озера или в сверкающей стали зеркала, привезённого из земель Запада. Девушка думала и о том, как радостно было ей дышать жизнью, какая она сама нежная, чистая и здоровая, о том, что она никогда не знала голода, о том, как крепко любят её друзья и соседи. И тут она словно увидела перед собой избитые тела и понуренные лица беглецов и почувствовала стыд за печаль своего сердца и за боль от этой печали. И из страданий, причинённых стыдом и жалостью, пред ней выросли образы тех высоких свирепых воинов, и ей показалось, что она уже что-то похожее видела, словно во сне или в мечтах.

Так воины Дола и их гости прошли через городские ворота – с музыкой, пением, под ликующие крики толпы. Божественноликий попросил всех расступиться, и когда вокруг новоприбывших и вождя образовалось кольцо, громко произнёс:

– Жители Дола и Города! Эти люди, которых вы видите перед собой в таком жалком положении – те, кого наши заклятые враги себе в удовольствие обрекли на муки. Давайте же свершим отрадное дело – облегчим их страдания! Пусть вперёд выйдут те, кто считает, что не обеднеет, приняв в свой дом двоих-троих из наших друзей, если они согласятся жить вместе с вами. Так как я ваш военный вождь и обладаю правом, то я первым выберу того, кого введу в дом Лика. Смотрите же! Я хочу, чтобы это был тот мужчина (и юноша положил руку на Даллаха), которого я встретил первым и который нашёл для нас всех остальных беглецов, а ещё я выбираю вон тех высоких воинов, тех троих. Я считаю, они достойны того, чтобы быть рядом с военным вождём и следовать за ним в битву.

Сказав так, Божественноликий подозвал к себе трёх воинов из рода Волка. Даллах же уже стоял рядом с ним. Все возликовали.

Следующей вышла Наречённая и скромно и просто попросила:

– Военный вождь, позволь мне взять к себе тех женщин, что нуждаются больше других. Я приведу их в дом Вола, и мы посмотрим – может, жизнь там будет для них настолько счастливой, что горести прошлого станут казаться им лишь страшным сном.

Божествнноликий взглянул на Наречённую и подумал, что никогда ещё не видел её такой красивой. Стыд, с которым он смотрел на неё в последнее время, исчез, и сердце его наполнилось дружеской любовью к ней. Девушка ласково смотрела ему в лицо, и он произнёс:

– Сестра, поступай так, как велит твоя доброта, и пусть те, кого ты изберёшь, обретут счастье.

Наречённая серьёзно кивнула и выбрала из числа гостей четырёх женщин с самыми грустными и горестными лицами. Никто из мужчин их родов не вызвался идти с ними, и Наречённая повела беглянок домой, держа одну из них за руку. Необычно было смотреть на то, как идут эти двое, пересекая тени: несчастная бедняжка и прекраснейшая из женщин.

После этого вперёд один за другим выступали достойные жители Дола, по большей части из числа стариков, и уводили с собой кто одного бывшего невольника, кто двух, кто трёх, и чаще мужчина уводил женщину, а женщина мужчину, и никто не препятствовал им. Когда же гостей не осталось, те из жителей Дола, кому пришлось покидать собрание, не облагодетельствовав беглецов, были недовольны, и тогда послышались такие речи:

– Послушай, Имярек, не будь таким понурым. Мой гость да будет нашим общим, если захочет, и будет тогда жить у тебя месяц и у меня месяц. Только первый месяц пусть живёт у меня, ведь я первым его выбрал.

И другие подобные этим разговоры произносились тогда.

Предваряя события, можно сказать, что беглецы, проведя некоторое время среди жителей Дола, которые утешали их, одевали и хорошо кормили, похорошели так, что приятно стало смотреть. Было заметно, что их любят – особенно прекрасны стали некоторые женщины, черноволосые и сероглазые, с чистой белой кожей. Большинство из них были молоды, старшей исполнилось не больше сорока лет. Жительницы Розовой долины, а особенно из числа тех, которые раньше всего убежали в лес, очень скоро превратились в весёлых и добрых женщин. Те же, кто дольше всех находился в неволе, а особенно те из жительниц Серебряной долины, которые не были в родстве с родом Волка, ещё долго ходили хмурые и мрачные. От них было мало толка, если поручать им какую-либо работу, хотя своим друзьям из Дола они были преданы как собаки. Впрочем, некоторые оказались несколько вороватыми: если им нужно было что-нибудь, то они чаще брали вещь украдкой, нежели просили её. Жители Дола относились к таким происшествиям не как к дурным поступкам, а, скорее, как к шутке.

Лишь немногие из бывших невольников хотели вернуться в свои родные места. Никого нельзя было упросить отправиться в лес, а спустя день-другой после их прибытия в Дол даже хоть слово сказать о Розовой и Серебряной долинах. Во всех делах жители Дола обращались с беглецами как с детьми, всё желающими делать по-своему. Считалось, что у гостей теперь достаточно времени, чтобы прийти в себя. Все радовались тому, какими довольными выглядели их гости, как они похорошели, ведь жителям Дола всегда нравилось смотреть людей, прекрасных телом и радующихся жизни.

Даллах же и трое воинов из Серебряной долины из рода Волка теперь были рады пойти куда угодно – стоило только жителям Дола позвать их с собой. И ещё человек десять брались за оружие каждый раз, когда случалось сражение, что теперь стало происходить чаще, чем раньше.

Тем же самым вечером, о котором теперь пойдёт речь, Божественноликий и Камнеликий с отрядом с наступлением темноты встретили Ликородного, величественно одетого, а с ним Даллаха и воинов Серебряной долины – вымытых и коротко стриженных по обычаю тех воинов, что носят шлемы. На всех были яркие наряды, на боку висели боевые мечи, а на руках сверкали золотые кольца. И всё же трое воинов были суровы, а в глазах их оставалась всё та же грусть, что была раньше. Божественноликий, помня красоту, мудрость и любящую доброту Лучезарной, сочувствовал им. Как уже говорилось, это были сильные и рослые воины, а один из них был самым высоким из этого рода великанов. Имена же их были таковы: самый высокий звался Волчьим Камнем, другой Божественным Кабаном, а третий Копейным Кулаком. Божественный Кабан был моложе всех из них – ему исполнилось тридцать лет. Волчьему Камню было сорок. Все они вернулись в дом и, умывшись и одевшись, собрались в зале, где Старейшина и вожди сели на возвышении. Божественноликий вывел воинов из внешней пристройки, держа Даллаха правой рукой, а Волчьего Камня левой. Юноша выглядел подростком рядом с этим гигантом.

Увидев этих славных воинов и вспомнив, какое горе они недавно пережили, люди в зале поднялись со своих мест и закричали, радуясь за них. Божественноликий провёл воинов через зал и, встав перед возвышением, молвил:

– О, Старейшина Дола и вождь рода Лика! Вот я привёл к тебе врагов наших врагов. Я встретил их в диколесье и пригласил в наш дом. Я думаю, что они станут нашими товарищами и в день битвы будут сражаться бок о бок с нами. А потому прошу: прими этих гостей вместе со мной или выстави нас всех за дверь. Если ты захочешь принять их, то укажи для них места по своему усмотрению.

Тогда Старейшина встал и произнёс:

– Жители Серебряной и Розовой долин! Я приглашаю вас к нам! Будьте нашими друзьями, живите в нашем доме столько, сколько вам покажется нужным, и разделите с нами богатство этой земли. Сын мой Божественноликий, усади этих воинов на возвышение рядом с тобой и угождай им во всём.

Божественноликий отвёл гостей на возвышение: сам он сел по правую руку от своего отца, Даллаха усадил по правую руку от себя, за ним – Волчьего Камня, следующим Камнеликого, чтобы рядом с гостем сидел кто-нибудь из местных жителей, кто мог бы поговорить с ним и услужить ему. По правую же руку старика посадил Копейного Кулака, а за ним Божественного Кабана. Когда все расселись, а стол был накрыт, Железноликий, повернувшись к Божественноликому, взял его за руку и достаточно громко, чтобы слышать его могли многие, сказал:

– Сын мой Божественноликий, сын мой Златогривый, ты приносишь нам как удачу, так и неудачу. Прежде, когда ты странствовал по Диколесью в поисках сам не зная чего из страны твоих снов, ты навлёк на нас позор и стыд. Но теперь, отправившись вместе с соседями на поиски наших врагов, ты вернулся к нам с ценным грузом: с честью и радостью для нас. Мы благодарим тебя за эти дары. Я могу назвать тебя счастливчиком. Вот, родич, я пью за твоё здоровье и за то, чтобы удача не покидала тебя!

Старейшина встал и выпил за здоровье военного вождя и гостей. Все при этом несказанно обрадовались, вспоминая, как сильно отец гневался на сына во время последнего тинга у городских ворот. Люди закричали от радости и тоже выпили за здоровье Божественноликого, и пир в доме Лика продолжился, и был он необыкновенно весёлым, и всем казалось, будто война, приближавшаяся с каждым часом, окончилась, и они с триумфом вернулись домой.

Глава XXX. Ликородный отправляется к Розовой долине

Утром следующего дня Божественноликий совещался с Ликородным и Камнеликим о том, как лучше поступить. Все трое беседовали, сидя на возвышении в зале.

С того дня, как Божественноликий покинул Долину Теней, прошло всего восемь суток, но они были наполнены таким числом событий, да и сама жизнь жителей Дола так сильно изменилась с тех пор, что для всех троих, а особенно для Божественноликого время тянулось очень и очень долго.

Оставалось ещё двадцать дней до созыва Великого народного собрания. Ликородный считал, что есть ещё много времени, чтобы успеть что-нибудь предпринять. Он решил, что хорошо бы собрать отряд и напасть на смуглолицых в Розовой долине, ведь теперь есть люди, знающие обычаи врагов и способные провести воинов Дола кратчайшим путём по безопасным тропам. Но Камнеликому это предложение показалось не таким уж разумным. Ведь отряду пришлось бы менее чем за двадцать дней дойти до долины, сразиться с врагом, разбить его и вернуться обратно. В противном случае пришлось бы откладывать народное собрание, да и за это время многое могло произойти.

Камнеликий сказал:

– Мы предполагаем, что воинов Розовой долины лишь немногим меньше одной тысячи. И как бы мы ни напали на них, даже если неожиданно, они всё равно будут сражаться упорно. А потому мы не может послать на них меньшее число воинов, чем есть у них, а это оставит Дол без защиты. Если за это время что-то случится, то сражаться придётся нам – тем, кто останется.

Божественноликий на этот раз был согласен с Каменноликим. Он добавил:

– Если мы отправимся в Розовую долину, нам следует остаться там на какое-то время, чтобы нас не разбили в следующем сражении. Ведь если вы захватите её и сразу же покинете, то эти новости быстро дойдут до ушей смуглолицых из Серебряной долины, и те присоединятся к жителям Розовой долины, которых вы изгоните. Вместе они полностью уничтожат несчастных невольников. Ты же не сможешь забрать их всех с собой, а смуглолицым они будут уже не нужны, ведь те надеются добыть в Доле новых невольников обоего пола. Мы не можем так рисковать, нам следует оставаться здесь до тех пор, пока мы не встретим всех наших врагов и не превозможем их. Тогда несчастные невольники будут освобождены, а потом они и сами научатся защищать свою долину. Мой совет таков: мы сейчас же рассылаем по всему Долу Стрелы войны, и не только по Долу, но и пастухам и жителям Леса и назначаем день воинского сбора всего народа. Им будет день за четыре дня до начала великого Народного собрания. А тем временем мы будем охранять границы леса да иногда совершать набеги в самом лесу, чтобы очистить Дол от бродячих шаек смуглолицых.

– Хорошо, – ответил Ликородный, – но я прошу тебя, брат, дай мне сотню человек и своего Даллаха и позволь зайти поглубже в лес в направлении Розовой долины. И тогда посмотрим, что мы там найдём. Возможно, это будет что-то получше оленя или кабана.

Божественноликий ответил:

– В этом я не вижу вреда, если Даллах согласится пойти с тобой. Не буду же я заставлять его или кого-нибудь из бывших невольников. И всё же я считаю, что не следует тебе искать дороги в Розовую долину. Я сам собираюсь послать туда отряд, когда мы нападём на Серебряную долину. Пусть эти душегубы будут заняты в это время у себя дома. Впрочем, иди, найди Даллаха да собирай своих людей. Чем скорее ты выйдешь, тем лучше. Но я прошу тебя: не иди дальше, чем на три дня пути, иначе ты можешь не успеть вернуться домой вовремя.

При этих словах глаза Ликородного засияли от радости, и юноша вышел из дома, сразу отправившись искать Даллаха. Нашёл он его у городских ворот. Железноликий подарил Даллаху новый грозный меч и попросил назвать его Рассекателем Чащи и не выпускать из рук ни на мгновение ни днём ни ночью. Пусть он лучше лежит под подушкой, как новая игрушка мальчишки. Сейчас Даллах стоял, прислонившись к столбу городских ворот, и, наполовину вытащив из ножен меч, пристально разглядывал его лезвие. Меч и в самом деле был хорош – на его лезвии красовались тёмно-серые волнистые линии, словно волны Реки Бурной.

Ликородный поприветствовал Даллаха с улыбкой:

– Гость, если желаешь, ты можешь взять этот новый клинок работы моего отца, что пришёлся тебе по душе, в путешествие, которое порадует тебя.

– Конечно, – согласился Даллах. – Полагаю, ты хотел бы отправиться по следам своего брата и считаешь, что я – тот, кто укажет тебе нужную дорогу, а может, отведёт и дальше, чем ходил твой брат. Хотя некоторые и подумают, что я уже достаточно навидался Розовой долины и её окрестностей, я всё же пойду с тобой, ибо теперь я уже всецело человек – и телом, и духом.

С этими словами Даллах вытащил из ножен Рассекатель Чащи и взмахнул им в воздухе. Ликородный возрадовался этой перемене и сказал, что хорошо отплатит за его помощь. И вот уже они вдвоём отправились собирать отряд, а на следующее утро Ликородный вышел из города и вместе с Даллахом устремился в диколесье. Сто сорок воинов было в его отряде.

Божественноликий же ходил по Долу следом за Стрелой войны. Он заходил во все дома, разговаривал со всеми – юными и стариками, мужчинами и женщинами – и подробно рассказывал им о том, что свершилось и что, возможно, вскоре свершится. Его радовало то, что он видел и слышал. Все принимали его слова, и известия никого не страшили и не приводили в смятение. Вождь видел, что люди не попытаются бежать от войны. Шло время, и лишь на седьмой день вернулся Ликородный, приведя с собой ещё двенадцать беглецов, пять из которых были женщины. Из числа своих воинов он потерял четырёх, а Даллаха и ещё пятерых принесли ранеными на носилках. Вот что рассказал юноша.

Отряд добрался до Крепости беглецов в первой половине третьего дня пути. Возле утёса они встретили пятерых беглецов, которые не видели Даллаха в тот день, когда здесь был Божественноликий, но знали о происшедшем. Один из них был тогда болен и не мог уйти со всеми, но он рассказал другим, и вот теперь они бродили по окрестностям, ещё надеясь, что вновь появится тот славный воин. Они, ликуя, приветствовали отряд и принесли форель, что поймали в речке.

Остальных беглецов – пятерых женщин и ещё двоих мужчин – повстречали близ самого входа в Серебряную долину, направо мраке ночи на отряд смуглолицых, которые вели к себе семерых бедных пленников (пойманных ими беглых невольников), собираясь умертвить их наиболее жестоким способом в поселении Розовой долины. Ликородный сразился со смуглолицыми и освободил пленников, но не все враги погибли. Те из них, что бежали, навели на отряд погоню, нагнавшую жителей Дола на следующий день, когда они были ещё очень близко от Розовой долины, несмотря на старания как можно быстрее двигаться в сторону дома. Воинам Ликородного пришлось развернуться и сражаться с преследователями. Наконец, они отогнали смуглолицых и смогли продолжить свой путь домой. Шли они без промедления, не останавливаясь ни на минуту, пока не встретились с отрядом жителей Леса, вышедшим им на помощь. Только тогда воины смогли немного отдохнуть. Но оказалось, что они не окончательно оторвались от врага – смуглолицые вновь напали на них на следующий день. На этот раз их было очень много. Тем не менее, воины Дола вместе с воинами Леса, бодрыми, не израненными и отважными, быстро нанесли им поражение. Только тогда отряд добрался до города, оставив тяжело раненных в Лесной деревне, жители которой, как и можно было ожидать, остались верными соратниками Дола.

Погибшие и раненые в отряде были в первой битве. В ней против своих хозяев отважно сражались и освобождённые пленники. Про Даллаха Ликородный сказал, что это неудивительно, что он был ранен. Скорее, удивительно то, что его не убили – так мало внимания он обращал на вражеские клинки и копья, если видел, что мог поразить врага.

Вот что рассказал Ликородный. Божественноликий решил, что он поступил неблагоразумно, позволив ему отправиться в этот поход. Убийство нескольких смуглолицых было несоразмерно мало по сравнению с потерей стольких жителей Дола. В то же время вождь был рад освобождению беглых невольников и подумал, что это и в самом деле стоящая победа. Теперь Божественноликий решил, что никто не выйдет в поход, пока не придут новости от Могучеродного, поэтому с тех пор никаких свершений не было. Отряды только охраняли Дол от страны пастухов до горных пустошей над восточными перевалами.

Сам Божественноликий отправился к пастухам и поселился там у человека по имени Охотничий Пёс под Зелёным Посёлком. Этот человек созвал народ с округи, и все собрались у Зелёного Посёлка, расположившись на зелёной траве, а вождь рассказывал им, как до этого рассказывал всем остальным, о том, что свершилось, и о том, что надлежит свершить. Все радостно слушали его, и Божественноликий полагал, что никто из них не уклонится от войны, ибо все до единого заявили, что будут жить и умирать друзьями Дола. Все согласились, что больше им на Великом народном собрании сказать нечего.

Божественноликий покинул пастухов довольным. От них он направился к жителям Леса, где остановился в доме доблестного воина по имени Роща Сражений. На следующий день утром этот воин созвал народ на зелёную лужайку Дикого леса. Казалось, в деревне не осталось никого, кто бы не пришёл туда. Божественноликий поведал о происшедшем, и если жители Дола радовались и были готовы помочь, а пастухи показали себя смелыми и верными друзьями, то жители Леса выказали ещё большее, чем все они, желание прийти на подмогу. Каждый час до окончания сборов тянулся для них слишком долго. Божественноликому признались, что, наконец, наступает то время, которого они так долго и почти не надеясь ждали. Время, когда будет найден утерянный путь, кривое станет прямым, сломанное починится. Еда, питьё, сон и пробуждение – всё теперь для них превратится лишь в средство существования, пока не наступит тот день, когда две ветви детей Волка встретятся и станут одним народом, чтобы жить и умирать вместе.

Затем Божественноликий отправился обратно в город. Он опять встал близ тинга и посмотрел на Нижний Дол, как смотрел на него прошлой осенью. Ему пришло на ум, что всё сделанное и обещанное очистило землю от её беды, и теперь ничто не отделяет его от тех счастливых дней, когда Дол вновь будет дарить свои богатства людям, а войска уже не будут собираться на полях сражений. Близок был и тот день, когда произнесётся последнее слово и свершится первый удар. С такими мыслями юноша пошёл по Портовой Дороге на запад.

О событиях до самого военного сбора рассказывать уже нечего. Разве стоит поведать, что Даллах и другие раненые вновь окрепли. Все сидели по домам или выходили на охрану лесных границ и ждали важных событий, что последуют за Народным собранием.

Глава XXXI. О военном сборе жителей Дола и их соседей

В день, назначенный для военного сбора, народ дружно стянулся на широкий луг на берегу Потока Дикого Озера близ того места, где он впадает в Бурную. Ранним утром ещё прежде, нежели рассвело, начали прибывать подводы, полные женщин и детей. Из страны пастухов женщины и дети приехали на крупах нескольких коней и ослов – по одному, по двое или по трое человек на одном животном. Рядом с каждой такой телегой или верховым животным шагал мужчина – Глава дома, весёлый и красивый, в боевых доспехах. Из леса со стороны Лесной деревни потоком шли его жители – мужчины, женщины, старики, юноши и девушки, желавшие начать день прежде восхода солнца и закончить его прежде заката.

Добравшись до места, все мужчины начинали ставить над телегами шатры и навесы, ведь апрельское солнце над Долом припекало. С его восходом луга запестрели весенними цветами, расписанными, как и шатры с навесами, разными красками. Доспехи сверкали на солнце, ведь каждый воин усердно начистил их. Многие накинули поверх доспехов яркие сюрко, женщины надели самые лучшие свои наряды, причём у женщин одного дома наряды были схожи. На ком-то был голубой, на ком-то пшеничный, или зелёный, или пурпурный и так далее – и все наряды сверкали золотыми, яркими нитями вышивки. Женщины пастухов были одеты в платья из белой ткани с вышитыми на ней зелёными ветвями и красными цветами. Жительницы Леса носили тёмно-красные котты. Кроме того, женщины украсили свои головы и шлемы мужчин цветочными венками. Большинство женщин были тонки станом, высоки, легконоги да изящны на вид, словно ивовые ветви, что колышутся на берегу ручья.

Те из жителей Дола, кто принимал беглецов, привели их с собой. За те дни, что бывшие невольники провели в окружении заботливых друзей, они заметно похорошели. Люли сильно дивились, видя их радость, и беглецы не знали, что и думать. Некоторым из них это напомнило те радостные дни, что предшествовали неволе, напомнило всё, что они потеряли, и в их сердце на некоторое время поселилась грусть, ушедшая только тогда, когда они увидели, как воины Дола приходят на луг и вспомнили, по какой причине они несут в руках оружие.

К тому времени, как солнце поднялось над горизонтом, на Портовой Дороге показалась большая толпа – это жители города шли на луг, на воинский сбор. Воины, возглавляемые военным вождём, перед которым несли знамя Лика с изображённым на нём божеством с головой в кольце лучей, шли в середине этой толпы. Позади них шествовали Старейшина и Стражи Града, перед ними несли знамя города с изображением городских ворот и башен. Между этими двумя знамёнами развевалось знамя Вола – белый зверь на зелёном фоне.

Когда Стражи Дола, находившиеся на лугу, услышали музыку и увидели, кто идёт в их сторону, они попросили пришедшие уже отряды Дола, пастухов и жителей Леса, полукружием установить их знамёна в той части луга, где Потоки Дикого Озера и Бурной Реки образовывали стрелку, и построиться под этими знамёнами. Воины должны были разделиться на двадцатки, полусотни и сотни. Так всё и было сделано. На знамёнах Дола помимо города были изображены Мост, Бык, Виноградная гроздь и Серп. Три знамени было у пастухов: Зелёный Посёлок, Руно и Терновник.

Жители Леса сказали, что ещё ждут своё знамя, но вскоре оно прибудет.

– А пока, – говорили они, – у нас есть боевые значки, под которыми мы и будем сражаться. Они нам прекрасно заменяют знамя, нам, скудному остатку доблестного в прошлом народа.

Произнеся это, воины указали на два огромных копья. Поперёк одного из них крепилась верёвками стрела, её конец был вымазан кровью, а оперение опалено огнём.

– Вот знамя Стрелы войны.

К другому копью ничего не было привязано, зато наконечник его был широким, длинным и так хорошо начищенным, что издалека было видно, как блестит на нём солнце. Воины молвили:

– Вот знамя Копья! Там, куда слетятся вороны, вы увидите над нашими головами это знамя. Там соберётся много наших сыновей.

Стражи Дола улыбнулись и ответили, что это хорошие знамёна для сражений, а стоявшие рядом воины возликовали, видя доблесть жителей Леса.

Стражи Дола отправились туда, где Портовая Дорога выходила на луг, и встретили жителей города. Двое Стражей пошли по сторонам от военного вождя, указывая ему на то место, где он должен был восседать во время собрания, а другие дождались Старейшину и Стражей Града и присоединились к ним. На лугу и на дороге громко трубили рога, и прибывшие под крики жителей Дола прошли к назначенным местам. За воинами города последовали женщины, дети и старики. Наконец, весь луг покрылся людьми в ярких одеждах и сверкающих доспехах, кроме дальнего конца, где люди образовали круг.

Военный вождь подошёл к месту, где он должен был восседать во время собрания – это был покрытый травой холмик посередине стрелки. Вождь встал рядом с ним и подождал, пока Старейшина и Стражи не займут свои места позади него и немного выше. Чуть ниже, на ступеньке того же холмика, сидел писец с пером, чернильным рожком и свитком пергамента. Писцу принесли гладкий щит, что должен был служить ему подставкой.

Слева от Божественноликого стояли воины рода Лика со сверкавшим оружием в руках, среди них был и Волчий Камень с двумя своими товарищами. Даллаха же не было – он ещё не вполне оправился от ран. По правую сторону от вождя расположились воины рода Вола: вождём его был седобородый старик, дед Наречённой, отец же её уже умер. Рядом с вождём стояла сама Наречённая в великолепных доспехах, которые делали её похожей на жительницу Божественного Града. По крайней мере, так казалось мужчинам. Те же, кто видел девушку вблизи, замечали тяжёлый и изнурённый взгляд, будто у сильно уставшего человека. И всё же, мимо кого бы она ни прошла и кто бы ни посмотрел на неё (а мужчины все на неё смотрели), всякий издавал тихое восклицание восхищения и любви. Женщины же, и особенно молодые, обсуждали, каким прекрасным был её поступок да как хорошо она сама подходила для таких свершений. Некоторые из них теперь тоже хотели надеть доспехи и отправиться на войну наравне с мужчинами. Кто-то в эту минуту был серьёзен и торжественен, как выяснилось позже, другие же говорили впустую. Некоторые даже начинали хвастать, как хорошо они умеют бегать, лазить, плавать и стрелять из лука, и показывали свои сильные руки, а они и в самом деле не были слабыми, отличаясь в то же время истинной красотой.

Вокруг стояли воины – каждый отряд под своим знаменем. За воинами расположились женщины, дети и те из мужчин, что не годились для сражения. Дальше оставили крытые повозки и шатры.

Божественноликий сел на холм-седалище. На голове его красовался блестящий шлем, а на коленях лежал обнажённый меч. Громко протрубили горны, и когда их зов стих, старейшина Стражей Дола крикнул, призывая к тишине. Божественноликий вновь встал и молвил:

– Мужи Дола, друзья-пастухи и вы, отважные жители Леса! Мы собрались здесь не для того, чтобы держать совет, ведь через три дня состоится Великое народное собрание, на котором мы и решим, что нам делать. Но так как я был назначен вашим вождём и военным командующим до тех пор, пока народное собрание не подтвердит или не отменит это назначение, я призвал вас для того, чтобы вы могли посмотреть друг другу в глаза, счесть наше воинство и оценить оружие, а потом решить, годны ли мы для сражений, годны ли для встречи с полчищем врага. Нельзя сказать, что мы собираемся начать войну, ибо война уже подошла к нашим границам, и мы вступили в неё. Многие уже узнали её горькую цену, ибо у нас есть и убитые, и тяжело раненные. Потому я и обращаюсь сейчас к вам, ко всем способным держать оружие: пройдите пред нами, чтобы мы подвели вам счёт. Но сначала пусть каждый вождь сотни, вождь полусотни и вождь двадцатки убедится, что отряд его собрался в полном числе, и передаст это знаменосцу, а тот пусть сообщит нашему писцу имя вождя и имя дома и отряда, который он возглавляет.

Так сказал вождь народа, сказал и сел, и рога вновь протрубили, знаменуя, что отряды должны исполнить его просьбу. Первым к вождю подошёл Страж Зала из рода Вола, а из воинов, следовавших за ним, первой шла Наречённая, как шёл бы его сын.

Страж Зала выкрикнул своё имя и имя своего рода, а затем сказал: «Сотня и ещё половина» – и пошёл дальше. Его воины в стройном порядке проследовали за ним. Каждый был подпоясан добрым мечом, а на плече нёс длинное тяжёлое копьё. Человек двадцать имели вместо копья луки. У каждого были шлем, щит и защитная куртка.

Следующим к вождю подошёл внушительный муж тридцати лет. Остановившись перед писцом, он выкрикнул:

– Запиши Дом Моста из Верхнего Дола – одна сотня воинов и их вождь – Колодезь Войны!

Вождь пошёл дальше, и за ним последовали его воины в таких же доспехах и с таким же оружием, как у воинов рода Вола, за тем исключением, что на поясах у них висели боевые топоры, а не мечи, да ещё большинство было вооружено метательными копьями, а не длинными. Лучников было человек десять.

Следующим шёл Лис из Верхнего поселения и с ним воины из рода Быка Среднего Дола – ровным счётом сто пятьдесят человек без двух. Всё это были крупные и рослые мужи. Вооружены они были длинными копьями, а двадцать два человека луками.

Следующим шёл Вилкобородый из рода Луга, воин в годах. Он вёл людей Дома Винограда – сто пятьдесят человек и ещё пять. Сорок из них несли в руках лук и были подпоясаны мечом. Остальные несли в правой руке обнажённый меч, а в левой по два метательных копья. Щит, небольшой и круглый, висел у каждого за спиной. Вместе с лучниками шли две крепкие женщины при оружии, высокие, хорошо сложенные, уже загоревшие под весенним солнцем, ибо работали они на виноградниках южных склонов.

Следующим шёл высокий светловолосый молодой человек с жиденькой рыжей бородкой, назвавший себя Рыжебородым с Бугров. Это было имя его отца согласно обычаю их рода, ведь его старый отец, вождь Дома Серпа, скончался в своей постели, когда юноше не было и двадцати лет. Молодой вождь попросил писца записать воинов Дома Серпа в числе ста пятидесяти человек, и все они радостно прошли мимо военного вождя. Половина из них была лучниками – и какими свирепыми лучниками! Другая же половина была подпоясана мечами, кроме того, воины несли с собой длинные ясеневые черенки, к которым крепились широкие, загнутые назад лезвия – такое оружие у них называлось тяжёлым саксом.

Все эти отряды после объявления их счёта и имени их вождя приветствовали громкими криками их товарищи и простые зрители. Но самый громкий крик раздался, когда в добротной сверкающей броне выступил вперёд Камнеликий, провозглашая:

– Я Камнеликий из рода Лика, и я привёл с собой две сотни воинов с лучшими доспехами и оружием. Запиши это, писец!

И Камнеликий зашагал походкой молодца за теми, кто прошёл раньше него, а за ним следовали Ликородный и его воины. Это было величественное зрелище: сорок лучников, подпоясанных мечами, и остальные мужи, державшие мечи обнажёнными высоко над собой и размахивающие ими, и каждый нёс в левой руке по два метательных копья.

Следующим шёл воин средних лет, широкоплечий, светловолосый, голубоглазый, с широким румяным лицом, а за ним прекрасный отряд, и вновь при его словах крик толпы достиг небес. Вождь провозгласил:

– Писец, запиши, что Охотничий Пёс из числа жителей холмов, на которых пасутся овцы, ведёт мужей, что идут под знаменем Зелёного Посёлка, счётом в одну сотню и восемьдесят человек.

С этими словами вождь пошёл дальше, а его воины проследовали за ним – все крепкие здоровые ребята с весёлыми лицами. Они были подпоясаны мечами, а на плечах несли боевые топоры на длинных рукоятях и копья, впрочем, не такие длинные, как у жителей Дола. Человек десять были лучниками.

Следующим шествовал юноша, тоже голубоглазый, с волосами цвета льняной пряжи, с широким лицом и коротким носом, низкого роста, но очень сильный. Громким бодрым голосом он закричал:

– Я Сильнейшая Рука из народа пастухов, а это доблестные воины из родов Руна и Терновника. Они пойдут в бой вместе, ибо так они решили. Общим счётом их сто сорок человек и ещё один десяток.

Воины этих родов с весёлыми криками прошли мимо военного вождя. Одеты и вооружены они были так же, как и воины Зелёного посёлка, но лучников с ними было двадцать человек. Все пастухи были в кольчугах с белыми шерстяными сюрко, расшитыми зелёными и красными нитями.

Вновь раздались крики, и перед военным вождём встал очень высокий человек лет пятидесяти с тёмным лицом и серыми глазами. Медленно и несколько тихо он произнёс:

– Военный вождь, это Рыжий Волк из жителей Леса ведёт воинов под знаком Боевой Стрелы числом в сто два человека.

Сказав так, вождь прошествовал дальше, а за ним и его воины, рослые, молчаливо проходившие мимо под приветственные крики. Все воины были вооружены луками, так как были искусными охотниками. Каждый был также подпоясан небольшим топориком и охотничьим ножом. У некоторых имелись и длинные мечи. На каждом муже был короткий зелёный сюрко, надетый поверх защитной куртки. В числе воинов были и три женщины, одетые как мужчины, но в красных коттах под кольчугами, а надо сказать, что кольчуги эти из сверкающих добротных колец покрывали воинов от горла до колен.

Последним к военному вождю подошёл высокий молодой воин двадцати пяти лет. Он произнёс:

– Писец, я Убийца Медведей из жителей Леса, а те, что идут за мной, вступят в бой под знаком Копья. Счёт им – сто семь человек.

Произнеся эти слова, вождь двинулся дальше, и за ним последовали его воины. Вооружены они были так же, как и воины Боевой стрелы. В их числе было две женщины.

Теперь все отряды вернулись к своим знамёнам и встали под ними. Зрители начали обсуждать смотр оружия и то, какой из родов был лучше всего снаряжён. Некоторые из стариков вспоминали смотры, проходившие когда-то давно, ещё в их молодости. Они сравнивали их с тем, что видели сейчас, хвалили и порицали. Так всё длилось какое-то время, но вот опять заиграли рога, и вновь наступила тишина. Тогда Божественноликий опять поднялся и молвил:

– Жители Дола, народ пастухов и вы, жители Леса! Теперь вы узнаете, сколько воинов мы все вместе можем послать на эту войну. Писец, встань же и огласи число воинов, что ты записал со слов их предводителей.

Писец встал на земляной скамейке рядом с Божественноликим и громко произнёс, читая по своему свитку:

– Жителей Дола прошло мимо меня девять сотен и шестеро человек, воинов народа пастухов прошло три сотни восемь и ещё десяток, и жителей Леса прошло две сотни и девять человек. Всего же ровным счётом наших воинов четырнадцать сотен, тридцать и три человека.

Так как тогда сотней называлось сто двадцать человек, то всего в войске было тысяча пятьсот восемьдесят один человек, считая «короткими» сотнями.

Когда же счёт был оглашён, все вновь закричали, возрадовавшись, что у них так много воинов. Это было больше того, что на тинге у городских ворот предполагал Старейшина. Божественноликий молвил:

– Соседи! Мы провели смотр оружия, но будьте готовы – каждый из вас – явиться в войско, когда наступит время сражаться. Возможно, через семь дней вожди сотен и двадцаток призовут вас – будьте готовы взять оружие и отправиться навстречу своей судьбе, какой бы она ни была. А сейчас я объявляю смотр оружия оконченным. Радуйтесь же, как велят ваши сердца!

Сказав так, военный вождь спустился с седалища вместе со Старейшиной и Стражами, и они смешались с жителями Дола, пастушьей страны и Леса. Все весело разговаривали. До полудня оставался ещё час, а потому на зелёном лугу начался пир. В каждой повозке и под каждым шатром пили, а потом все играли и состязались на лугу, стреляя по мишеням, борясь и соревнуясь в других умениях. После этого все вместе начали танцевать, и так танцевали до тех пор, пока, счастливые, не сели ужинать на зелёной траве. По виду ни одного из них нельзя было сказать, что над Долом нависла большая угроза. Нет, все были так рады, так дружелюбны друг с другом, что, скорее, можно было решить, будто это та земля, где, как говорится в сказаниях, люди не умирают, но живут вечно, не становясь старше, чем были, когда пришли туда, кроме тех, кто в этой земле родился. Но рождённые там вырастают до прекрасной зрелости и остаются в этом возрасте. И верно, земля Дола и народ её были настолько прекрасны, что могли называться страной и народом из тех сказаний.

Вскоре после заката народ разошёлся, и некоторые отправились по домам, но многие остались в шатрах и крытых телегах, так как следующий день был началом весенней ярмарки. К этому времени уже прибыли некоторые из торговцев Стран Запада. Двое из них даже присутствовали среди зрителей на лугу, и ещё больше их прибыло туда задолго до окончания ночи.

Глава XXXII. Жители Долины Теней приходят в Город на весеннюю ярмарку

Ранним утром следующего дня западные торговцы, все уже прибывшие к этому времени в Дол, вышли из дома Лика, где они ночевали, и разложили свои торговые шатры ниже по улице, между воротами и мостом. Всё запестрело, ведь шатры покрывали крашеные ткани, а сами торговцы были в длинных одеждах из тонкой ткани – пурпурной, голубой, белой, зелёной и чёрной с каймой, вышитой золотом и серебром. И слуги торговцев были одеты нарядно: в короткие куртки разных цветов; а на предплечьях их красовались серебряные кольца, на поясе же висели короткие мечи. Народ начал толпиться вокруг торговцев сразу, как только те открыли свои тюки, распаковали сундуки и разгрузили подводы. Торговали железом в болванках и в отрезах и гвоздях, была у торговцев и сталь, было и серебро – в слитках и посуде, был заморский жемчуг, киноварь и другие краски, каких не найти в горах: марена с болот, пурпур с моря, кошениль* из дубовых рощ морского побережья, вайда* с глинистых полей равнины, а также шёлковая заморская нить, редкие шёлковые ткани, кувшины с оливковым маслом, изящная керамика, ароматическая древесина и тростниковый сахар. Золота у торговцев с собой не было, ведь именно здесь они его и получали. Не торговали они и оружием, разве что было у них несколько посеребрённых игрушек.

И вот начались торги. Жители города принесли с собой мешочки с золотом, найденным в реке, и весы с гирями начали свою работу. У других имелись свитки с перечётом животных, которых они собирались продать, и торговцы предлагали им свои товары в обмен, зная, что жители Дола не лгут при торговле. Не дожидаясь окончания утра, пришли жители среднего и нижнего Дола со своими товарами и тоже разложили шатры. Они принесли на продажу фляги и бочонки вина, тюки хорошей ткани, тканной зимою – крашеной или нет, отрезы тонкого льна, клинки для мечей и кинжалов да топоры – такие, какие были в обычае на Западе. Здесь же лежали золотые кубки и цепи, изящные кольца с голубыми горными камнями, медные чаши и полностью или только изнутри позолоченная медная посуда да горная синька для крашения тканей. Были на ярмарке и торговцы из народа пастухов, принёсшие с собой столько шерсти, сколько осталось после ежедневной торговли с соседями. Из жителей Леса было четверо мужчин и одна женщина с мехами и выделанной оленьей кожей, а также с несколькими украшенными искусной резьбой деревянными чурками для остовов кроватей, стульев и подобного.

Вскоре город заполонили люди, так что яблоку негде было упасть. Все были оживлёнными и веселыми. Ни по поведению, ни по лицам нельзя было заметить ни тени той злой беды, что нависла в эти дни над ними. Впрочем, каждый житель Дола и окрестностей был подпоясан мечом или имел при себе копьё, топор либо другое какое оружие. У большинства за спиной висел небольшой щит, а голову покрывал шлем. Но таков был их обычай при всяком собрании народа и не потому, что жители Дола боялись войны или охотно брались за меч, но в знак их свободы, в знак того, что никто не может отобрать у них оружия без борьбы.

Таковы были жители той земли. Торговцы же, разговорчивые и учтивые, охотно общались с ними, поскольку вели с Долом выгодную торговлю, но никогда не позволяли себе чрезмерно лгать им, как и следует поступать, когда имеешь дело с простым и гордым народом. Торговцы также многое могли поведать о событиях в городах Запада и Равнины.

В толпе была и Наречённая в своём девичьем платье, но подпоясанная мечом. Она переходила от шатра к шатру вместе со своими гостями из числа бывших невольников, исполняя, насколько могла, желания этих бедняг – покупала им подарки. Остальные беглецы, почти все, также пришли на ярмарку, но Даллах, всё ещё будучи слабым после ранения, сидел на скамье у двери дома Лика и с довольным видом наблюдал за людьми, что ходили вокруг.

Ликородный ушёл в лес со сторожевым отрядом, а Божественноликий расхаживал среди людей в своём великолепнейшем наряде, правда, вскоре он вышел за ворота, на площадь собраний, где сидели Камнеликий и некоторые из старейших жителей вместе со Старейшиной. С ними находился и глава торговцев в одеждах из тонкой ткани, расшитой лучшими работниками Дола. На голове у него был золотой венок, а на боку висел славный меч с позолоченной рукоятью, который этим утром подарил ему Старейшина. Вожди обсуждали вести с Равнины, и гость поведал жителям Дола многое – и правдивое, и лживое. На Равнине шли бои, свергались короли и уничтожались народы, как это часто случается у вероломных жителей городов Запада. Торговец рассказал также, в ответ на рассказ о смуглолицых, о подобном народе. Эти люди приехали на конях или в телегах, и воинству их не было числа. Какое-то время назад они разгромили войско городов Равнины, принеся их жителям такие горести, о которых и рассказать-то нельзя. Победители соорудили из черепов убитых холмы у городских ворот, такие огромные, что солнце больше не освещало улицы. После убийств и грабежей королевские палаты поросли травой, а волки, преследуя оленей, забредают в храмы божеств.

– Я знаю вас, – говорил торговец, – вы смелые пахари, доблестные добытчики лесных богатств. Самое плохое, что может с вами случиться – умереть в бою, так что вам не грозит испытать мучений неволи. Может, бессмертные боги благословят порог этих ворот, и я часто ещё буду приходить сюда, наслаждаясь вашим гостеприимством! Пусть же ваш добрый народ растёт и множится, чтобы ваши доблестные мужи и благородные девы превращали горькое в сладкое и очищали землю!

Торговец говорил складно, с улыбкой на устах, придерживая полы своего изящного пурпурного платья. Возможно, лишь о половине его слов можно было сказать, что сам он и в самом деле так думает. Он был красноречив, умея доставить удовольствие своей речью даже королям. По этой-то причине, а также за свои богатства он и стал главой торговцев. Когда он говорил, сердце Божественноликого наполнилось гордостью, а щёки покрылись краской. Но Железноликий сидел прямо и гордо, и лишь лёгкая улыбка играла на его устах. Он произнёс серьёзно:

– Друг с Запада! Я благодарю тебя за благословение и за доброе слово. Мы такие, какие мы есть. Думаю, что и сами боги не изменят нас. Если они будут нам друзьями, то хорошо, ибо мы не желаем от них ничего, кроме дружбы. Если же они будут враждебны нам, то мы вынесем и это. Мы не проклянём их за то, что они поступят с нами, как велит им их натура. Что ты скажешь, Божественноликий, сын мой?

– Да, отец, – ответил юноша. – Я скажу, что даже если боги лишат меня жизни, они не смогут изменить уже прожитое. Не только они способны на свершения, на это способны и мы.

Чужеземец улыбался при их словах и кивал Железноликому и Божественноликому, удивляясь про себя их гордости и пытаясь представить, что бы они сказали знати Западных городов, если бы им случилось встретиться.

Во время этого разговора к ним по Портовой Дороге прибежали, звеня оружием, двое людей. Где-то неподалёку отчётливо и громко протрубил горн. Щёки торговца побелели, ибо после того, как он услышал рассказы о сражениях жителей Дола со смуглолицыми, он не сомневался, что приближается война, а войны были противны ему, и знай он о грядущем кровопролитии, никакие прибыли не заставили бы его отправиться в Дол.

Но вожди Дола и не пошевелились, лица их не изменились. Некоторые из жителей Дола, кто находился на улицах вблизи городских ворот, вышли за них, чтобы посмотреть, что происходит, ибо они тоже услышали звук рога.

Один из гонцов, запыхавшись, подбежал к вождям и, встав перед ними, произнёс:

– Новости, Старейшина, в Дол вошли вооружённые чужаки.

Старейшина улыбнулся ему и спросил:

– Хорошо, сын. Это большое воинство?

– Нет, – ответил гонец. – Не более двадцати человек, как мне кажется, и с ними есть женщина.

– Тогда подождём их здесь. А ты мог бы и не бежать так, сбивая дыхание. Они и сами способны принести вести о себе, ведь вряд ли они идут к нам с войной. Никто не желает себе верной и скорой смерти, а такой небольшой отряд может добыть в наших краях только смерть, если мы сейчас вступим с ними в бой. Те же, кто приходит к нам с миром – желанные гости для нас. Скажи, как они выглядят?

– Все они рослые и так великолепно одеты, что кажется, будто они в родстве с самими богами, а в руках они несут цветущие ветви.

Старейшина рассмеялся:

– Если это боги, то мы радушно примем их. Они станут ещё мудрее, придя к нам, ведь здесь они узнают, как охотно принимают в Доле гостей. Впрочем, если окажется, как я и полагаю, что они такие же дети богов, как и мы сами, то и тогда мы радушно примем их, а, может, даже и ещё лучше: мы примем их так, как хотели бы, чтобы они приняли нас.

Когда Старейшина говорил это, вновь зазвучал горн, но теперь звук его стал ещё ближе и громче, и из городских ворот начали выходить люди, чтобы узнать, что происходит. И вот чужаки сошли с Портовой Дороги на площадь перед городскими воротами. Их вёл высокий красивый мужчина лет тридцати, одетый в великолепные одежды. Его голову покрывал шлем, а на боку висел меч. Его зелёное сюрко, словно весенний луг, устилали цветы. В правой руке он держал ветвь цветущей дикой сливы (некоторые сливовые деревья ещё не отцвели), а в левой – руку прелестнейшей женщины, идущей рядом. Следом за ними шло два десятка вооружённых человек в нарядных одеждах. Некоторые из них несли луки, другие длинные копья, но каждый держал в руке по цветущей ветви.

Высокий воин остановился посреди площади. Старейшина и те, кто находился рядом с ним, не тронулись с места. Божественноликий почувствовал себя так, будто посреди зимы неожиданно наступило лето, и его охватило такое сильное чувство нежного наслаждения, что он побледнел.

Новый гость приблизился к Старейшине и произнёс:

– Приветствую врата и людей врат! Приветствую, роды детей богов!

Старейшина же встал и встретил его такими словами:

– Приветствую и тебя, высокий воин! Радостно приветствую тебя и твоих товарищей! Назовёшь ли ты своё имя или мне величать тебя гостем? Впрочем, каким бы именем ты ни назвался – добро пожаловать! Ты и твой народ можете оставаться у нас сколько угодно.

Гость произнёс:

– Благодарю тебя за твоё приветствие и за твоё предложение! Мы примем его, что бы из него ни вышло, ведь мы намерены остаться у тебя на время. Знай же, Старейшина Дола, что я пришёл к тебе и твоему народу не с пустыми руками. Моё имя – Могучеродный из детей Волка, а эта женщина – Лучезарная, моя сестра. Те воины, что стоят за мной – всё мои сородичи, те, кого я люблю, и кому я доверяю. Мы не злой народ, мы не разбойники, но нас загнали в такую нужду, что иногда нам приходится вершить дела, от которых друзей становится меньше, а врагов только прибывает. Возможно, что и тебе я враг. Если ты сомневаешься во мне и думаешь, что такой гость, как я, принесёт вам только беды, то мы отдадим наше оружие, и тогда ты сможешь безбоязненно поступить с нами по своей воле. Вот, я первым отдаю свой меч!

С этими словами воин бросил на землю цветущую ветвь, что держал в руках, вынул из ножен меч и, взяв его за лезвие, протянул рукоять Железноликому.

Старейшина добродушно улыбнулся ему и молвил:

– Хороший клинок! И говорю это я, знающий искусство ковки мечей. Мне он не нужен, ты же видишь, что у меня на поясе висит меч. Оставьте себе своё оружие, каждый из вас. Вы пришли не к малочисленному и не к хилому народу. Вам ещё понадобится всё ваше боевое снаряжение, если случится, что вина ваша против нас будет велика, и нам предстоит сразиться. Но об этом не стоит говорить прежде народного собрания, что состоится через три дня. Давайте же отложим это дело до того времени. Мне кажется, у нас есть и иные дела, что следует обсудить. Могучеродный, сядь же рядом со мной, и ты тоже, Лучезарная, прекраснейшая из женщин.

Молвив так, Старейшина взглянул девушке в лицо и, покраснев, спросил:

– Похоже, у тебя найдётся приветственное слово для моего сына, Божественноликого, если только, конечно, ты не видишь его впервые.

Божественнолиий вышел вперёд, взял Могучеродного за руку и поцеловал его. Затем он встал пред Лучезарной, взял её руку, и мир наполнился волшебством, когда он поцеловал её в обе щеки. Девушка же ничуть не изменилась в лице, только взгляд, с которым она смотрела на возлюбленного, смягчился, стал ласковым и засветился счастьем, наполнявшим её душу.

Божественноликий вымолвил:

– Добро пожаловать к нам в гости, те, кто прежде так хорошо принимали в гостях меня. Отныне занимается заря ваших благодеяний людям Дола, а потому и мы сделаем для вас всё, что сможем.

Могучеродный и Лучезарная сели рядом с вождями, по обе стороны от Старейшины, а Божественноликий, переходя от одного воина к другому, по очереди приветствовал их. Среди них оказались Лесной Отец, три его сына и Лучница. Все были чрезвычайно рады его видеть, а Лучница сказала:

– Теперь сердце моё радуется, когда я вижу тебя здоровым и цветущим и вспоминаю тот день, когда этой зимой встретила тебя на снегу и развернула прочь от гибельной тропы, что обложили смуглолицые, о которых ты в то время ещё ничего не знал. Да, тогда мне было радостно, но сейчас я радуюсь ещё больше. Послушай, друг, бесполезно пытаться увидеть собственный затылок: с тебя будет и того, что она здесь. Ты стал великим вождём, да и она не уступит тебе в величии. Сегодня здесь встретились вожди, и народ хочет видеть их подобным божествам, а потому не стоит обращаться с Лучезарной, словно с дочерью одного из ничтожных жителей земли, которой можно назначить на лугу свидание. Послушай же меня чуть-чуть! Послушай хотя бы вот что: мне кажется, будто теперь ты держишь голову выше, чем тогда, когда я видела тебя в последний раз, хотя это и было не так давно. Ты снова участвовал в сражении?

– Нет, – ответил Божественноликий. – Я не нанёс ни одного удара с тех пор, как убил двоих врагов в тот самый час, когда мы с тобой расстались. А ты, сестра, чем занималась ты?

– Серый гусь трижды поднимался на крыло с тех пор, неся с собой погибель злу.

Лесомудрый сказал:

– Сестра, расскажи ему о сражении, раз уж ты так разговорилась.

– Я уже устала от сражений! Было всего лишь так: двенадцать дней назад каждый воин из рода Волка – муж ли, женщина ли – должен был покинуть Долину Теней, а всех тех, кто был неспособен к битве, мы спрятали в пещерах в нижнем конце долины. Только Лучезарная не хотела переждать ночь и отправилась с нами, хотя и не имела при себе оружия. Нам пришлось так поступить, ведь мы узнали, что большой отряд смуглолицых подобрался к нашей долине слишком близко, а потому мы должны были напасть на них, чтобы они не узнали слишком многого и не разнесли эти вести. Могучеродный так опытно провёл нас, что мы напали под покровом ночи, когда враги совсем не ожидали нападения. Было это на окраине соснового леса. Всего лишь один наш воин был убит, тогда как из смуглолицых не спасся никто. Когда же битва окончилась, мы насчитали девяносто тех колец, что они носят на руках.

Божественноликий спросил:

– Был ли этот их поход результатом нашей с ними встречи тем утром?

– Нет, та встреча ничем не окончилась. Те, кого мы убили тогда, были просто разбойным отрядом. Те девяноста, чью кровь мы пролили у соснового леса, ничего не знали о Долине Теней. Они не разведывали путь к ней, а просто прочёсывали лес в поисках тех воинов, что вышли из Серебряной долины и не вернулись назад.

– А ты опытный воин, Лучница, – сказал, улыбнувшись, Божественноликий.

Лучница покраснела. Она спросила:

– Друг Златогривый, не думаешь ли ты, что в том, как я сражаюсь, есть что-то дурное? Вот Лучезарная отказывается брать в руки оружие, хотя я считаю, что она совсем не боится его вида.

Божественноликий ответил:

– Нет, не думаю, что тут есть что-то дурное, лишь только доброе. Я считаю, что ты очень хорошо изучила обычаи смуглолицых. Ты ведь видела их невольников?

Девушка нахмурилась. При этих словах с её лица ушла вся радость. Она сказала:

– Да, ты прав. Я видела их невольников и была в долине неволи. Как же иначе я смогла бы понять их? Но я вижу, что и ты подходил близко к врагам и нашёл их невольников. Это хорошо, ведь что бы мы ни рассказывали тебе об этом, похоже, ты ничему не хотел поверить, но сейчас тебе придётся это сделать, ибо ты сам видел этих бедняг. Но теперь я скажу тебе, Златогривый, что душа моя уже утомилась от этих свершений, я с нетерпением жду Дня Великой Битвы, когда, наконец, решится, кто будет жить, а кто нет. Хоть я смеюсь и шучу, но я устала от смены дней.

Юноша ласково взглянул на неё и сказал:

– Я военный вождь этого народа. Верь мне, ждать осталось недолго, а потому, сестра, будь сегодня весёлой, ибо это правильно. Отбрось заботы, ведь сейчас ты видишь многих новых друзей. Мне кажется, ты уже слишком долго стоишь перед городскими воротами, и пора бы тебе посмотреть и на сам город, да и на внутреннее убранство нашего дома.

И в самом деле к этому времени уже многие вышли с улиц за городскую стену, так что площадь перед воротами оказалась заполненной толпой, и Божественноликий со своего места почти не мог видеть отца, Могучеродного, Лучезарную и вождей.

Юноша взял Лесного Отца за руку, а следом за ними пошли Лесомудрый и Лучница. Божественноликий прокричал, чтобы ему дали пройти, так как он хочет поговорить со Старейшиной, и народ расступился, тогда юноша подвёл гостей к привратным седалищам старейшин. Юноша шёл через толпу с улыбкой. Глаза его сияли, он был счастлив. Все смотрели на него. Лучезарная, которую усадили между Железноликим и торговцем Запада, всё это время пристально всматривалась в толпу, но мало что видела. Слова не достигали её слуха, она их не слышала, ум её был занят мыслями о том, чему ещё не нашлось выражения. Когда же она неожиданно увидела возлюбленного, взгляд её стал ласков, она покраснела, как роза, и нежное желание пойти ему навстречу переполнило её. Когда юноша заметил это, его голос стал звонче и нежнее от сокровенной радости, наполнившей его:

– Старейшина, думаю, настала пора отвести гостей в дом наших отцов. На них боевые одежды, да и время сейчас не мирное, я же теперь – военный вождь Дола, а потому, думаю, именно я должен принять их. Более того, когда мы придём в наш дом, я прошу тебя – загляни в твою сокровищницу, чтобы отыскать там что-нибудь, что могло бы доставить радость нашим гостям.

Железноликий ответил:

– Ты верно говоришь, сын. Так как время уже перевалило за полдень, а эти люди только пришли с горных пустошей, то их должно ждать угощение, всё, что у нас есть. И конечно же, в нашем доме есть сундук, принадлежащий тебе и мне. И я не могу понять: зачем мы запасаем в нём сокровища, как не на этот случай, как не для того, чтобы иной раз мы могли бы одарить наших друзей тем, чем владеем сами, тем, что любим, тем, что нам дороже всего? Если же мы не одарим их, то вещи эти износятся и станут хуже. Потому я и говорю: не стоит держать прекрасные вещи, которые мы не используем, ими стоит одаривать друзей.

А теперь, вы, гости с горных пустошей, и вы, гости из городов Запада, ведь мы не собираемся устраивать тинг или же собрание Стражей Дола у городских ворот, а сидим здесь просто ради нашего удовольствия, так давайте же, если вам будет угодно, проведём несколько часов в наше удовольствие под кровлей дома.

С этими словами Железноликий поднялся, и народ расступился пред ним и его гостями. Могучеродный шёл по правую руку от Железноликого, а рядом находился торговец, поглядывавший на своего соседа с полуулыбкой, словно он что-то знал о нём. По другую же сторону от Железноликого шла Лучезарная, которую Железноликий держал за руку. За ними следовал Божественноликий, указывая путь остальным гостям, которые всё ещё несли в руках цветущие ветви.

Божественноликий столько уже поведал жителям Дола о своих будущих соратниках, что им казалось, будто они хорошо знают их. Гости были так прекрасны и мужественны на вид, особенно Могучеродный, что можно было подумать, будто они происходят из божественного рода. А как восхвалить красоту Лучезарной, никто и вовсе не знал, говорили лишь, что раньше и не предполагали, какими прекрасными могут быть боги. Жители Дола громкими криками приветствовали гостей, входящих в город через ворота, и не обращали внимания на торговые шатры – так силились все рассмотреть своих новых союзников.

Гости прошли от ворот к дому Лика, из-за давки двигаясь очень медленно. У входа в дом впереди толпы стояла Наречённая и женщины из числа беглянок, которых она чудесно нарядила. Наречённая хотела сделать им приятное, приведя посмотреть на новых гостей. Она ещё не знала, кем были эти гости, но слышала крики, означающие, что они уже близко. Наречённая стояла, слегка улыбаясь от удовольствия, словно детям, показывая бедным женщинам красивое зрелище. Но увидев двух гостей, шествовавших по обе руки от Старейшины, она сразу же узнала их, и когда Лучезарная, идущая слева, оказалась так близко от Наречённой, что та могла хорошо разглядеть, как гладка и бархатиста её кожа, девушка окаменела, и мир показался её чужим. Даже спустя несколько минут после того, как гости прошли, она всё ещё не понимала, кто она сама и что делает, и ей казалось, будто она видит лицо той прекрасной женщины, словно на картине.

Лучезарная же сразу отметила Наречённую, признав её за одну из прекраснейших дев города. Посреди бывших невольниц, понуренных, с робкими блуждающими взорами, девушка выделялась красотой и прямотой стана. Но Лучезарная увидела, что когда взгляды их встретились, лицо девушки изменилось: щёки её побелели, взгляд застыл, губы задрожали. Лучезарная сразу догадалась, кто эта девушка. Она, в отличие от своего брата, не видела её раньше. Лучезарная опустила глаза, чтобы на её лице нельзя было прочесть сочувствия, ведь это могло бы прибавить страдания той, что потеряла свою любовь и надежду на брак. Так Лучезарная и прошла мимо Наречённой.

Могучеродный, оказавшись на улице, сразу заметил в толпе Наречённую. По правде говоря, он искал её, и когда увидел, как изменилась она в лице, поразившись до глубины души облику Лучезарной, его собственное лицо запылало от стыда и гнева. Проходя к дому мимо девушки, Могучеродный оглянулся на неё, но она его не видела, не замечала, и никто не дивился тому, что воин так долго смотрит на Наречённую, сокровище города. Сам же Могучеродный ещё несколько минут почти не говорил с вождями, а если говорил, то отрывисто – ему не сразу удалось обуздать свою страсть и свой гнев.

Когда гости вошли в дом Лика, Старейшина обернулся к выходу и, стоя на пороге своего дома, обратился к толпе:

– Вы, жители Дола, и вы, наши соседи, знайте, это счастливый день. К нам пришли гости, люди божественного рода. Это те, о ком вам рассказывал мой сын Божественноликий. Они друзья наших друзей и враги наших врагов. Эти люди сейчас в моём доме, как это им и подобает. Когда же они выйдут из него, я жду, что вы позаботитесь о них так хорошо, как следует заботиться о тех, кто может помочь нам, и кому мы можем помочь.

С этими словами он вновь прошёл внутрь зала и попросил проводить гостей на возвышение. Перед ними поставили лучшее вино и все блюда, какие только нашлись в доме. Железноликий попросил приготовить такой пышный пир, какой только может состояться, когда вечер ещё не наступил. Его просьбу сразу же исполнили.

Глава XXXIII. Старейшина одаривает гостей из Долины Теней

В доме Лика Могучеродный сидел на возвышении по правую руку от Старейшины, а Лучезарная по левую. Железноликий тоже видел, как изменилось выражение лица Наречённой, и знал причину этого. Он был опечален, рассержен и пристыжен. Он не забывал, что гостья сидит на том самом месте, где обычно сидела Наречённая, не забывал и о том, как любил Наречённую, словно свою дочь, но в то же время он принуждал себя любезно и дружелюбно разговаривать с Могучеродным и Лучезарной, как и полагалось вождю рода и Старейшине Дола. Более того, Железноликого не поразили ни привлекательность и мудрость Лучезарной, ни мужественность Могучеродного, которому больше других приличествовало звание вождя.

Пока они так сидели, Божественноликий ходил от гостя к гостю и прислуживал каждому, а особенно Лесному Отцу, его сыновьями и Лучнице. Все его любили, все его хвалили и считали лучшим из собеседников на пиру. Лучезарная не могла сдержаться, она с любовью смотрела на юношу, и во взгляде её читалось одобрение – Божественноликий поступал, как и полагалось мудрому вождю.

Так прошло некоторое время. Наконец, все насытились и утолили жажду, и тогда Старейшина поднялся и произнёс:

– Гости, разве не порадовала бы вас наша ярмарка и прекрасные товары, что торговцы принесли нам из городов Запада?

Большинство одобрительно закричали, и Железноликий продолжил:

– Тогда пойдёмте, не буду лишать вас этого удовольствия. А вы, родичи, кто больше других полюбил наших гостей и кто наиболее мудр, идите с нашими друзьями и сделайте этот день счастливым и беззаботным для них. Но сначала, гости, обрадуйте меня – возьмите малость из наших сокровищ. Ведь у торговых шатров лучше стоять, если есть чем торговаться.

Все восхвалили его щедрость и поблагодарили за доброхотство. Железноликий поднялся и отправился в свою сокровищницу, попросив нескольких родичей пойти с ним, чтобы помочь принести дары. Но не успел он сделать и трёх шагов, как его остановил Божественноликий. Юноша сказал отцу:

– Родич, если у тебя где-нибудь есть выкованная твоими руками кольчуга получше тех, что обычно носят, и такой же меч, я бы желал, чтобы ты подарил их: меч – моему брату по оружию Лесомудрому (он сейчас среди наших гостей), а кольчугу – моей сестре Лучнице, которая стреляет так хорошо, как никто не сможет и на более близком расстоянии. Её стрела спасла меня, когда у моего черепа уже были занесены топоры смуглолицых.

Лучница покраснела и потупила взор, словно школьник, которого захвалили за учение и прилежание. Старейшина улыбнулся ей и произнёс:

– Благодарю тебя, сын, что подсказал мне желанный дар для наших друзей. Волю этой женщины-воина несложно исполнить. Возможно, мы найдём даже что-либо подобающее её красоте. Но всё же, если мы сейчас собираемся туда, где можно накупить много стрел и копий, думаю, чем ценнее сокровище, тем меньшую выгоду оно ей принесёт.

Все рассмеялись, а Старейшина вместе с теми, кто должен был помочь ему нести дары, спустился с возвышения. В зале продолжили пить и веселиться. Но вот уже дарители вернулись из сокровищницы, неся с собой много добра, сложенного на длинных досках. Началось одаривание: первым Старейшина подошёл к Могучеродному: он дал ему шесть золотых кубков чудесной работы мастеров Дола, последние два из них Железноликий изготовил сам. Лучезарной он поднёс золотой пояс, смастерённый с большим мастерством. На поясе были изображены божества, прародители, воины, звери лесных да птицы небесные. Старейшина подпоясал девушку по чреслам и тихо, так что лишь немногие могли слышать, произнёс:

– Лучезарная, ты прекрасна. Было время, когда ты была для нас отравленным лезвием меча или факелом полночного убийцы, но нынче я не знаю, как всё сложится, не знаю, покинет ли меня печаль, причиной которой была ты. Теперь, когда я увидел тебя, я почти не виню моего сына, ибо, взирая на тебя, не могу поверить, что в тебе есть хоть капля зла. Впрочем, как бы то ни было, прими этот дар в награду за твою затмевающую всё красоту.

Девушка посмотрела на Старейшину добрым взором и кротко промолвила:

– Я и в самом деле невольно причинила тебе боль. Мне жаль, что я нанесла рану такому славному мужу. Отныне, возможно, мы будем больше говорить об этом, но пока я скажу лишь, что если сперва мне нужно было только завоевать благорасположение твоего сына, чтобы наш народ смог возродиться и процветать как когда-то, то теперь он держит своей рукой моё сердце и может делать с ним всё, что захочет. А потому я прошу тебя не стесняй свою любовь к нему или ко мне.

Старейшина с удивлением взглянул на девушку и произнёс:

– Ты из тех, кто внезапно делает стариков молодыми, а мальчика превращает в мужчину. Твой голос нежен, как голос певчих птиц, что поют на заре в начале лета, нежен для того, кто был смертельно болен, но избежал смерти и теперь выздоравливает. Я боюсь тебя.

Сказав так, Старейшина поцеловал девушке руку и повернулся к остальным. Он подарил Лучнице кольчугу его собственной работы – верную защиту чудной красоты, ворот которой был отделан золотом и драгоценными камнями.

Старейшина сказал девушке:

– Прекрасная воительница, ты прямодушна и мила. Теперь ты наша союзница, одна из лучших союзниц, и мой дар тебе ничтожен, но он хорошо защитит твоё тело от оружия врага, так что не огорчай нас отказом.

Лучница возрадовалась и потом беспрестанно вертела в руках удивительный дар.

Затем Железноликий подарил Лесомудрому один из лучших мечей, клинок которого был весь иссечён тёмными полосами, словно поток пенящейся реки. Чудесной работы эфес его был из стали и золота, а изготовил этот меч кузнец и великий воин, живший в этом доме пращуров Железноликого.

Лесному Отцу Старейшина преподнёс ладный, частично позолоченный шлем. Его сыновей и других воинов одарили прекрасными вещами: оружием, драгоценными камнями, поясами, кубками и прочим. Сердца гостей наполнились радостью, и все восхвалили щедрость хозяина.

После некоторые из лучших и самых красивых членов рода Лика, а с ними и Божественноликий, вывели гостей на улицу, к торговым шатрам. Там Божественноликий вновь увидел Наречённую. Она стояла у шатра торговца и обсуждала с ним цену тонкой шёлковой ткани для платья одной из гостивших у неё беглянок. Девушка торговалась, улыбаясь, как было у неё заведено – она всегда дружелюбно разговаривала с мужчинами, но юноша отметил, что в то же время Наречённая была чересчур бледна, и он пожалел её, ведь по-дружески он её любил, но всего, что произошло, не стыдился, когда вспоминал Лучезарную и её любовь к нему. Кроме того, Божественноликий считал, что Наречённую печаль только красит.

Глава XXXIV. Вожди держат совет в доме Лика

Божественноликий повернул назад, к дому, и увидел, что Железноликий сидит на возвышении, и с ним Могучеродный, Камнеликий и старейшина Стражей Дола, да ещё Лучезарная. Юноша спокойно подошёл к столу и сел рядом с Камнеликим как раз напротив Могучеродного и своего отца, рядом с которым сидела Лучезарная. Могучеродный посмотрел на него рассудительно, как смотрят люди, обладающие властью, которым можно доверять. Впрочем, взгляд его был в то же время слегка мрачный.

Старейшина произнёс:

– Сын мой, я не просил тебя вернуться сюда, так как знал: ты именно так и поступишь, понимая, что нам многое ещё предстоит обговорить. Что бы ни сделали твои друзья или ты сам вместе с ними такого, что огорчило бы нас, разговоры об этом сейчас следует отложить, ибо насущный вопрос – спасение Дола и его жителей. Что ты об этом скажешь? Ведь, хоть ты и молод, ты наш военный вождь, и нет сомнений в том, что когда соберётся народное собрание, народ утвердит тебя в этой службе.

Божественноликий не спешил отвечать. Минуту-две он сидел, размышляя. Казалось, ясный весенний день сгустился в тень или превратился в отблески огня вечерними сумерками. Радостные крики снаружи стали казаться хриплыми стенаниями и страшным визгом. Юноша твёрдо и отчётливо произнёс:

– Нет иного решения в нашем деле – этих смуглолицых мы должны перебить всех до единого, даже если нас будет меньше, чем их.

Могучеродный улыбнулся и кивнул, но больше никто не шевельнулся. Кто-то смотрел в зал, кто-то на шпалеры.

Могучеродный сказал:

– Мне кажется, что, когда я метнул в тебя осенью копьё, ты был ещё мальчишкой, Божественноликий, сейчас же ты вырос. А теперь скажи мне, что, по-твоему, мы должны сделать, чтобы перебить их всех до единого?

Божественноликий ответил:

– Всем ясно, что мы должны напасть на их дом – Розовую и Серебряную долины.

Могучеродный снова кивнул, а Железноликий спросил:

– Должны напасть? Разве нам не следует охранять Дол и посылать в леса побольше отрядов, чтобы нападать на смуглолицых при встрече? Ведь именно так наши гости перебили уже многих, как сейчас мне рассказывал этот доблестный воин. Разве вы сами в прошлый раз перебили не достаточно, чтобы они научились нас бояться, сидели дома и перестали тревожить Дол?

Божественноликий ответил:

– Отец, мне кажется, ты так не думаешь и говоришь только для того, чтобы испытать меня. Должно быть, вы обсуждали меня сейчас, пока я был на улице. Даже если мы запугаем наших врагов настолько, что они будут просто сидеть по домам и мучить там в своё удовольствие рабов, то как же мы поможем этим нашим друзьям из рода Волка вернуть себе отнятое? Я скажу тебе: я обещал вот ему и вот ей, что найду им в помощь хотя бы одного человека. Более того, я заходил в каждый дом Дола, к пастухам и к жителям Леса, и нигде не было ни одного, кто отказался бы встать со мной в этой распре. И ещё: все они уже слышали о том, как не так далеко от их собственных домов людей обращали в рабство. Даже видели рабов! Все помнят старую пословицу: горе, живущее в доме твоего друга, это горе, поселившееся в твоём саду. Я уверен, отец, если ты или я откажем им в помощи, они сами отправятся освобождать невольников смуглолицых, оставив нас в Доле.

– Это истинная правда! – откликнулся Страж Дола. – Ещё никто никогда не выступал на войну более радостно, чем все мы пойдём сейчас.

Божественноликий продолжил:

– В одном вы можете быть уверены: наши враги не доставят нам такого удовольствия, чтобы мы вырезали их разрозненными отрядами, и не останутся дома бездействовать. Они и не могут: от беглых невольников мы слышали, что враг ожидает скорого прихода новых племён, которые будут поедать их пищу и нагружать работой их слуг, а потому смуглолицым понадобятся новые жилища и новые рабы. Поражения, которые мы нанесли их отрядам, и убитые воины показывают им, что мы настороже, а потому они не будут откладывать поход надолго, а нападут на нас всей своей силой – может, сегодня, может, завтра.

Могучеродный произнёс:

– Всё, что ты сказал – правда, брат из Дола. Коротко говоря, скажу тебе, что вчера мы разговаривали с беглецом из Серебряной долины (будет слишком долго рассказывать, как мы натолкнулись на неё, а это была женщина). Она рассказала нам, что в этом самом месяце в их долину пришло новое племя – шесть больших сотен, а недели через две должно прийти ещё раза в два больше, и прежде ещё чем убудет луна, то есть не позже, чем через двадцать четыре дня, смуглолицые отправятся напрямую в Дол, ибо дорогу туда они уже знают. Поэтому я и говорю, что Божественноликий прав во всём. Скажи мне, брат, ты уже думал о том, как мы нападём на них?

– Сколько воинов ты поведёшь в бой? – поинтересовался Божественноликий.

Могучеродный, покраснев, ответил:

– Мало. Мало, может, сотни две общим счётом.

– Ясно, но вы окажете нам особенную помощь.

– На это я и надеюсь, – кивнул Могучеродный.

Божественноликий сказал:

– Хорошо. Мы провели сбор войск Дола, и оказалось, что нас вместе с вами будет шестнадцать больших сотен. Врагов же, которые сейчас должны быть в Серебряной долине вместе с новоприбывшими, должно быть около трёх тысяч, а в Розовой долине – менее тысячи.

– Ещё меньше, – заметил Могучеродный, – некоторые из них уже умерли. Вчера мы сосчитали серебряные кольца, которые смуглолицые носят на руках, – их оказалось триста восемьдесят шесть. Кроме того, их и никогда не было столько, сколько ты думаешь.

– Хорошо, по крайней мере, они не сильно будут превосходить нас числом. Вряд ли мы сможем оставить Дол без охраны после того, как войско покинет его, потому, думаю, для нападения на Серебряную долину нам понадобится тысяча человек.

– Почему ты так считаешь? – спросил Камнеликий.

Божественноликий ответил ему:

– Подожди немного, названый отец мой! Хотя между нами и много разногласий, не утаю, что мне известно о знании сынами Волка тайных троп, ведущих в Серебряную долину. Они смогут провести нас в самое её сердце – вот та особенная помощь, которую они окажут нам. Поэтому-то мы в числе тысячи воинов, внезапно напав на врага, учиним великое побоище, а если наша победа и в самом деле станет великой, то рабы смуглолицых будут бояться нас, а не их. К тому же, они ненавидят своих хозяев, а не нас, так что можно ожидать, что они вырвут корень этого сорняка после того, как мы ниспровергнем его. Так или иначе, мы вполне можем надеяться, что очистим Серебряную долину от врага с одного удара, имея лишь эту тысячу воинов.

Останется лишь Розовая долина, с которой будет легче справиться, ведь смуглолицых там меньше, а невольников много. Я бы напал на Розовую долину свободными людьми в то же время, как мы нападём на Серебряную долину. Стало быть, я советую тем, кто не годится для похода, собраться в городе числом десять десятков воинов, чтобы усилить гарнизон. Охранять городские стены вполне под силу старикам, юношам и крепким женщинам. Они защитят себя, пока не придёт помощь, если будет плохо, или смогут бежать в горы, или, если уж совсем худо будет, то хотя бы доблестно умереть. Другие же пять сотен пусть пойдут в горы к Розовой долине и нападут на живущих в ней смуглолицых примерно в то же время, когда мы вторгнемся в Серебряную долину. Только им нельзя нападать раньше. Так или иначе, а мы одолеем смуглолицых, ведь споткнуться ещё не означает упасть. Можно надеяться, наш замысел приведёт нас к победе.

Вождь умолк. Лучезарная смотрела на него светящимся взглядом, губы её разомкнулись, она горячо желала услышать ответ Могучеродного, но брат её молчал и лишь барабанил пальцами по столу. Остальные тоже молчали. Наконец, Могучеродный произнёс:

– Военный вождь Дола, всё, что ты сказал, пришлось мне по душе. Так всё и должно совершить, разве что не следует разделять наше войско и посылать часть на Розовую долину. Я говорю, не следует. Давайте вложим всю нашу силу в один удар по Серебряной долине, и тогда, если мы проиграем в битве, то потеряем всё, но так будет при нашем поражении в любом случае, каким бы оно ни было. Если же мы завоюем Серебряную долину, то Розовая будет открыта для нас.

– Брат мой, – отвечал ему Божественноликий, – ты опытный воин, я же лишь юноша, но разве ты не видишь, что как бы мы ни старались, мы не сможем убить всех смуглолицых Серебряной долины за один раз. Те, что побегут от нас, обратятся за помощью к жителям Розовой долины. Они расскажут им, что случилось, и что тогда помешает им напасть на Дол? Расстояние там небольшое. А прежде того, они, наверняка, перебьют несчастливцев, оказавшихся у них в руках.

Могучеродный ответил:

– Я говорю лишь, что в твоём плане есть риск, но ведь на войне мы всегда рискуем, а если наш удар по Серебряной долине будет слаб, то мы рискуем всем, что у нас есть. Мы останемся в меньшинстве, и если у врага будет достаточно времени, чтобы понять это, мы проиграем.

Камнеликий произнёс:

– Мне думается, военный вождь, нет ничего страшного в том, чтобы на какое-то время оставить Розовую долину в покое. Мы же сможем преследовать беглецов по пятам, если они отправятся в Розовую долину, тогда мы окажемся там сразу же за ними, ещё прежде, чем они смогут собрать новое войско. Кроме того, после победы в Серебряной долине мы всегда сможем вернуться в Дол через Долину Теней. Думаю, Могучеродный согласится со мной.

– И я соглашусь с тобой, – поддержал его Старейшина. – Кроме того, мы можем оставить больше воинов для охраны Дола. Так что, сын, тот риск, о котором ты говоришь, становится тем меньше, чем больше мы о нём толкуем.

Затем слово взял Страж Дола. Он сказал:

– Ты мудр, Старейшина, но риск всё же есть. Если враг войдёт-таки в Дол, пусть даже воины, которых мы оставим здесь, и защитят город, сохранив свои жизни, они не смогут помешать врагу разграбить наши поля, и вернувшееся с победой войско найдёт дома разруху. Много утомительных дней придётся потратить на то, чтобы охотиться на врагов, скрывшихся в диколесье.

– Верно, – согласилась Лучезарная, – это так. Божественноликий мудр, раз думает об этом, равно как и о других вещах. Но есть ещё одно, о чём должно помнить: в Серебряной долине всё может пойти совсем не гладко. А потому нам следует иметь силу, что поддержит нас, если первый удар обернётся неудачей. Мой совет таков: не будем посылать войско в Розовую долину и не будем оставлять гарнизон в городе, чтобы с нами был каждый клинок, какой только возможно иметь.

Железноликий улыбнулся:

– Ты мудра, девушка. Я удивляюсь, как на встрече кровавых клинков могут рождаться мысли о битве в голове такой красавицы, как ты. Но послушай, не узнают ли смуглолицые о том, что мы оставили Дол без защитников, и не пропустят ли наше войско, чтобы напасть на нашу долину и разграбить её?

Наступила тишина. Божественноликий смотрел в стол, но вот он поднял глаза и произнёс:

– Могучеродный был прав, когда говорил, что следует рискнуть всем. Давайте оставим смуглолицых Розовой долины в покое до тех пор, пока не одолеем жителей Серебряной долины. Более того, отец, не полагай, что наши враги могут мыслить так же, как мы: продумывать заранее грядущие свершения и, распутывая нити судьбы, осторожно взвешивать все шансы. Скорее, они как скворцы осенью или дикие гуси зимой: некая мысль пронзает их воображение, и смуглолицые уже бросаются в путь, а потому если они решили напасть на нас через месяц, то до истечения этого срока и не шелохнутся, и у нас будет довольно времени сделать то, что должно. В этом я согласен со всеми вами. Дальше: думаю, хорошо бы не разглашать наше решение. На народном собрании мы не раскроем день нашего нападения на Серебряную долину и путь, по которому мы надеемся туда попасть, чтобы враг не получил весточку и не был бы начеку. Впрочем, по совести говоря, я считаю, что если смуглолицых предупредят о том, что мы собираемся напасть на Розовую долину, то её защитники присоединятся к жителям Серебряной долины, и тогда все наши враги окажутся в одной сети. Хотя я и сомневаюсь, что так будет, но мне не очень-то хочется охотиться за ними по всему лесу, убивая одного тут, двух-трёх там, и тратить дни за днями, блуждая по чаще с оружием в руках. Так мы ещё долго не сможем забыть о ненависти и успокоиться.

Железноликий, потянувшись через стол, взял своего сына за руку и молвил:

– Спасибо, сын, за твои слова! Ты говорил от самого сердца. Как хорошо, что у меня есть такой военный вождь!

В глазах Лучезарной вспыхнула любовь к Божественноликому, девушка с гордостью смотрела на него. Сам же Божественноликий произнёс:

– Мы говорим уже долго, и взять слово мог каждый. Теперь настал черёд Могучеродного назначить вождей отрядов, что соберутся для нападения. Местом же их сбора будет Долина Теней. Что скажешь, вождь сынов Волка?

Могучеродный ответил:

– Я мало что смогу сказать. Подробно разбирать этот вопрос – дело военного вождя. Я считаю, как и все, что откладывать не стоит, но лучше отправиться в Долину Теней не всем сразу, а по отрядам и как можно скорее после народного собрания. Воины пойдут по самой верной и короткой дороге, что мы укажем. Когда же все соберутся, не нужно будет тратить лишних слов, ибо всё уже готово, чтобы выступить в путь по хорошо известным нам тропам, и не позже, чем через два дня мы окажемся у входа в Серебряную долину близ серебряных пещер. Почти все дома наших врагов стоят именно там.

Могучеродный сжал зубы. Краска залила его лицо, потом отхлынула. Он раз за разом представлял себе грядущее сражение, и всегда, как только он заговаривал об этом великом дне, надежда и торжество приводили его душу в смятение. Теперь же, когда этот день был уже так близко, Могучеродный не мог сдерживать свою радость.

Он продолжил:

– Словом, военный вождь, это тебе решать, как выступит твой народ. Но вот что я скажу тебе: им не потребуется брать с собой ничего, кроме оружия и еды на тридцать часов пути, так как в Долине Теней всё уже готово для них, хотя долина и не богата. Так вот, ты можешь сказать нам, что будешь делать?

Божественноликий нахмурился, лицо его потемнело, но затем оно прояснилось, юноша сунул руку в свою небольшую сумку и, вытащив из неё исписанный лист пергамента, сказал:

– Это порядок, что пришёл мне в голову. Ещё прежде начала народного собрания я и Стражи поговорим с вождями сотен, которые почти все уже здесь, на ярмарке. Мы назначим день и час, когда каждая сотня возьмёт оружие и отправится в Долину Теней, а также место, где они встретят ваших людей, что переведут их через горные пустоши. Вожди сотен сразу же передадут приказ начальникам двадцаток, а те – начальникам десяток. Если же, а вряд ли возможно обратное, народное собрание утвердит нападение и союз с тобой и сынами Волка, то вожди десяток соберут своих воинов в назначенном месте, а оттуда поведут их в Долину Теней. В руках у меня список, составленный во время военного смотра. Я сверяюсь с ним, чтобы ничего не упустить. Если вы спросите меня, в каком порядке войскам будет лучше следовать, то я посоветую сделать так: две сотни выйдут в самый день народного собрания – это будут воины Верхнего Дола. На следующее утро выйдут ещё две сотни воинов Дола, а вечером того же дня в путь отправятся пастухи – три сотни или больше, для них это будет не сложно. День спустя выйдет ещё два отряда – воины Нижнего Дола. Один отряд выйдет утром, другой вечером. Наконец, на заре третьего дня после народного собрания в путь отправятся жители Леса. Ещё сотня воинов останется на страже города, как мы и решили. Что же до места встречи с проводниками, то пусть это будут бугры у начала горного прохода, там, где с востока река Бурная вливается в Дол. Что вы скажете?

Все, и прежде всех Могучеродный, согласились с тем, что совет этот хорош: именно так и следует действовать.

Тогда Божественноликий повернулся к Стражу Дола и сказал:

– Хорошо бы, брат, как можно быстрее увидеть других Стражей, чтобы дать им знать об этом порядке и об их обязанностях.

Сказав так, военный вождь поднялся и, забрав с собой старшего из Стражей Дола, отправился отдавать распоряжения. Да и остальные не задержались в зале надолго – они пошли в город наведаться к торговцам и посмотреть на их товары. Старейшина купил там железо, сталь и всё прочее, что было нужно для его ремесла. Могучеродный выторговал себе кинжал изумительной работы и шёлковую с золотой нитью ткань для Лучезарной, заплатив за эти товары серебряными кольцами необычного вида диковинной работы.

У торговых шатров образовался большой круг людей, посередине его стоял сказитель со скрипкой и смычком в руке, а с ним четыре девушки в чудных одеждах. На одной из них было платье из ткани, сотканной так искусно, что в смешении зелёных и иных цветных нитей виделся кусочек поля, усеянного примулами, первоцветом, колокольчиками, ветреницами, будто это была вовсе и не одежда, сшитая из полотна. В руке у девушки был обнажённый меч с позолоченной рукоятью и сверкавшим клинком. Платье второй девушки покрывали вышитые розы и листья, вышиты они были очень плотно друг к другу, иначе женщина казалась бы нагой. Третья была одета так, словно её талию опоясывало пшеничное поле, а выше талии её обвивали листья и виноградная лоза с гроздями. На четвёртой было алое платье. Кусочки белой шерсти на нём символизировали снег, а вышивка в остальных местах полотна – угли Священного Очага. Голову украшал венок из омелы. Эти четыре девушки, как всем было понятно, изображали четыре времени года – Весну, Лето, Осень и Зиму. Девушки стояли вокруг позолоченного источника искусной работы, наполненного лучшим вином Дола. По краям источника висели золочёные чаши и кубки.

Сказитель приласкал смычком скрипку, и зазвучала нежная музыка, от которой сердца всех, слышавших её, пустились в пляс. И песня полилась из уст сказителя, он пел, а девушки отвечали ему.

Земледельцы, сокровище славного Дола,

Как отважны сердца ваши! Кроток ваш вид,

Но ни гордый пастух и ни воин весёлый

Вашей славы спокойной средь нас не затмит.

Вы прекрасны, и слов не найдётся для песни,

Чтобы труд благодатный достойно воспеть,

Так поведайте сами о жизни чудесной,

О плодах, что мечом предстоит нам отсечь.

Дева-Зима запела:

Когда тлеет огонь, что в священные дни

Полыхал в очаге, то никто не услышит

Злую поступь врага, только ветер шумит,

Завывает и кружится где-то под крышей.

Дева-Осень запела:

Вы смеялись, срезая колосья пшеницы,

И давя виноград, но теперь и в лесах,

И в полях не поют сладкозвучные птицы —

Только стрел и мечей там слышны голоса.

Дева-Лето запела:

Вы позвали меня, я пришла, и прекрасно

Вы цветами украсили лета наряд.

И теперь буду ждать горячо, ежечасно,

Когда с битвы жестокой вернётся отряд.

Дева-Весна запела:

Посмотрите, на солнце играет, лучится

Заточённый клинок! Поработайте всласть

На полях, чтоб увидеть мне, чем завершится

Та история, что здесь со мной родилась.

Тут толпа расступилась, и в круг лёгким шагом вступил молодой человек в прекрасных доспехах и позолоченном шлеме на голове. Он взял из руки Девы-Весны меч и взмахнул им в воздухе так, что в клинке отразилось клонящееся к западу солнце. Тогда каждая из четырёх дев подошла к юноше и поцеловала его в губы, а сказитель провёл смычком по струнам, и все четыре девы запели хором, стоя вокруг юного воина:

Всего немного времени прошло

С тех пор, как мы дрожали от испуга:

Вдруг всё, что нам землёй принесено

Стало причиной тяжкого недуга,

Причиной слабости? Но вот мы видим стяг

У воина в руке. О доблестное сердце!

Грядущее скрывается впотьмах,

И если пристально в него вглядеться,

Предначертанья нет. Народ идёт тропой,

Что выбрал сам. Торговцев пригласите

В наш дивный край осеннею порой,

Чтоб ткани привезли и шёлковые нити

Для наших милых жён, заморские масла,

И стали для серпов, и для плугов железа.

Их встретят воины и девы, как всегда,

И радость в нашем Доле не исчезнет.

Придите, гости! Ибо в этот трудный год

Мы поработали на славу – за щитами

Вас сбережём! Пусть чашу гость возьмёт!

За радость Дола, созданную нами!

Девушки подошли к источнику с вином, зачерпнули из него чашами лучшего вина Дола и пошли по кругу, давая испить его всем желающим, как торговцам, так и иным людям. Молодой воин стоял посередине, высоко подняв меч и щит, символизируя, что это место священно. Сказитель всё ещё водил смычком по струнам, извлекая из них весёлую и нежную мелодию.

Чудно было смотреть на то, как крепкие жители Дола затаскивают в круг слегка упиравшихся гостей с Равнины, чтобы те тоже могли отпить из чаши. И часто кто-нибудь, принимая чашу, целовал руку девушки. Девушки же изящно играли священную пьесу. Они не краснели и не смеялись, двигались торжественно, и на их нежных лицах читалась радость. Можно было подумать, что они и правда Девы, которых божество Земли послало из Палат Вечности, чтобы подбодрить сердца людей.

Так просто и радостно, по подобию пращуров, развлекались жители города, веря в свою доблесть и надеясь на счастье в будущем.

Так проходил вечер. Когда же наступила ночь, люди в каждом бражном зале города ещё пировали. Гости из Долины Теней беспечально бражничали в доме Лика. С ними были глава торговцев с двумя товарищами. Остальных же торговцев затащили в свои дома другие горожане, и там гостей ожидали горячий приём и внимательные слушатели. Один из торговцев, что пировал в доме Лика, знал Могучеродного. Он приветствовал его, назвав тем именем, под которым Могучеродного знали в городах – Регул. На самом деле, с ним был знаком и глава торговцев, и даже слишком хорошо знаком, ведь как-то Могучеродный взял его в плен, чтобы получить выкуп. Торговец всё ещё побаивался его, так как сыграл над ним что-то вроде злой шутки. Второй же торговец был весёлым и открытым человеком и не из робкого десятка. Могучеродный охотно вспоминал с ним прошедшие времена, поля сражений и другие приключения, выпавшие на их долю, как хорошие, так и не очень.

Божественноликий же ходил по залу с серьёзным видом. Говорил он не больше, чем следовало, чтобы не показаться тем человеком, что портит пир. Видения войны и смерти всё ещё не оставляли его, и сердце его предчувствовало печаль после битвы. Он не заговорил с Лучезарной до тех пор, пока все не начали расходиться. Только тогда он подошёл к ней, пользуясь суматохой, и проговорил:

– Времени мало, и если ты так же сильно хочешь поговорить со мной, как и я, то подходис восходом солнца к городскому мосту. Я буду ждать тебя там. Мы останемся наедине.

Лицо девушки, немного грустное этим вечером (ведь она весь вечер не отрывала взгляда от Божественноликого), прояснилось при этих словах. Она взяла его за руку (вокруг толпился народ) и ответила:

– Да, друг, я приду. Я охотно встречусь с тобой.

На этом они и расстались на ночь.

Все в городе легли спать. Впрочем, у ворот поставили стражу. Ликородный, на закате возвращаясь с лесного рейда, встретил на Портовой Дороге Красную Куртку из рода Безводных, который с восемью десятками воинов должен был сменить его. Всё было не так, как обычно, ведь чаще всего они не выставляли стражу даже на время ярмарки.

Глава XXXV. Божественноликий разговаривает с Лучезарной

Божественноликий пришёл к мосту ещё до восхода солнца. Обернувшись к опоре моста, юноша увидел, как Лучезарная идёт вниз по улице. Сердце его при виде девушки подскочило к горлу, и он поспешил к ней навстречу. Юноша взял её за руку, и ни слова не слетело с их уст, прежде чем влюблённые не обнялись и не поцеловались. Вокруг них не было ни души. Они перешли мост и оказались на лугу, через который шла дорога на восток.

Там росла густая трава и множество цветов: первоцветы, примула, шахматный рябчик, дикий тюльпан. Дикая слива уже почти отцвела, но боярышник был усыпан бутонами, уже белевшими кое-где. Утро было ясным, тёплым и безоблачным, но ночью стоял туман, и над лугами Дола, в самых влажных местах, ещё висела дымка. Трава и цветы отяжелели от росы, и Лучезарная, когда шла по лугу, сняла обувь чтобы не промочить её. Поверх котты на девушке было накинут тёмный плащ. Своё сверкающее платье она оставила в доме.

Влюблённые шли рука об руку, наслаждаясь тем, что были вместе. Взошло солнце, и длинные золотые лучи, проникая сквозь вершины высоких деревьев, падали на траву, по которой ступали влюблённые. С севера подул лёгкий ветерок. Божественноликий остановился на мгновение и, повернувшись к Солнечному Лику, произнёс слова молитвы в его честь. Лучезарная, отпустив руку вождя, украдкой взъерошила ему волосы.

Влюблённые продолжили свой путь. Ноги Божественноликого привели его помимо его воли в каштановую рощу у старой плотины, где недавно юноша встретил Наречённую. Тут он понял, куда идёт и, резко остановившись, покраснел. Лучезарная заметила это, но промолчала. Юноша заговорил первым:

– Вот красивое место, где мы можем сесть и поговорить, пока ещё не началась дневная работа.

Божественноликий свернул в сторону, и вскоре они вышли к зарослям боярышника, из которых поднимался огромный дуб. Только самые нижние из его ветвей начинали уже покрываться листьями. Рядом с дубом, но достаточно далеко, чтобы могли разрастись ветви, стояла дикая черёмуха, сплошь усеянная белыми, нежно пахнущими цветами. Здесь влюблённые и сели на ствол поваленного в прошлом году дерева; девушка сняла свой плащ, приложила обе руки к щекам юноши и долго, с наслаждением целовала его. Какое-то время счастливые влюблённые не произносили ни слова. Когда же они вновь обрели дар речи, первой заговорила девушка. Она произнесла:

– Милый мой Златогривый! Как же это удивительно, что мы с тобой так сильно изменились с того дня прошлой осени, когда я впервые увидела тебя! Иногда я думаю, что, когда ты тогда остался один, разве не смеялся ты, не потешался тайно надо мной, раз уж я не воспользовалась своей властью сделать так, чтобы ты теперь боялся меня, словно юнец. Разве не вспоминаешь ты нашу встречу и не смеёшься над ней? Ведь теперь ты стал великим вождём и опытным воином, а я осталась той, что была всегда – молодой девой из рода Сынов Волка. Разве что теперь я не страдаю безответной любви к тебе.

На губах девушки играла радостная улыбка, лучиками разбегаясь по сияющему лицу. Юноша смотрел на нею и думал, что её сердце переполняется счастьем, он даже удивлялся тому, что она так радуется встрече с ним. Он сказал:

– Да, я часто вспоминаю то утро в лесном доме и нас двоих там, словно на картине. Я и в самом деле смеюсь, но от блаженства, я никогда не потешался над той нашей встречей. Разве ты не казалась мне тогда божеством? Разве сейчас, вспоминая то время, я не на вершине блаженства? Ты же – ты была мудра тогда, да и сейчас твоя мудрость не оставила тебя. Ты кажешься мне божеством, и если мы изменились с тех пор, то, может быть, скорее ты подняла меня на свою высоту, чем спустилась ко мне?

Но тут юноша нахмурился.

– Только не говори мне, что вся твоя любовь к твоему народу и крепкая надежда на возвращение ему его величия, была лишь притворством. К чему тогда тебе любить меня сильнее именно сейчас, когда я стал вождём, а значит, могу приблизить осуществление твоей надежды и избавить тебя от твоей печали? Разве когда мы стояли у входа в бражный зал Долины Теней под изображением Волка, я не замечал слёзы в твоих глазах каждый раз, когда ты глядела на него? Я держал тебя за руку и чувствовал, как она дрожала, как ты вцепилась в меня. Ты вся переменилась в тот момент. Неужели это мне лишь показалось? Неужели всё это лишь обман?

– О, юноша, разве ты не сказал сейчас, что мы стояли там рядом, рука в руке, и во мне росла любовь к тебе? Разве ты не знаешь, что это также большая помощь нашему народу, раз увеличивает желание жить и чтить памятью умерших? Неужели кто-то будет жить и желать, а мы отринем желание и жизнь? Или вот на что ответь мне: отчего вчера в бражном зале ты был таким прекрасным вождём? Отчего о тебе одном были все девичьи помыслы? Отчего ты был своенравен, как бывают некоторые из нас? Разве я, милая твоему сердцу, не стояла там, глядя на тебя и радуясь? Разве нежность любви не вдохнула в тебя жизнь? Неужели же твой опыт воина и дальновидность были не более, чем маской? Неужели тебе безразлична судьба народа Дола? Разве ты бросишь детей своих праотцов и поселишься вместе с чужим народом?

Юноша, улыбаясь, поцеловал её и промолвил:

– Разве я не сказал, что ты мудрее дочерей человеческих? Видишь, какой мудростью ты наделила меня!

Девушка возразила:

– Нет, нет, в моей любви к моему народу не было притворства! Как можешь ты думать так, если прародители и мой род создали то тело, что ты любишь, и в голосе, который тебе кажется нежным, звучат их песни?

– Милый друг, я и не думал так. Я думал лишь о том, кто же я сам такой, как я сам был создан таким, что смог сделать тебя такой счастливой, что ты на какое-то время забыла мечты тех дней, когда мы ещё не встретились.

– О, как же счастлива, как же я счастлива! Но я и не была несчастной. Несмотря на все беды, я не испытывала гнетущего горя – передо мной светилась надежда моего народа. Мои дни были прекрасны, но я и сейчас не знаю, каков предел человеческого счастья.

Несколько минут они молча обнимались, а потом девушка произнесла:

– Друг мой Златогривый, я смеюсь над тем, какой я была не из-за моей прежней глупости – теперь я вижу: всё, что могла сотворить моя хитрость, произошло бы и без неё. Кроме того, ты, считая себя бесхитростным, совершил то, что я хотела, и то, чего хотел ты сам. А вместе с любовью ты приобрёл мудрость.

С этими словами она обняла его и затем продолжила:

– О, друг, вот что мне кажется смешным в себе: раньше ты считал меня божеством и боялся, теперь же ты кажешься мне божеством, и я боюсь тебя. Хотя я так сильно желала быть с тобой с самого того дня в Долине Теней, и хотя медленное течение дней утомило меня, всё же теперь я с тобой и благословляю ту муку ожидания. Ведь именно она заставила меня отбросить страх пред тобой и стать ласковой, и я познала сладость любви к тебе.

Он обнял её, и обоих охватила нежная радость, но они не стыдились своей безмерной любви. Их окружала весенняя долина, и они чувствовали себя самыми счастливыми из живущих.

Спустя некоторое время они встали и пошли через луг домой. Было ещё рано, роса осталась лежать на траве, но её уже освещало солнце. Оно просвечивало сквозь колокольчики шахматного рябчика, напоминавшие теперь капли крови.

– Послушай, – сказала Лучезарная (они возвращались той же дорогой, по которой пришли сюда). – Как ты думаешь, мог бы здесь уединиться кто-нибудь, кроме нас, кто так же захотел наговориться накануне сражения? Это ведь естественно, пусть мы и забываем народные беды, на время предаваясь своей радости.

Улыбка сошла с её лица, и она продолжила:

– О друг, я буду честной. Я умру за свой род и его счастливое будущее, не дрогнув, но если мне суждено умереть, я хотела бы умереть на твоих руках!

Юноша ласково посмотрел на неё, потом обнял, поцеловал и произнёс:

– Что мешает нам встать в Кольцо Судьбы и принести свидетельство перед лицом родичей? Я признаюсь теперь: что бы мой род ни попросил меня сделать, я сделаю, не жалея. Я невинен перед ними. То, что я сказал тебе, когда мы выходили из Долины Теней – правда. Я мирный, не воинственный человек. Я с нетерпением жду окончания войны, ведь тогда я либо умру, либо начну новую жизнь вместе со счастливым народом. Наверное, так думают многие наши воины.

Лучезарная воскликнула:

– Ты не можешь умереть, не можешь!

– Кто знает. Вчера я думал о том, сколько смертей принесёт нам грядущая битва, и понял, что она будет страшной. Дневной свет померк, я похолодел, словно меня окружили мертвецы. Но ответь, ты говоришь, что я не могу умереть только потому, что я дорог тебе? Или ты предвидишь грядущее?

Девушка остановилась и некоторое время молча смотрела на луга, простиравшиеся перед в сторону Лесной Деревни. Влюблённые стояли на берегу мелкого ручья, что тёк к Реке Бурной. Берег этот был усыпан мелким песком, как морские берега. Ручей служил для орошения луга. Песок сейчас был влажным, потому что шлюзы, сдерживавшие воду, закрывались на ночь, и лишь недавно были открыты.

Спустя некоторое время Лучезарная повернулась к Божественноликому (он заметил, что она немного побледнела) и сказала:

– Нет, я пыталась увидеть, но ничего не увидела, кроме той картины, смешанной из надежды и страха, которую сама себе вообразила. Часто с провидицами случалось так, что любовь к мужчине затуманивала их взор. Тебе придётся довольствоваться предсказанием жизни или смерти. Но будем ли мы вместе в этой жизни или в этой смерти?

– Хорошо, – ответил он, – я вполне удовольствуюсь и этим. Давай же доверимся друг другу, так же, как я доверился тебе с первой нашей встречи.

– Хорошо, – кивнула Лучезарная, – хорошо. Какой же ты прекрасный, и как прекрасно это утро, и наш Дол этой весной! И всё останется прежним после битвы.

Её голос вновь смягчился, а на лице вспыхнула улыбка. Девушка указала пальцем вниз, на песок, и произнесла:

– Смотри-ка, здесь и в самом деле проходили другие влюблённые. Давай пожелаем им удачи.

Юноша засмеялся и, взглянув на песок, ответил:

– Это не более, чем твоё воображение. Первые следы действительно женские. Ни у кого из мужчин Дола нет такой маленькой ножки. Мы все высокие. Второй след действительно мужской. Но чтобы твоё предположение оказалось верным, следы должны быди показать, что мужчина и женщина шли бок о бок. Но это не так. Я не скажу, что эти двое перешли ручей в разное время, но они точно не шли бок о бок. Они, конечно, могут быть поссорившимися влюблёнными, и в таком случае мы, безусловно, должны пожелать им удачи. В общем, сразу видно, что ты никогда не ходила на охоту – оленину тебе приносила Лучница. Твой взгляд – не взгляд охотника.

– Ясно, – ответила девушка. – И всё же пожелаем им удачи. Дай мне руку.

Божественноликий взял её руку в свою, погладил и произнёс:

– Вместе с тобой, моя возлюбленная, я желаю этим двоим удачи в любви, отдыхе, путешествии, сражении, шитье, выделке кожи, в приобретении и обмене. Я достаточно пожелал? Если да, то нам пора расстаться, чтобы приступить к дневной работе.

– Ты хорошо пожелал. Теперь послушай. Вместе с тобой, доблестный воин, вождь своего народа, с тобой, тем, кто распустит мой пояс, я желаю этим двоим быть такими же счастливыми, какими будем мы.

Юноша хотел тут же увести её, но она задержалась, чтобы оставить след рядом со следом девушки. После этого они прошли по мосту и направились в дом Лика.

После завтрака Божественноликий хотел отдать несколько распоряжений, касающихся предстоящего похода. Ему нужно было переговорить с Могучеродным, но он не нашёл его ни в доме, ни в городе. Кто-то сказал:

– Я видел, как ранним утром высокий гость вышел из дома и направился в сторону моста.

Лучезарная, находившаяся в этот момент неподалёку, улыбнулась и сказала:

– Златогривый, тебе не кажется, что мы пожелали удачи моему брату?

– Не знаю, – ответил Божественноликий, – но хочу, чтобы он поскорее вернулся, ведь дело не терпит.

Тем не менее, прошёл почти час, прежде чем Могучеродный вернулся в дом Лика. Шёл он легко и весело. Гребень его шлема покачивался. Он дружелюбно посмотрел на Божественноликого и произнёс:

– Ты искал меня, военный вождь, но не сердись на то, что я заставил тебя ждать. После всего, что случилось, я буду помогать тебе в два раза охотнее, чем помогал бы вчера. Ты так проворен, так жаждешь действий, что всё будет сделано вовремя.

Было заметно, что он ждал, когда Божественноликий спросит о том, что случилось, но тот лишь сказал:

– Я рад за тебя. Давай же не будем медлить. Сегодня нужно многое сделать и со многими переговорить.

Юноши немного постояли, поговорили, а затем вместе отправились в Лесную деревню, к жителям Леса.

Глава XXXVI. Могучеродный разговаривает с Наречённой

Следует сказать, что следы, обладателям которых влюблённые полушутя-полусерьёзно пожелали удачи, имели прямое отношение к Божественноликому и Лучезарной, большее, чем те могли предположить. Могучеродный с тех пор, как вновь увидел Наречённую, начал больше, чем раньше, думать о ней. Он встал на рассвете, вышел из дома и бродил по городу, разглядывая крепкие каменные дома и опрятные сады, правда, видел он лишь то, что там не было Наречённой.

Наконец, он вышел на открытое пространство – прямоугольное, длина которого превышала ширину. С каждой стороны возвышались стены, над ними были видны покрытые цветами ветви груши, вишни и сливы. Справа и слева перед стенами протянулись ряды высоких лип, на которых уже показались первые нежные зелёные листочки. Больше всего их было на нижних ветвях, находившихся под укрытием стен. Вдали Могучеродный увидел серый каменный дом, показавшийся ему примечательным, и направился между липами к нему. До дома оставалось уже шагов двадцать, а рядом не было видно ни мужчин, ни женщин, занимавшихся какой-нибудь работой, – никого.

Это был длинный низкий дом с крутой крышей. Возможно, под домом находился сводчатый подвал – к двери с обеих сторон поднималось множество ступеней. Арочный дверной проход был низким, с перемычкой наверху. Этот дом, как и дом Лика, казался немного странным и был древнее прочих. Могучеродный не мог пройти мимо него. Фасад дома был из тёсаного камня, полностью покрытого резьбой, изображавшей цветущий луг с высокими деревьями, кустами, птицами, порхавшими в ветвях деревьев и бегавшими по траве. Овцы, коровы, быки и кони паслись на лугу. Над дверью был изображён огромный вол, крупнее прочего скота. Его поднятая голова была повёрнута к восходящему солнцу, а рот открыт, словно он мычал. Этот дом очень понравился Могучеродному. Он подумал, что такой дом должен принадлежать великому роду.

Могучеродный собрался было подойти к дому поближе, чтобы получше осмотреть его, как вдруг дверь на вершине лестницы отворилась, и из дома вышла одетая в зелёную котту и алое платье женщина. У неё на поясе висел меч с позолоченной рукоятью. Могучеродный сразу узнал Наречённую и спрятался за одним из деревьев, чтобы она не заметила его, если, конечно, она не успела сделать это раньше. Казалось, девушка всё же не увидела его, потому что, постояв немного наверху лестницы и скользнув взглядом по рядам лип, она спустилась вниз и спокойно пошла по дороге. Она прошла рядом с Могучеродным, и он смог вблизи полюбоваться на её красоту, как любуются работой искуснейшего из ремесленников. Затем он подумал, что может проследить за ней и узнать, куда она идёт. «По крайней мере, – подумал он, – если я и не заговорю с ней, то хоть побуду рядом и полюбуюсь на её красоту».

Юноша тихонько вышел из-за дерева и осторожно направился за девушкой. Он был одет в одну только котту. Оружия, что могло бы бряцать и звенеть, при нём не было. Правда, на голове его был шлем, поскольку юноша не имел мягкой шляпы. Могучеродный не выпускал девушку из виду, она же шла вперёд, не оборачиваясь. По той дороге, что привела Могучеродного к дому, они дошли до главной улицы, ещё пустынной в такой ранний час. По ней девушка прошла к мосту, оказавшись на лугу. Но там, сделав несколько шагов, она остановилась, опустив взгляд к земле, а потом чуть обернулась в сторону Могучеродного, который сразу же спрятался за выступавшую часть правой опоры моста. Между ним и девушкой больше ничего не было. Он увидел, что на лице её заиграла лёгкая улыбка, но не мог разобрать, радостная или печальная. Подувший в этот момент лёгкий ветерок пошевелил одежду Наречённой и приподнял локон волос, выбившийся из-под золотистой ленты. Девушка выглядела очень мило.

Наречённая смотрела на то, как трава сверкает под лучами только что проснувшегося солнца. Казалось, она любовалась высокой травой, согнувшейся под тяжестью росы. После такой жаркой весны сенокос должен был начаться рано. И вот она сняла ботинки из оленьей кожи, расшитые золотыми нитями, и, отойдя немного в сторону от дороги, повесила их на куст боярышника, покрытого молодыми зелёными листочками. Сделав это, она пошла прямиком через луг, в сторону восходящего солнца. Ноги её поблёскивали в траве, словно жемчуг.

Божественноликий быстро последовал за ней. Наречённая опять шла, не останавливаясь, не оборачиваясь и не замечая юноши, которому было уже безразлично, увидит ли она его. В таком случае он решил подойти к ней и поприветствовать – он знал, что она не глупа и не испугается, увидев мужчину, к тому же союзника её народа.

Так они и шли, пока Наречённая не дошла до берега того самого ручья, текшего через луг. Не останавливаясь, она перешла в мелком месте его журчащие воды и пошла дальше по высокой траве луга, пока опять не дошла до ручья, ибо он делал по лугу широкую петлю и поворачивал в обратную сторону. От одной стороны этой петли до другой было примерно половина фарлонга.

Несколько минут девушка стояла у кромки воды. В этом месте ручей разлился, вода подходила прямо к траве, потому что ниже по течению была дамба. Могучеродный под прикрытием кустов терновника приблизился к девушке. Он осмотрелся. Луг по ту сторону ручья, красивый, цветистый, был небольшим, ведь его ограничивала роща старинных каштановых деревьев, что тянулись в сторону южных скал Дола. Перед каштановым лесом стоял прерывистый ряд кустов дикой сливы, зеленеющей, но уже отцветающей. За ними юноша видел поросшую травой насыпь, словно когда-то каштановую рощу окружал земляной вал со рвом. Это и было то самое место прежних встреч Златогривого и Наречённой, о котором уже рассказывалось.

Наречённая стояла на месте не дольше, чем хватило, чтобы Могучеродный успел осмотреться. Но ему показалось, что она заплакала, хотя юноша и не видел её лица. Плечи её вздымались, лицо она опрокинула на руки. Пройдя же немного выше по течению, туда, где ручей становился мельче, она перешла поток вброд и поднялась, всё ещё плача, как казалось юноше, на луг. Пройдя между кустами тёрна, Наречённая села на поросшую травой насыпь спиной к каштанам.

Могучеродный застыдился, ведь он видел, как она плакала, и решился было уже поворачивать назад, но его удержала любовь. Он подумал: «Где ещё я смогу увидеть её одну, если упущу её здесь и сейчас?» А потому, подождав ещё несколько минут, пока не решил, что девушка, должно быть, уже справилась со слезами, вышел из-за кустов, спустился к ручью, перешёл его и бесшумно направился через луг прямо к Наречённой. Но он не дошёл и до середины луга, когда девушка отняла руки от лица, заметив, что к ней приближается мужчина. Она не вздрогнула и не поднялась, а только выпрямилась и, когда Могучеродный подошёл ближе, посмотрела ему в глаза, хотя слёзы ещё не высохли на её щеках.

Юноша встал перед ней и молвил:

– Приветствую тебя, дочь великого дома! Живи счастливо!

Девушка ответила:

– И тебе привет, гость нашего народа! Ты блуждал по нашим лугам и случайно встретил меня?

– Нет, – ответил юноша, – я увидел, как ты вышла из дома Вола и пошёл за тобой.

Девушка, слегка покраснев, нахмурилась и спросила:

– Ты хочешь что-нибудь сказать мне?

– Я многое хочу тебе сказать, но мне приятно и просто смотреть на тебя, даже и не произнося ни слова.

Она подняла на него свои глубокие бесхитростные глаза, но не покраснела и не рассердилась, а вымолвила:

– Скажи, что у тебя на сердце, а я послушаю и не буду сердится, что бы ты ни сказал. Даже если ты поделишься со мной прихотью могучего мужа, о которой через месяц-другой уже не останется воспоминаний ни хороших, ни дурных. Садись рядом со мной и скажи, о чём ты думаешь.

Юноша сел и произнёс:

– Да, я о многом хочу поведать тебе, но мне трудно говорить. Хотя вот что я скажу: сегодня и вчера я видел тебя уже в третий раз. Когда я встретил тебя впервые, ты была счастлива и спокойна, и тебя не осеняла тень бедствий. Когда же я увидел тебя во второй раз, твои счастливые дни уже покидали тебя, хотя сама ты вряд ли знала об этом. Но сейчас ты зажата силками горя, из которых, если бы ты могла, ты бы выпуталась.

Наречённая спросила:

– О чём ты? Откуда ты всё это знаешь? Какое дело чужаку до моих радостей и до моего горя?

– Вчера все заметили твоё горе и узнали о нём. Встретив тебя впервые, я понял, что нет на свете никого красивее и милее, и вдали от тебя мысль о тебе и твой образ не покидали меня. Я не мог избавиться о них. Часто в такое время я спрашивал себя, чем же она сейчас занимается? Впрочем, богам известно, в какой путанице бед и грубых свершений я жил. Но затем я увидел тебя во второй раз. Я ожидал, что эта встреча подарит мне большую радость, но сердце моё охватила скорбь, ибо я увидел, как упорно ты искала слов и взглядов другого мужчины, который был легкомыслен с тобой. Я понял, что ты страдаешь от сомнений и страха. Он не знал этого, он не замечал этого, но это видел я.

По лицу девушки скользнуло беспокойство, и на глаза навернулись слёзы, но она сдержала их и произнесла самым обычным голосом:

– Когда же ты приходил в Дол, могучий муж? Мы не видели тебя.

– Я пришёл сюда, таясь, под чужим обличием. Но не задумывайся об этом, это не имеет значения. Позволь мне сказать тебе вот что, и послушай, что я тебе скажу. Вчера я видел тебя на улице – ты была похожа на призрак своего прежнего счастья, хотя и боролась с печалью, ибо я видел меч у тебя на боку, и нам сказали, что ты – о, прекраснейшая из женщин! – отдала себя на службу божеству-Воину.

– Да, это правда, – вымолвила Наречённая.

Юноша продолжил:

– Но лицо твоё было маской, надетой в толпе против твоей воли, ибо ты впервые увидела мою сестру Лучезарную. Рядом с ней шёл Божественноликий, рука держала руку, губы томились по губам – желание не было удовлетворено, но он был окрылён надеждой.

Девушка положила руку на подол платья, опустила глаза и дрожащим голосом спросила:

– В чём толк говорить об этом?

– Не знаю. Может, и есть толк, ибо я горюю и буду горевать, пока в горе ты, а в моих привычках бороться с горем, пока я не излечу его.

Наречённая обратила на юношу свой добрый взгляд и спросила:

– О, могучий муж, можешь ли ты разорвать силки, что опутали душу той, кого выдали её мечты? Ты можешь сделать так, чтобы в её сердце возросла надежда? Друг, признаюсь тебе: когда я выйду замуж, то выйду ради своего рода, не надеясь на радости брака. Если же каким-то случайным образом желание мужчины вновь войдёт в моё сердце, я буду бороться с ним, чтобы избавиться от него, ибо я знаю: это лишь пустая прихоть, что опутает, ранит и покинет меня, лишив радости и смысла жизни.

Могучеродный покачал головой:

– Ты думаешь так сейчас, но придёт день, когда ты будешь думать иначе. Или же тебе по душе твоя печаль? Послушай, она истощает и изнуряет тебя, ты должна возненавидеть её, бороться с ней, пытаясь сбросить её со своих плеч!

– Нет, не говори так! Я не люблю её, это не просто печаль – она обессиливает меня и истощает.

– Хорошо, я знаю, как сильно твоё сердце. Возьми же теперь мою руку – это рука друга – и вспомни, что я сказал тебе о моём горе, неотделимом от твоего. Поговорим ли мы о нём ещё? Уверен, что вскоре вновь увижу тебя, и буду видеть часто, раз уж Воин, который, похоже, благоволит ко мне, привёл меня к твоей дружбе. И ещё скажу тебе, друг, что в ней ты найдёшь как семена надежды, так и солнце желания, что ускорит их рост.

Могучеродный поднялся и встал перед девушкой, протянув свою руку, погрубевшую от рукояти меча. Наречённая приняла руку и, поднявшись так, чтобы стоять к нему лицом, произнесла:

– Послушай, мой друг! Я и не думала, что скажу кому-либо из людей то, что сказала тебе в этот час, не думала, что буду говорить о горе, изнуряющем меня, не думала, что позволю увидеть свои слёзы. Несмотря на твоё величие, я удивляюсь, что ты смог исторгнуть из моих уст эти речи, не рассердив меня и не заставив стыдиться, хоть я и плакала. И это ты-то, кого я не знала, пусть даже ты сам знал меня!

Но теперь нам лучше всего расстаться, тебе пора обратно, в дом Лика, где я когда-то так часто бывала. Я знаю – у тебя множество дел. Ты верно сказал: мы увидимся на войне. Теперь же благодарю тебя за твои слова, за то, что ты думал обо мне, и за то, что ты старался исцелить мою боль. Благодарю тебя. Благодарю тебя, ибо так печально показывать свои раны даже другу.

Могучеродный ответил:

– Наречённая, благодарю тебя за то, что ты выслушала мой рассказ, и однажды я отблагодарю тебя ещё больше. Пусть же сопутствует тебе удача на поле битвы и среди народа!

С этими словами он поцеловал её руку и, отвернувшись, пошёл прочь через луг и ручей, сердце его ликовало, и он был приветлив с каждым встречным. По мере того, как в нём росла радость, в нём росла и доброта.

Глава XXXVII. О народном собрании жителей Дола, народа пастухов и жителей Леса: выставляется знамя Волка

Настал день народного собрания. К холму, на котором оно проходило, со всех сторон, но по большей части из города, тянулись толпы людей. Лишь немногие жители Дола, бывшие на ярмарке, возвращались домой. Некоторые из пастухов и жителей западных окраин Дола принесли с собой лёгкие шатры, в которых и провели ночь на лугу у подножия холма. Ранним утром на запад по портовой дороге потекли людские потоки. Многие пришли так рано, что ещё оставалось время одним поговорить с друзьями и доброжелателями, а другим сходить в лес потешиться. Никто не собирался в отряды, как когда-то на воинском смотре. Только некоторые бравые воины вставали вместе под знамёна, сопровождая их к Холму народного собрания. Надо сказать, что все знамёна выставлялись на холме.

Народное собрание должно было начаться за три часа до полудня. Об этом знали, и потому за час до назначенного времени жители Дола и пастухи – все, кроме Старейшины и вождей со знаменем города, которые должны были прийти за несколько минут до начала, собрались на условленном месте. Народ располагался на поле так: воины, а с ними и многие старики, знавшие, что уже никогда больше вновь не примут участия в сражении, но всё равно подпоясавшиеся мечами, во множестве стояли вокруг Кольца Судьбы, а женщины и дети оставались снаружи этого круга. Когда все роды собрались, то, оглядевшись, люди увидели, что пустует место жителей Леса, и удивились тому, что они запаздывают. Всё уже было готово, и наблюдатель поднялся на башню наверху холма, взяв с собой большой Рог Сигнала, зов которого должны были услышать на холме народного собрания и далеко за его пределами – по всему Долу. Если наблюдатель видел врага с востока, то трубил один раз, если с юга – то два, с запада – три, с севера же – четыре.

За полчаса до назначенного времени в толпе прошёл слух, что идёт Старейшина. Те из женщин, которые стояли снаружи круга, подойдя к краю отвесной скалы, разглядели на Портовой Дороге знамя города. Вскоре увидели и телегу, украшенную зелёными ветвями – на ней в сверкающих доспехах сидели вожди. Вести об их прибытии быстро распространились по холму, и воздух огласили смешанные крики. Очень скоро телега уже стояла на дороге Дикого Озера у подножия крутого склона, поднимавшегося к холму народного собрания, а знамя города гордо развевалось на его вершине, и спустя немного времени все уже могли его увидеть и то, что нёс его высокий Ликородный, выступавший впереди своего брата Божественноликого, появившегося в таких сверкающих доспехах, каких ещё никто не видывал. Эти доспехи изготовил его отец и подарил их сыну этим утром.

Следом за Божественноликим шёл Старейшина Дола, за ним Могучеродный вёл под руку Лучезарную, а за ними шли Камнеликий и старейший из Стражей Дола, за которыми следовали шестеро Стражей Града. Остальные же Стражи Дола уже стояли на своих местах в толпе.

И вот те, кто стоял, повернулись лицом к Алтарю Богов, те же, кто сидел, вскочили на ноги. Смешанный гвалт толпы превратился в громкий крик, когда вожди подошли к своим местам и сели на земляные седалища посреди Кольца Судьбы лицом к Холму речей и Алтарю Богов. В самой середине восседал Старейшина, по правую руку от него – Божественноликий, дальше – Ликородный, затем Камнеликий и трое Стражей. По левую же руку от Старейшины сидели сначала двое гостей, затем старейший из Стражей Дола, а за ним другие три Стража Града. Древко знамени города было воткнуто в землю позади сидящих вождей, и само знамя развевалось под утренним ветром, хлопало и колыхалось у них над головами.

Вожди не двигались, народ ждал: до назначенного времени оставалось ещё несколько минут – Старейшина видел это по тени большого стоячего камня между ним и алтарём.

В это время с севера, из-за леса, послышался рёв рога, и собравшиеся узнали рог жителей Леса и обрадовались, что не нужно беспокоиться и искать причины их опоздания. Все поднялись на цыпочки, а некоторые даже забрались на плечи соседей, чтобы поверх голов женщин и детей увидеть приближение отряда. Для жителей Леса было оставлено место в юго-западной части круга.

Наконец, большой их отряд вклинился в толпу женщин и детей, прокладывая дорогу к своему месту. Воинов не только было на две двадцатки больше, чем во время военного смотра, но они ещё взяли с собой детей, женщин и дряхлых стариков. Кто-то шёл пешком, кто-то ехал на быках или ослах, потому дорога и заняла столько времени. Впереди отряда несли знак Боевой Стрелы и знак Копья. Более того, впереди несли большое древко, вокруг которого было завёрнуто полотнище флага, связанное пеньковой верёвкой, – изображённое на нём было сокрыто от всех.

Пришедшие были крепкими, могучими мужами – высокими и стройными, широкоплечими и загорелыми. Когда они проходили через толпу, рёв их рога смолк, и некоторое время они шли в тишине, если не считать топота их шагов. Затем вдруг тот, кто нёс сокрытое знамя, поднял одну руку, и все запели – с этой песней они и пришли на своё место. Вот часть из того, что они пели:

О солнце, на небе ты ярко блистаешь,

О солнце, ты много чудесного знаешь!

Ты видишь и дом богача на земле,

И беды, и горести в призрачной мгле.

И ты наблюдаешь за дивным народом,

За страхом, сомненьем и дней хороводом,

Ты видело Пламя, что из лесу вдруг

На город обрушилось, сея испуг.

То в город пришёл смуглолицый владыка,

И город затрясся от стонов и криков,

Стена пошатнулась и кровля сгорела,

Ты, солнце, на это спокойно смотрело.

Когда же недолгая ночь миновала,

И взору картина убийства предстала,

На это ты, солнце, взирало с небес,

Твой свет золотой не померк, не исчез.

Любовник Зари, ты нам друг или недруг?

На землю бросаешь лучи свои щедро,

На слабых людей, что в лесу затаились,

В неведомой чаще, как звери, укрылись.

Ты видел, как люди от страха сжимались,

По лесу ползли, унывали, скитались

Не год и не два – много лет, час за часом

Отсчитывал время ты нам безучастно.

Заря повторялась назавтра зарёю

И осень сменялась зимой и весною,

Но Волк одолел этот путь, и лучи

Твои озарили стальные мечи.

Песня закончилась, и отряд жителей Леса шумно, словно воды реки, прорвавшей дамбу, занял оставленное для них место. В свете утреннего солнца они размахивали над головой блестящими мечами, и из их строя послышались необычные крики, перемешанные с радостными воплями, но вскоре их обеспокоенные передние ряды подались назад и упорядочились. Блестящие мечи застыли вертикально в их руках. Все, кто видел этот отряд, мог бы назвать его Ужасом Битвы и Воздаянием врагам. Вооружены они были хорошо, ибо хотя многое из их вооружения было старым и слегка поношенным, но сделали его умелые кузнецы древности. Кроме того, если у кого-то и не нашлось подходящего собственного вооружения, то его выковал Старейшина со своими сыновьями.

Пред этой стальной стеной стояли два высоких воина. Они держали в руках знаки Боевой Стрелы и Копья, а между ними стоял самый высокий муж во всём собрании – он держал большое древко скрытого знамени. Протянув руку, он сорвал пеньку, которую, на самом деле, связали очень слабо, и с криком обеими руками потряс сверху древко. Тотчас развернулось Знамя Волка со встающим за его спиной ярким солнцем, знамя, которое недавно выткали женщины из родов жителей Леса. Свежий ветер развернул его, и оно зареяло и затрепыхалось пред собравшимися воинами.

По холму народного собрания разнёсся крик громче прежних, и все затрясли над головами оружием. Гости из Долины Теней, стоявшие вместе с воинами рода Лика, просто бушевали: некоторые из них выбежали на Поле, прыгая от радости, подбрасывая в воздух мечи и ловя их за рукояти. Посреди всего этого шума жители Леса стояли тихо и неподвижно, как перед атакой.

А как же брат и сестра? По лицу Лучезарной разлилась краска, девушка прижала руки к груди, но слёзы перебороли её, грудь заколыхалась, слёзы брызнули из глаз, и её тело затряслось от рыданий. Могучеродный же был спокоен и глядел прямо перед собой. Глаза его сверкали, челюсти сжались, правой рукой он сжимал рукоять меча, лежавшего на коленях. Наречённая, стоявшая в своих усыпанных драгоценными камнями сверкающих доспехах впереди воинов рода Вола рядом с сиденьями вождей, заметила Божественноликого, и лицо её вспыхнуло и засияло, и она не могла оторвать от юноши взгляда. Лицо Старейшины выражало довольство и гордость, но радость его омрачалась состраданием. Божественноликий был похож на идола божества Войны. Он не двигался и не глядел на Лучезарную. В голове его вертелись мысли о горе, что приходит после сражения, он думал о смерти друзей, о народе, который любил его. Эти мысли тяжёлым грузом лежали на его сердце и совсем не подходили к ликующим крикам, раздававшимся вокруг.

Глава XXXVIII. О народном собрании: примирение и прощение обид

Крики всё не смолкали. Старейшина поднялся со своего места, и всем стало ясно, что следует начать народное собрание и, нисколько не медля, обсудить вопросы войны, союза и выбора военного вождя. И Старейшина приступил к освящению народного собрания: он подошёл к Алтарю Богов, взял с него золотое кольцо и надел на руку, затем, вытащив меч, взмахнул им на четыре стороны света, и тотчас же шум и крики смолкли. В полной тишине он произнёс:

– Сим провозглашаю открытым народное собрание жителей Дола, Пастухов и жителей Леса во имя Воина, божества Земли и прародителей наших родов! Пусть же никто не нарушит мир во время народного собрания! Пусть никто не встанет против другого, не возьмёт в руку клинка, палки или камня! Если кто-то нарушит мир священного собрания, путь он будет проклят, словно дикий зверь, зашедший в священное место. Пусть он будет изгнан из дома от очага, пусть никто не делит с ним ложе, стол, луг и поле. Пусть никто не помогает ему хлебом, мясом, вином, куделью, шерстью или какой-либо тканью, мечом, щитом, топором, плугом, конём ли, быком ли, ослом ли, ни верховым животным, ни тягловым, ни телегой, ни лодкой, ни указанием пути, ни огнём, ни водой, ничем из богатств земли. Пусть тот, кто изгнал, будет изгнан. Теперь же начнём народное собрание жителей Дола, Пастухов и жителей Леса.

С этими словами Старейшина вновь взмахнул мечом на четыре стороны света, и вернулся к своему месту, и сел, но потом он опять встал и молвил:

– Если один из вас хочет выступить против кого-нибудь и потребовать компенсацию или обвинить в преступлении, то пусть он выйдет вперёд и провозгласит об этом. Тогда будут назначены судьи, которые разрешат дело сегодня или завтра. Но сначала напомню вам, что я, Старейшина жителей Дола, приговорил жителя Дола по имени Железноликий из рода Лика выплатить двойную виру, ибо на тинге города он обнажил меч с намерением нарушить священный мир. Ты, Зелёный Рукав, принеси сюда виру нарушителя мира, чтобы Железноликий мог возложить её на алтарь.

Вперёд с сумой выступил воин из рода Лика. Он поднёс суму Железноликому, и тот, приблизившись к алтарю, высыпал на него из сумы всё золото, молвив:

– Стражи Дола, подойдите сюда и взвесьте его!

– Нет, – ответили Стражи, – не стоит – все верят тебе, Старейшина Железноликий.

Народ шумно одобрил это решение, и никто не выступил против Старейшины, наоборот, даже послышались хвалебные возгласы. К тому же все жаждали услышать о войне и союзе и потому торопились разобраться с мелкими вопросами. Тогда Старейшина опять встал и произнёс:

– Есть тот, кто держит обиду на человека из родов Дола, или же Пастухов, или жителей Леса?

Никто не ответил и не пошевелился, поэтому Старейшина, подождав некоторое время, спросил:

– Хочет ли кто из вас обвинить чужака, считая возмездие справедливым?

В строю рода Руна из пастухов зашевелились, ряды расступились, и вперёд вышел известный своим дурным нравом тощий сгорбленный старик с длинным носом и мутными глазами. Из оружия у него был только старый ржавый меч. Все узнали Гроша Долговязого, ограбленного прошлой осенью. Когда он выходил, казалось, что соседи стараются его удержать, но крепкий широкоплечий воин с чёрными волосами и рыжей бородой расчистил для старика путь и вывел его из толпы, встав рядом с ним. Он был прекрасно вооружён и выглядел сильным воином. Стоя бок о бок с Грошом Долговязым перед мужами из рода Руна, он несколько беспокойно поглядывал на своего подопечного, словно стыдясь его. Многие воины улыбались, но засмеяться не посмел никто. Отчасти потому, что рыжебородого знали и считали его хорошим человеком, отчасти из-за торжественности собрания, а отчасти из-за желания, чтобы, наконец, всё прояснилось, потому что времени на пустое веселье у них не было.

Старейшина спросил:

– Что тебе нужно, Грош Долговязый? И тебе, Щетина?

Грош Долговязый заговорил высоким скрипучим голосом:

– О, Старейшина и владыка народа!

Но тут Щетина оттеснил его:

– Я тот, кто поклялся разрешить этот спор. Я поклялся на Священном Кабане завершить эту распрю. Мы думаем, Старейшина, что хотя сейчас мы не знаем, кто убил Ржавку и ограбил Гроша, но скоро, возможно, узнаем.

Во время его речи из толпы вышли трое воинов-пастухов и двое жителей Дола, те, что вместе с Щетиной клялись на Священном Кабане. Тогда поднялся Могучеродный. Он вышел вперёд и произнёс:

– Щетина и вы, добрые верные люди, это правда, что вскоре народ узнает грабителей и убийцу. Я объявлю вам их имена. Я, и никто другой, убил Ржавку. И я же был предводителем тех, кто ограбил Гроша Долговязого и запугал Оленебоя с Зелёных холмов. Что касается убийства Ржавки, то я убил его, потому что он преследовал меня. Он не хотел перестать преследование, и я должен был либо убить его, либо быть убитым самому, как случалось со мной прежде и, думаю, случится вновь. Что же касается ограбления Гроша Долговязого, то мне нужно было то, что я взял, а ему нет. Он совершенно не использовал эти вещи и не давал их никому, и теперь, когда их у него нет, он живёт ничуть не хуже, чем прежде. Теперь я скажу, что если вы снимите с меня обвинения, которые, как я слышал, вы наложили, не зная меня, то я освобожу тебя от твоей клятвы, Щетина. Если ты захочешь, чтобы это дело разрешилось, я выплачу, что ты пожелаешь, и сейчас же. Если же ты вызовешь меня на бой, я пойду, если, конечно, и ты, и я вернёмся с грядущей войны. Что же касается ограбления и запугивания Оленебоя, то в этом я не повинен, потому что он негодяй и жестокий человек. Он многих запугал в Доле, и если он будет со мной спорить, то я сам вызову его на бой, когда закончится война. Его или любого, кто захочет встать пред моим мечом.

Могучеродный замолчал, толпа зашумела, поднялся гам. Большинство говорило, что речь Могучеродного справедлива, а его предложение – это предложение храброго воина. Щетина позвал своих товарищей, Грош обратился к нему, и иногда среди низких голосов других воинов можно было разобрать его скрипучий злобный визг. Наконец, Щетина сказал:

– Высокий воин, мы знаем, что ты вождь и хорошо относишься к жителям Дола и их друзьям и что только нужда заставила тебя обратиться к грабежу и убийству. Мы знаем, что ни живых, ни мёртвого, перед которыми ты виноват, нельзя назвать хорошими людьми, а потому я хочу, чтобы это дело разрешилось, если ты пожелаешь освободить меня от клятвы.

– Пусть так оно и будет, – произнёс Могучеродный, шагнул вперёд, взял за руку Щетину и освободил его о клятвы. Щетина произнёс:

– Хоть Ржавка и не был хорошим человеком, хоть и преследовал тебя, чтобы убить, но у него было на то право, ведь он преследовал имущество своего хозяина, а потому тебе нужно полностью выплатить выкуп за кровь, то есть стоимость трёх сотен отрезов ткани любыми товарами на твой выбор. Что же до ограбления Гроша Долговязого, то он будет доволен, если ты выплатишь ему стоимость тех же трёх сотен отрезов тканей за то, что ты у него позаимствовал.

Вновь раздался скрип Гроша Долговязого, но никто его уже не слушал, все говорили друг другу, что Щетина рассудил верно, что это не слишком много и не слишком мало. Могучеродный попросил Приручившего Лес вынести вперёд то, что он принёс на Холм Собрания. Воин принёс большой мешок, и Могучеродный высыпал из него на землю серебряные кольца побеждённых врагов. Они, выполненные из лучшего серебра, кучей лежали на траве. Тогда старейший из Стражей Дола отвесил из этой кучи выкуп за кровь Ржавки (то, что соответствовало трёмстам отрезам ткани) и передал это Щетине. Могучеродный произнёс:

– Подойти поближе, Грош Долговязый, и возьми сколько хочешь из этого добра – мне оно не нужно. И не сердись на меня больше.

Но Грош боялся и оставался на месте. Щетина засмеялся:

– Бери, бери, не жалей чужого добра, как жалеешь своё.

Могучеродный стоял рядом, слегка улыбаясь. Грош собрался с мужеством, дрожа, подошёл ближе и взял, сколько дерзнул, из кучи. Те, кто стоял близко, говорили, что он взял в два раза больше, чем ему присудили. Грош ушёл с собрания и нигде не останавливался, пока не достиг дома. Там он сложил серебро в крепкий сундук и позже жалел, что не взял в два раза больше, ведь ему никто не запретил бы.

Когда он ушёл, Старейшина встал и молвил:

– Теперь, когда все штрафы свободным образом и в должном порядке выплачены и клятва Щетины разрешилась, мы снимаем обвинение с Могучеродного и его товарищей и считаем их невинными пред нами.

Затем он спросил, есть ли другие обвинения, но никто ни из родов, ни из чужаков не хотел обвинять другого.

Глава XXXIX. О народном собрании: решаются вопросы о военном походе, о союзе, о военном вожде. Могучеродный рассказывает, откуда пришёл его народ. Народное собрание распускается

Настала звонкая тишина: толпа молчала, ожидая нового обсуждения. Старейшина поднялся и молвил:

– Мужи Дола, Пастухи и жители Леса! Все вы ведаете, что в лесу и за его пределами у нас есть враг, и теперь мы верно знаем, что он не останется дома или в лесу, но нападёт на нас, на наши дома, а потому я не спрашиваю: хотите ли вы мира или войны, ибо с этим врагом мир нас не ждёт, с ним возможна только война. Если вы согласны с моими речами, то должны решить три вопроса. Первый из них: будете ли вы ждать врага по своим домам или выйдете в поход, чтобы найти лиходея в его доме? Второй: возьмёте ли вы себе в товарищи по оружию доблестный народ божественного рода, который ненавидит нашего врага? И наконец, кого вы хотите видеть военным вождём? Теперь я прошу всех собравшихся здесь молвить слово. Пусть каждый выскажет, что у него самого на сердце, либо то, что вложили в его уста родичи.

Старейшина сел, и вскоре вперёд вышел старик Страж Зала из рода Вола. Встав пред Старейшиной, он молвил:

– Старейшина! Все мы говорим так: если уж война на пороге, то и мы не замедлим, а выйдем навстречу нашим врагам, пока ещё есть время. Доблестные мужи, о которых ты говорил нам, будут нам товарищами, хоть бы их и было всего три воина. Мы не знаем лучшего военного вождя, чем Божественноликий из рода Лика. Пусть он нас и ведёт.

Сказав так, старик вернулся на своё место. Следующим вперёд вышел Колодезь Войны. Он молвил:

– Дом Моста желает Божественноликого в военные вожди, высоких воинов в союзники и ещё кратчайшего пути, по которому мы могли бы найти нашего врага.

И он тоже вернулся на своё место.

Следующим вышел вперёд Лис из Верхнего поселения. Он молвил:

– Время поджимает, иначе можно было бы сказать много. Но вот, что говорит сейчас род Быка: пойдёмте, встретим врага, возьмём отважных чужаков в провожатые, а Божественноликого в военные вожди.

И он тоже сел.

Затем вперёд вышли двое воинов, старый и молодой. Как только старик остановился, он сразу же заговорил:

– Люди Дома Винограда попросили меня высказать их волю. Они не останутся дома, чтобы враг поджёг крышу у них над головой, убил их у очагов, а их жён увёл в неволю. Они возьмут в товарищи по оружию любого, кто в состоянии наносить сильные удары. Они знают Божественноликого и охотнее сделали бы военным вождём его, чем кого бы то ни было, и последуют за ним, куда бы он их ни повёл. Вот это и попросили мои родичи сказать вам, а зовут меня Торчащая Борода из рода Луга. Если я выживу в этой войне, то переживу ещё пять.

С этими словами он вернулся на место, и тут заговорил молодой воин:

– Я согласен со всем, что произносилось, – так меня попросил сказать род Серпа. Я Рыжебородый с Бугров, сын моего отца.

И он вернулся на своё место.

Затем вышел Камнеликий. Он молвил:

– Род Лика решил так: веди нас через леса, Божественноликий, военный вождь, и вы, воины Волка. Я Камнеликий, как вы знаете, а слово это передал мне мой род.

И он вернулся на своё место.

Затем вперёд вышли трое вождей из пастухов: Охотничий Пёс, Крепкая Гизарма и Кряж. Крепкая Гизарма сказал за всех троих:

– Люди Зелёного Посёлка, люди Руна и люди Терновника все вместе попросили нас сказать, что они довольны Божественноликим – военным вождём. Они последуют за ним и воинами Волка на жизнь и на смерть. Они готовы встретить врага прямо сейчас, и не будут прятаться за стенами Зелёного Посёлка.

Затем все трое вернулись на свои места.

И вперёд вышел тот высокий воин, что нёс знамя Волка. Он передал знамя соседу в руки, вышел и встал пред сидящими вождями. Какое-то время он не говорил ни слова, лишь стоял, борясь с охватившей его сильной радостью, а затем поднял вверх руки и громогласно закричал:

– О, война, война! О, смерть! О, ранения и скорбь! О, потеря друзей и родных! Пусть уж лучше будет всё это, чем разлучение друзей и страждущих сердец!

Затем он быстро убежал назад, но тут из рядов жителей Леса вперёд выбежал ещё один молодой воин и прокричал:

– Как сказал сейчас Рыжий Волк, точно так же скажу и я, Убийца Медведей из Лесной деревни. Именно эти слова и вложили нам в уста сородичи. О, если бы мы не говорили вовсе, а позволили нашим рукам показать всё сказанное – это было бы лучше всего!

Отовсюду раздались громкие крики, правда, многие стояли молча – так все были тронуты этой речью. Особенно сильно она растрогала Божественноликого: он не знал, куда посмотреть, чтобы не расплакаться. В последнее время он часто бывал у жителей Леса и крепко полюбил их.

Но вот шум и крики смолкли – теперь это была не та толпа, что пришла на собрание, а храброе войско.

Тут опять поднялся Старейшина и молвил:

– Вы согласились с тремя предложениями: с тем, что мы избираем Божественноликого из рода Лика нашим военным вождём, с тем, что мы сразу же выступаем в поход против тех, кто хочет убить нас, и с тем, что мы отныне считаем доблестных сынов Волка своими товарищами по оружию.

Старейшина замолчал, и в тот же миг грянул зычный крик – люди подбрасывали вверх мечи и стучали по щитам оружием.

Старейшина молвил:

– Итак, если кто из вас хочет что-то сказать, то пред вами военный вождь и вождь наших новых друзей. Они ответят на всё, что захочет спросить любой из воинов собравшихся здесь родов.

После этих слов из рядов рода Серпа вышел Скрипач. Он подошёл поближе к Старейшине и произнёс:

– Старейшина, мы хотели спросить у нашего военного вождя: решил ли он, как мы соберёмся в поход, какой дорогой пойдём, в какой день соединимся в войско. Больше я не задам ему ни одного вопроса, ведь мы знаем, что в таком большом собрании у врага вполне может оказаться шпион, о котором мы и не подозреваем. Хотя это вряд ли так, но, в конце концов, люди сами могут разболтать. Если ты мудр, то оставайся таковым везде и всегда, а потому я предлагаю: пусть никто ничего не спрашивает об этом деле, но пусть сам военный вождь как можно скорее поставит нас пред лицом врага.

Все согласились, что это был хороший совет. Божественноликий же поднялся и молвил:

– Вы, мужи Дола, вы, пастуший народ и вы, жители Леса! Я думаю, Скрипач сказал мудрые слова. Теперь же я отвечу ему: я распорядился обо всём с того ещё времени, как в городе держали тинг у ворот. Там было решено, что мы отправимся навстречу врагу по кратчайшей дороге. Каждый присоединится к войску в должном порядке, и если кто-то не сумеет, то обречёт себя на вечный позор.

Опять раздался зычный крик, и вождь сел. Лис же из Верхнего поселения вышел вперёд и произнёс:

– Старейшина, мы согласились на дружбу доблестных воинов, что пришли к нам с горных пустошей, но сделали мы это не потому, что ведаем о них больше, чем рассказал наш родич Божественноликий, а потому, что мы ясно видим: они станут нам верными помощниками в этой войне, и хорошо бы теперь высокий вождь, сидящий здесь пред тобой, рассказал нам, кто он такой и откуда пришёл. Мы с радостью послушаем об этом. Впрочем, если же он не захочет рассказывать, то и это неплохо.

Могучеродный поднялся со своего места, но не успел он и рта раскрыть, как высокий Рыжий Волк шагнул к нему, держа знамя Волка и восхода солнца, и встал рядом с ним. Ветер развернул полотнище и заиграл им над головами воинов, и тогда Могучеродный молвил:

О доблестные воины, охотно

Я вашу просьбу выполнить готов

И всем, что ведаю, я с вами поделюсь,

Но слишком долгим был бы мой рассказ,

Коли рассказывать о всём подробно.

Отложим мы его до славных дней

Освобождения! До той поры, как Чашу

Победы в каждом доме разопьют.

Мы ваши родичи, наш род ведёт свой век

От сыновей божеств, в Срединных землях

Густого леса исстари наш дом

Стоял, а прежде жили мы близ гор

Земли, где Солнце начинает

Дневной свой путь, неся печаль и радость.

Нас было много, сильных, крепких, но

Со временем ослаб наш род могучий,

Ослаб от войн, в которых победить

Давалось тяжким, каторжным трудом,

И стены леса стали уж не те,

Не те, что прежде – топот вражьих ног

По тайным тропам всюду разносился,

И, словно ураган, сметал с полей

Пшеничные колосья. Ранним утром,

Осенним утром мы собрались в путь,

Мы шли, оставив позади стерню

И урожай плодов, мы шли на запад,

И ни один из родичей тогда

Не оглянулся, чтобы посмотреть

На отблески огня над тёмным лесом —

Там враг сжигал наш дом. Свирепый враг,

Он не стоял на месте, он был скор,

И лес родной для нас стал лесом брани,

В которой Волка сыновья и дщери

Валились, срубленные вражеским мечом.

Мы пели о победах в дикой чаще,

Мы пели о победах, шли вперёд.

И, как гласит старинная легенда,

В сраженьях двигался наш род на запад,

Непобедимый Волка род. Кто может

Поведать о тех днях? Кто нам расскажет

О тех годах, что в странствиях провёл

Народ могучий Волка, не найдя,

Где поселиться. И вот, наконец,

Дошли до гор мы. Множество мучений

Нам принесли враги, что по пятам

За нами шли – на пиках грозных гор

Встречали сыны Волка вражьи копья.

Мы шли плутающими тропами, у нас

За спинами сигнальные огни

Горели, звуки рога доносил

Свистящий ветер – рога, что врагов

Сзывал собраться. Древнее сказанье

Гласит, что мы стояли на утёсе

Одной горы перед развилкой, что

Дорогу разделяла на две части.

Мы долго говорили – боль и горечь

Лилась из уст. Что было впереди —

Того не знали, сзади же остались

Печаль и беды. Словно острый меч,

Гора народ наш разделила – больше

Вино войны мы не вкушали вместе,

Не пировали в зале в честь победы —

Мы разлучились. Часть пошла на север,

Та часть людей, мы из которой вышли.

Вверх по течению одной реки брели мы,

Журчащей, каменистой и петлистой.

А наши родичи пошли на юг —

К пастушьим землям. Много, много лет

Не видели мы доблестных собратьев!

Могучеродный закончил петь и положил правую руку на древко знамени чуть ниже руки Рыжего Волка. Люди не желали пропустить ни единого его слова, и когда поющий замолчал, никто не произнёс ни звука, слышно было только, как над головами двоих воинов хлопало развевающееся знамя Волка. Лучезарная, опустив голову, плакала, Наречённая же достала из ножен меч и держала его теперь в вытянутой руке, и солнце пылало на его лезвии.

Прошло несколько минут, и запел Рыжий Волк:

Услышь о чуде, Народ Войны,

О том, как снова, храбры, вольны,

Родные братья, щитом к щиту

Стоят на поле, и на ветру

Вновь Знамя вьётся – отныне род

Одной дорогой вперёд пойдёт,

Что было скрыто – нашлось. Копьё

Взял каждый воин. Когда ещё

Сбиралась вместе такая рать?

Огню былого не полыхать,

Но тлеют угли в сердцах – они

Зовут нас в битву. Теперь одни

Мы не останемся вновь, и впредь

Нас разлучат только Рок и Смерть.

Услышь о чуде! Мы вновь вдвоём

На поле брани, о Брат, идём!

Когда же он кончил петь, никто больше не мог воздерживаться от криков, поднявшихся теперь до небес. Эти крики подхватил западный ветер и пронёс их по всему Долу, и женщины с немощными мужчинами, что остались дома, услышав их, затрепетали и воспряли духом. Они обрадовались и улыбнулись, догадавшись, что родичи ликуют.

Когда на Холме народного собрания вновь воцарилась тишина, Могучеродный заговорил вновь. Он пропел:

И вновь мы вместе, Волка сыновья.

Как Брат сказал – до окончанья бедствий.

Гласит легенда – кто пошёл на север,

Взбирались по камням, пока в горах

Теней Долину не нашли – травы

И жизни остров. Там наш род

Пристанище обрёл, там укрепился

И, доблестный, из сумрачного дома

С оружием в руках – непобедимый —

К Серебряной долине поспешил.

Скитальцы, мы тогда пришли на землю,

Которую своей назвать смогли.

Шли годы, и, сдаётся мне, известно

Вам, как богач лишается добра.

Мы сами сеяли и жали пораженье,

Мы оперлись на посох, что, сломавшись,

И дом, и наши жизни в руки слабых

Предал. Когда рога трубили битву,

Пылал закат наших счастливых дней.

Губительно богатство. Горький опыт

Достался нам. Но ныне, храбрецы,

Вернуть нас счастье в вашей доброй воле.

Что вам сердца велят? Мы были, есть и будем

Такими, как сейчас. Пора настала

Ответ услышать – говорите вы.

Он продолжил:

– Какими могущественными мы были, я вам уже рассказал, а как мы принизились, вы ещё увидите. Этого вам достаточно? Станете ли вы нашими друзьями и братьями? Что скажете?

Вместо ответа площадку, где находилось народное собрание, и дикий лес огласили нестройные громогласные крики воинов. Когда же они смолкли, встал Старейшина. Он молвил:

– Друг и вождь рода Волка, по этим крикам ты можешь понять, что все мы выступаем за союз с вами. Знай, не в наших обычаях искать дружбы сильного и отталкивать слабого. Мы избираем нашими друзьями тех, кто думает подобно нам, тех, кому мы доверяем. Отныне мы ваши братья, а вы наши. И так пребудет вовеки!

Все обрадовались. Теперь, наконец, приблизилась битва, а за битвой и мир.

В Кольцо Судьбы привели освещённых животных, увешанных цветочными гирляндами. Там их закололи в жертву божествам: Воину, божеству Земли и предкам, и на холме народного собрания начался священный пир. Все были довольны и веселы, но не все досидели до конца, ибо ещё до наступления вечера многие пошли по Портовой Дороге на восток, к Верхнему Долу. Воины были в доспехах, у каждого за плечами висел мешок. Это были те, кто шёл к месту сбора войска, которому надлежало первым отправиться в поход чрез горные пустоши.

Так закончилось народное собрание. Оставшиеся разошлись по домам, где мирно дожидались времени, когда им самим предстоит выступить в поход.

Что же до жителей Леса, присутствовавших на народном собрании вместе с остальными, и их женщин, детей, стариков, то они не вернулись в Лесную деревню, а упросили жителей Среднего Дола погостить у них немного, и те дружелюбно согласились. И вот жители Леса разбили шатры, большей частью внизу, на лугах, под холмом народного собрания вдоль обоих берегов Потока Дикого Озера. Стариков и некоторых из женщин и детей жители Дола приютили в своих домах, остальным же дали еду и всё необходимое, не требуя взамен никакой платы, как не требуют платы с гостей. На самом деле, они думали, что жители Леса не захотят вернуться в Лесную деревню, а поселятся с сынами Волка в Серебряной долине, когда она будет завоёвана. Жители Дола считали это верным решением, хотя им и было жаль расставаться с соседями, которых они так сильно любили и раньше, а теперь, когда выяснилось, что они происходят из такого благородного рода, полюбили их ещё больше.

Глава XL. Войско собирается в Долине Теней

Был вечер четвёртого дня после народного собрания, когда, перейдя горные пустоши, к скалистому склону Долины Теней вышел отряд примерно в триста воинов. За отрядом следовало множество женщин, детей и стариков, некоторые из них шли пешком, другие ехали на ослах и волах, которые несли и поклажу – всё, что нужно в хозяйстве, в обозе было даже несколько коз и коров. Это шли жители Леса, все, без остатка перебиравшиеся в Долину Теней – дом сынов Волка. Провожатыми им служили Лесной Отец, Приручивший Лес и ещё двое воинов из Долины Теней. Высокий Рыжий Волк, Убийца Медведей и Роща Сражений были командирами и вождями отряда.

Растянувшийся отряд вошёл в уже описанный узкий горный проход, который вёл в долину с гор, и шаг за шагом исчез в его тени. Проходя мимо того места, где скала понижалась, давая возможность оглядеть долину, каждый останавливался посмотреть, как это делал не так давно Божественноликий. С тех пор многое изменилось: вот стена чёрных утёсов, протянувшаяся на противоположной стороне долины до ущелья Мощи, вот глубокие мутные воды Ознобного Потока, но траву, на которой Божественноликий видел только нескольких коров, теперь густо покрывали шатры. Увидев их, воины возликовали, но сдержали крики до того момента, пока не окажутся в долине, и молча, в темноте продолжили свой путь. На стене в проходе их глаза разобрали полустёршееся изображение Волка. Каждый указывал на него соседу, и многие поворачивались и торопливо целовали его. Им казалось, что исстари уже много губ целовало его, и твёрдый камень износился от горячих поцелуев, а воздух этого мрачного места дрожал от клятв, произнесённых над клинком.

Отряд всё шёл вниз сквозь тьму и, наконец, оказался на каменистой насыпи, которой оканчивался горный проход, а с неё вышел в долину. Все, кроме трёх вождей, дружно спустились в неё и остановились внизу, на траве долины. Трое же вождей остались наверху насыпи, держа боевые значки Стрелы и Копья, а между ними знамя Волка и Восходящего солнца, вновь развеваемое ветрами Долины Теней.

Все рассматривали долину. Перед шатрами развевались и опадали под вечерним ветром давно знакомые знакомые знамёна Дола. Посреди же Кольца Судьбы было установлено большое знамя с изображением Волка с красной разверстой пастью на зелёном фоне. Его окружали другие знамёна: Серебряная Рука на красном поле, Алая Длань на бело-зелёном поле, Золотая Корзина и Зазубренный Меч.

По долине ходили воины, и куда ни погляди блестели боевые доспехи. Чтобы посмотреть на новоприбывших, к насыпи начали подтягиваться люди. Приходили жители Дола в шлемах, воины пастухов в белых плащах, а вместе с ними и высокие сыны Волка. Они были без шлемов, а из оружия носили при себе только мечи, за ними шли и крепкие женщины их рода, босыми ногами ступавшие по траве своей долины.

Вскоре вокруг жителей Леса собралась большая толпа. Каждый подходивший махал им рукой или оружием, и радостные приветственные крики, смешавшись, разносились по воздуху. Из толпы вышел Могучеродный (из оружия у него был только меч), а с ним и Божественноликий (он был в боевых доспехах, но без шлема), под руку с ним шла Лучезарная в прекрасной зелёной котте, усеянной цветами. Девушка шла босой, как и ходили и другие дочери её народа.

Божественноликий вскричал:

– Горячо приветствую наших братьев! Всех благ вам, о, сыны древних предков! Сегодня вы стали нам ещё милее, ибо мы видим, что вы пришли с даром – с вашими жёнами, детьми и старцами, негодными для войны. Теперь мы знаем, как сильно вы доверяете нам и, присоединившись к нашему войску, не вздумаете отступить. Всех благ, всех благ вам!

Рыжий Волк отвечал:

– Вы, сыны Волка, отделившиеся от нас в древние времена у той горной скалы! Самих себя мы приносим вам в дар, а наши жёны, дети и старики – лишь часть нас самих. Как же мы оставим их? Будьте же свидетелями, о, жители Дола и Пастухи, что мы теперь единый народ – мы и жители Долины Теней, и никогда впредь не разлучимся снова!

Всё множество собравшихся громко закричало. Когда же их крики смолкли, Божественноликий продолжил:

– О, Воины Расставания, здесь будут жить ваши жёны и дети, а мы пройдём немного, чтобы повеселить сердца суровой игрой мечей и взять себе то, чего нам не хватает. Завтра утром мы выступим в этот поход, если вы не слишком сильно устали, проходя чрез горные пустоши.

Рыжий Волк ответил с улыбкой:

– Ты, должно быть, сказал это в шутку, брат? Ты же видишь, что даже наши старики не утомились от дневного перехода, как же могут утомиться те, кто ещё в состоянии носить оружие? Мы готовы выступить в путь и жаждем игры мечей.

– Хорошо, – сказал Божественноликий, – это то, чего и следовало ожидать. В таком случае, брат, иди вместе с другими вождями своего народа прямо в Зал Волка. Там, после еды и вина, мы все: и вы, и жители Дола, и сыны Волка, и Пастухи, – будем держать совет, чтобы все смогли подготовиться к предстоящему сражению.

– Это хорошо, впрочем, нужно ли нам ждать до завтра, ведь мы пришли сюда не есть, не пить и не отдыхать. Впрочем, пусть всё будет, как вы скажете.

Лучезарная отпустила руку Божественноликого и вышла вперёд. Она протянула обе ладони в сторону жителей Леса и произнесла звонким и нежным голосом, и хотя она была слабой женщиной, голос её разнёсся далеко по лугу. Она молвила:

– О, Воины Расставания! Вы, те, кто не понадобится в бражном зале, и вы, наши сёстры с маленькими детьми и отцами, идёмте же с нами туда, вниз, к шатрам, которые мы разложили для вас, и вы на какое-то время сможете представить, что все мы в том нашем доме, который так желаем вернуть, но который нам ещё только предстоит завоевать. Вы повеселитесь с нами так же, как и мы с вами.

С этими словами она изящно ступила вперёд и прошла в толпу. Там она взяла за руку старика из жителей Леса, и, поцеловав его в щёку, повела прочь, и старик поверил, что отдых будет сладчайшим. Подходили и другие женщины Долины Теней, добрые, прекрасные, улыбчивые, и уводили кто старуху из жителей Леса, кто юную жену, кто нескольких парней. Многие целовали и обнимали крепких воинов, уводя их к шатрам, стоявшим на берегу Ознобного Потока в том месте, где течение было самым спокойным, а трава самой мягкой и сочной – именно там и накрыли столы для гостей. Над ними на копьях подвесили светильники, чтобы зажечь, когда померкнет дневной свет, на столы поставили лучшую еду из даров долины, и вина с лакомствами из Серебряной долины или с окраинных земель Запада, добытые ударами мечей и свистом стрел.

Там они пировали и веселились. Лучезарная, Лучница и другие женщины долины прислуживали гостям за столом, развлекая их, нежа ласковым словом или поцелуем, будто они были самыми близкими для них людьми, и канун битвы стал для гостей нежнее любого часа их прошлой жизни. С пирующими были Божественный Кабан и Копейный Кулак из числа освобождённых невольников Серебряной долины, и они вовсю веселились, а Волчий Камень, самый старший из них, ушёл вместе с Даллахом в бражный зал на совет.

Жители Дола и Пастухи пировали в другом месте, и жители Долины Теней позаботились о том, чтобы гости веселились. В числе рода Лика пришли и десять освобождённых невольников, которые желали выступить при оружии против своих бывших хозяев. Семеро из них были из Розовой долины, трое из Серебряной.

Наречённая пировала со своими родичами из рода Вола, и с ними было много жителей Долины Теней. Девушка прислуживала друзьям и союзникам в той одежде, что носят воины, только без шлема и кольчуги и держалась так, как если бы пред ней сидели дорогие гости. Мужчины сравнивали её красоту с красотой божеств Небесных палат и валькирий, и те, кто не видел её раньше, сильно дивились. Её красота сетью опутывала сердца мужчин, так что они даже прекращали есть, любуясь ею. Если же рука её случайно касалась какого-нибудь юноши, или до него долетало сладкое дыхание её губ, или щека её приближалась слишком близко к его щеке, юноша замирал, не зная, где он и что ему делать. Но при этом Наречённая была скромна и проста и в речах, и в манерах, словно четырнадцатилетняя пастушка.

В бражном зале собрались славные воины, там были все вожди. Могучеродный и военный вождь сидели на средних каменных сидениях на возвышении. Там они обсудили всё, что касалось порядка сражения и похода войска, о чём позже будет поведано. Беседа эта была долгой, когда же она завершилась, все отправились по своим местам спать, ибо уже давно наступила ночь.

Когда все разошлись, и воцарилась тишина, Могучеродный в лёгкой одежде и без оружия покинул бражный зал и быстро направился к другому концу долины. Он прошёл мимо всех шатров и оказался, наконец, перед шатром рода Вола. Юноша подошёл к высокой скале, поднимавшейся над землёй подобно снопам чёрных шестов, стоящих близко друг к другу. Называлась эта скала Шест-камень, и с ней были связаны истории про эльфов (по этой причине Камнеликий днём с радостью осмотрел её).

Луна только что осветила Долину Теней, и под её светом, там, где тень высоких утёсов не закрывала землю, блестела трава. Поверхность Шест-камня светилась светло-серым сиянием. Взглянув на него, Могучеродный заметил, что у его подножия кто-то сидит. Подойдя ближе, он разглядел женщину и узнал в ней Наречённую. Он сам просил её дождаться его у этой скалы сегодня ночью, ведь скала стояла недалеко от шатров рода Вола, и теперь, когда он приближался к Наречённой, сердце его ликовало.

Девушка спокойно сидела на неосвещённой стороне камня. На ней была та же одежда, которую она носила весь день: сверкающая котта без кольчуги, без шлема – лишь венок из ветрениц на голове. Девушка сидела, закинув ногу на ногу и положив на колени ладони. Пока юноша подходил, она не шевельнулась, и только когда он был совсем уже близко, тихо произнесла:

– Вождь рода Волка, великий воин! Ты желал поговорить со мной. Хорошо, когда друзья говорят накануне сражения, ведь они могут больше и не встретиться при жизни.

Юноша молвил:

– Наш разговор не будет долгим. И тебе, и мне этой ночью нужно выспаться – завтра будет много работы, но раз уж, как ты сама сказала, о, прекраснейшая из женщин, может так статься, что нам не суждено больше поговорить при жизни, я попрошу тебя сейчас, пока мы оба живы и так близко друг к другу, – позволь мне рассказать о моей любви к тебе. И ты, нежнейшая из всех божественных и людских родов, конечно, не откажешь мне в этом?

Девушка очень нежно, хотя и с улыбкой, ответила:

– Брат сыновей моего отца, как я могу отказать тебе в этом? Разве ты не сказал уже, что хотел? Что же ещё ты можешь добавить к услышанному мною?

– Ты говоришь правду. Могу я тогда поцеловать твою руку?

Уже без улыбки девушка ответила:

– Конечно, как и все мужчины, что могут называть себя моими друзьями. Ты ведь мой друг.

Юноша взял её руку и поцеловал, но не выпустил, а девушка не попыталась высвободить её. Луна ярко освещала их, и в её свете юноша не видел, покраснела ли Наречённая, но ему показалось, что на лице её отразилось смущение. Он произнёс:

– Было бы лучше поцеловать тебя в щёку и заключить в объятия.

– Мужчина сделает со мной это только тогда, когда я сама захочу, а так как ты мой друг, то, признаюсь тебе, подобного желания у меня нет. Подумай, как мало прошло времени с тех пор, как меня огорчила потерянная любовь.

– Если считать часы, то времени прошло мало, но за это малое время многое случилось.

– Знаешь ли ты, можешь ли представить, какой стыд я испытывала под взглядами моих родичей. Из-за сердечной боли я не дерзала глядеть в лицо ни одному мужчине. Мне казалось, он может увидеть мою скорбь.

– Я хорошо понимаю это, но ты не стыдилась, когда не так давно открыла мне свою печаль.

– Это правда, ты был добр ко мне. Похоже, ты стал для меня близким другом.

– Неужели ты причинишь боль близкому другу?

– О, нет, если возможно иначе. Но как быть, если мне не дано выбирать? Неужели тогда не будет мне прощения?

Могучеродный ничего не ответил. Он всё ещё держал руку девушки, а она и не пыталась высвободить её, а лишь сидела, потупив глаза. Через некоторое время юноша произнёс:

– Друг мой, я думал о нас с тобой. Послушай, если ты скажешь, что твоё сердце не наполняется нежностью, когда я говорю, что безумно желаю тебя, когда я целую твою руку, как целовал сейчас, когда умоляю позволить обнять тебя и поцеловать в щёку, как умолял сейчас – если ты скажешь так, то я сразу же возьму тебя за руку, отведу к шатрам рода Вола и распрощаюсь с тобой до окончания сражения. Скажешь ли ты так, положа руку на сердце?

– А если я не смогу сказать? Что тогда?

Могучеродный ничего не ответил. Девушка некоторое время сидела неподвижно, потом поднялась, встала пред ним и, глядя ему в глаза, произнесла:

– Я ничего не могу сказать тебе.

Юноша притянул её к себе и заключил в объятия, поцеловав в губы, а потом снова и снова стал осыпать поцелуями её лицо. Девушка не пыталась высвободиться, но, наконец, она вымолвила:

– И всё же ты должен сию минуту отвести меня обратно к моему роду. Когда же битва окончится, то, если мы оба останемся в живых, поговорим ещё раз.

Могучеродный взял девушку за руку и повёл к шатрам рода Вола. Сначала он ничего не говорил, ибо сомневался, что должен что-то говорить, но потом всё же сказал:

– Теперь для меня не всё равно, выживу я или погибну, однако ты так и не сказала, что любишь и желаешь меня.

– Ведь ты не будешь заставлять меня? Сейчас я вряд ли произнесу эти слова, но кто знает, что вырвется из моих уст, когда мы победителями будем стоять вместе с тобой в Серебряной долине. Много воды утечёт тогда.

Он кивнул:

– Да, это правда, и всё же я повторю – так много, так много прошло времени между тем, как я впервые увидел тебя в Доле и тем, когда ты узнала меня, но сейчас я не буду спорить с тобой – моё сердце ликует. Смотри, вот и шатры твоих родичей. Всех благ тебе!

– И тебе, нежный друг, – ответила девушка и, немного помедлив, взглянула на шатры, а потом вновь перевела взгляд на него и, положив руку ему на шею, притянула к себе его голову и поцеловала в щёку, и тотчас быстро и легко убежала.

Прошла ночь, и наступило утро. Божественноликий, по своей привычке, встал очень рано и, умывшись в Ознобном Потоке, в Купальне мужей, начал обход воинского лагеря. Все, кроме последней ночной стражи, ещё спали. Он переговорил с одним-двумя воинами, а затем поднялся в узкий конец долины, к началу тропы, ведущей в Серебряную долину. Там стояли часовые – юноша поговорил и с ними. Ему рассказали, что на тропе никто не появлялся, и он приказал подать рогом сигнал подъёма, как только на тропе покажутся бегуны, посланные вверх по проходу. Их расставили вдоль дороги на некотором расстоянии друг от друга, чтобы они передавали новости.

Оттуда Божественноликий направился к бражному залу и на подходе к нему увидел нарядно одетого воина, выходившего из дверей. Воин на мгновение остановился, чтобы оглядеться, а потом легко и быстро пошёл по направлению к юноше. И – вот чудо – это была Лучезарная, надевшая поверх котты длинную кольчугу ниже колен, на голову шлем, а на ноги башмаки из металлических пластин. Девушка подошла к Божественноликому, провела рукой по его щеке и золотым локонам (он был без шлема) и, улыбнувшись, произнесла:

– Златогривый, вы с Могучеродным просили меня носить доспехи. И вот – смотри!

Божественноликий сказал:

– Могучеродный благоразумен, как и я, впрочем, как и ты. Представь, что случайная стрела пронзит твою грудь и сделает меня скитальцем в этой жизни. Как я смогу смотреть на прекрасный Дол, не надеясь увидеть в нём тебя?

Она ответила:

– Сегодня у меня легко на сердце. Не кажется ли тебе это странным? Как-то ты сказал, что бессмысленно клясться у Кольца Судьбы с тем, чтобы потом не выполнить эту клятву. Я так не считаю. То, что ты называешь легкомыслием, это доблесть, которую мои предки вложили в моё сердце. Не думай, о Златогривый, не бойся, что мы умрём прежде, чем нам украсят брачное ложе.

Юноша хотел поцеловать её в губы, но она отстранила его и сняла с себя шлем. Положив его на траву, она сказала:

– Это не последний раз, когда ты целуешь меня, Златогривый, любимый мой, и всё же я жажду поцелуя, словно это последний поцелуй в моей жизни. Это священное желание поднимает меня выше страха и печали.

Юноша молча притянул её к себе, но прежде чем поцеловать, долго и очень пристально смотрел на неё, любуясь красотой её лица. В лице этом не было изъяна, словно оно было сотворено руками богов. Юношу охватило сильное желание, но прежде чем губы их встретились, из конца долины донёсся сигнал большого рога, и сразу же, по всей долине, до самых шатров, пронеслись ответные сигналы. Послышались голоса людей и звон оружия – воины радостно готовились к бою. Раздавались звонкие голоса женщин, торопившихся приготовить завтрак, прежде чем войско выступит в поход. Божественноликий и Лучезарная всё ещё держали друг друга в объятиях. Юноша тихо вымолвил:

– Мы выходим из Долины Теней, но как ты сказала когда-то, в нашу первую встречу здесь, мы не расстанемся. Ты пойдёшь со мной в битву.

Он взял её за руку и отвёл в дом Волка. Там они позавтракали, и Божественноликий вместе с Могучеродным и остальными вождями, не мешкая, стал готовить войско к походу.

Глава XLI. Войско выходит из Долины Теней: первый день похода

До полудня оставалось часа три, когда первые воины ступили на тропу, ведущую вдоль берега реки из Долины Теней. Женщины, дети и те из мужчин, что не годились для сражений, стояли на том берегу, что был повыше, у самого подножия утёсов и смотрели, как движется воинство. Среди них было много жителей Леса, ставших теперь единым народом с жителями Долины Теней. Все они решили ждать новостей в этой долине, считая её безопасной после того побоища, что Могучеродный учинил смуглолицым, хотя Божественноликий и предлагал отправить их всех в город под охраной пятидесяти воинов и городских стражей.

Воинов Долины Теней набралось теперь две большие сотни без пяти. Пятьдесят из них были женщинами и ещё семьдесят юношами младше двадцати лет. Не часто можно встретить женщин прекраснее лицом и телом, чем те, что вышли тогда в поход, но при этом у всех у них были крепкие руки, и все они славились своей стрельбой из лука. А легконогие юноши так и рвались в бой, они, привыкшие лазить по утёсам долины в поисках гнёзд кречетов или других птиц да переплывать быстрое течение Ознобного Потока, были прекрасными скалолазами и пловцами. Тела их, крепкие и жилистые, были сильнее, чем у большинства взрослых воинов, от которых юноши не отличались и бесстрашием.

Порядок следования войска был таков.

Первыми на горную тропу вышли жители Леса, а с ними и сорок человек взрослых воинов Волка, за которыми следовали роды города: роды Вола, Моста и Быка, затем роды Винограда и Серпа, затем народ пастухов и, наконец, род Лика под предводительством Камнеликого и Ликородного. С ними шли ещё сорок воинов Долины Теней, а остальные разошлись по всем отрядам войска, чтобы вести их по лучшим тропам, облегчив путь остальным. Божественноликий шёл отдельно от своего рода. Вместе с Могучеродным он находился в самом начале войска, а отец его Железноликий шёл как простой воин вместе со своим домом, замыкая войско. Лучезарная следовала за своим братом и Божественноликим вместе с воинами Волка. С ней были Лучница, облачённая в дар Старейшины, Лесной Отец и его сыновья. Лучница убедила девушку снять кольчугу на один день, ведь они не ожидали встретить врага. Наречённая шла вместе со своим народом во всём своём снаряжении. Утреннее солнце сверкало на драгоценных камнях, украшавших девушку, а ноги её, ступавшие по траве верхней части долины, были подобны цветам, на чёрных же камнях перевала они казались необычайно яркими. Девушка несла за спиной колчан со стрелами, а в руке блестящий тисовый лук. Шла она вместе с лучниками, так как искусно умела стрелять.

Войско вступило в проход, оставив долину позади. Знамёна были развёрнуты, и знамя Волка с красной разверстой пастью развевалось рядом со знаменем Волка и Солнечного Восхода в авангарде, сразу после двух военачальников.

Широкая и ровная вначале дорога здесь поросла травой. С одной её стороны текла река, с другой вздымались высокие утёсы, похожие на связки копий. Не было на их голых склонах ни зелёной травы, ни упавших камней. Воины шли быстро, сердца их переполняла надежда, а в душах зарождалась нежная песня, и вот, наконец, Лучница громким и ясным голосом начала петь. Её двоюродный брат Лесомудрый ответил ей, а в конце и все воины рода Волка, шедшие в их отряде, присоединились к песне. Мелодия пронеслась вниз по течению, и её услышали те отряды, которые только вступали на горную тропу, и те, которые ещё ждали, когда им освободят дорогу. Вот то, что пели воины:

Лучница пела:

Безлюдные горы, и бешено воет ветер.

Вы никогда не слыхали его? Ответьте,

Волка сыны, где вы спрятались средь утёсов?

Дни пролетают, и лето сменяет осень.

Вам был дарован Меч, от его рукояти

Руки болят. И безумствует враг от проклятий

Тех, кто тропу прорубил через пустошь и горы,

Но погодите, постойте. Вам разве не дорог

Сон в тихом доме? Вам разве ни разу не снились

Нежные губы подруг, на которых женились

Вы пред войной, и мечи прямо над изголовьем,

Не обагрённые тёмною вражеской кровью?

Лесомудрый пел:

Да, мы живём здесь, и нас среди гор охраняет

Мать, Королева Теней, и никто не узнает

Путь на скалистые кручи, мы первыми были,

Кто здесь осмелился жить. И о нас позабыли

Наши враги. Протекает так лето за летом,

Но почему-то звучат стародавним заветом

Предков седых голоса, потешая, тревожа

Воина сердце – кто выстоять в битве сей сможет?

Лучница пела:

Плохо я вижу, скажи мне, что ныне несёшь ты?

Что это прячешь в руках своих – грозный, роскошный

Дар золотой, разукрашенный, дивный, прелестный,

Деве ответь – как предмет сей зовётся чудесный?

Лесомудрый пел:

Брат Наковальни лежит в драгоценных ножнах,

Спрятана Смерть Мужей, дар могучий, надёжный,

Матери дар. Я могу показать, коль желаешь.

В битве его ты из тысячи сразу узнаешь.

Воины пели все вместе:

Все, как один, мы к логовищу стремимся

Злого врага – не медлим и не страшимся!

Обнажена Смерть Мужей – о, вейся, Ветер!

Солнце, пусть сталь блестит в твоём ярком свете!

С этими словами поющие взмахнули в воздухе обнажёнными мечами и помчались вперёд так быстро, как только можно бежать по горной тропе. Так и получилось, что, когда арьергард войска только ещё входил на тропу там, где она была широка, головная его часть оказалась уже в узком проходе между рекой и утёсом. В этом месте повсюду были разбросаны большие и мелкие камни, через которые было трудно идти даже тем, кто хорошо знал дорогу. Воины вытянулись цепью вдоль берега Ознобного Потока. Нужно было соблюдать осторожность: течение было быстрым, река глубокой, берега скалистыми. Река бежала на полфатома ниже тропы, и через эти голые места идти приходилось по узкой полоске. Войско продолжало путь, и вскоре он стал безопаснее – пространство между скалами и потоком расширилось. Впрочем, дорога оставалась такой же тяжёлой – ноги с трудом ступали по каменным наносам из малых, больших и гигантских камней. Ещё через некоторое время дорога улучшилась, хотя местами, там, где скалы становились ниже, встречались широкие оползни, через которые приходилось перелазить. Потом каменистые преграды закончились, зато расстояние между рекой и скалами снова сузилось. Чёрные утёсы всё росли и росли, а дорога становилась всё уже, и, наконец, небо над головой почти исчезло, будто войско шло по дну колодца. «Ещё чуть-чуть, – думали воины, – и мы сможем в полдень видеть звёзды». Некоторое время воины шли всё вверх и вверх, а скалы становились всё выше и выше, и в конце концов войско оказалось на узком выступе. Далеко под ними Ознобный Поток бурлил и грохотал между гигантскими скалами, уходившими в небо – чёрное и беззвёздное, какое бывает только зимой. Над воинами в ущелье, не прекращая, ревел ветер, хлеща по коленям подолами их одежд. Иногда люди едва могли продвигаться вперёд – такими сильными бывали порывы ветра.

Воины шли всё выше и выше, и вот шум воды превратился в громкий рёв, перекрывавший вой заключённого в скалах ветра, и на шедших пролился дождь, но не с неба – было видно, что по голубому небу плыли лишь разрозненные облака. Этот дождь был брызгами водопада, летевшими на тех, кто лез наверх.

Путь становился тем сложнее, чем выше они взбирались, но цель оправдывала мытарства, ибо стена скалы, что выпирала, как бастион, будто они залезли на край, с которого тёк поток и так срезали путь, – та самая стена скалы была разбита, и камни её скатились по крутому склону, образуя проход, правда очень неудобный.

Так, по возведённому сильным ветром наносу, через который виднелись бегущие далеко внизу белые воды, под грохот Ознобного Потока и завывание ветра в проходе, ветра, рвущего одежды и волосы, словно желая порвать всё в клочья и унести с собой, знамёна Волка перебрались прямо через вершину перевала. Долго ещё войско карабкалось следом за ними. Каждый отряд, достигнув вершины, издавал крик, неслышный из-за грохота ветра и вод.

Ещё немного, и все мучения остались позади. Солнце, висевшее теперь низко, освещало за спиной воинов поднимавшийся над водопадом столб водяных брызг, над которыми виднелись радуги. Солнце освещало небольшую долину, представшую пред воинами. Она несколько круто спускалась на запад сразу от речного берега, а за западными склонами виднелась низкая гора, чьи отроги расходились по всей долине, делая последнюю похожей на щит с умбоном* посередине. Называлась она долиной Широкого Щита и была полностью погружена в сумрак, кроме той стороны, где поток частично ограждала ярко-зелёная трава, отделённая от гор стеной скал, наваленных в невообразимые груды со шпилями и неровными краями. Река, журчавшая между высокими серыми утёсами, разбросанными по её течению, становилась здесь шире и мельче, пока, наконец, собрав свои воды воедино, не ниспадала по трём косым ступеням в большой проход в нижней части долины.

С вершины перевала казалось, что преодолеть эти серые склоны легко, но воины рода Волка знали – это неверно. То были остатки моря расплавленного камня, который в далёкой древности стекал с Умбона, заполняя собой всю долину. Чем дальше он тёк, тем больше остывал, и та преграда, что сейчас громоздилась пред воинами, образовалась там, где его путь прервался, и он стал забором вокруг зелёной полянки. Остывавший каменный поток принимал разные формы, а дождь и ветер за долгие годы отшлифовали его, так что теперь он превратился в лабиринт, испещрённый узкими проходами, большинство из которых, если пойти по ним, вскоре приводили путника к тупику или же выводили обратно – туда, откуда он начинал свой путь, так что только те, кто до мелочей знал лабиринт, могли преодолеть его без непомерных усилий.

Теперь, посмотрев с высоты, на которой они находились, на зелёные луга у реки, воины увидели, что на вершине скалы развевается на копье красное знамя, а рядом с ним стоят три-четыре вооружённых человека в сверкающих под солнцем доспехах. Они махали мечами, и солнечные блики от этих мечей ослепляли воинов, замахавшим им в ответ. Это была передовая стража. В том месте, где они стояли, временами селились те, кто ходил в грабительские набеги на Серебряную долину. Посреди зелёной полянки была хижина из грубых камней и дёрна, в которой в плохую погоду могло укрыться человек двадцать.

Передовой отряд спустился с холма и начал свой путь через каменный лабиринт, что когда-то был озером расплавленного стекла, стараясь выйти к поросшим травой берегам речки. Прошло более двух часов, прежде чем первые воины выбрались на ровную полянку, и уже наступила лунная ночь.

Там войско и остановилось на ночлег. Все поели, легли на зелёную траву и заснули. Лучница провела Лучезарную и некоторых других женщин в хижину, но девушка решила не входить в неё, считая, что в таком случае Наречённая захочет остаться снаружи. Когда же вместе с родом Вола пришла Наречённая, то Лучезарная увидела, что дети Лесного Отца соорудили для неё самой убежище снаружи, подобное тому, что устраивает заяц. Девушка много времени проводила под голым небом Долины Теней и окружавших её гор, как Наречённая – на лугах Дола. Когда Наречённую попросили пройти в хижину, она скромно согласилась и легла с остальными вооружёнными женщинами.

Глава XLII. Войско приходит к краю Серебряной долины

Так прошла ночь, и когда затеплился рассвет, два военачальника были уже на ногах. Они обходили отряд за отрядом, желая убедиться, что всё в должном порядке и все вовремя проснулись. Когда солнце осветило красноватым светом восточные склоны Умбона, все уже позавтракали и были готовы двинуться в дальнейший путь. Около знамён протрубили рога, наполнив сердца воинов радостью. Это был последний раз, когда они трубили. По приказу военачальников впредь до начала атаки на Серебряную долину они должны молчать, ведь дальше войско будет подходить всё ближе и ближе к своим врагам, и, кто знает, вдруг случайные отряды смуглолицых окажутся около самого прохода. Тогда они услышат голос рогов и отправятся посмотреть, что происходит.

Знамёна Волка выдвинулись в путь, и воины передового отряда пошли через каменный лабиринт на север. Через два часа долина под Умбоном стала безлюдной. Все шли тем же порядком, что и за день до того, только на этот раз Лучезарная надела свою кольчугу и повесила на бок меч. Сердце её ликовало, а речи были веселы.

Когда все покинули долину под Умбоном, дорога была лёгкой и широкой. Река текла между низкими берегами, и проход скорее напоминал череду маленьких долин, чем обычное ущелье, как то, что начиналось за Долиной Теней. Но прошла треть дня, и проход вновь начал сужаться и мало-помалу подниматься. Наконец, стены скал подступили к самой реке, и те, кто смотрел на север, больше не видели дороги, а только камень. В этом месте Ознобный Поток поворачивал, приходя с востока многими водопадами, как в том ужасном ущелье, через которое проходили вчера. Здесь, между утёсами и водой, прохода не было – только крутящийся и бурлящий поток, так что те, кто не знал дороги, не понимали, куда им теперь предстоит идти.

Но Могучеродный повёл знамёна туда, где на дорогу выдавался большой утёс, почти свисавший над водой. Это было как раз на том углу, у которого ущелье сворачивало на восток. Воины пробрались за утёс, и тогда на другой стороне пред ними неожиданно открылся новый проход! Совершенно прямой, он был не шире двадцати футов. Скалы сжимали его, словно стены, и весь он, круто уходящий прочь, был завален камнями. По нему текла вода, часто заливая дно от края до края, но там было мелко. Эта дорога вела теперь войско к битве. Передовой отряд сразу же ступил на неё, повернувшись спиной к Ознобному Потоку.

Каким утомительным и страшным был этот прямой проход! Часто над головами нависали огромные камни, перекрывавшие дорогу и заслонявшие небо. И другого пути, кроме самого потока, у войска не было, а потому иногда приходилось идти по колено или глубже в воде, а иногда перепрыгивать с камня на камень над журчащей водой, а иногда устало ступать по выступу скалы над более глубокими местами. Воины напрягали все силы, чтобы пройти трудный участок дороги.

Так они и шли без устали, пока день не приблизился к концу. И вот, наконец, они достигли того места, где с севера в скале была небольшая расселина. Упавшие с неё камни завалили проход, запрудив поток. Его воды тонкими струйками пробивались сквозь эту дамбу из бассейна с противоположной стороны. Воины начали взбираться вверх по расселине, находившейся перед водопадом. Дорога была трудной, они взобрались на верх расселины, на большой открытый склон. Это был отрог, поднимавшийся к северу, весь заваленный камнями, принесёнными, возможно, давным-давно каким-нибудь ледником. Один камень был особенно большим, как дом богача, и формой был также подобен дому с двумя коньками. Сыны Волка называли его Каменным Домом.

Шум, издаваемый передовым отрядом, наверху стал громче. Все были очень рады, что им удалось пройти так далеко, не столкнувшись с серьёзными опасностями. Но тут из-под Каменного Дома вышли вооружённые люди и подошли к воинам передового отряда. Это было десять дозорных из рода Волка. Могучеродный с Божественноликим сразу начали расспрашивать их о новостях. Дозорные не видели ничего, что могло бы помешать отряду выйти на прямую дорогу к Серебряной долине. До конца дня оставалось ещё три часа. Передовой отряд не стал мешкать, и военачальники велели дозорным передать остальным воинам, чтобы те, немедля, шли за ними. Дозорные должны были передавать этот приказ каждому отряду, что достигнет этого места. И отряд быстро направился вверх по склону, а через час уже достиг вершины. К северу склон медленно понижался. Камней уже не было, зато земля постепенно стала болотистой, так что без опытных провожатых воины бы увязли. Наконец, они пришли туда, где ручьи, пробегавшие по болоту, сливались в один поток, и тут кто-то из сынов Волка весело закричал, что воды текут на север. Все поняли: Серебряная долина уже близко.

По пути им никто не встретился, да воины из Долины Теней и не ожидали никого встретить. Смуглолицые не любили охотиться, разве что за людьми, а особенно за женщинами. Кроме того, склоны этого горного хребта, страшные и пустынные, никуда не вели. Здесь никто не водился, кроме бекасов, выпи, кроншнепа, ржанки, да нескольких лис, да ещё можно было увидеть большого орлана, летевшего в горы.

К заходу солнца войско прошло болота, и поток, что они перешли ещё на болотах, стал чище и шире. Он грохотал по пустоши между каменистыми берегами. Иногда, пробиваясь через возвышения на поверхности горного склона, он становился глубже. Когда воины взобрались на вершину одного из таких возвышений (оно было не настолько высоким, чтобы заставить поток свернуть), Божественноликий осмотрелся и увидел синие горы, вздымавшиеся далеко впереди. Ещё выше них на востоке поднимались заснеженные пики гор, окаймлявших мир. Тогда юноша припомнил виденное им с вершины Крепости Беглецов, он взял Могучеродного за руку и указал в сторону далёких гор.

– Верно, – сказал тот, – так и есть, военный вождь. Серебряная долина находится между нами и тем синим хребтом, но она гораздо ближе к нам, чем к ним.

К ним подошла Лучезарная. Она взяла Божественноликого за руку и воскликнула:

– О, Златогривый, видишь ли ты?

Юноша повернулся и посмотрел на неё. Щёки девушки пылали, глаза горели. Он тихо проговорил:

– Завтра всё решится. Радость или покой, жизнь или смерть.

Весь передовой отряд, поднявшись на возвышение, остановился посмотреть на горы, вздымавшиеся с дальней стороны Серебряной долины. Знамёна над головами воинов опали, их слегка колебал лишь лёгкий вечерний ветер. Затем воины двинулись дальше.

Солнце зашло за горизонт, и на всех опустилась мгла. Войско продолжало свой путь вдоль берега. Пришла ночь, ясная, звёздная, правда, луна ещё не поднялась. Земля под ногами была уже твёрдой, на ней росли цветы и нежная трава, то и дело встречались поломанные ветром кустарники. Воины начали спуск в ущелье, врезающееся в стену Серебряной долины. Ночной ветер дул им в лица со стороны долины – оттуда, где предстояла битва. Тропа сперва шла круто, но ущелье было широким, и его края уже не походили на прямые стены, как там, где они пробирались раньше. Здесь это были прорезанные водостоками склоны частью, как воины поняли утром, покрытые валунами и сланцевым гравием, а частью заросшие кустами и жёсткой травой. То и дело по водостокам бежали ручьи. Пока воины шли вперёд, склоны становились всё более пологими и, наконец, отряд вышел в широкую долину. Местами спуск был крутой, местами плоский и плавный, но всегда посередине бежал поток, по западному берегу которого и шли воины. Долину густо устилала трава, там встречались дуб, ясень, падуб и лещина, и вот, наконец, войско оказалось перед лесом, покрывавшим долину от края до края. Подлесок там был редкий, и берега потока оставались почти голыми. В этот-то лес и вошёл передовой отряд, но вглубь воины заходить не стали. Предводители приказали остановиться и установить знамёна, чтобы дождаться наступления утра. Так было решено на совете в доме Волка. Могучеродный сказал тогда: «С таким большим войском как у нас, да ещё и с воинами, которые по большей части ничего не знают об этой земле, нападать ночью очень опасно. Нам следует переждать в чаще Лесной долины до утра, а затем развернуть знамёна на склоне над Серебряной долиной, и тогда пусть смуглолицые собираются для нападения – они уже не смогут помешать нам спуститься в долину».

Там войско и остановилось. Все отряды вошли в лес, где и расположились каждый на своём месте, чтобы к сражению выступить к краю Серебряной долины в боевом порядке.

Глава XLIII. Божественноликий смотрит на Серебряную долину: атака лучников

Расставив вокруг лагеря часовых, воины отдохнули после утомительного пути, стараясь соблюдать осторожность. Они поужинали запасённой едой и легли спать в лесу вечером дня накануне битвы.

Но спали не все. Два военачальника обходили лагерь – Могучеродный с востока, а Божественноликий с запада. Они проверяли часовых и следили за порядком. Не спала и Лучезарная. Она лежала рядом с Лучницей у подножия дуба и видела, как Божественноликий ушёл к воинам, девушка не закрывала глаз, ожидая услышать его приближающиеся шаги.

Уже наступила глубокая ночь, когда он, наконец, вернулся к своему месту в передовом отряде. Его путь проходил мимо воинов рода Вола, спавших на траве под охраной своих часовых. Свет луны, висевшей высоко в небе, смешивался со светом занимавшейся зари. Божественноликий случайно взглянул вниз и, к своему удивлению, увидел Наречённую, лежавшую рядом со своим дедом. Голову она положила на связку хвороста, заменявшую ей подушку. Девушка крепко спала, как спят наигравшиеся за день дети – они быстро засыпают и видят счастливые сны. Ладони она сложила вместе у плеча, щека её была гладкой и нежной, как раньше, когда девушка была счастлива, лицо выглядело спокойным. Тёмно-рыжий локон упал ей на грудь, обвив запястья. Она мирно спала.

Божественноликий, не задерживая взгляда на девушке, отвернулся и быстро направился к своему отряду. Когда он пришёл к месту, Лучезарная, заметив его, сразу же встала. Лучница, лежавшая рядом, уже спала. Лучезарная протянула к Божественноликому руки. Он взял их в свои и поцеловал, потом обнял девушку и осыпал поцелуями её губы и щёки. Она ответила на его поцелуи своими, вымолвив:

– О, Златогривый! Если бы битва уже окончилась! Но ведь всё будет хорошо? Ведь будет же?

Она говорила тихо, но звук её голоса разбудил Лучницу. Всегда готовая к неожиданностям, как все охотники горной пустоши, она, быстро проснувшись, сразу села. Она беспокоилась за Лучезарную, которая последние два дня была очень задумчивой. Кроме того, Лучница боялась, что её подругу убьют или изувечат в схватке. Она с улыбкой спросила у Лучезарной:

– Что я слышу? Ты боишься? Не надо так. Послушай, не так уж и страшно для нас, искусных мечников, снова прийти в Серебряную долину. Со времени Великого Поражения я трижды бывала здесь. Каждый раз в нашем отряде было не больше десятка воинов, и всё же я цела.

– Верно, сестра, – кивнул Божественноликий, – но прежде, сделав дело, вы убегали, а теперь мы собираемся остаться. С завтрашнего дня мы уже не будем таиться.

– Представь себе, – ответила Лучница, – недалеко отсюда я видела такое, что мы очень даже были не прочь остаться, несмотря на то, что нас было мало. Только мы боялись – вдруг нас возьмут в плен.

– Что же вы видели? – спросил Божественноликий.

– Нет, – ответила девушка, – я скажу это позже, зимой, в освещённом пиршественном зале, в такие дни, когда нас окружает так много родных лиц, будто весь мир собрался пировать. Тогда я, может, и скажу тебе. А, может, и вовсе никогда не скажу.

Лучезарная улыбнулась:

– Ты никогда не прекратишь болтать попусту, Лучница. Не надоедай вождю, у него много дел.

Лучезарная радовалась тому, что ей удалось ещё раз увидеть Божественноликого. Он же произнёс:

– Да нет, не много. Всё уже почти сделано. Через час наступит ясный день, а ещё через два часа наше знамя поднимется над краем Серебряной долины.

Лицо Лучезарной вспыхнуло и снова побледнело. Она молвила:

– Да, она откроется нашим взорам, как открылась взорам наших предков в тот день, когда они спустились с горных пустошей и увидели её, зная, что она будет принадлежать им. Ах, как я ждала этого утра! Но скажи, Златогривый, неужели ты думаешь, что я испугалась? Я, которую ты принимал за богиню?

Лучница произнесла:

– Ещё до полудня сегодня ты вдвое сильнее уверишься, что она богиня, брат мой Златогривый. Но идём же! Уже близок час гибельной схватки, и не стоит впустую тратить время на смех. Златогривый, вспомни – ты обещал поцеловать меня ещё раз перед смертельной битвой.

Сказав так, девушка встала перед ним, и Божественноликий, не откладывая в долгий ящик, с доброй улыбкой поцеловал Лучницу в губы, слегка придерживая её голову обеими руками. Она же обняла его, целуя, а затем вновь опустилась на траву и отвернулась, чтобы трава и кусты скрыли её лицо, но было видно, что она плачет – тело её сотрясалось от рыданий. Лучезарная встала на колени рядом с ней и погладила девушку, тихо увещевая её ласковыми словами, а Божественноликий пошёл искать Могучеродного.

Заря угасала, дневной свет становился ярче, воины просыпались. Часовые разбудили предводителей сотен, те – предводителей двадцаток и десятков, а они уже всех остальных. Все сидели в лесу тихо, стараясь не шуметь.

Ночью часовые рода Серпа поймали невольника, расставлявшего ловушки на зайцев. Ранним утром его привели к военному вождю. Невольник был таким же, как и те, которых Божественноликий встречал раньше – не лучше и не хуже большинства. Когда его поймали, очень испугался, но оказавшись у военачальников, он понял, что находится среди друзей. Правда, невольник медленно думал и так же медленно говорил. Тем не менее, Могучеродный вытянул из него, что смуглолицые что-то подозревают, ибо, по его словам, они уже совещались на рыночной площади Серебряного города, и вскоре снова собирутся. Более того, военачальники поняли из его слов, что новые племена, приход которых ожидали смуглолицые, подошли быстрее, чем те думали, и теперь были уже в долине. Могучеродный улыбнулся, словно эти новости не очень-то его обрадовали, но Божественноликий был доволен, ведь менее всего он желал того, чтобы за войной последовала охота на разрозненные вражеские отряды. Пока они разговаривали, пришёл Даллах, за которым посылал Божественноликий. Он продолжил расспросы, и по ответам пленника выходило, что и из Розовой долины в Серебряную пришло много воинов, так что работы воинам прибавилось. Наконец, Даллах вытянул из невольника то, что этим утром на рыночной площади города должно состояться народное собрание смуглолицых. Площадь же эта была велика – на ней стояли самые большие дома, когда роды Волка ещё жили там.

После расспросов невольнику дали еды и вина и спросили, согласится ли он взять оружие в руки и провести их в долину. Ему предложили пройтись по лесу, чтобы увидеть, какое великое и могучее собралось войско. Невольник несколько минут, широко раскрыв глаза, не отрывал взгляда от предлагавших, а потом согласился. Ему дали копьё и щит, и он пошёл с передовым отрядом как провожатый.

Тут опять подошли часовые. Воины из народа пастухов обнаружили мёртвых мужчину и женщину. Обнажённые, они висели в лесу на ветвях большого дуба. Все узнали мстительность смуглолицых – было видно, что этих бедняг сильно мучили перед смертью. Те же часовые наткнулись и на мёртвое тело старухи в лохмотьях. Она лежала в зарослях травы близ ручейка. Женщина была очень худа, просто измождена от голода, в руке она держала остатки недоеденной лягушки. Когда об этом услышал Даллах, он сказал, что в обычае смуглолицых было убивать невольников за работой или изгонять их в дикие места на верную смерть.

Затем пришли часовые рода Лика, приведя с собой ещё двух пленных невольников – крепких юношей. Их взял с собой в лес их хозяин, задумавший подстрелить оленя, поэтому у юношей были луки и стрелы. Часовые сразу же убили хозяина, а невольники просто стояли и смотрели на это. Они очень испугались вооружённых людей, но гораздо охотнее отвечали на расспросы, чем первый невольник. Это были домашние рабы, их лучше кормили и одевали, чем того, который должен был работать в поле. Юноши полностью подтвердили его рассказ и добавили, что народное собрание смуглолицых должно состояться этим полднем на рыночной площади и что там соберётся большинство воинов, не исключая тех, кто только недавно пришёл в долину, а также тех, кто владеет Розовой долиной. Все, без сомнений, будут вооружены.

Юношам также дали по хорошему мечу и шлему, и они согласились пойти вместе с войском и даже боялись, что их оставят, ведь если они попадут в руки смуглолицых без хозяина, то их сначала допросят под пытками, а затем убьют страшнейшей смертью.

Когда расспросы окончились, Божественноликий, выяснивший о врагах достаточно, собрал всех вождей, и они сели на зелёной траве держать совет. Сошлись на том, что вернее всего подождать, пока смуглолицые не соберутся на площади, а потом уже напасть на них и действовать так, как покажется лучше военачальникам, которые будут наблюдать за происходящим. Это казалось легким, ведь в лесу на отдых войско расположилось в том же порядке, в каком оно должно было вступить в битву, как если бы воинов собрали на выступе холма. Впрочем, послушав тех, кто когда-то бывал в городе, Божественноликий решил поставить войско пастухов, три больших сотни, а также роды Вола, Моста и Быка, всего четыре больших сотни, к востоку от жителей Леса, идущих во главе передового отряда.

Приказ тотчас был передан по отрядам и выполнен. Теперь жители Леса стояли в самой середине воинства. По правую руку от них были воины Вола, Моста и Быка, а позади – воины пастухов. По левую же руку – воины Винограда, дальше – Серпа, и, наконец, Лика. Эти три рода выставили более пяти больших сотен воинов. Что же касается Сынов Волка, то они сначала оставались с теми отрядами, которые вели через горные пустоши, но потом всё изменилось.

Когда отряды заняли свои места, Божественноликий провозгласил, что настало время для мирного и спокойного завтрака. Пока все ели, Могучеродный решил поговорить с Божественноликим. Он сказал ему:

– Пойдём, брат, я покажу тебе кое-что. Ты, Даллах, тоже иди с нами.

Могучеродный повёл их по лесным тропам, и вскоре Божественноликий в просветах между стволами увидел небо, ещё через некоторое время, когда воины почти вышли из чащи, они стали осторожнее. Впереди Лесная долина круто спускалась в Серебряную. Склон этот был гол, и ничто уже не могло укрыть идущих здесь. Только местами росли кусты да редкие деревья. Пред ними открылся такой прекрасный вид, что Божественноликий едва сдержал восхищённый возглас. Юноша видел, что окружённая пустынными горами долина была узкой только с восточного края. К западу она расширялась, и там её окаймляли не отвесные скалы, как Дол, а пологие склоны холмов, чуть выше, чем тот, на котором они сейчас стояли, но не неприступные – при желании на них можно было взобраться. Это был конец их путешествия. Долина простиралась далеко на запад, где поворачивала к юго-западу, скрывая свою дальнюю часть за склонами, лежащими слева от наблюдателей. Долина была более широкой, чем Дол, а потому и менее ровной. Тут и там на ней поднимались холмы, между которыми текла река чуть шире Бурной. Вдоль берегов реки стояло много крепких каменных домов с хозяйством. Почти все склоны покрывали виноградники. В рощах и зарослях стояли крепкие высокие деревья, по большей части дубы, сладкие каштаны и липы. Множество садов, окружавших дома, стояли теперь в цвету. На светло-зелёных пастбищах у воды паслись коровы и кони. Более тёмные участки у подножия склонов и на ровной земле в стороне от реки обозначали пахотные поля.

Прямо под склоном, на котором стояли наблюдатели, лежал Серебряный город – сердце долины. Прежде он не был ограждён, но Могучеродный указал на новую белую стену, поднимавшуюся с западного края города. Хотя день только начинался, на стене уже работали люди, выкладывая камни и скрепляя их известковым раствором. Город показался Божественноликому красивым. Все дома были каменными, а самые большие из них были крыты свинцом, который, как и серебро, добывался в горах на восточной окраине долины. Рыночную площадь со всех сторон окружали дома, но с того места, где стояли наблюдатели, её было хорошо видно – такой широкой она была. До этого центра Серебряной долины было всего три фарлонга. Божественноликий видел, как по площади ходят люди в ярких одеждах. Высоко над их головами виднелись какие-то предметы алого и жёлтого цветов, висевшие на двух шестах, установленных напротив большого каменного здания со свинцовой крышей, стоявшего посередине западного края площади. Между шестами располагался холм с пологими склонами из белого камня, а посередине самой площади лежала большая четырёхугольная вязанка хвороста. Красная и жёлтая предметы на шестах, видимо, были знамёнами этих лиходеев. Могучеродный подтвердил это, объяснив, что там висят крупные связки полос шерстяной ткани, похожие на те, которыми моют полы, разве что шире и длиннее. На войну, по словам Могучеродного, смуглолицые ходили только с ними, разве что ещё у них был кривой меч, измазанный человеческой кровью, гораздо больше любого меча, каким может сражаться воин.

– Ты далеко видишь, военный вождь? – спросил он. – Что ты видишь на рыночной площади?

Божественноликий ответил:

– Я вижу дальше, чем большинство людей. Я вижу на площади человека в красных одеждах, он стоит у знамени, что вывешено напротив большого каменного дома рядом с холмом с белым камнем на вершине. Мне кажется, у него в руке большой рог.

Могучеродный сказал:

– Да, этот каменный дом был домом наших народных собраний, когда мы владели долиной. Именно оттуда нынешние рабы смуглолицых послали им знак повиновения. Белый же камень – это алтарь их божества. У них всего одно божество – это тот же самый Кривой меч. Насколько я вижу, посреди рыночной площади сложена большая поленница дров. Я прекрасно знаю, что это значит.

– Посмотри-ка! – указал Божественноликий. – Человек с рогом восходит на алтарный холм и, мне кажется, он прикладывает узкий конец рога к своему рту.

– Слушай! – сказал Могучеродный. И в этот момент ветер донёс до них хриплый, неблагозвучный рёв рога.

Могучеродный проговорил:

– Мне кажется, я понимаю, что всё это значит. Настало время нашему войску подойти ближе – выстроим воинов за теми деревьями. Впрочем, если ты хочешь, военный вождь, мы останемся здесь и понаблюдаем за врагами¸ а приказ передаст Даллах. Я бы попросил тебя позволить мне позвать к нам сорок лучших лучников из моего рода и жителей Леса. Пусть их ведёт Лесомудрый – он хорошо знает окрестности и опытен в военном деле.

– Хорошо, – согласился Божественноликий. – Даллах, поторопись!

Даллах быстро и легко ушёл выполнять приказ, а вожди остались на месте. Рог Серебряной долины проревел ещё несколько раз, а потом смолк. Могучеродный произнёс:

– Смотри! К месту народного собрания стекаются люди. Очень скоро они заполнят всю площадь.

Божественноликий ответил:

– Они собираются принести жертву своему божеству, чтобы освятить народное собрание? Где же жертвенные животные?

– Скоро появятся, – угрюмо ответил Могучеродный. – Посмотри, около Чертога Совета и алтаря всё больше людей.

На рыночную площадь Серебряного города вело четыре улицы с четырёх сторон света. Южная шла из города к лесу, как раз туда, где стояло войско, постепенно превращаясь в лесную тропу. Большая часть города находилась к северу и западу от этой улицы. С востока вела ещё одна дорога. Склон холма, начинавшийся под тем, на котором стояли военачальники, был в двух фарлонгах к западу от южной дороги. Он полого шёл вниз, пока не приближался к домам южнее рыночной площади. На склоне росли редкие кусты и деревья, как уже описывалось ранее. Ближе к городу они разрастались, создавая что-то вроде изгороди, тянувшейся до южной дороги. После этой изгороди шёл обрыв высотой в два фута. Между ним и задами домов на южной стороне рыночной площади было меньше одного фарлонга. Южная же дорога, выровненная людьми, спускалась к рыночной площади полого.

Два вождя услышали громкий рёв городских рогов, и на северной дороге показалась большая толпа людей. Они шли к рыночной площади, подбрасывая в воздух копья и другое оружие. В окружение этих людей, все из которых были воинами, было и человек сорок в длинных одеяниях жёлтого и алого цветов в высоких остроконечных шляпах диковинного вида. В руках они держали длинные посохи с огромными серповидными клинками, глефами*. В центре этой толпы шли человек двадцать обнажённых, как казалось наблюдавшим, и мужчин, и женщин. Но толпа была настолько плотной, что рассмотреть, так ли это, никто не мог. И были ли они полностью обнажены?

– Смотри, брат, – указал Могучеродный, – разве я не сказал, что животные на заклание не замедлят показаться. Вот те нагие люди как раз они и есть. Можешь быть уверен, что это рабы смуглолицых, и, сдаётся мне, судя по белизне их кожи, это лучшие их рабы. Похоже, смуглолицые надеются захватить в Доле много невольников, поэтому не очень-то берегут тех, что у них есть.

Пока он говорил, за их спинами раздался звук пробиравшихся через лес воинов. Оглянувшись, военачальники увидели, что это пришёл Лесомудрый, и с ним более пятидесяти лучников из жителей Леса и сынов Волка – охотники, скалолазы и звероловы. Каждый из них мог подстрелить зяблика на ветке на расстоянии ста ярдов, или сбить цветок гравилата, укрывшийся в придорожной траве, или попасть в ствол тоненькой берёзки. С ними должна была быть и Лучница, самый искусный стрелок из всех.

Лесомудрый рассказал вождям, что Даллах передал приказ войску. Все построились, и скоро будут здесь. Божественноликий обратился к Могучеродному:

– Вождь сынов Волка! Не настало ли время этим лучникам атаковать? Как ты думаешь? Не отправить ли тебе их в бой?

– Так я и сделаю, – согласился Могучеродный и, повернувшись к Лесомудрому, молвил. – Лесомудрый, спуститесь по склону и всадите стрелы в этих негодяев, что собираются свершить убийство. Я надеюсь на твои ловкость и смекалку, но если что пойдёт не так – сразу же возвращайтесь. Вы ещё понадобитесь сегодня. Если они нападут, отступайте, чтобы не пришлось отступать и нам. Будьте же осторожны, не допустите, чтобы из-за нерасторопности на вас легло проклятие Волка и Лика.

Лесомудрый только кивнул головой и махнул рукой своему отряду, и те сразу же бросились вниз по склону. Они передвигались очень осторожно, словно охотились на дичь, что могла скрыться от них. Как змеи, они переползали от куста к кусту, скрываясь в траве между камней. Смуглолицые были заняты своими делами и не видели их, поэтому лучники смогли добраться до живой изгороди, что росла над обрывом, о котором мы поведали ранее. Там они остановились. Впереди под ними до задних фасадов домов, примыкавших к площади, было пусто. Ближайшие дома были ниже прочих. В конце длинного низкого дома, между его коньком и следующим домом, было пустое пространство, и через него хорошо просматривалась площадь вокруг алтаря божества, знамёна и большой дом Серебряной долины с двойной лестницей, ведущей к его двери.

Лучники приготовились, и Лесомудрый послал нескольких человек следить за флангами. Натянули тетивы, раскрыли колчаны. Все ждали битвы.

Наблюдая за рыночной площадью из своего укрытия, лучники видели, что людей, предназначенных в жертву божеству смуглолицых, выстроили полукругом лицом к алтарю. За ними, другим полукругом, встали те, что привели сюда невольников. В руках они держали глефы, ожидая только знака, чтобы опустить их на пленников. Это были жрецы божества.

Вокруг бедных невольников, приведённых на заклание, оставалось свободное пространство, и лучники хорошо рассмотрели их: половина мужчин, половина женщин, и все они были нагими, только цветочные венки прикрывали их чресла и свисали с шеи, а на запястьях болтались свинцовые кандалы. Эти самые кандалы достанут из огня, в котором сгорят тела невольников и по форме, что те примут под жаром пламени, жрецы предскажут, насколько удачным будет предстоящий поход.

Вблизи стало понятно, что Могучеродный был прав, когда предполагал, что эти жертвенные невольники – лучшие из домашних рабов и наложниц смуглолицых. Этот народ щедро одаривал своё божество, не пытаясь его обмануть или удержать ценнейшее из того, чем он владел.

Лесомудрый обратился к окружавшим его воинам:

– Могучеродный, без сомнения, хочет, чтобы мы дали этим бедным невольникам шанс. Мы должны целиться в тех негодяев, что хотят их зарубить. Но ближе, чем сейчас, мы подобраться не сможем, иначе нас заметят. Что скажешь, Лучница? Достаточно ли близко? Сможем ли мы что-нибудь сделать?

– Да, да, – ответила девушка, – это достаточно близко, только отпусти со мной Золотое Кольцо и ещё человек десять лучших лучников, не важно, нашего рода или из жителей Леса. Главное, чтобы они не промазали по этим мишеням. Когда же мы спустим тетиву, пусть стреляют остальные, и стреляют не переставая, пока не истратят все стрелы. Быстрее, надо поторопиться, время поджимает. Ведь если войско покажется на склоне холма, то эти твари зарубят жертвы сразу же, прежде чем ринутся на своего врага. Пусть крыло серого гуся принесёт им беду и смятение!

Ещё прежде чем она закончила говорить, Лесомудрый тихо обратился к жителям Леса. Убийца Медведей, стоявший среди них, выбрал из своих людей восьмерых лучших лучников, которые без сомнения могли попасть во что угодно, что только смогут увидеть на рыночной площади. Они заняли места для стрельбы, и к ним присоединились Лучница и ещё две женщины и четыре мужчины из сынов Волка и Золотое Кольцо, воин лет пятидесяти, длинный, тощий, сухой, и если кого можно было назвать метким стрелком, то уж его точно.

Все они приладили стрелы к тетивам и зажали между двумя пальцами правой руки по второй стреле, а ещё с десяток воткнули в землю перед собой.

Лесомудрый сказал каждому из этих шестнадцати, в кого из жрецов с глефами он должен целиться. Тихим голосом он добавил:

– С холма придёт помощь. Вскоре в Серебряной долине будет всё войско.

Внимание всех было приковано к Лучнице и Золотому Кольцу, прилаживавшими свои стрелы. Жрецы с глефами запели жуткими резкими голосами гимн своему божеству Кривого меча. Рыночную площадь заполонили толпы смуглолицых.

Лучница, дальнозоркая и остроглазая, побледнела, как льняное полотно, глаза её грозно заблестели, на сжатых губах заиграла недобрая улыбка. Она ощущала в руках скрученную тетиву красного тисового лука и полированные бока стрелы, и вот пронзительная песня смуглолицых жрецов, задрожав, перешла в дикий пронзительный крик. Девушка, заметив, что жрецы сжали рукояти глеф, быстро и уверенно натянула тетиву, её тисовый лук спокойно замер, как дуб перед летней грозой. И шестнадцать стрел, несущих смерть, издав протяжный звук, вылетели, как одна, к своей цели.

На мгновение на рынке Серебряного города воцарилась тишина, словно в него ударила молния, посланная богами, а затем от алтаря раздался громкий бессловесный вопль. Один из оставшихся жрецов взмахнул глефой, сжав её обеими руками, чтобы поразить обнажённых жертвенных невольников, но прежде чем удар был нанесён, вторая стрела Лучницы пронзила его горло, и он повалился на своих мёртвых товарищей. Вместе с ней пустили стрелы ещё пятнадцать лучников, а за ними стали стрелять Лесомудрый и все остальные. Они натягивали и спускали тетивы без передышки. Ни крика, ни слова не слетало с их уст, только звон тетивы говорил за них. Они старались делать всё как можно быстрее, понимая, что от этого зависит их дальнейший успех. И в самом деле, прошло совсем немного времени, а вокруг алтаря Кривого меча выли раненые и кучами лежали мертвецы.

Глава XLIV. Об атаке воинов Вола, Моста и Быка

На рыночной площади поднялись страшные суматоха и смятение. Большинство собравшихся не знало, что происходит у алтаря. Некоторые взобрались на вершину связки дров, сложенных для сожжения тел невольников, и, когда увидели, что случилось, завопили и начали ругаться. Их товарищи внизу, на площади, за криками не слышали их рассказов, а потому тоже начали завывать, словно вся площадь наполнилась бродячими собаками.

Со склона лучников стрелы сыпались на толпу дождём, ведь ещё сорок воинов Леса подползли к своим товарищам, и стреляли они так же метко. Но смуглолицые у алтаря, несмотря на свой страх, а, может, и из-за него, теперь повернулись к своему почти невидимому противнику и в исступлении понеслись в сторону склона, впрочем, без приказа и без цели. У каждого из них было оружие, но оно больше напоминало позолоченные игрушки, а не то настоящее, что они обычно брали в сражение. У некоторых, у небольшого числа, были с собой луки и несколько стрел. Такие воины начали стрелять по всем, кого они видели на склоне холма, но сначала они атаковали так исступлённо и так торопливо, что никому не причинили никакого вреда.

Следует сказать, что вначале на холм побежали только те смуглолицые, что были у алтаря. Стоявшие же у дороги на юг не знали, что случилось и куда им следует смотреть, а потому в начале сражения из всех тысяч людей на площади склон лучников пытались атаковать только несколько сотен. Лучники пускали в них столько стрел одновременно, что те падали один за другим в узком проходе между домами, где им пришлось собраться на ровном пространстве между задними фасадами домов и обрывом склона. Но мало-помалу лучники смуглолицых собрались за телам павших и начали стрелять в тех, кого могли видеть, но таких тогда было немного, ибо хотя все нападавшие и были смелы, сражались они подобно осторожным охотникам Леса и горных пустошей.

Но вот, наконец, вся толпа смуглолицых на рыночной площади поняла, что происходит: в долину вторгся враг и обстреливает их с холма. Туда-то все и обернулись, а потом и двинулись. Впрочем, шли они довольно медленно, поскольку их строй был беспорядочным, и они мешали друг другу. Смуглолицые пошли толпой не только на холм лучников, но и к южной дороге. Лесомудрый заметил их перемещения и решил, что пора уводить людей. К этому времени врагов уже перебили во множестве, а из его воинов два или три были ранены стрелами. Лучницу убили бы раза три, если бы не кованый подарок Старейшины. И не диво – она стояла на пригорке, и редкий куст терновника едва закрывал её по пояс. Она натягивала и спускала тетиву во всех, кто попадался ей на глаза, словно стреляла по мишени летним вечером в Долине Теней. Только Лесомудрый собрался отдать приказ об отступлении, как позади них прозвучал весёлый звук рогов Дола. Лесомудрый оглянулся и увидел, что на холме всюду заблестели доспехи воинов, над которыми развевались знамёна Волка, Вола, Моста и Быка. Лучники закричали и, не останавливаясь, продолжили стрелять, наоборот, они усилили напор, увидев, что им не нужно отступать, чтобы получить помощь – она придёт к ним сама. Так оно и было. Вниз по склону, между двух знамён Волка, широкими шагами шёл Божественноликий. С ним рядом были высокий Рыжий Волк, Роща Сражений, Приручивший Лес, Лесная Погибель и многие другие сыны Волка, ведь наступило время, когда жители Дола лицом к лицу столкнулись с врагом и больше им не нужны были провожатые, которых охотнее сражались под своим знаменем рядом с воинами Леса. Всего воинов, шедших под двумя знамёнами Волка, было более четырёх сотен. Когда лучники на краю обрыва поняли, что к ним присоединились их родичи, они вновь весело закричали. Теперь стрелы сыпались градом, сильнее, чем прежде, их свист и звон тетивы были подобны ветру в горах, ведь вновь пришедшие тоже хорошо стреляли.

Воины Вола, Моста и Быка задержались у обрыва подольше. Знамёна развевались над ними, а рога ревели. Смуглолицые увидели их с рыночной площади, страх и ярость сразу же наполнили их сердца, и враги издали свирепый ужасающий пронзительный крик. Воины Дола радостно ответили им, и из их строя полилась песня.

Воины Моста пели:

Что же стоите вы за щитом?

Воды реки прозрачней, и днём

Света всё больше: цветок растёт,

Блеет ягнёнок и дрозд поёт.

Воины Вола пели:

Тучи не спрятали солнца свет,

Молнии нет, и грома нет.

Только рогов велегласная речь

Нас призывает с полей на сечь.

Воины Моста пели:

Что же несёте вы, что за дар?

Кто вы, торговцы, каков ваш товар?

Воины Быка пели:

Сталь, закалённую в битве, несём,

Смерть за товаром мы призовём.

И все вместе они пели:

Копья поднимем, вперёд, вперёд!

Воин нас в славную битву ведёт!

После этих слов певшие на мгновение замолчали, а потом издали громкий, сильный дружный крик. Рога заревели, и все как один медленно, строем пошли вниз по склону. Первыми шли копейщики, а за ними – воины с топорами и мечами. На флангах наступавших меткие лучники пускали стрелы по ковылявшей, толкавшейся толпе смуглолицых, которые начали подниматься по дороге на холм.

Когда высокие копейщики Дола прошли некоторое расстояние, рёв рогов умолк, и копья с широкими наконечниками поднялись от плеч в воздух. Затем они на мгновение замерли, а потом медленно опустились вперёд, словно вёсла длинной ладьи упали в уключинах, а затем из-за плеч передних воинов показалась сталь пяти последующих рядов, и от их копий на залитую солнцем белую дорогу легли длинные полосы теней. Ни звука не издали воины, не считая звона доспехов и уверенного топота ног. Со стороны же смуглолицых поднимался отвратительный смешанный вой, и те, кто высвобождался из толпы, отчаянно мчались на двигавшегося вперёд стального ежа, и за ними спешила вся толпа. Люди и сталь встретились. Кое-где ломались ясеневые древки, кое-где смуглолицые подкатывались под ясеневыми копьями без вреда для себя и подрубали колена воинов Дола, валя на землю высоких мужей. Но какой человек или лесной дух устоит от напора копий этих могучих воинов? Смуглолицые, с воем отпрянув назад или развернувшись, помчались на своих товарищей с такой яростной мукой, что ворвались в толпу, но и в середине толпы страх перед копьями преследовал их, и бегущие останавливались только в задних рядах. И на флангах не было спасения врагу, ибо там их настигала оперённая смерть. Все лучники (и Наречённая в первом ряду) стреляли, и ни одна из их стрел не пропала даром. Опытные вожди воинов Дола не хотели позволить войску слишком глубоко вклиниться в толпу смуглолицых, чтобы не попасть в окружение, а потому они остановили воинов, преградив смуглолицым путь. Лучники же всё продолжали стрелять с флангов и искусно целиться из рядов копейщиков.

Теперь между войском Дола и его врагами было шагов десять или более того. Копья ужасающе нависали, и смуглолицые не рисковали приближаться к ним. Только мёртвые и тяжелораненые оставались близ воинов Дола. Внезапно, перекрывая шум и возгласы толпы, трижды пронзительно прозвучал рог, ряды копейщиков расступились, и вперёд вышло человек сорок воинов Дола с мечами и топорами. Они шли, подняв оружие, а вёл их Железнорукий из рода Быка. Это был высокий широкоплечий воин, необычайно сильный, с прекрасным лицом и без бороды. Свой обоюдоострый меч с широким клинком, не очень длинный, но такой тяжёлый, что немногие смогли бы им биться, он нёс высоко над головой. Это было древнее оружие: прежде им сражался отец Железнорукого, давший клинку имя Ячменный Серп. С Железноруким были лучшие из воинов Дола: Волк из рода Белой Ограды, Долгорукий из рода Дубравы, Олень из рода Высокого Утёса и Колодезь Войны, предводительствовавший воинами рода Моста. Эти мужи не остановились перед телами убитых, а без промедления набросились на врага с криками: «За Город и Вола! За Дол и Мост! За Дол и Быка!» Смуглолицые не бежали, да и некуда было им бежать. Кроме того, топоров и мечей они боялись не так сильно, как огромных копий. Враги свирепо накинулись на мечников, а особенно на Железнорукого, который первым врезался в гущу врага, рубя направо и налево. Многие пали тогда от Ячменного Серпа, ибо были слишком малы для него. Но когда падал один, другой занимал его место и рубил Железнорукого стальным топором или изогнутым мечом. Множество ударов расщепили щит воина, сломали шлем и разорвали кольчугу, но тот не обращал на всё это внимание, а только продолжал рубить своим Ячменным Серпом. Кровь лилась у него из руки, из плеча и бедра.

Колодезь Войны ворвался в ряды врага по левую руку от Железнорукого. Он расчехлил огромный широкий топор и начал рубить железные шлемы смуглолицых и разрывать их чешуйчатые роговые доспехи. Он был невысок, но широкоплеч, и ничто не могло остановить удара топора, сжатого его длинными руками. Колодезь Войны расчистил кольцо вокруг Железнорукого, чьи глаза уже затуманились от текущей по ним крови. Трижды ударив врага прямо перед Железноруким, Колодезь Войны обернулся и вытащил воина из толпы, передав в руки товарищей, чтобы те остановили кровь, дабы она не лишила его сил. Затем Колодезь Войны, издав бессловесный рык, вновь бросился на стадо свиней, сжавшихся пред ним. Мечники кричали «За Мост, за Мост!» – и нажимали сильнее, рубя перед собой всех. Слева от Колодезя Войны Олень из Высокого Утёса махал добрым мечом, носившим имя Погонщик Сражений. Он многих убил и ранил им, умело сражаясь и самим мечом, и щитом, направляя меч между сочленениями доспехов врага. Но в тот самый момент, когда он наносил сильнейший удар одному из владык смуглолицых, его стукнуло в грудь метательное копьё. Олень зашатался, и меч его плашмя обрушился на умбон вражеского щита. Погонщик Сражений переломился у самой рукояти, но Олень, подойдя вплотную к врагу, ударил его в лицо головкой эфеса и, вырвав из его рук топор, расколол им череп противника, убив врага его же оружием, а затем он так же доблестно, как и доселе, сражался рядом с Колодезем Войны.

Колодезь Войны дрался так яростно, что его собственная кольчуга разорвалась от могучих ударов, и когда воин поднял руку, чтобы нанести очередной удар, проворный смуглолицый пырнул вверх острым выступом своего топора, попав им прямо в подмышку воина. Почувствовав боль от острой стали, Колодезь Войны повернулся к противнику, выпустив из рук свой топор (тот повис на петле вокруг запястья), схватил смуглолицего за шею и зад и швырнул его на других нападавших так, что они пронзили друг друга своим же оружием. Тогда воин собрал всю силу своих рук и тела, опять поднял своего противника и кинул на головы его соратников так ловко, что он поразил их и сам был поражён ими. Тогда Колодезь войны вновь начал громить смуглолицых своим топором, и все воины Дола закричали и бросились ему на помощь, так что враг отступил, а воины Дола расчистили пространство на пять фатомов вдоль фронта. Копейщики подступили ближе и встали теперь там, где только что шла битва.

Воины Дола сплотились. Из отряда вышел воин со знаменем Моста и остальные собрались вокруг него. Они выстроились рядами и прошли во главе со знаменосцем взад-вперёд пред фронтом копейщиков, пересекая дорогу, а затем с громким криком скрылись за частоколом копий. Пятеро из воинов Дола были убиты в этой атаке, и почти каждый был ранен, сильно или слабо.

Когда же все укрылись за рядами копейщиков, вновь зазвучал рог, и копья опять опустились. Копейщики снова выстроились в одну линию. Пространство перед ними было пусто. Смуглолицые кричали и вопили так сильно и яростно, что грубые голоса воинов Дола потонули в них.

Вперёд вышли все лучники Дола, какие были, и выпустили свои стрелы по смуглолицым. У тех тоже было несколько лучников, но из-за того, что они прятались друг за друга и толкались, они стреляли наобум, зато каждая стрела лучников Дола находила свою цель.

Из числа лучников вперёд вышла Наречённая в сверкающей боевой одежде, легко прошла пред рядами копейщиков и остановилась. В её тисовый лук попала стрела, сломав его, и она подхватила короткий роговой лук и колчан одного из убитых смуглолицых. Теперь же она опустилась на одно колено под тенью копий недалеко от своего деда Стража Зала. Бледная и нахмуренная, она натягивала и спускала тетиву, осыпая стрелами толпу врагов, словно ладно настроенный военный механизм.

Так шло сражение на дороге, ведущей с южной стороны к рыночной площади. Храбро сражались там жители Дола, никто из них не уклонялся от битвы, и многих они поразили, но путь пред ними оставался гибельным, ибо врагов было многое множество.

Глава XLV. Об атаке Божественноликого

Знамёна Волка хлопали и реяли над головами жителей Леса и сынов Волка. Воины стреляли без устали, не пытаясь укрыться от стрел смуглолицых, которых хоть и было несметное множество, но стояли они в беспорядке, а потому не могли причинить врагу большого вреда. Более того, в своей ярости они рвались в рукопашную схватку с противником, и некоторые лучники отбрасывали свои луки и начинали размахивать топором или мечом, однако из числа воинов Дола несколько были убиты или ранены стрелами смуглолицых.

Божественноликий стоял в первых рядах. Оттуда он мог наблюдать за местом битвы, правда не за всем. Он видел, что она в самом разгаре, а потому смотрел вокруг себя и перед собой, замечая, что там творится. Пространство между домами и обрывом перед холмом, было заполонено смуглолицыми, бешено подкидывавшими вверх своё оружие и кричавшими друг на друга и на воинов Дола. Со всех сторон летели стрелы, но как ни силён был гнев смуглолицых, они, сколько ни пытались, не могли перейти десять фатомов до склона, ибо три большие сотни лучших лучников стреляли по ним, не прекращая, так что каждый дюйм их тела становился мишенью. Смуглолицые падали один за другим в этом загоне для бойни, и вся их злоба пропадала впустую.

И всё же сердце военного вождя было неспокойно. Он знал, что так не может продолжаться вечно, а толпе лиходеев, казалось, не было конца. Наступит время, когда стрелы закончатся, и воинам придётся перейти к сражению лицом к лицу, сражению с таким многочисленным противником.

И когда он внимательно глядел, нахмурившись, на суету сражения, он услышал голос:

– Как же ты расстался с Лучезарной? И где её брат? Неужели вождь сынов Волка увильнул от битвы, когда она так тяжела? Мне кажется, ты слишком поздно вышел в поле: косьба здесь – работа не для лентяев.

Юноша обернулся и увидел Лучницу. Он всмотрелся в её лицо и заметил, что глаза девушки блестят, ямочки на щеках покраснели, а губы высохли и приобрели серый оттенок. Прежде чем ответить ей, юноша огляделся, чтобы проверить, всё ли в порядке. Дотронувшись до плеча девушки, он указал ей вниз, туда, где смуглолицый только что вышел из двора одного дома. Это был воин выше прочих, в очень яркой одежде, и тело его было полностью покрыто позолоченной чешуёй. Темнолицый и голубоглазый, он походил на диковинного дракона. Лучница не вымолвила ни слова, но в гневе вскочила на ноги. Впрочем, если сердце её билось сильно, то движения оставались чёткими. Она приладила стрелу к тетиве, и как только вождь смуглолицых поднял топор и помахал им над головой, пустила её, та полетела и ударила негодяя прямо в неприкрытую бронёй подмышку. Как только девушка выстрелила, Божественноликий громко закричал:

– Юноши войны! Стреляйте в упор все вместе! Не медлите! Не медлите! Мало времени осталось, прежде чем меч встретит меч, а другие наши родичи уже за работой!

Лучница обернулась к нему и спросила:

– Что ж ты не ответил мне? Где же твоя любезность?

Пока она говорила это, она приладила и пустила ещё одну стрелу. Казалось, будто она слегка отвлеклась от работы у ткацкого станка или верстака.

Божественноликий сказал:

– Стреляй же, сестра моя Лучница! Лучезарная ушла со своим братом, а он сражается вместе с родом Лика.

Тут он прервал свою речь – рядом с ним упал воин, раненный в шею. Божественноликий забрал у него из рук лук и выпустил стрелу. Одна из женщин, которую ранили, стала заботиться о только что раненом мужчине. Божественноликий продолжил:

– Она не хотела идти, но Могучеродный и я убедили её. Мы знали, что это самое опасное место сражения… О! Видишь тех троих негодяев, Лучница? Они целят сюда.

И снова он спустил тетиву, а с ним и Лучница, и в тот же миг стрела отскочила от его шлема, а другая поразила стоявшего рядом воина Леса, пронзив ему икру, как раз в тот момент, когда он обернулся и нагибался за новой стрелой из пучка, лежавшего сзади. Воин взял стрелу за древко и наконечник, сломал её, вытащил из раны и, поднявшись, опять начал стрелять. Божественноликий продолжил свой разговор:

– Могучеродный не увиливает, не увиливает, как и роды Винограда, Серпа, Лика и как воины народа пастухов. Скоро они облегчат нам наш труд, если мы, конечно же, продержимся до этого времени. Они дерутся на других дорогах, что ведут к площади. Потерпи немного и продолжай стрелять!

После этих слов юноша огляделся и увидел, что слева от него всё было тихо, а перед ним стояла беспорядочная толпа смуглолицых, топчущихся по своим же павшим и раненым, не в состоянии пересечь гибельную черту стрел, хотя цель и была так близко от них. Справа от Божественноликого отряды Дола уверенно удерживали дорогу. Какое-то время вождь размышлял, а потом ему показалось, что он видит всю грядущую битву. Тогда лицо его вспыхнуло, и он резко произнёс:

– Лучница, стой тут и стреляй, показывай остальным, куда стрелять. Стреляйте, пока ещё есть стрелы, а мы пройдём немного дальше. Когда разрыв станет достаточным, идите следом.

Девушка повернулась к нему:

– Почему ты больше не веселишься? Ты похож на войско без музыки и без знамён.

– Нет, – ответил он, – не думай обо мне, думай о том, о чём я сказал!

Девушка быстро произнесла:

– Я думаю о том, что умру тут. Сколько бы мы в них не стреляли, их не становится меньше. Поцелуем же друг друга посреди этой битвы и распрощаемся.

– Нет, нет, так не пойдёт. Подожди немного и увидишь, что это всё разрешится, как облака, что развеиваются осенним утром под лучами солнца. Впрочем, вот, ты получишь желаемое и так!

Вождь наклонился и поцеловал девушку в щёку, по которой пробежала слеза, и девушка, слегка улыбнувшись, произнесла:

– Это даже больше, чем я ожидала, что бы ни случилось.

Пока она ещё говорила, вождь громко закричал:

– Те, кто уже израсходовал стрелы или почти израсходовал их, берите топор и меч и следуйте за мной, мы расчистим участок между склоном и домами! Пусть каждый помогает друг другу, но не толпитесь. Цельтесь метко, лучники, пусть за нашими спинами не останется врагов. Вперёд, вперёд! За Город и Лик! За Город и Лик!

С этими словами Божественноликий спрыгнул с отвесного склона холма, словно олень. В руке у него был обнажённый Страж Дола. За ним последовало пятьдесят человек. Когда они поразили ближайших противников, через их головы на смуглолицых дождём посыпались стрелы лучников. Остальные смуглолицые завопили и отступили, а некоторые в ярости и отчаянии бросились в бой.

Божетвенноликий широко взмахнул большим мечом и нырнул в море суматохи, шума и полных злобы взглядов. В этот момент он ясно различил слова:

– Золотое Кольцо, меня ранили, подержи мой лук!

Юноша сразу узнал голос Лучницы, но значение её слов ускользало от него, они казались ему бессмысленными, как птичьи трели. Его жизнь как будто изменилась в одно мгновение. За одну-две минуты он трижды рубанул и дважды пронзил мечом смуглолицых. В пылу сражения он сохранил ясность взгляда и проворство. Но всё казалось ему словно нарисованным: враги пред ним, серые крыши Серебряного города и в просвете между ними верхушки далёких голубых хребтов. Перед ним пали уже трое. Враги страшились его, они набросились толпой и обрушили на вождя бесчисленные удары. Вражеских мечей было так много, что они мешали друг другу. Божественноликий громко расхохотался, подставил врагам щит и пронзил мечом глотку одного из вражеских предводителей. Обратным движением он разрезал ему щёку и, взмахнув мечом, отсёк его голубоглазую курносую голову. В этот момент с левой стороны на его шлем обрушился топор на длинной рукояти. Шлем задрожал. Божественноликий покачнулся, но устоял. Твёрдо и прямо держась на ногах и крепко зажав в руке Страж Дола, он нанёс им короткий рубящий удар, и одетый в золото враг, один из лучших воинов среди смуглолицых и самый высокий из нападавших, упал назад с зияющей дырой вместо рта.

Божественноликий закричал и сделал Стражем Дола знак в сторону плывущего сзади него знамени Волка. Он прокричал:

– Как я обещал, так и сделал! – оглядевшись, он увидел, как доблестно сражаются его товарищи. Перед ним была свободная от врагов земля, словно полоса скошенного в июне луга, а за ней стояла толпа смуглолицых, колыхавшаяся, как высокая трава в ожидании косаря.

Через минуту они начали метать в Божественноликого и его товарищей копья, ножи, щиты и всё, что только могло летать. Одно из копий ударило юношу в грудь, но не пронзило кольчугу, щит с умбоном попал по лицу, и в тот же миг метательный шар стукнулся о его шлем, и юноша упал на землю, но мгновенно вскочил. Раздался крик и пронзительный вой. Слева от Божественноликого стояла с мечом в руке Лучница. С её запястья, задетого стрелой, стекала кровь. Кровь была и на белом вороте. По правую руку Лесомудрый со знаменем в руках издал клич сынов Волка. Весь отряд сошёл со склона и сплотился вокруг него.

Вскоре всё стихло, и Божественноликий услышал громкие радостные крики со стороны Южной дороги:

– Город и Вол! Дол и Мост! Дол и Бык!

И тут же раздался ужасный пронзительный крик:

– Смерть, смерть, смерть смуглолицым!

И снова вспыхнули яростные крики, и закипела битва.

Божественноликий потряс в воздухе Стражем Дола и бодро, медленным шагом направился вперёд. Весь отряд, нога в ногу, шёл за ним. По его воле или нет, с его уст слетела песня лугов Дола:

Пшеница отцвела, и серп в углу

Пылится, и луга зазеленели

После косьбы. Сегодня поутру

Пошли мы танцевать и, кончив, пели.

Какую песню пели мы тогда

Для милых дев, сидевших рядом с нами,

Для стариков, что прошлые года,

Свою любовь и юность вспоминали,

Для воинов, что славили поля

Победных битв. О чём же мы им пели?

О том, быть может, как родит земля

Из года в год, о том, как Дол наш зелен?

О том, как девы нас ласкают, и

Целуют под палящими лучами,

Желают утром доброго пути

И ждут нас непроглядными ночами?

Нет, пели мы о древности, о том,

Как наших предков боги создавали,

О хитрости, опутавшей кольцом

Сильнейшего, мы пели о начале

Всех радостей, свершений и дорог.

А после, когда утро миновало,

Мы заточили серп, и за порог

Шагнули. Солнце ярко засияло

На стали, долго уж уставшей ждать.

Настанет час – мы в чисто поле выйдем

Пшеницу алую безжалостно срезать

И петь о той дороге, что увидим

Все в свой черёд – дороге храбрых. Будем мы

Петь и о том, как солнце осветило

Прекрасный стяг – когда-то из страны

Народ ушёл бродить навек по миру.

Многие видели, что Божественноликий пел, но не слышали слов, такими громкими были шум и восклицания. Зато сам юноша услышал, как рядом с ним засмеялась Лучница. Она сказала:

– Златогривый, милый моему сердцу, ты теперь и в самом деле весел! И я рада, хотя мне говорят, что меня ранили. Ух! Поберегись! Поберегись!

Смуглолицые же, увидев надвигавшуюся на них стальную стену и будучи зажатыми домами так, что едва представляли, куда им бежать, повернулись теперь лицом к подступавшей смерти. Передние их ряды бешено помчались на строй воинов Леса, а те, что стояли сзади нажали на них, словно большая морская волна во время отлива, когда порыв ветра гонит её на берег.

Жители Леса встретили их криками: «Зелёный Лес и Волк! Зелёный Лес и Волк!» Немалое число их пало там, не желая отступить ни на шаг, ибо так свирепы были теперь смуглолицые, что рубили и кололи, не обращая внимания ни на что и прекращая сражаться только тогда, когда их убивали или оглушали. Даже упавшие смуглолицые подкатывались поближе к своим высоким противникам, не боясь ни смерти, ни ран, если только сами могли ещё кого-нибудь убить или ранить. Там и пал Роща Сражений и ещё десять воинов Леса и четыре воина Волка, но ни один не пал, не убив прежде своего врага. И каждый раз, когда кого-то убивали или тяжело ранили, другой воин становился на его место.

Один смуглолицый, подскочив, схватил Золотое Кольцо за горло и потянул его вниз, а другой попытался отрубить воину голову. Но тот, будучи необычайно крепким, всадил в бок первому врагу охотничий нож, быстро выдернул его и ударил тем же оружием другого в лицо. И вот уже все трое валяются вместе на земле под ногами наступающих воинов. Ещё один враг так же прыгнул на Лучницу. Он потянул её на землю, и когда она свалилась, ударил девушку длинным ножом – настолько ловки были смуглолицые, длиннорукие, как обезьяны.

Лезвие Стража Дола раскололо череп этому смуглолицему, и Божественноликий, собрав все свои силы, защитил Лучницу. Он расчистил пространство вокруг неё сильными ударами, держа меч двумя руками, и меч не сломался. Тогда юноша поднял Лучницу с земли – вражеский нож не прорвал её кольчуги, но сама она словно окаменела и не могла стоять на ногах. Божественноликий немного отступил с ней, почти неся девушку на руках, проталкивая её сквозь толпу к задним рядам воинов. Там он оставил её с двумя женщинами из рода Волка, которые следовали за войском на случай, если понадобится искусство знахарок. Затем юноша развернулся и прокричал:

– За Лик! За Лик!

И вернулся в гущу битвы, а за ним последовали те, кто был ещё свеж, и чьи клинки ещё не обагрила кровь – это были юноши жителей Леса.

Более усталые воины уступили место юношам, с криком ринувшимся в бой. Божественноликий был впереди всех. Он прыгал на врага, словно неосторожный юнец, который наносит свой первый удар – так силён он был. Они вогнали клин в ряды смуглолицых, а затем развернулись и, встав спина к спине, рубили всех, кто подходил близко. Расчистив место вокруг себя, Божественноликий внезапно увидел, как близко – он мог бы дотянуться мечом – с земли поднялся кто-то зловещий: высокого роста, с волосами в пыли и лицом, покрытым кровью. Это существо издало клич Волка, взмахнуло над головой топором смуглолицего и начало рубить врагов их же собственным оружием. Смуглолицые взвыли в ответ на этот клич и в страхе отступили пред этим существом и Божественноликим. Со стороны родичей раздался радостный крик – они узнали в ужасном существе Золотое Кольцо, которого считали убитым. Сплотившись, они бросились в атаку, убивая врагов. Некоторые смуглолицые повернулись и начали напирать на тех, кто был сзади, пока они тоже не развернулись и не разбежались по проходам между домами и дворам. Некоторые из тех, кто ещё пытался противостоять воинам Леса, были опрокинуты и растоптаны. Других зарубили на месте. Толпа тех, кто ещё держался на ногах, сместилась в сторону рыночной площади. Воины Леса преследовали их и, не щадя, рубили и кололи, пока, наконец, между холмом и домами больше не осталось ни одного врага.

Родичи собрались вместе и издали победный клич Волка. Долго и громко ревели их рога, оповещая всех об этой радости. Жители Леса запели:

Где-то в лесу, далеко-далеко,

Дом покосившийся – нынче никто

Там не живёт, только волки в ночи

Воют у двери, да грозно рычит

Бурый медведь, да бесшумно лиса

Мимо крадётся. Когда небеса

Гром сотрясает, никто не глядит

В страхе на тучи, топор не блестит

В чаще лесной и не гонит стрела

С места оленя. Судьба прервала

Будто бы жизни людей на земле,

Всё помертвело… Но там, вдалеке,

Что это? Шлем и сверкающий щит,

Вереск колышется. Войско спешит.

Спрятана в ножнах железная смерть,

Стонет, дрожит под копытами твердь.

Храбрость им Воин свою даровал

И на врага ясным утром послал.

Там, на вершине, толпятся они

Облаком грозным над Долом. В пыли

Павшие тихо, беззвучно лежат.

Битва не кончилась. Блики дрожат:

Копья и стрелы, мечи, топоры…

Но мы прервём наш рассказ до поры.

Сами мы в грозную битву идём,

Сами лишь ветра свободного ждём.

Шлемы на голову! Воины, в путь,

К милой земле, чтобы дом наш вернуть!

Пусть же сказитель во все времена

Песни слагает о нас – не страшна

Смерть, если воин, пронзая копьём,

Память оставит потомкам о том.

Глава XLVI. Встреча на рынке Серебряного города

Так они пели. Божественноликий помогал Рыжему Волку, который был сильно, хотя и не смертельно ранен. Вождь отвёл его назад, под обрыв. Там он увидел Лучницу, которой женщины залечивали раны. Когда он приблизился, на бледном лице девушки появилась улыбка. Юноша дружелюбно взглянул на неё, но он не мог задерживаться – ноги его торопились вернуться. Он оставил Рыжего Волка на попечение женщин и быстро влез на холм. Решив, что забрался уже достаточно высоко, юноша огляделся. Прошло уже более получаса с тех пор, как Лучница выпустила по смуглолицым первую стрелу.

Божественноликий посмотрел вниз, на рыночную площадь, и ему показалось, что смуглолицые собираются близ Чертога Совета в несколько более стройном порядке, чем прежде. Они уже не пытались атаковать южные холмы, а окружили алтарь, словно чего-то ожидая. Юноша решил, что к смуглолицым подошли лучники, и теперь у большинства из них есть луки. Хотя в битвах на южных холмах и было убито множество смуглолицых, всё же рыночная площадь кишела ими, ибо на место павших пришли другие.

Но вот Божественноликий услышал, что смуглолицые начали громко кричать. Немногим западнее алтаря люди зашевелились и заспешили вперёд, огибая алтарь, словно волны быстрого потока. Вождь не знал, что там происходит, но решил, что они теперь остерегаются нападения Божественноликого, Ликородного и воинов Дола, ибо лица их были повёрнуты туда, откуда этого можно было ожидать.

Божественноликий повернулся и посмотрел на дорогу, проходившую к востоку от него. До того там сражался род Вола, но теперь он приблизился к рыночной площади, и вождь слышал лишь восклицания воинов, но не видел никого из них за домами.

Затем Божественноликий бросил взгляд на дорогу, что вела с севера на рыночную площадь и увидел там множество народа, но вождь не знал, что там должно было произойти, ибо хотя он и видел блеск оружия, но ему казалось, будто вооружены там были не все.

После того, как Божественноликий осмотрелся, он решил, что больше не может ждать, что он должен войти во дворы ближайших домов и пробиться к рыночной площади, но тут вдруг в толпе смуглолицых близ Чертога Совета произошли изменения: выстроенный вокруг алтаря отряд дружно двинулся в сторону западной дороги. Шли они очень шумно, торопились и яростно и гневно кричали. Божественноликий, не задерживаясь больше, сбежал вниз по склону. У оврага, держа в руке меч, стояла Лучница. Когда юноша пробегал мимо неё, она присоединилась к нему и спросила:

– Какие теперь вести, Златогривый?

– Вести о битве! – закричал он. – Вести о победе! Атаковал Могучеродный, и смуглолицые торопятся ему навстречу. Слушай же, слушай!

Последнее восклицание его относилось к громкому рёву рогов, донёсшемуся до их слуха. Лучница спросила:

– Это какие рога так ревут?

Божественноликий, не останавливаясь, громко закричал:

– За Лик! За Лик! Теперь мы нападём на них с тыла!

Тут он добежал до своего отряда и закричал им:

– Вы слышали рог? Вы слышали рог? Следуйте за мной на рыночную площадь, нам ещё многое предстоит сделать!

Как раз в этот момент раздался рёв других рогов, и все на мгновение притихли, а потом дружно закричали, ибо жители Леса узнали рог народа пастухов, подходивших по восточной дороге.

Божественноликий взмахнул над головой мечом и двинулся вперёд. Воины последовали за ним и прошли через дворы домов и проходы между ними на рыночную площадь. Там оказалось больше места, чем они ожидали – враги ушли. Слева они сражались с отрядом Могучеродного, а справа с отрядом Вола. С обеих этих мест слышался громкий шум и крики.

Божественноликий стоял между двумя знамёнами Волка на рыночной площади Серебряного города, но у него не было времени почувствовать воодушевление, ибо ему нужно было думать о том, что лучше всего предпринять. По левую руку от него враг был сильнее всего и лучше выстроен, но ему противостояли самые крепкие из воинов Дола. Вряд ли враг победит копьеметателей Лика, воинов Серпа с глефами и лучников Винограда. У этих отрядов, кроме того, опытнейшие предводители – суровый старик Камнеликий, высокий Ликородный, его собственный отец, чьё сердце никогда не дрогнет, а выше других – Могучеродный, свирепый в гневе, что горит ровно и ярко, как дубовый комель в очаге зала.

Когда же он представил его в окружении врагов, то воображение тут же нарисовало ему другую картину – стройную воительницу Лучезарную в гуще сражения, томящуюся по нему и взывающую к нему за суровой игрой мечей. Тогда лицо его вспыхнуло, всё тело разгорячилось, и он уже собрался было повести людей в атаку на врага слева. Но тут он подумал о храбрых воинах Вола, Моста и Быка, о том, как они устали сражаться. Он вспомнил и о том, что среди них сражается Наречённая. Она могла быть в первых рядах, а если её уже убили, то он никогда больше не сможет держать свою голову прямо. Он подумал также и о пастухах, которые умирали на восточной дороге. Они были храбрыми воинами, но их оружие было хуже, а вожди менее опытны, чем у других отрядов. Одновременно он подумал (и опять его воображение нарисовало ясную картину) о том, чтобы напасть на врага, противостоявшего южному отряду. Их два отряда встретятся потом с пастухами и, соединившись на рыночной площади, пойдут в центр – к отряду Могучеродного.

Не успев подумать обо всём этом и минуты, военный вождь закричал:

– Трубите в рога! Трубите же! Знамёна вперёд и за мной, о, доблестные воины! На помощь Волу, Мосту и Быку! Они зашли далеко в толпу смуглолицых, должно быть, их серьёзно сжали там. Слышите, как кричат их противники! Вперёд же, вперёд!

Вождь поднял вверх свой меч, и на нём повисла звезда солнечного света. Над рыночной площадью пронёсся ужасающий волчий вой, ибо к этому времени воины Леса уже выучили его. Когда смуглолицые услышали этот вой, могучий, вобравший в себя крики множества воинов, сердца их дрогнули. Отряд воинов Леса развернулся и напал с фланга на тех, кто противостоял их родичам, словно железный брус ударил по мягкой еловой доске. Но крик их донёсся до сражавшихся слабым отзвуком, потонув в оглушительном шуме битвы.

И вновь Лучница была рядом с Божественноликим. Если ей и недоставало сил сильнейшего, но проворна она была как проворнейший. Хладнокровно прикрываясь небольшим щитом с медным умбоном, девушка наносила удары концом своего острого меча. Глаза её сверкали на бледном лице, и воинам казалось, будто Божественный Воин возложил им на головы Священный Хлеб.

Лесомудрый передал знамя оскалившегося Волка Каменному Волку – громадному, внушавшему ужас воину лет сорока. Он пережил Великое Поражение, и теперь рубил смуглолицых, держа тяжёлый короткий меч в левой руке. Лесомудрый сражался огромным мечом, неспешно раздавая направо и налево могучие удары, словно лесоруб зимой.

Божественноликий теперь бился осторожно и холодно. Он скорее заботился о том, чтобы защитить своих друзей, чем о том, чтобы уничтожать врагов. И для Лучницы, и для Лесомудрого его меч служил щитом, ибо он часто спасал им жизнь, отражая занесённый над ними боевой топор или останавливая на полпути наконечник вражеского копья.

Так же осторожно сражался и весь отряд Леса и Волка, присоединившийся к своим товарищам. Будучи уверенными в близкой победе, воины не собирались терять жизни. По чести сказать, битва лицом к лицу была для них теперь не так уж и сложна, как тогда, когда они сражались между склоном и домами. Смуглолицые собирались напасть на родичей, что заняли южную дорогу, на уставших воинов, и смуглолицые рубили их, стреляли в них, лая и воя как псы. И когда они развернулись, чтобы встретить натиск жителей Леса, мужество оставило их – теперь они старались проскользнуть между двумя страшными боевыми серпами и сражались, как сражаются бегущие, а не нападающие. А воины Леса и Волка всё напирали. Они рубили и кололи, убивая врагов кучами, пока ряды смуглолицых не поредели так сильно, что в свете утреннего солнца пред отрядом Божественноликого появились копья и яркие знамёна воинов Дола, и вскоре можно было различить даже лица родичей, добрые и знакомые, усталые и напряжённые от напора битвы, или дико смеющиеся, или бледные от ярости сражения. Тогда к небесам поднялся слитый крик воинов Леса и Дола – между ними уже не было врагов, кроме мёртвых и раненых.

Тогда Божественноликий вложил свой меч в ножны, в крови, как тот и был, и зашагал чрез мёртвых туда, где Страж Дола стоял под знаменем Вола. Юноша обнял старика и поцеловал его, радуясь победе. Но Страж Дола оттолкнул его и посмотрел в лицо юноше. Щёки старика были бледны, губы сжаты, а глаза измождены и широко раскрыты. Хриплым голосом он вымолвил:

– О юноша, она мертва! Я видел, как она пала. Наречённая мертва, ты потерял свою суженую. Смерть, смерть смуглолицым!

Божественноликий побледнел как льняное полотно, и весь его отряд застонал и закричал. Стоявший рядом воин произнёс:

– Нет, нет, всё не так плохо, как ты говоришь: она ранена, ранена серьёзно, но она ещё жива.

Но Божественноликий не слышал его. Он забыл, что в его ножнах лежит Страж Дола, и, увидев у говорящего в руках тяжёлый боевой топор с широким лезвием, закричал:

– Дай твой топор, скорей!

Выхватив топор, юноша вновь повернулся к врагу и врубился в его ряды. Никто не мог удержать его. Позади него были друзья, впереди – враги. Он ворвался в их толпу, высоко потрясая топором. Теперь он был без шлема, и его светлые волосы развивались во все стороны, а губы выкрикивали: «Смерть, смерть, смерть смуглолицым!» Страх пред ним охватил сердца врагов, они завыли и бежали от него не чуя под собой ног, говоря друг другу, что жители Дола умолили своих богов сражаться на их стороне. Но они не смогли убежать от него далеко, вскоре Божественноликий нагнал их, разя всех вокруг себя, и смуглолицые так сильно были охвачены ужасом, что каждый из них едва мог поднять на него руку. Соединённое войско следовало за ним, опьянённое гневом и победой, и в пылу битвы воины услышали они позади себя рога и боевые кличи пастухов, нападавших с востока. Теперь только одно занимало умы воинов – они неслись вселяющим ужас ураганом войны, и грозной была эта бойня.

Всего через несколько минут воины достигли большой связки дров, подготовленной для огненного человеческого жертвоприношения. На неё уже вскарабкались многие враги, и теперь, неистовые от страха, они пускали вокруг себя стрелы и метали копья, на обращая внимания, кто пред ними – свои или противники. Воины Дола уже собирались взобраться на эту дровяную крепость, но к этому времени гнев уже покинул Божественноликого, он теперь понимал, где находится и что делает, а потому остановил войска, прокричав:

– Стойте, не лезьте! Пусть факел поможет мечу!

Оглянувшись, он сразу увидел горшок с углями, что оставили здесь те, кто должен был разжечь костёр. Угли ещё тлели, и сухая ветвь, которую Божественноликий сунул в них, быстро загорелась. За ним и другие воины зажгли по ветви. Они засунули их в дрова, и огонь сразу же занялся. Языки пламени расползались очень быстро, пока не охватили всю связку. Ведь дрова были сложены, и смазаны жиром, и политы маслом именно для того, чтобы сожжение жертвы богам прошло быстро.

Огонь не сдержал ярость родов, не утихла она и от вида людей, прыгавших с горящей кучи. Воины оставили их и поспешили дальше, к западному выходу с рыночной площади. Вперёд их всё так же вёл Божественноликий. Он почти пришёл в себя, и всё же на его сердце тяжёлым грузом лежала печаль. Сломав топор, он вновь вытащил из ножен Страж Дола, и многие пали под его ударами.

Но вот, преследуемые воинами Дола, смуглолицые вдруг развернулись, словно готовясь к новой атаке. Это заметили Божественноликий, Страж Дола, Колодезь Войны и другие опытные вожди народа. Они приказали своим воинам прекратить преследование и сомкнуть ряды, чтобы встретить напор новой волны врагов. И когда приказ был исполнен, и воины встали крепкой стеной, на них внезапно нахлынул поток врагов, но не выстроенных для нападения воинов, а убегающей визжащей толпы. Да, они больше не были воинами, многие даже побросали оружие и неслись, не разбирая дороги. Они в ужасе убегали от напора родов Лика, Серпа и Винограда, которых вели Ликородный и Камнеликий вместе с Могучеродным и напарывались на клинки соратников Божественноликого. Воины Божественноликого издали победный клич и нажали на врага, прорубая себе дорогу сквозь толпу беглецов, но не оборачиваясь для преследования ни налево, ни направо. Сзади шли воины народа пастухов, сметавшие всех, кто пытался им противостоять, и живых на рыночной площади стало меньше.

Военный вождь вёл свои стройные ряды, пока, наконец, сквозь беспорядочную толпу беглецов не увидел знамёна Города и Лика, освещённые солнцем, и не услышал рёв родичей, гнавших перед собой бегущего врага. Тогда он поднял свой меч и остановился. Всё войско за ним тоже остановилось, издав громоподобный крик, докатившийся до небес. И так они ждали прихода остальных воинов Дола.

Военный вождь послал весть к Охотничьему Псу, прося его отправить воинов-пастухов в погоню за смуглолицыми, которые теперь бежали к северному выходу с рынка. Но тут он вспомнил, что ещё до того, как с отрядом вырвался на рыночную площадь, он видел на северной дороге множество людей. Вождь подумал, что на той дороге смерть подстережёт врагов в любом случае, будет ли удача сопутствовать родичам или нет.

Но вот между воинами Леса и Лика остались только трупы, и друзья увидели лица друзей. И тогда воины Божественноликого заметили, что родичи покраснели и радостно улыбаются – сражение было легко, в их рядах пали лишь несколько воинов, ведь те смуглолицые, что ушли с рыночной площади, чтобы атаковать их, оставили позади себя свободное место, куда и кинулись бежать от метающих копья воинов Лика и от натиска их мечников.

Так и стояли победители друг пред другом, а их знаменосцы вышли из толпы и поставили знамёна вместе посередине свободного пространства между двумя воинствами. Воины Волка целовали воинов Лика, а Серп и Виноград встретили Вола, Мост и Быка. Пастухи же ещё преследовали беглецов.

Тогда вперёд вышел высокий Ликородный. В его глазах светилась радость битвы. Камнеликий, старец, опытный в войне, важный и суровый, встал рядом с ним. Показался и могучий Старейшина, и на его прекрасном лице играла дружелюбная улыбка, обращённая к друзьям. Лицо же Могучеродного было ещё бледным и искажённым от гнева. Он беспокойно переводил взгляд от воина к воину, хотя и не произносил ни слова.

Божественноликий не мог дольше стоять на месте, он отправил Страж Дола в ножны и, выбежав вперёд, обхватил шею своего отца и расцеловал его. На нём была его собственная кровь и кровь его врагов. Он был ранен в несколько мест, но благодаря искусной работе кузнечного молота Старейшины раны были неопасными.

Военный вождь поцеловал своего брата и Камнеликого, взял за руку Могучеродного и уже собирался что-то сказать ему, как вдруг воины Лика расступились и показалась Лучезарная. На ней были её блестящие доспехи, на боку висел меч, и она не была ни ранена, ни даже испачкана.

Юноша чувствовал себя так же, как тогда, когда впервые встретил её в Долине Теней. Он ни о чём не думал, как только о ней. Девушка легко подошла к нему и, не стыдясь воинов, поцеловала его в губы. Он же обнял её руками в кольчужных рукавах. От радости он забыл о многом, что ещё предстояло сделать. В этот момент с северного выхода рыночной площади опять раздались громкие крики. Горящая куча выпустила высоко в воздух колеблющееся пламя, соревнуясь с ярким солнцем на ясном небе, по которому было видно, что день почти дошёл до полудня. Но прежде ещё, чем вождь отвернулся от Лучезарной, он услышал вопрос Могучеродного, и этот вопрос заставил вождя вспомнить что-то, что острой болью пронзило его сердце. Могучеродный спросил:

– А где же дева-воин из города? Где Наречённая?

Божественноликий почти беззвучно произнёс:

– Она мертва, она мертва!

Взгляд его застыл на одной точке где-то впереди, и юноша ждал, пока кто-нибудь произнесёт эту весть громче. Но здесь выступила вперёд Лучница. Она сказала:

– Вождь сынов Волка, радуйся, наша сестра ранена, но не смертельно.

Старейшина изменился в лице. Он спросил:

– Ты видела её, Лучница?

– Нет, – ответила та. – Разве я покину сражение? Мне сказали другие, кто видел её.

Могучеродный пристально и молча смотрел на воинов перед собой. Старейшина вновь спросил:

– За ней хорошо смотрят?

– Конечно, – ответила Лучница. – Она среди друзей, ведь за нами не осталось врагов.

Тут зазвучал голос Могучеродного. Он вымолвил:

– Сейчас будет лучше всего послать славных воинов, искусно владеющих оружием и хорошо знающих Серебряную долину, от дома к дому, чтобы они искали врагов, которые могут притаиться.

Старейшина добродушно и грустно взглянул на него и произнёс:

– Родич мой Камнеликий, сын мой Ликородный, основное бремя сражения уже спало с наших плеч, и я всего лишь простой воин в вашем отряде, а потому прошу вас: позвольте мне уйти, я хотел бы посмотреть на нашу бедную сестру и утешить её.

Ему позволили. Старейшина вложил меч в ножны и пошёл сквозь толпу вместе с двумя воинами Вола в сторону южной дороги, так как Наречённую отнесли к дому на углу рыночной площади.

Божественноликий смотрел, как уходит его отец, и ему вспомнились прошедшие дни, и горе волной подкатило к его сердцу, когда он подумал, что Наречённая лежит бледная, истекающая кровью, почти умирающая. Юноша закрыл лицо руками и заплакал как безутешное дитя. Он не стыдился тех, кто стоял рядом. Все они были добрыми людьми, его горе никого не стесняло, и никто не дивился ему, ведь и в их собственных сердцах жила любовь к Наречённой, и многие из них плакали, как и Божественноликий. Лучезарная стояла рядом, смотря на своего жениха. Она много думала о Наречённой, ей было жаль девушку, но слёзы не желали выступать на её глазах. Искоса поглядывая на Могучеродного, она дрожала, но голос её был громким и твёрдым, когда она произнесла:

– Нам следует обыскать дома и найти затаившихся там врагов, иначе жертв будет больше. Пусть Лесная Погибель сей же час поведёт отряд от дома к дому.

Воин Волка по имени Жёсткая Хватка сказал:

– Лесная Погибель пал между холмом и домами.

Божественноликий произнёс:

– Тогда пусть это будет Лесомудрый.

Но Лучница возразила:

– Лесомудрому рассёк ногу раненый враг, и он всё ещё не может ходить.

Тогда Божественноликий спросил:

– А близко ли Ворон Быстрая Стрела?

– Да, я здесь, – отозвался высокий воин пятидесяти лет, выходя из рядов сынов Волка.

Могучеродный сказал:

– Родич Ворон, возьми пятьдесят дюжих воинов, только не слишком горячих, и обыщи каждый дом вокруг рыночной площади. Если где-то вы встретите сильное сопротивление, пошлите весть об этом к Чертогу Совета – мы будем там и вышлем тебе помощь. Убей каждого врага, которого найдёшь, а если в домах тебе встретятся бедные сжавшиеся запуганные люди, утешь их сердца как сможешь и скажи, что отныне к ним вернётся жизнь.

Ворон пошёл собирать отряд и вскоре уже отправился выполнять поручение.

Глава XLVII. Воины Дола занимают Чертог Совета

В воздухе ещё витал шум сражения, доносившийся с северного края рыночной площади. Божественноликий решил, что это невольники взяли в руки оружие и теперь убивали своих хозяев.

Он поднял голову, положил руку на плечо Могучеродного и громко произнёс:

– Родичи! Пусть наш брат поставит знамёна в зал народного собрания сынов Волка, а всё войско выстроится пред этим залом и стоит там, пока к нему не присоединятся те, кто преследует врага. Я так понимаю, что их теперь стало много, даже больше, чем наших родов.

Могучеродный по-дружески посмотрел на него и молвил:

– Ты верно говоришь, брат. Пусть так и будет!

Он поднял меч, а Божественноликий громко прокричал:

– Знамёна, вперёд! Трубите, рога! Вперёд с победой!

Войско сомкнуло ряды и стройным порядком двинулось вперёд. Старик Камнеликий взял Лучезарную за руку и повёл её позади Могучеродного и военного вождя. Когда же все подошли к залу, то увидели, что широкая двойная лестница без перил и площадка были заполнены смуглолицыми. Их было столько, сколько могло уместиться там, и все они, завывая по-псиному и треща без умолку, словно обезьяны, выпускали стрелу за стрелой в воинов Дола. Из окон зала также летели стрелы и метательные копья. Даже на самой крыше человек двадцать смуглолицых оседлали конёк и кривлялись, словно тролли из древних легенд.

Увидев противника, воины ненадолго остановились и прикрылись щитами. Но затем вожди вышли пред войском, и Могучеродный молвил речь. Его лицо было бледным и напряжённым, ведь теперь у него было время подумать о Наречённой, и о яростном гневе, и о непреодолимой грусти, что заполнили его душу. Потому молвил он так:

– Братья, это моё дело, и я сам с ним разберусь. Я вижу пред собой лестницу, что ведёт в зал народных собраний моего народа, туда, где я бы хотел воссесть, туда, где восседали мои предки, когда в этой долине был мир, такой же, каким он будет завтра. И я взойду по этим ступеням, и никто не сдержит меня. Пусть ни один из воинов не следует за мной, пока я не войду в зал, разве только я упаду по дороге замертво. Стойте же и смотрите!

– Нет! – воскликнул Божественноликий. – Это дело военного вождя. Здесь две лестницы: взойди по южной, а я взойду по северной и встретимся на ровном камне на их вершине.

Тут заговорил Ликородный:

– Военный вождь, позволь и мне молвить?

– Говори, брат, – сказал Божественноликий.

– Я мало что сделал сегодня, военный вождь и хотел бы стоять рядом с тобой на северной лестнице, пусть Могучеродный будет рад тому, что выполнит работу двух воинов и при том не слабодушных!

Божественноликий сказал:

– В том судьба военного вождя! Пусть Могучеродный падёт на южной лестнице, чтобы угасить свою скорбь и увеличить свою славу, а Божественноликий и Ликородный падут на северной. За дело же, братья!

Он с Ликородным отправились к своему месту, и все провожали их взглядами, а Лучезарная, которую всё ещё держал за руку Камнеликий, побледнела так сильно, что даже её губы утратили свой цвет. Девушка смотрела прямо пред собой, не разбирая, где находится, ведь она считала, что сражение уже окончилось, и Божественноликий вышел из него живым.

Могучеродный встряхнул головой и рассмеялся:

– Наконец-то, наконец-то!

В руке у него был меч – Сонный Шип назвали его, и это был древний клинок. Теперь он выпустил его из рук, и меч повис на запястье, держась на кожаной петле, а сам воин захлопал в ладоши и громко, по-волчьи завыл, и все сыны Волка, что только были в войске, а с ними и жители Леса подхватили его клич. Затем он, прикрыв щитом голову, встал пред первой из ступеней. Смуглолицые же засмеялись, увидев, что на них вышел всего один воин, хотя в сердца их уже прокрался ужас смерти. Могучеродный победно засмеялся в ответ и поставил ногу на первую ступень, пронзив мечом горло одному из вождей смуглолицых, а затем бросился в толпу, рубя направо и налево и скидывая смуглолицых с лестницы, которая была узкой, словно тропинка, идущая вдоль утёса, висящего над неведомыми глубинами моря. Враги в ответ рубили и кололи нападавшего, но они стояли так тесно, что один меч задевал другой, и одно оружие служило щитом против другого. Смуглолицые шатались на опасном краю лестницы, а Сонный Шип жалил направо и налево, успокаивая их жаркую ярость. Как бы отчаянны ни были враги, сражаясь не на жизнь, а на смерть, всё же они боялись своего противника и моря гнева под собой. Они боялись сделать неверный шаг, а Могучеродный ничего не боялся. Он весь, от ступней, до кончика своего меча, был орудием убийства, и сердце его бешено колотилось от долго сдерживаемой ярости, только усиливавшейся, когда воин думал о Наречённой, о её ранах и о всех несчастьях, причинённых его народу смуглолицыми с самого Великого поражения.

Так он бил и колол, пока ему не показалось, что толпа врагов пред ним поредела. Головкой эфеса своего меча он ударил в лицо одного из вождей смуглолицых так, что тот свалился с лестницы прямо на копья воинов Дола, а затем Могучеродный пронзил Сонным Шипом грудь ещё одного воина, закрывавшего ему вход в зал, и тогда оказалось, что только один враг стоит у него на дороге. Воин поднял клинок, чтобы зарубить его, но ещё прежде, чем он опустил руку, прямо у самых его ушей прозвучал громкий клич:

– За Город и Лик! За Город и Лик!

Воин слегка отступил назад, взгляд его прояснился, и он увидел пред собой высокого Ликородного. Его длинный меч был обагрён кровью, а рядом, молча отдуваясь, стоял Божественноликий. Лицо вождя было бледно от свирепой ярости битвы и усталости, которая, наконец, одолела его. Трое воинов стояли на самом верху лестницы, а вокруг них не было ни одного живого.

Божественноликий обернулся к войску и прокричал:

– Знамёна, вперёд! Волк вернулся домой! В зал, о, божественный род!

Воины заполонили лестницу и толпой вошли в Чертог Волка, над их головами реяли знамёна. Первыми шли военный вождь, Могучеродный и Ликородный, за ними следовали трое освобождённых невольников: Волчий Камень, Божественный Пастух и Копейный Кулак, а с ними и Даллах. Даллах и Волчий Камень были ранены в битве. Затем все вместе вошли воины Лика и сыны Волка, принимавшие участие в атаке рыночной площади. С ними шли Камнеликий, Приручивший Лес и Лучница и вели с собой Лучезарную. Теперь она опять пришла в себя, хотя всё ещё оставалась бледной, глаза её горели, когда она переступала порог Чертога.

Внутрь вошло уже много людей, и у вошедших первыми было время, чтобы убрать оружие и оглядеться – у Могучеродного и других из тех, кто помнил, каким был этот зал в прошлом, вырвался яростный крик. Чертог, когда-то прекрасный, теперь стал жалок, его осквернили: шпалеры сорвали, расписанные стены замазали, и чужеземные убийцы намарали на них злодейские знаки. Пол, когда-то блестевший шлифованными горными камнями и устланный цветами, источавшими нежный аромат, выглядел теперь, словно логово троллей-людоедов из пустошей. С потолочных балок резного дуба и каштана свисали уродливые связки лохмотьев и безобразные символы волшбы смуглолицых. А дальше и выше всего, с последней из потолочных балок над возвышением, свисали тела четырёх воинов. Старейшие из сынов Волка сразу узнали в них набальзамированные тела четырёх своих славных вождей, что были убиты в день Великого Поражения. Воины вскричали от ужаса и ярости, увидев, как они раскачиваются под потолком в том же вооружении, в каком их видели в последний раз.

Первого из них звали Дар Земли. На щите его был изображён зелёный круг мира, опоясанный морским змеем. Вторым был старший Могучеродный – дядя младшего. На щите его был изображён дуб и лев. Третьего звали Умножающий Достаток. На его щите был изображён золотой пшеничный сноп. И был с ними тот, кто носил некогда знаменитое имя – Волкородный*. На его щите был изображён боевой топор. Их тела были запылены и осквернены. Глаза были выколоты, уста ухмылялись разрезом в тусклом свете чертога. Победоносное войско смотрело на них в тишине – всех поразила эта ужасная картина.

Под телами вождей, на возвышении, стояли те, кто остался от войска смуглолицых. Они, потеряв рассудок от неизбежной смерти, потрясали оружием и с визгливым смехом указывали вошедшим на давно уже мёртвых вождей. Смуглолицые кричали на языке Дола, чтобы вожди спустились и провели своих дорогих родичей к престолу, а воинов Волка они просили сражаться получше, а потом заняться возрождением жизни, чтобы род их весело жил на земле.

С такими насмешками смуглолицые подняли оружие и с воем бросились на воинов навстречу верной смерти, и она не заставила себя ждать. Мечи сынов Волка, топоры воинов Леса и копья воинов Дола вскоре покончили с жизнью этих мучителей людей.

Глава XLVIII. Песня в зале народных собраний

Воины Волка перешагнули через тела убитых врагов и поднялись на возвышение своего дома. Могучеродный вёл за руку Лучезарную. Его меч лежал в ножнах. Лицо юноши стало спокойным, хотя на нём ещё оставалось суровое и грустное выражение. Как только он ступил на возвышение, через толпу пробрался стройный юноша из Сынов Волка. Он подошёл к Могучеродному и произнёс:

– Вождь, меня послал Старейшина Дола передать тебе слово. Я должен поведать тебе и военному вождю: Старейшина уверен, что наша сестра Наречённая не умрёт, но будет жить. Да поможет мне Воин и Лик! Вот что просил передать Старейшина.

Когда Могучеродный услышал это, он изменился в лице и опустил голову. Божественноликий, стоявший рядом, увидел это, и ему показалось, что из глаз юноши на пол зала капают слёзы. Сам он возликовал. Обернувшись к Лучезарной и встретив её взгляд, вождь увидел, что она уже едва сдерживает своё томление по нему. Он даже слегка смутился от такой нежной любви девушки. Она же подошла к нему ближе и тихо молвила:

– Этот день исправляет всё, но сама я жду другого дня. Когда я тогда в Долине Теней увидела, как ты идёшь ко мне, ты показался мне таким мужественным воином, что сердце моё застучало сильнее. Но как же доблестен ты теперь, когда битва окончилась, и впереди у нас вся жизнь.

– Да, вся жизнь, – подтвердил Божественноликий, – и никто не помешает нам в нашей любви. Посмотри на своего брата – он жесткосердый воин, но он плачет, ибо услышал, что Наречённая будет жить. Не сомневайся, она не откажет ему. О, как прекрасен же будет завтра мир!

– О Златогривый! У меня нет слов. Есть ли среди нас менестрель?

К этому времени многие из воинов Волка и Леса собрались на возвышении зала. Воины Дола заметили это. Они знали, что сыны Волка вернулись теперь в свой Чертог Совета, и отошли назад, к дальнему концу зала. Лучезарная заметила это, как и то, что все вокруг неё, кроме военного вождя, были либо из Сынов Волка, либо из жителей Леса. Всё так же тихо она сказала Божественноликому:

– Златогривый! Мне кажется, я стою не там. Волк поднимает голову, а я покидаю его. Значит, я теперь должна стоять среди людей Лика. Пойду поскорее на место.

– Любимая, отныне я твой родич и твой дом, а потому тебе лучше стоять рядом со мной.

Девушка, промолчав, опустила глаза. Она размышляла о том, как сильно прежде желала оказаться в этой прекрасной долине, а сейчас она остаётся в ней и довольна, даже больше, чем довольна.

Роды теперь стояли порознь. Те, что взошли на возвышение зала, построенного их отцами, выстроились сомкнутыми рядами, а когда заметили, как ладно они стоят в этот прекрасный миг, сердца их наполнились сладким наслаждением исполненной мечты и радостью освобождения от страха смерти, и из уст их полилась песня, и они запели вместе. Вот что они пели:

В день долгожданный затянем мы песню,

Не было в жизни светлей и чудесней

Этого дня. Ещё полдень, но много

Славных даров преподнёс он, и годы

Будет одаривать щедро долина,

Храбрым народом извечно любима.

Что же вчера с нами было? По лесу

Бодро мы шли, хотя думали: к месту

Жатвы придём не пшеницы, а слёзной,

Страшной беды, и никто из нас грозный

Завтрашний день не молил о подмоге.

Наша долина богата, и многим

Радует глаз. На лугах там пасутся

Сонно коровы, быки, лозы гнутся,

Тяжесть кистей не сдержав, вкруг колодца

Яблоки спелые падают. Солнца,

Впрочем, дары не всегда поспевали —

Горе и беды в долине витали,

Большие, чем ежегодная радость

Вёсен и лет, что теряли всю сладость

Ласковых дней, переливчатых трелей.

Храбрые пращуры наши старели

В этой долине и не причитали,

Если поля урожай не давали,

Если не зрел виноград, не тужили —

Издревле здесь безбоязненно жили.

Но вот однажды пронзительный ветер

Горькие вести принёс, и в расцвете

Радости нашей мы знаки встречали,

Знаки грядущих тревог и печали:

В светлой купальне в пруду витязь в шлеме,

В чаше заздравной – то виделось всеми.

Из лесу смело мы в битву помчались.

Тучи тяжёлые в небе сбирались

И разразились кровавым дождём.

День разгорался, и сгинули в нём

Мрак и печаль. Вместо плача над павшим

Радость рождается. Завтра вчерашней

Грусть нам покажется, сладкой и давней.

Много в сражении воинов славных

Пало тогда. Восхвалите их храбрость,

Горькой ценой подарившую радость

Нам, с кем они грозно рядом не встанут

Больше ни разу. О, знамя над нами,

О, божества, возлюбите их так же,

Как возлюбили вы многих отважных.

Так воины пели в зале Чертога Совета. Многие плакали, когда окончилась песня, плакали, вспоминая тех, кто никогда не увидит славных дней Дола и грядущей радости. Воины поклялись самым дорогим для себя, что они никогда не забудут павших при Возвращении Серебряной долины. Поклялись и в том, что когда ежегодно пойдут по кругу Чаши Памяти, то вспоминать будут не просто их имена, но самих друзей, которых они знали и любили.

Глава XLIX. Даллах отправляется в Розовую долину. Ворон рассказывает о своём поручении. Родичи пируют в Серебряной долине

Даллах, который ненадолго выходил из зала, теперь вернулся. За его спиной был десяток людей с лестницами. Это были крепкие мужчины, из одежды на них висели только какие-то лохмотья, зато у каждого был меч. Те из них, кто не нёс лестниц, держали топоры. Воины смотрели на них с любопытством, догадываясь, что это самые крепкие из невольников. Рабы были хмурыми, глаза их свирепо блестели, а руки и обнажённое оружие были замараны кровью. Нетрудно было понять, что они преследовали беглецов, заставляя их отплатить за мучения прошедших дней.

Когда же их заметил Божественноликий, он вскричал:

– Привет, Даллах! Ты решил очистить зал, уничтожив скверну смуглолицых?

– Именно так, вождь, – ответил Даллах. – И у меня есть вести – битва за Серебряную долину окончилась. Невольники напали на смуглолицых, бежавших от нас, и в таком числе, что противостоять им было бессмысленно. Они помешали своим бывшим хозяевам двинуться на север. Впрочем, хотя они и убили многих, но не всех, и остатки смуглолицых бежали разными дорогами на запад, надеясь укрыться в лесу и в Розовой долине. Самые сильные из невольников преследуют их по пятам, и по пути к ним то тут, то там охотно присоединяются свежие люди с полей. Я собрал лучших из них, двести пятьдесят человек с хорошим оружием, и если ты позволишь мне покинуть вас, то я соберу и больше, а затем последую за беглецами в родную мне Розовую долину, где смуглолицые, не покидавшие её, присоединятся к тем, кого мы разбили здесь. Кроме того, я хотел бы навести порядок среди моего несчастного народа, который сегодняшняя битва освободила от мучений, и если ты позволишь взять с собой немного воинов Дола, то я устрою всё ещё лучшим образом.

– Да пребудет с тобой удача! – пожелал ему Божественноликий. – Бери кого пожелаешь из воинов Дола, что захотят идти с тобой. Пусть их будет сто человек. Потом пошли гонца с вестью о своих успехах Могучеродному, вождю этой долины. Мне кажется, мы и сами не задержимся здесь надолго. Что скажешь, Могучеродный, отпустить Даллаха?

Могучеродный, стоявший рядом, поднял голову и немного покраснел, как краснеют те, кто не слышал, что ему говорят. Тем не менее он по-дружески взглянул на Божественноликого и сказал:

– Военный вождь, пока ты в этой долине, отвоёванной для нас вашими родичами, то ты останешься вождём, и никто другой. Поэтому я прошу тебя: распорядись об этом, как хочешь, да и о прочем тоже. Я передаю тебе всех моих родичей, чтобы ты всегда и везде был их предводителем, и если они любят меня, то согласятся. Твоя воля станет их волей, ведь только глупец не знает, как сильно они желают тебе добра. Что скажете, родичи?

Все вокруг закричали:

– Да здравствует Божественноликий! Да здравствуют жители Дола! Да здравствуют наши друзья!

Могучеродный подошёл к Божественноликому, обнял его и расцеловал, заговорив при этом так громко, чтобы многие слышали его:

– Я целую не только тебя, доброго славного воина! Я целую и обнимаю всех воинов всех родов Дола и пастухов, ибо считаю, что на земле ещё не жили более доблестные мужи.

С этими словами все закричали, радуясь такому вождю. Могучеродный же отозвал Божественноликого в сторону и сказал ему:

– Брат, ты, наверное, захочешь остаться в этом зале или близ него, ведь эти места – сердце нашего воинства, но сам я хотел бы на некоторое время уйти. У меня есть дело, о котором ты, возможно, даже знаешь.

Божественноликий улыбнулся ему и ответил:

– Иди, пусть у тебя всё будет хорошо. Скажи моему отцу, что я бы охотно получил от него вести, раз уж не могу быть там.

Он произносил это, но в душе радовался, что ему не нужно видеть Наречённую, которая сейчас ранена и лежит, удручённая недугом. Могучеродный ушёл, не вымолвив больше ни слова. В дверях зала он встретил Ворона-Лучника, желавшего поговорить с ним и поведать вести, но Могучеродный перебил его:

– Расскажи о том, как выполнил своё поручение военному вождю. Он сейчас в зале.

И Могучеродный покинул зал.

Ворон вошёл внутрь и, встав пред Божественноликим, произнёс:

– Военный вождь, мы выполнили то, что до́лжно, все дома вокруг рыночной площади очищены от смуглолицых. Более того, по совету Даллаха, мы дали задание некоторым беднякам долины, тем, к которым все хорошо относятся, похоронить тела погибших врагов. Они копают сейчас канавы на полях к северу от рыночной площади и относят туда трупы. Эти люди послушны во всём, только они сильно разгневаны на смуглолицых, хотя и до сих пор их боятся. Нас же они считают подобными божествам, спустившимся с небес им в помощь. Ну, обо всём об этом достаточно. Теперь я должен передать плохую весть: в домах мы нашли множество живых невольников, но и такое же множество мёртвых. Среди этих лиходеев были настолько злобные, что как только они увидели надвигающееся сражение, сразу же бросились в дома, рубя пред собой всех: и мужчин, и женщин, и детей. Мы много видели зал и палат, по которым кровь текла так обильно, словно это были скотобойни. Из числа же тех, кого они собирались зарубить в жертву богам, мы нашли тринадцать живых и трёх мёртвых, в том числе одну женщину. В живых осталось семеро женщин. Все они, как живые, так и мёртвые, были закованы в свинцовые кандалы, в них они и должны были сгореть. Всем им, да и остальным, кого нашли, мы посильно помогли едой и одеждой, и они едва поверили, что остались в земном мире. Кроме того, со мной тут есть человек сорок из них, довольно умных, они знают о складах пищи и всего другого, устроенных нашими врагами и готовы сбегать за всем этим по первому вашему слову. Всё ли верно сделано, военный вождь?

– Всё верно, – ответил Божественноликий, – благодарю тебя за это. Хорошо бы теперь спасённые тобою устроили нам обед на ближайшем зелёном поле. Всё войско соберётся там по звуку рога, а за это время зал очистят от скверны смуглолицых. Потом мы вновь придём сюда, зажжём огонь в священном очаге и будем просить богов и предков вернуться и посмотреть, как весело их детям в древнем зале.

Все радостно закричали, а Божественноликий добавил:

– Принесите скамью на рыночную площадь и поставьте её у дверей этого чертога. Я буду сидеть на ней вместе с другими вождями родов, чтобы любой, у кого будет просьба к нам, смог её передать.

После этих слов все воины вышли из зала на рыночную площадь, которую к тому времени уже очистили от тел врагов. Костёр для огненного жертвоприношения теперь только едва тлел, и столб голубого дыма, клубясь, поднимался в светлое послеполуденное небо. Все чуть-чуть притихли, устав от утреннего сражения, многие к тому же были ранены. Воины ещё не утолили печаль, что обычно бывает после битвы, и горевали по потерянным друзьям.

В этом сражении пало сто двадцать два воина. Восемьдесят пять из них было из родов Вола, Быка и Моста, доблестно атаковавших по южной дороге. Из числа пастухов погибло семнадцать человек. Почти мгновенно рассеяв противника, они продолжали наседать на него с такой доблестью, граничащей с безрассудством, что многих окружила толпа смуглолицых. Из воинов Леса было убито двадцать девять человек. Вокруг них кипела свирепая битва, и они совсем не берегли себя. Из сынов Волка, которых и без того было мало, пало шестнадцать, и все они, кроме двоих, погибли, сражаясь бок о бок с Божественноликим. Из воинов города, предводительствуемых Могучеродным – из родов Лика, Винограда и Серпа убили лишь семерых воинов, считая и тех, кто умер от ран на следующий после битвы день. Кроме убитых было и множество раненых, их исцелили, и здоровье и радость вернулись к ним.

Когда все, слегка уставшие, ждали на рыночной площади, раздалась весёлая песня рогов, и вперёд вышел Ворон-Лучник. Он встал на алтарный холм и пригласил всех на пир, и сам же повёл туда воинов, держа в руке знамя своего рода – Золотой Корзины, и народ проследовал за ним на раздольный душистый луг на юго-востоке Серебряной долины, усеянный старыми деревьями сладкого каштана. Там уже стояли столы, уставленные лучшими блюдами, какие только смогли приготовить бедные невольники, и прекрасным вином (и его было в изобилии), приготовленным из винограда, который рос на залитых солнцем склонах.

Воины ели, а бедные бывшие невольники, как мужчины, так и женщины, с радостью им прислуживали, хотя несколько и побаивались этих свирепых мастеров меча, божеств, освободивших их. Среди невольников почти не было тех, кто так свирепо добивал своих беглых хозяев, то были домашние слуги и служанки, с которыми обращались не так грубо, как с другими, привыкшими трудиться под ударами кнута на полях и в серебряных шахтах и озлобившимися от этого.

Со слугами-невольниками воины Дола были вежливы и веселы. Часто, когда те прислуживали, особенно если это были женщины, воины брали их за руки и, притянув вниз, вкладывали в рот кусочек чего-нибудь съестного или подставляли к губам бокал вина. Воины могли также погладить и приласкать их, во всём обращаясь с ними как с дорогими друзьями. Более того, когда кто-нибудь наедался, он вставал, брал за руку одного из невольников и сажал на своё место, подавая ему еду и вино и ласково разговаривая с ним, чему эти бедняги очень дивились и радовались. Первыми из-за стола встали Лучезарная, Лучница и Ликородный вместе со многими юношами и женщинами из числа воинов Леса. Встав же, они принялись обходить стол, обслуживая других.

Лучезарная сняла свои доспехи и ходила в котте, милая и прелестная. Лучница же оставалась в своей любимой кольчуге, которая была так хорошо сработана, что девушка совсем не ощущала тяжести. Впрочем, она всё же спустилась с Лучезарной и другими женщинами к чистому ручью неподалёку, где все они искупались и умылись. Раны Лучницы, совсем не серьёзные, осмотрели и заново перевязали, и девушка вернулась к столу уже без шлема, зато с венком ветреницы на голове.

Так они пировали. Сердца воинов исцелились пищей и вином, и если даже печаль примешивалась к их радости, то и радость, и печаль переносили они мужественно, ожидая славных дней в долинах у Корней Гор, любви и дружбы между народами и их домами.

Божественноликий не пошёл на луг, а остался сидеть на скамье на рыночной площади, где не было больше никого, кроме назначенных стражей. Они принесли ему немного еды и чашу вина, и вождь ел и пил. Теперь он сидел, положив поперёк колен Страж Дола, но не вынимая его из ножен. Казалось, он наблюдает, как невольники Серебряной долины уносят тела убитых врагов, снимая с них одежду и оружие, но на самом деле всё это мелькало пред его глазами, как какие-то чудные картинки, и не привлекало внимания. Он думал, и думал о многом. Сначала Божественноликий удивлялся тому, что сидит в Серебряной долине в час победы, потом он стал мечтать о мирной жизни в Доле и о спальне Лучезарной, убранной для невесты, затем ему вспомнилась его давняя подруга по детским играм, которая теперь лежала раненая в Серебряной долине. Сердце юноши сжалось от боли за неё, но ненадолго, и всё же мысль его осталась с ней: он представлял, как она будет жить и как вскоре обретёт счастье, счастье на многие грядущие годы. Об этом думал Божественноликий, сидя на скамье на Рыночной площади Серебряной долины.

Глава L. Могучеродный навещает Наречённую и говорит с ней

Теперь поведаем о Могучеродном. От зала народных собраний он сразу отправился к тому дому, где лежала Наречённая. Юноша, принесший ему новости, пошёл с ним, гордый от того, что идёт рядом с таким могучим воином. По дороге он разговаривал с Могучеродным, но звук его голоса только докучал вождю, хотя он и делал вид, будто слушал. Подойдя к двери дома, стоявшего сразу за площадью, на южной дороге (а как раз там Наречённая пала на землю), Могучеродный не смог больше сдерживать своё горе. Повернувшись лицом к косяку и положив на него голову, он зарыдал так сильно, что слёзы полились дождём. Удивлённый юноша стоял рядом, желая, чтобы плач Могучеродного прекратился, но не дерзая заговорить с вождём.

Через некоторое время Могучеродный перестал плакать и вошёл внутрь, в красивый зал, сильно осквернённый врагами. В углу стояла кровать, на которой, укрывшись мехами, лежала раненая женщина. Сперва Могучеродному показалось, что она не такая бледная, какой он предполагал её увидеть, но лишь оттого, что её длинные тёмно-рыжего цвета волосы разметались по подушке. Голова девушки устало двигалась, поверх тела была накинута льняная простыня, но руки лежали поверх неё. Рядом с ней сидел Старейшина с очень серьёзным выражением лица, но не с таким, какое бывает у человека в глубокой скорби. Близ него стоял ещё один стул, будто кто-то только что встал с него. Больше в зале никого не было, кроме двух женщин Леса, одна из которых варила какое-то зелье в очаге, а другая рядом подметала с пола отруби или что-то похожее на них, чем пол посыпали, чтобы счистить кровь.

Могучеродный подошёл к Наречённой, страшась увидеть признаки приближавшейся к ней смерти и столь же сильно испытывая любовь к девушке, к той, какой она была и какой ей предстоит стать.

Могучеродный опустился рядом с кроватью на колени, не обращая внимания на Железноликого, хотя тот дружелюбно ему кивнул. Юноша наклонился к лицу девушки, но глаза её были закрыты. Так длилось несколько минут, а затем она открыла глаза и посмотрела на вождя без удивления, не меняясь в лице. Тогда, подняв правую руку (а ранена она была в левое плечо и в левый бок) и медленно положив её на голову юноши, она притянула его ближе и с наслаждением поцеловала, после чего засмеялась, и из глаз её полились слёзы. Слабым голосом она молвила:

– Ты видишь, вождь и дорогой мой друг, сегодня я могу стоять рядом с тобой в рядах победителей. Теперь, пусть даже я и пожелала бы, чтобы ты никогда не покидал меня, ты должен выполнять свой долг, ведь ты стал Старейшиной народа Серебряной долины. Да и если бы ты не ушёл от меня, то я, возможно, покину тебя. Я тяжело ранена, и знаю, да и знахари мне говорят, что близится лихорадка, так что вскоре я не узнаю тебя, а буду думать, что ты женщина или пёс, или даже тот самый Волк, предок вашего рода, или, может, кто-нибудь ещё, с кем я играла в ушедшие дни.

Голос Наречённой задрожал и прервался. Она замолчала на некоторое время, но потом продолжила:

– Иди же, добрый мой друг и любимый, и унеси с собой такое слово: если я должна умереть, то я зову своего родича Железноликого стать свидетелем моей просьбы. Положи моё тело на костёр в Серебряной долине, и пусть прах мой покоится рядом с прахом твоих отцов, где будет лежать и твой прах. Ведь я была в числе воинов, что помогали тебе вернуть землю твоего народа.

Девушка улыбнулась и, закрыв глаза, продолжила:

– Если же я останусь жить, на что я надеюсь – и как же рада, как рада я буду тогда! – то отнеси меня в свой дом и уложи на свою кровать, чтобы я могла уже не покидать тебя, пока длятся наши жизни.

Девушка открыла глаза и поглядела на Могучеродного. Он же какое-то время не мог говорить – в его душе радость боролось с печалью. Тогда Старейшина поднялся, снял со своей руки золотое кольцо и сказал:

– Это золотое кольцо божества Лика, я надеваю его на каждом народном собрании, соединяя народ с божеством. Сегодня я носил его в битве. Это священное кольцо. И раз уж вы решили обещаться друг другу, а я свидетель тому, то хорошо бы вам вместе взять это кольцо и призвать в свидетели божество, которое такой же родич Божества Земли, как и все мы. Могучеродный, возьми кольцо, я верю тебе. Из всех ныне живущих женщин этой женщине я желаю быть счастливой.

Могучеродный взял кольцо, просунул в него руку и, взяв руку девушки, произнёс:

– Предки, вы, божество Лика, божество Земли, Воин, будьте свидетелями в том, что жизнь моя и тело моё обещаны этой женщине – Наречённой из рода Вола!

Лицо его зарделось, когда он говорил, но, замолчав, он заметил, как слабо девушка держит свою руку. Лицо его осунулось, он робко посмотрел на неё. Но она лежала спокойно. Медленно, тихим голосом Наречённая произнесла:

– О, предки моего рода! О, Воин и божество Земли! Будьте же свидетелями в том, что я клянусь в верности этому мужчине: мне суждено лечь в его могилу, если я умру, и на его кровать, если буду жить.

Наречённая снова улыбнулась юноше, а затем закрыла глаза. Впрочем, она тут же открыла их и спросила:

– Дорогой друг, как же сегодня поживает Златогривый?

– Так хорошо, что нет никого, кто поживал бы лучше. Он бросался в бой, словно стал нашим предком Воином. Он великий вождь.

– Не передашь ли ты ему послание от меня? Напомни ему, чтобы он ни в коем случае не забывал о клятве, которой он поклялся на колечке, что лежало на солнечных часах в саду Лика. И скажи ему ещё: мне жаль расставаться с ним, жаль, что между нами встанут широкий дикий лес и горный хребет.

– Конечно, я передам ему твоё послание, – сказал Могучеродный, и сердце его возликовало, ведь он слышал: девушка говорит так, будто уверена, что останется в живых. Слабым голосом Наречённая произнесла:

– Теперь тебе нужно покинуть меня и заняться тем, что следует делать вождю народа и Старейшине Серебряной долины. Иди же, пока знахари не начали распекать меня. Прощай, мой дорогой!

Могучеродный прикоснулся щекой к её щеке и поцеловал девушку. Затем он выпрямился, обнял Железноликого и пошёл своей дорогой, не оглядываясь.

Сразу же за порогом он встретил старейшину Стражей Дола из дома Вола, который как раз собирался войти. Могучеродный по-дружески поприветствовал его. Старик спокойно посмотрел на него и сказал:

– Завтра или послезавтра я кое-что скажу тебе, о, вождь сынов Волка.

– В добрый час, – ответил ему Могучеродный, – ибо твои слова всегда правдивы.

И юноша вышел из дома и пришёл к Божественноликому, сидевшему у алтаря Кривого меча. Вожди уже вернулись с обеда и теперь сидели рядом с ним. Там же были Лесной Отец и Приручивший Лес. Лучница же осталась с Лучезарной, которая спокойно отдыхала на прекрасном лугу после всей суматохи.

Могучеродному уступили место возле военного вождя, который, взглянув ему в лицо, заметил, что тот серьёзен и не улыбается, хотя и не отягощён печалью. Божественноликий решил, что это должно быть связанно с Наречённой, и, ободрившись, принялся советоваться с остальными. Спокойные и дружеские речи произносились там, и никто не прекословил друг другу, ибо каждый в душе радовался.

Там были подобающим образом решены все дела на то время, а когда обсуждения подошли к концу, солнце уже село, и все разошлись по домам вождей вокруг рыночной площади.

Впрочем, хотя все ели с радостью на сердце и были радостны в беседах друг с другом, Сыны Волка ни в коем случае не хотели пировать в своём чертоге прежде, чем его почистят и вновь освятят.

Глава LI. Мёртвых относят на костёр. Зал народного собрания вновь освящён

На следующее утро сжигали убитых, с которыми положили тела четырёх вождей Великого Поражения. Павших отнесли к прекраснейшему лугу к западу от Серебряного города, где сложили высокий костёр. На этом лугу находились Кольцо Судьбы и тинг сынов Волка. Их освятили ещё после первого завоевания Серебряной долины, и место это считалось намного более священным, чем уже описанный Чертог Совета, в котором, на самом деле, не совещались. Скорее, это был пиршественный зал, в котором люди беседуют друг с другом и хранят драгоценности и знаки предков.

Луг, где проводился тинг, был покрыт густой травой и цветами. Мимо пробегал небольшой ручеёк, почти окружая это место кольцом, позади ручейка высилась прекрасная роща огромных древних дубов. Там и сожгли павших воинов, одев их в превосходные одежды. Пепел собрали, и жители Дола с пастухами решили оставить своих павших покоиться в Серебряной долине. Говорили, что у мёртвых есть право на такое гостеприимство, ведь они помогли отвоевать это место.

А когда сожжение завершилось, костёр потушили, а пепел собрали и погребли (а было это утром), знамёна Волчьей Пасти, Алой Длани, Серебряной Руки, Золотой Корзины, Зазубренного Меча и Волка Лесов с превеликой радостью и торжеством внесли в Чертог Совета и повесили над возвышением. Тогда, подставив солнцу диск ясного стекла, в священном очаге развели огонь, а потом все затянули пред знамёнами песню, и вот кое-что из того, что тогда пели воины:

Зачем вы идёте? Откуда? Куда?

И что это – радость? Лихая беда

В сиянье мечей? Что нам должно узнать?

О чём вы хотите сейчас рассказать?

Наш путь здесь к концу подошёл, и очаг

Священный согреет усталых бродяг.

Мы долгие годы стремились к нему

Чрез пустошь и лес, сквозь туманы и тьму,

И вот запоздалая радость в сердца

Пробилась. Мы долго родного лица

Не видели в странствиях – опытный враг,

Разбойник лихой, равнодушный чужак

Вставали порою на нашем пути,

Пока, наконец, не смогли мы найти

Потерянных братьев, которые нас

Просили остаться на день или час,

На год погостить, но долина звала,

Манила дарами, светла и мила.

Здесь стол мы для пира могли бы накрыть

И в залах усталые очи смежить.

Мы с братьями вместе отправились в путь,

Тяжёлый и грозный, и миг отдохнуть

Нам молнии, ветер и яростный гром

Не дали, а только кровавым дождём

С небес поливали, затмив бледный день.

Но вот отступила зловещая тень,

И горе поникло, когда сквозь туман

Долина открылась цветущая нам.

Мы мирно стоим пред тобою, Чертог

Грядущего Счастья, ты светел, высок,

Прими же приветствие воинов днесь,

И пусть разлетится отрадная весть,

Пусть пращуры наши придут посмотреть

На стяги – им вечно на стенах висеть.

Сегодня решается Волка удел.

Кружась, как и встарь, в небеса полетел

Клубящийся дым – сыны Волка зажгли

Священный Очаг. Пусть проносятся дни,

Мы голову прятать не станем теперь

Средь жизненных бед, огорчений, потерь,

Мы больше не бросим родные дома,

Пока не наступит конечная тьма.

Глава LII. О начале новых добрых дней в Серебряной долине

На третий день по всей долине началось великое торжество. Освобождённые невольники пировали, и им прислуживали освободившие их воины, и невольники едва верили своим глазам – такая радужная жизнь открывалась пред ними.

Все старались ничем их не огорчать, и они делали то, что хотели, ни в чём не чувствуя недостатка. Всего было вдоволь, притом многое было запасено ещё смуглолицыми: зерно, вино, масло, пряности, одежда и серебро. Имелись и лошади, во множестве было коров, овец и свиней. Земля одаривала всем: на пашнях рос хлеб, на склонах холмов цвёл виноград, в садах и вдоль дорог стояли сливовые, вишневые и грушевые деревья. Они сбросили свои цветы и теперь были увешены маленькими молодыми плодами. Прекрасные яблони ещё цвели, а ветви кривых каштанов раскидисто нависали над зелёной травой. Были сочные пажити для коней и скота, на холмах рос столь любимый овцами чабрец, а ещё дальше лежала чаща большого леса – неиссякаемый источник хорошей древесины: там рос ясень, дуб, падуб и граб. В Серебряной долине не было нужды, пока человек не подчинил человека, все были богаты, и для всего многочисленного народа хватало места.

Люди забирали то, что принадлежало им прежде прихода смуглолицых. Впрочем, сперва многие из освобождённых невольников пировали сверх мер. Некоторые не проявляли умений в обработке земли, но чаще встречались сообразительные и умелые, которые вскоре взялись за возделывание полей и за ремёсла. Более того, они очень любили своих новых родичей, а особенно жителей Леса, прилагая усилия во всём, что могло доставить им удовольствие. Те же, кто от многочисленных мучений последних десяти лет стал вялым и унылым, могли, по крайней мере, бегать по мелким поручениям. И никто не скупился ни в пище, ни в одежде для них, никто не отказывал им в крове над головой, даже понимая, что эта забота не будет оплачена, ведь все помнили о злых днях их неволи и знали, что человеку на этой земле отпущено не так уж и много дней.

Так текла жизнь в Серебряной долине. Время приближалось к лету, за которым маячил новый праздник перелома зимы, а за ним – новые и новые годы после возвращения Серебряной долины.

Глава LIII. О том, что Страж Зала из рода Вола сказал Могучеродному

О времени после битвы следует сказать, что всё войско оставалось в Серебряной долине, радуясь и пребывая в добром расположении духа, до тех пор, пока не пришли новости от Даллаха и его отряда, преследовавших по горячим следам сбежавших смуглолицых. На десятый день после битвы Железноликий, два его сына и Камнеликий сидели на закате дня под большим дубом на берегу ручья, протекавшего по холму народного собрания. С ними был и Могучеродный, который теперь ходил как потерянный от любви к Наречённой, залечивавшей ныне свои раны. Беззаботно сидевшие воины заметили шедших в их направлении трёх людей, и когда те приблизились, оказалось, что это старейшина Страж Зала из рода Вола и следовавшие за ним, держась за руки, Лучезарная и Лучница.

Когда они подошли к ручью, Лучница подбежала к старику старейшине, чтобы помочь ему перейти воду по когда-то положенным для этого камням. По тому, как она помогала ему, было видно, что девушка очень любит старика, ведь тот был довольно крепким, чтобы самому перейти вброд поток, доходивший ему лишь до пояса. Лучница уже сняла свои боевые одежды, и на ней была только белая шерстяная котта. Она стояла в воде у камней, и быстрое течение журчало над её коленями, а старик опирался на плечо девушки, добродушно поглядывая на неё. Лучезарная шла следом, так аккуратно переступая с камня на камень, что можно было залюбоваться. Она счастливо улыбалась, а когда ступила на зелёную траву, лицо её зарделось, и девушка опустила глаза, словно стыдясь чего-то.

Вожди поднялись пред главой дома Вола, а Могучеродный подошёл к нему и поприветствовал, взяв его за руку и поцеловав в щёку. Страж Зала молвил:

– Желаю здравствовать вождям родов и друзьям моей земной жизни!

Могучеродный попросил старика занять место рядом с ним, и все мужчины снова сели. Лучезарная прислонилась спиной к молодому ясеню, поставив ноги вместе, а Лучница расхаживала взад-вперёд по короткой дорожке, всё время находясь близ старейшин так, чтобы слышать их разговор.

Страж Зала произнёс:

– Могучеродный, я упросил сестру свою Лучницу привести меня к тебе. Мне нужно поговорить с тобой, и славно, что здесь я вижу и моих родичей из рода Лика, ибо то, что я желаю тебе сказать, важно услышать и им.

Могучеродный ответил ему:

– Гость, воин рода Вола, твои речи всегда приятны, и если ты пришёл, чтобы попросить меня о чём-то, то слова твои будут для меня ещё желаннее.

Страж Зала спросил:

– Скажи, Могучеродный, видел ли ты сегодня дочь мою, Наречённую?

– Да, – ответил, покраснев, Могучеродный.

– Что ты думаешь о её здоровье? – спросил Страж Зала.

Могучеродный ответил:

– Ты и сам знаешь, что лихорадить её уже перестало, и она поправляется.

Страж Зала сказал:

– Через несколько дней, возможно, мы отправимся домой, в Дол. Когда, ответь мне, Наречённая сможет выдержать путь, если её понесут на носилках?

Могучеродный промолчал, а Страж Зала улыбнулся ему и спросил:

– Или ты хотел бы, чтобы она задержалась подольше, о, вождь сынов Волка?

– Да, – сказал Могучеродный, – излишне путешествовать сейчас в Дол.

– Ты так думаешь? – спросил Страж Зала. – А не думаешь ли ты, что если она отправится с нами, то вскоре ей придётся вернуться сюда?

– У меня и в самом деле есть мысль, – ответил Могучеродный, – взять её себе в жёны. Будешь ли ты против этого? Прошу тебя, друг мой Железноликий, и ты, Камнеликий, и ты, Ликородный, и ты, брат мой Божественноликий, молвите своё слово в мою поддержку.

Страж Зала, поглаживая бороду, сказал ему:

– В пиршественном зале рода Вола опустеет одно место, и многие сердца понесут горькую утрату, если Наречённая никогда больше не вернётся к нам. Мы не думали терять её после того, как отдадим замуж, ведь от дома Вола до дома Лика не так уж и далеко. Но теперь, когда мне будет не хватать её, я возьму свой посох и пойду по улице города, сказав себе: девушка, должно быть, ушла навестить моего друга Железноликого, хорошо, должно быть, ей в доме Лика. А потом вспомню, что между нами лежат леса и горные пустоши. А что скажешь ты, Старейшина Дола?

– Это будет большой потерей, – отозвался Железноликий. – Но я пожелаю ей доброго пути, хоть иногда и буду выходить на улицу города без шапки, думая – пойду зайду к дочери моей Наречённой из дома Вола, а ведь между нами будет много дней пути.

Страж Зала сказал:

– Я не буду ходить вокруг да около, а спрошу напрямую, Могучеродный: какой дар ты предложишь нам за девушку?

Могучеродный ответил:

– Всё моё – твоё, и ты можешь получить любой дар из этой долины, если родичи и бедняки не поскупятся отдать выбранное тобой, а разве ты можешь подумать, что они поскупятся в чём-нибудь? Хватит ли этого?

Страж Зала ответил:

– Не знаю, вождь, смотри сам! Лучница, подруга моя, принеси сюда то, что я хотел бы взять из Серебряной долины в дом Вола в оплату за девушку.

Лучница быстро вышла вперёд, подошла к Лучезарной и повела её за руку к Могучеродному, Стражу Зала и другим вождям. Могучеродный вздрогнул и вскочил на ноги. На самом деле, мысли его были об одной Наречённой, так что он совсем забыл о своей сестре и не подозревал, к чему ведёт Страж Зала, хотя другие уже догадывались и теперь весело улыбались, наблюдая за тем, как Могучеродный окидывает всех диким взглядом. Лучезарная же стояла, раскрасневшись, словно июньская роза, но в глаза своему брату смотрела прямо. И тогда Страж Зала произнёс:

– Могучеродный, вождь сынов Волка! Раз уж ты хочешь забрать у нас нашу деву Наречённую, я прошу тебя отдать нам взамен эту деву. Тогда дом Вола не понесёт утраты, ведь те, кто хочет породниться с нами, придут к нам просить её себе в постель на радость своему роду.

Тогда Могучеродный весело улыбнулся остальным и сказал:

– Вождь рода Вола! Да будет твоим этот дар! Бери от нас ещё, что только пожелаешь!

Затем юноша поцеловал Лучезарную и обратился к ней со словами:

– Сестра, мы ждали, что это рано или поздно случится, и всё же думали, что тот, кто уведёт тебя, поживёт с нами месяц-другой. Но сейчас пусть всё будет так, как будет: раз уж тебе не вынашивать детей родам Серебряной долины, то вынашивай же их нашим друзьям и товарищам. А теперь скажи, что хочешь получить ты в дар, чтобы сохранить нас в своей памяти.

Девушка ответила:

– Память о моём народе не покинет меня. Впрочем, я и в самом деле попрошу у тебя подарок. Отпусти со мной Лучницу и двух сыновей Лесного Отца, оставшихся после того, как был убит Лесная Погибель. Возможно, старший и его жена захотят уйти со своими сыновьями – не запрещай им.

– Пусть так всё и будет, – ответил Могучеродный и ненадолго замолчал, размышляя, а затем произнёс:

– Послушайте, друзья! Не кажется ли вам странным, что не только война разлучает, но и мир? Я понимаю, как тяжко для вас лишиться возлюбленной сестры. Я и сам так привык к своей, хотя иногда она и командует мной, что часто ещё буду оборачиваться, желая ей что-то сказать, когда меж нами уже пролягут многие дни пути через леса и горные пустоши.

Лучница при этих словах рассмеялась, хотя в глазах её стояли слёзы, и сказала:

– Скрепи своё сердце, брат. Всё же путь от Дола до Серебряной долиной ближе, чем путь от жизни к смерти, да и дорогу эту, мы, похоже, быстро выучим.

Страж Зала молвил:

– Это верно, ведь мой брат недурно разбирается в лесных тропах, раз уж он изучил их прошлой осенью.

Железноликий улыбнулся, хотя и немного грустно. Он видел перед собой Божественноликого, смотревшего на одну только Лучезарную, и неудивительно – она выглядела теперь как никогда прекрасной. А военный вождь, на самом деле, был недоволен, ведь он считал, что теперь, когда Лучезарная переходит в род Вола, его брак отложится. Божественноликий даже подумывал, не лучше ли взять её за руку и отвести домой через диколесье – только он и она. Девушка стыдливо поглядывала на него, словно подозревая о его мыслях. Впрочем, юноша знал, что это невозможно, ведь он, избранный военным вождём, не нарушит мир между родами. Он знал, что всё это делается ради мира.

Тогда Страж Зала, поднявшись, вышел вперёд, взял Лучезарную за правую руку и молвил:

– Я возьму эту девушку, Лучезарную из рода Волка, и отведу её в дом рода Вола, чтобы она стала одной из дев этого рода и вышла замуж за мужа той крови, с которой мы хотим породниться. Пусть отныне никто не говорит, что она не из рода Вола, ибо мы даём ей нашу кровь, и она теперь – поистине одна из нас.

После этих слов продолжился весёлый разговор, а потом все отправились по домам, так как солнце висело уже очень низко. По дороге Железноликий спросил своего сына:

– Златогривый, скажи, сдержишь ли ты своё слово – женишься ли на самой прекрасной женщине в мире? Насколько же она должна быть прекрасней моей дорогой дочери, которой не суждено отныне жить в моём доме?

Божественноликий ответил отцу:

– Да, отец, я сдержу свою клятву, ибо боги, ведающие многое, ведают и о том, что в тот праздник я клялся, думая о прекрасной женщине, которая идёт сейчас рядом со Стражем Зала, и ни о ком другом.

– Ах, сын мой! – воскликнул Железноликий. – Почему же ты обманул нас? Лучше бы тебе тогда сказать нам правду!

– Верно, Старейшина, – улыбнулся Божественноликий. – И как бы ты разгневался на меня тогда, если даже сейчас ты едва меня простил! По чести сказать, отец, я боялся поведать тебе обо всём: я был молод, один против всего мира. Да, да, и это было даже приятно – так сильно я любил её, – ты не забыл ли, отец?

Железноликий улыбнулся, но ничего не ответил, и они подошли к дому, в котором гостили.

Глава LIV. Новости от Даллаха. Народное собрание в Серебряной долине

Спустя три дня из Розовой долины прибежали двое быстрых гонцов с новостями от Даллаха. Он во всём преуспел, убив множество беглых смуглолицых и счастливо прибыв в Розовую долину. Там в споре мечей его отряд получил всё, что хотел, ведь в долине оставалось лишь немного врагов – большинство из них ушло в Серебряную долину, где они и были перебиты. Посему Даллах теперь стал Старейшиной Розовой долины, а воины Дола, отправившиеся с ним, ждали прибытия остального войска для избрания нового Старейшины Розовой долины. И всё же Даллах послал гонцов сообщить о том, что множество смуглолицых, без сомнения, сбежало в леса, а потому, если не позаботиться об этом, они принесут горе ещё не одной матери.

Сейчас уже большая часть воинов Дола и пастухов собиралась домой, хотя некоторые не прочь были погостить ещё немного в Серебряной долине. Жить там было приятно, хотя воины и помогали беднякам по хозяйству, но ведь делали это они с радостью. Да и женщины Серебряной долины желали дружбы прекрасноликих высоких юношей Дола и старались во всём им угождать. И то сказать, немало мужей и женщин из числа бывших невольников умоляли воинов Дола взять их с собой, чтобы в новых землях забыть все свои прежние муки, не вспоминая о них даже во сне. Жители Дола не хотели отказывать просившим – не нашлось никого, кто выступил бы против, так что, когда подошло время отправляться в обратный путь, набралось человек сто бывших невольников, собиравшихся пойти в Дол вместе с войском.

И вот в Серебряной долине созвали большое народное собрание. Пришли на него и жители города у Крепости, и пастухи. Там военный вождь назначил выход войска на день после следующего. Кроме того, должным образом устроили жизнь Серебряной долины: сыны Волка хотели, чтобы жители Леса поселились с ними в их прекрасном городе, и предлагали им добротные каменные дома по их выбору. Но жители Леса отказались, они предпочли построить себе дома сами, а места выбирали почти на самом краю обработанной земли по всей долине.

И в самом деле, немногие из жителей Леса остались среди сынов Волка надолго. Они любили лесную жизнь, а потому и ушли в лес, расчистив в нём поляну и построив жилища на свой вкус, и принялись за свои обычные лесные промыслы – сжигание угля и охоту, в которых они были мастера. Оставшись, они оказались полезны жителям Серебряной долины, став надёжной передовой защитой от всех недругов. Что же касается остальных гостей, то где бы они ни поселились, их везде принимали с радостью, как лучших друзей. Частыми стали и браки сынов Волка с другими домами.

Обсуждались на народном собрании и иные вопросы: оборона долины и обучение бывших невольников тому, как верно держать оружие. Все считали, что, вероятно, ещё встретятся с родичами разбитого неприятеля, да так и случилось несколько лет спустя.

Кроме того, Могучеродный (по совету Камнеликого) послал вестников на Равнину в Города Запада жившим там друзьям. Вестники должны были поведать им о событиях в Серебряной долине, а также и о том, что теперь её населяет мирный и гостеприимный народ, чьи кладовые полны товаров, которые могут заинтересовать торговцев.

Последним говорил Могучеродный. Он сказал:

– Гости и братья по оружию! Мы желали обрести новый дом, что когда-то был нашим, и, обретя его, нашли в нём множество добра, мы не нуждаемся в этом добре и пользы в нём без вас не видим. А потому просим вас, зная ваш добрый нрав: возьмите из этих вещей столько, сколько вам не составит труда унести. Если вы скажете, что путь долог, а он и в самом деле долог, ведь вы пойдёте в обход, миновав сперва лес и Розовую долину, и только потом достигнете Дола, то мы снабдим вас гужевыми животными, что понесут ваше добро, да и подводами, мы сами собирали их, и они смогут пройти и по горным, и по лесным дорогам.

Тогда поднялся Лис из Верхнего поселения и молвил:

– Да будет известно тебе, Могучеродный, и вам, сыны Волка, что если мы и протянули вам руку помощи, то сделали это, помогая себе самим. Теперь в Серебряной долине возрастёт могучий народ, и вместе мы сможем противостоять всему миру! Так говорят мудрые, когда идут на войну. Но мы не хотим возвращаться домой, обогащённые вашими дарами. Это несогласно с нашими мыслями о грядущем.

Все воины Дола одобрительно закричали.

Но тут вновь поднялся Могучеродный. Он сказал так:

– Воины Дола и пастухи! Ваши слова достойны мужей и верных друзей. Но не забывайте и о том (а мы надеемся на это), что дорога между Долом и Серебряной долиной не зарастёт никогда, что наши роды часто будут пировать вместе, а иной раз и стоять плечо к плечу в сражении, и нам стыдно отпускать вас теперь с пустыми руками. Как же в таком случае мы осмелимся вновь посмотреть вам в глаза? Камнеликий, друг мой, ты стар и мудр, а потому я прошу у тебя помощи. Замолви за нас слово пред своими родичам, чтобы они не отказали нам в нашей просьбе.

Тогда встал Камнеликий. Он молвил:

– Поистине, друзья, Могучеродный здесь прав. Возможно, он предвидит грядущий гнев тех духов, что странствуют между его родом и богами, ведь они будут недовольны, если увидят, что мы пересекаем лес с пустыми руками. Более того, теперь вы воочию убедились, как богата земля Серебряной долины, какой обильный урожай она приносит. Мне кажется, боги любят тот народ, что поселится здесь, и мужи этого народа обретут могущество и станут подобны нам. А посему примите же дары наших друзей и искренне возблагодарите их. Ведь правду сказал Могучеродный: дорога через лес свяжет наши племена, и чаща станет местом отдыха мужей, идущих на помощь к своим друзьям.

Когда старик договорил, все согласились с ним и больше не отвергали дары, и тогда воины мирно разошлись по домам, желая друг другу только добра.

Глава LV. Выход войска из Серебряной долины

Ранним утром следующего дня воины Дола и пастухов, готовые выступить в путь, собрались на рыночной площади. Вокруг них стояли сыны Волка, жители Леса и множество освобождённых невольников, горюя о необходимости расставания. Жители Серебряной долины и их гости долго беседовали друг с другом, охотно давая обещания часто путешествовать из долины в долину. С жителями Дола отправились и некоторые невольники. Все были нагружены щедрыми дарами хозяев и радовались от всего сердца.

Лучезарная вначале не находила себе места. Она суетилась больше обыкновения, а иногда даже готова была заплакать, особенно когда вспоминала, что скоро оставит всё, о чём последние годы мечтала наяву и во сне. Наконец, когда девушка стояла у дверей Чертога Совета, наблюдая за тем, как радуется великое множество людей, ставших близкими друг другу, она подумала, что в этом есть и её заслуга, что она вложила все свои силы в то, чтобы прекрасную Серебряную долину заселяли счастливые люди. Она боролась за это, и это часть её жизни, та часть, которая не изменится, даже если сама она покинет долину.

И когда Лучезарная подумала об этом, она сказала себе, что теперь в её руках жизнь жителей Дола, и ей вновь пришла пора стать вести народ и править им, ведь на какое-то время она была лишена привычной жизни: лезвие меча да неотвратимые суровые сражения превратили её в ребёнка посреди крепких воинов-меченосцев.

И она вновь успокоилась, и лицо её облеклось той могучей красотой, что когда-то внушила благоговейный ужас влюблённому в неё Божественноликому. Все смотрели на девушку и дивились, говоря: «На лице её печать того, что она покидает долину своих отцов, в земле которой покоится прах её матери». Впрочем, печаль была пока мала, а надежда велика, надежда на грядущие дни, и всё же и долина, и каждый лист, и каждая травинка, по которой ступали ноги девушки, и каждый камень прекрасных домов, казалось, должны были остаться в памяти Лучезарной навечно.

О Наречённой следует сказать, что она почти поправилась и упросила отнести её на носилках на рыночную площадь, чтобы посмотреть на то, как будет уходить её народ. После дня Сражения девушка много раз видела Божественноликого, и всегда она говорила с ним весело и нежно. А Железноликого она любила так сильно, что не хотела расставаться с ним, даже зная, что с ней останется Могучеродный.

И теперь, когда Старейшина стоял перед ней, она сказала ему:

– Друг и родич, это день нашей разлуки, и хотя мне придётся остаться здесь, да я и сама желаю остаться, всё же сердце моё болит от неизбежности расставания. Когда я проснусь завтра утром, я уже не смогу послать за тобой. Как же сильна моя любовь к моему народу! И ничто её не затмит. Теперь, родич, я хотела бы увидеть моего брата Златогривого, чтобы попрощаться с ним. Кто знает, встретимся ли мы вновь?

Железноликий ушёл. Он отыскал Божественноликого в окружении других вождей и Могучеродного и сказал сыну:

– Иди быстрее, твоя сестра Наречённая хочет говорить с тобой.

Божественноликий покраснел, затем побледнел и молча отправился за своим отцом. Сердце его вырывалось из груди, когда он подошёл к носилкам, где на чудных подушках красного шёлка лежала одетая во всё белое Наречённая. Он встал перед ней, и ему показалось, что она очень счастлива, хотя всё ещё бледна и выглядит больной и изнурённой.

Девушка улыбнулась, протянула ему руку и молвила:

– И вновь приветствую тебя, брат мой!

Божественноликий взял её руку и поцеловал, едва не расплакавшись – так сильно захватило его великое множество воспоминаний о Наречённой, о тех днях, когда они были детьми. Юноша вспомнил, как любила она его в те ушедшие в прошлое дни – больше, чем прочие дети, больше, чем прочие девушки. Он вспомнил о тех временах, когда сердце его было свободным, и тогда для неё находилось в нём место. Так было до тех пор, пока он не нашёл горный чертог.

Юноша спросил:

– Сестра, хорошо ли ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответила девушка, – теперь я почти излечилась от своих ран.

Немного помолчав, юноша снова спросил:

– А скажи, искренне ли ты счастлива?

– Да, искренне, – был ответ. – Но не думай, что мне легко расставаться с нашим Долом.

Вновь немного помолчав, юноша спросил:

– Думаешь ли ты, что я виновен в этой разлуке?

Девушка мягко улыбнулась ему:

– Златогривый, друг моего детства, ты могучий воин и великий вождь, но ты не всемогущ. Многое вызвало эту разлуку, и ни ты, ни я не были тому причиной.

– Верно, – ответил юноша, – прошло так мало времени, и всё, кажется, теперь к лучшему, и в будущем нас с тобой ожидает счастье.

– Пусть так и будет, – кивнула девушка, – наши беды окончились. Возможно, разлука потому и суждена, что мы были слишком уверены в своём счастье и не смогли защититься от того, что приносит время. Ведь то же самое происходит и с народом, у которого нет врагов.

Божественноликий улыбнулся:

– Именно так и случилось недавно с твоим народом, Наречённая.

Девушка, покраснев, протянула ему руку, а Златогривый, взяв её, спросил:

– Увижу ли я тебя вновь?

Наречённая ответила:

– О, вождь народа, у тебя много дел в Доле, а дорога до Серебряной долины длинна. Но я хотела бы, чтобы ты ещё увидел моих детей. Не забудь же: на моей руке, которую ты сейчас держишь в своей, – свидетельство твоего обещания. Теперь же ступай к своему народу, не говоря больше ни слова. Ибо, в конце концов, о, друг моего детства, расставание тяжко для меня, и я не хотела бы удлинять его. Прощай!

Юноша ничего не ответил, лишь наклонился и поцеловал девушку в губы. Затем он развернулся и ушёл, чтобы занять своё место во главе воинства. Златогривый расспрашивал и отвечал на расспросы, просил и распоряжался, и вот уже сердце его прыгало от радости, когда он думал о том, какие дни вскоре наступят – дни жизни, наполненной счастьем.

Всё уже было готово к началу обратного пути, в который должны были выйти в три часа пополудни. Как Божественноликий и обещал, жителям Дола дали множество лёгких подвод, запряжённых быками, и все их нагрузили прекрасными дарами жителей освобождённой долины – серебром, одеянием и оружием. Много прекрасных вещей было сработано в годы печали, но теперь печаль уже не будет их уделом. Более того, в дорогу собрали и провиант – яства и вино, овец и коров. И всё было прекрасно, так прекрасно, как только возможно. Первыми должны были выступать пастухи, за ними выстроились роды Винограда и Серпа, за ними – Дома Вола, Моста и Быка. Последними отправились в путь воины рода Лика под предводительством Камнеликого. Лучезарная должна была идти вместе с родом Вола, принявшим её к себе, и хотя сама девушка охотнее отправилась бы с родом Лика, она смиренно пошла там, где ей было сказано, словно ей преподнесли великий дар, а потому и не стоило выторговывать себе более мелкий.

Рядом с девушкой шли Лесной Отец, и Лесная Матушка, и Лесомудрый, теперь уже исцелившийся, и Приручивший Лес, и Лучница. Все, кроме Лучницы, не чувствовали радости, ибо они привыкли к Серебряной долине и не стремились покинуть её. Более того, они охотнее пошли бы вместе с родом своего военного вождя.

Последними шли бывшие невольники смуглолицых, связавшие теперь свою судьбу с судьбой воинов Дола. Они были на седьмом небе от счастья, и особенно счастливыми выглядели их женщины, щебетавшие, словно молодые бычки осенним вечером, когда их уводят с полей под высокие вязы прежде, чем отогнать в загон.

Все жители долины, как родичи, так и бывшие невольники, уступали дорогу уходившему воинству и телегам с добром воинов. Жители Леса стояли в первых рядах провожавших, теснясь ближе к своим старым товарищам, и к ним, жалея о расставании, примкнули Волчий Камень, Божественный Пастух и Копейный Кулак. Вожди же собрались вокруг Могучеродного, несколько в стороне от дороги.

Раненный в бою Красная Куртка из рода Безводных теперь совсем уже исцелился. Он обнял Могучеродного, поцеловал его и произнёс:

– Весь свой путь до Дола я буду желать добра тебе и твоим родичам, а особенно моему близкому другу Божественному Пастуху из рода Серебряной Руки. Вот бы они наслали на тебя чары, чтобы ты направил свои стопы к нам, ведь мы любим тебя.

Так же говорили и другие воины. Радостный Могучеродный учтиво отвечал:

– Друзья, не забывайте, что дорога от вас к нам не длиннее дороги от нас к вам, и вам всегда придётся иметь дело с её половиной.

– Это верно, – откликнулся Рыжебородый с Бугров, – но послушай, Могучеродный, мы ведь простые землепашцы и не часто покидаем наши луга и поля. И сейчас я думаю о том, что наступил май, и мои мысли всё больше занимает сенокос. А вот ты, – тут он покраснел, – сдаётся мне, вряд ли у тебя много дел помимо дел вождя, а мы знаем, что все их нетрудно и отложить.

Могучеродный рассмеялся. Увидев это, рассмеялись и другие – иначе они сдержали бы свой смех ради приличия.

Могучеродный же ответил так:

– Нет, о, вождь Дома Серпа, это не совсем правда: теперь, когда наступил мир, я скорее стану кем-то вроде землепашца. Более того, не сомневайся, я сделаю всё возможное, чтобы вновь увидеть долину, ведь только горы никогда не смогут встретиться.

Божественноликий отвечал Могучеродному, мягко улыбаясь:

– Всё ли забыто сейчас, столько дней спустя после того, когда мы впервые узнали оружие друг друга?

– Да, всё. Теперь случилось предсказанное мною в Долине Теней. Я говорил тогда: возможно, ты искупишь то, что прошло. Ты и в самом деле был сердит на меня за те слова. Но послушай, тогда я был старше тебя и мог предостерегать. Но теперь, хотя и прошло совсем немного времени, меч в твоих руках свершил великие дела, и к возрасту твоему многое прибавилось. Гневливость покинула тебя, а мудрость в тебе возросла, и я теперь скажу так: пусть жители Дола любят народ Серебряной долины так, как я люблю тебя! Тогда всё будет хорошо.

Божественноликий обнял Могучеродного, и поцеловал его, и отвернулся к Камнеликому и своему брату Ликородному, стоявшим пред воинами рода Лика. В тот момент к нему подошёл Старейшина. Вид у него был печальный и серьёзный, он грубо толкнул военного вождя, но не произнёс ни слова.

Заревели рога пастухов, и воины под крики жителей Серебряной долины двинулись в путь. Некоторые из числа жителей Леса плакали, видя, как их друзья покидают их.

Когда же передовые отряды прошли так далеко, что в путь смогли выступить и воины дома Лика, к вождям внезапно подошёл сказитель с флейтой. Все смотрели на него дружелюбно, ведь он участвовал в схватке наравне с остальными. Этим утром со сказителем было несколько человек, научившихся петь вместе и знающих искусство менестреля. Сказитель повернулся к ним и кивнул, а когда воины двинулись вперёд, он провёл смычком по струнам и запел так:

Мы возвращаемся в родимый, милый Дол,

В свои дома, мы живы. Мир и счастье

Народ могучий в сей борьбе обрёл,

Пройдя сквозь годы, бури и ненастья.

Мы оставляем павших братьев здесь:

Щиты пробитые и пепел. Как же смело

Они сражались и ожили днесь

В сказаниях. Весною, кончив дело

На поле и в загоне, будем мы

Петь о клинках, сломавшихся до срока.

Когда лишь свечи жёлтые из тьмы

Сияют, в эти пламенные строки

Вплетутся имена – мы помним их,

И радость нашей жизни не угаснет.

Те, кто от рабства защитил живых,

И мёртвыми к той радости причастны.

Когда со склонов пёстрые стада

Погоним к дому, мы споём о сечи,

О даре павших, что через года

Останется в сердцах наших навечно.

Мы только раз оплакивали их,

Потом же, поименно называя,

Мы с радостью поём о днях былых,

К отцам, создавшим наш народ, взывая.

Воцарилась тишина. Многие, выходя с рыночной площади Серебряного города, шептали имена павших в бою. Но сказитель с товарищами вновь запели:

Дева через реку пробиралась вброд.

Просит она, молит: кто назад придёт?

Женщина в телегу маленьких ребят

Посадила – дети радостно шумят.

Скоро ли поедут и куда, скажи,

Их быки потянут вдоль зелёной ржи?

Женщины устали и плечом к плечу,

Скорбные, прижались – долго ли мечу

На чужбине биться? Точит их печаль,

Но они спокойно, тихо смотрят вдаль.

Прилетели птицы, вести принесли:

Видели, как чащу воины прошли.

Торопитесь, смелые, в свой родимый край.

Вот уже кукушка призывает май,

Дни длиннее стали, звёзды высоко

В небесах сияют. Войску нелегко

Без потерь вернуться – не бывать тому,

Как не остановится солнце поутру.

И вновь песня прервалась. Когда же отряд ушёл от Серебряной долины далеко на запад, то сказитель вновь достал свою флейту, и вновь зазвучала песня, и слова её возвратили мысли слушателей обратно, к рыночной площади Серебряного города.

Почему же так медленно едете вы?

В залах гулких, родных голоса не слышны,

И священный очаг там никто не зажёг,

Дети рано сегодня ушли за порог.

Вы уже на дороге, не в чаще лесной,

Солнце ярко горит, предполуденный зной

Всю долину окутал – прекрасна она.

Вскоре встретят вас мать, и сестра, и жена.

Вот уж воин прощается с воином и

Долго смотрит на братьев по битве – они

Вновь и вновь лишь веселья желают. Печаль

Никого не гнетёт, хотя каждому жаль

Расставаться. Но время не медлит – вперёд,

Вас земля принимает родная. Растёт

Древо мира и дружбы в долинах, где вы

Затушили пожар ненасытной войны.

Под это пение они и вышли из Серебряной долины, словно унеся её с собой, а не оставив позади. На ночь отряд расположился в диком лесу, неподалёку от края долины, ведь все шли медленно, ибо их провожало множество друзей.

Глава LVI. Разговор по дороге через Дикий лес

Следующим утром, когда все тронулись в путь, Божественноликий покинул своих родичей, чтобы пройти немного вместе с родом Вола. Там юноша нашёл Лучезарную и Лучницу. Девушки вежливо поприветствовали его, и, пока они шли бок о бок через большой дубовый лес, Златогривый разговаривал с Лучезарной. Некоторое время под ветвями дубов не было никакого подлеска – только трава.

Юноша обратился к девушке:

– Что ты думаешь, друг мой, не вернёмся ли мы однажды гостями в Серебряную долину?

– Дорога туда длинна, – был ответ.

– Ну, это нас, конечно, может задержать, но не остановит, – сказал Божественноликий.

– Это правда, – согласилась Лучезарная.

Божественноликий спросил:

– Тогда что же? Неужели ты считаешь, что мы никогда больше не увидим Серебряную долину?

Девушка улыбнулась:

– Мне казалось, это ты так считаешь, Златогривый. Впрочем, есть многое, что может задержать нас и помимо длинной дороги.

Юноша спросил:

– Да? И что же?

– А ты полагаешь, – ответила вопросом Лучезарная, – что освобождение Серебряной долины – это последняя битва в твоей жизни?

– Нет, – покачал головой юноша, – нет.

– Разве твой Дол – наш Дол – надёжно и навечно защищён от всех бед? Разве вы возвели стену, оградившую его от бурь, мора, голода, да и от междоусобиц?

– Ты верно говоришь, – согласился Божественноликий, – встретить эти беды и преодолеть их или погибнуть в борьбе с ними – вот славная судьба мужчины.

– Да, – ответила девушка. – А не забыл ли ты, что ты теперь великий вождь, что народ будет нуждаться в тебе круглый год?

Юноша засмеялся:

– И это правда. Сколько дней прошло с тех пор, как я прошлой осенью блуждал в лесу? И многое изменилось в мире.

– И многое ещё изменится в твоей жизни, – ответила девушка. – Каждое дело будет пшеничным зерном, которое породит множество зёрен. А человеческий век невелик.

– Тогда прощай, Серебряная долина! – произнёс Божественноликий, махнув рукой в сторону севера. – Меня ещё могут вернуть к тебе войны и беды, но лучше, чтобы этого не случилось. Прощай же!

Лучезарная глядела на юношу с любовью, но без улыбки, а он, могучий воин, шагал рядом с ней. В трёх шагах от него шла босая Лучница, в белой котте, с луком в руке. На её поясе висели колчан со стрелами и ножны. С другой стороны от Лучезарной шли Приручивший Лес и Лесомудрый, оба в лёгкой одежде и оба при оружии. Лесная Матушка ехала позади, в запряжённой быком телеге. Рядом с ней шёл Лесной Отец с боевым топором. Впереди, сзади и с боков – везде шагали воины рода Вола, вооружённые, в ярких одеждах, и дубовый лес был наполнен бликами, отражавшимися от их доспехов и оружия, а его поляны оглашались их весёлым смехом и звонкими песнями. Впереди же высилось знамя Вола. Белый зверь словно бы провожал их в Дол.

Глава LVII. О том, как войско вернулось домой

Прошло четырнадцать дней, прежде чем отряд добрался до Розовой долины. Воины несли большой груз и не хотели утомляться, а в лесу было приятно: на небе ни облачка, и солнце светит без устали. За время пути не произошло ничего плохого. К войску присоединилось двадцать три беглых невольника: они увидели идущих и поняли, что это не враг. Некоторые из беглецов уже слышали о поражении смуглолицых в Серебряной долине, другие ещё нет. Воины приняли всех, ведь двадцать новых гостей не могли обременить жителей Дола.

Когда войско спустилось в Розовую долину, все увидели, как она прекрасна. Там их встретили те, кто ушёл вместе с Даллахом. И сам Даллах приветствовал родичей с большой радостью и просил их задержаться. Он говорил, что нет особой нужды спешить, так как он уже отправил в Дол вестника с рассказом о победе, и хотя все желали продолжить свой путь, всё же, когда Даллах стал сильно упрашивать, словно на следующее утро после пира гильдии, войско задержалось в долине на три дня. Приняли путников так хорошо, как только было возможно, и перед тем, как они отправились дальше, Даллах со своими людьми нагрузил их дарами Розовой долины.

Прежде чем воины покинули долину, Даллах обратился к Божественноликому и вождям Дола со следующими словами:

– Многое получил я от вас с тех пор, как вы встретили меня, разгуливавшего обнажённым по лесу, и всё же теперь я хотел бы попросить у вас ещё один дар.

Божественноликий сказал:

– Назови, что ты хочешь, и ты получишь это. Ведь мы считаем тебя нашим другом.

– Да и я вас, – ответил Даллах. – И в будущем, возможно, мне удастся доказать вам это. Теперь же я попрошу вас оставить мне на это лето человек двадцать-сорок из числа ваших воинов, пока я не уверюсь, что этот возрождённый народ может ужиться со мной. Радостная, полная удовольствий жизнь стала им чужда, и теперь они едва ли знают, что с ней делать, как жить. И чтобы всё не разладилось, мне придётся приказывать и запрещать. Хотя они, должно быть, и любят меня, но пока ещё не боятся. А потому, если мой приказ им понравится, они сделают, как я попрошу, а если нет, то выполнят его наоборот. В их головах засело, что я ни за что не подниму на них руки, но вскоре мне придётся это сделать. А ваш народ они боятся, ведь вы великие воины, поразившие смуглолицых на рыночной площади Серебряного города. Вы другой крови, вы можете внять просьбе вашего друга (так у нас думают), и вы можете выступить против них – ни друзей вам пока, ни врагов. Такая помощь – это как раз то, что мне нужно.

Так говорил Даллах. Божественноликий и вожди родов согласились помочь ему, если он сможет найти тех, кто останется на некоторое время в Розовой долине. Когда об этом объявили войску, то оказалось, что недостатка в желающих не было, особенно среди воинов помладше, ведь они успели заметить, что долина эта была прекрасна, а женщины ещё прекрасней.

Тридцать воинов Дола остались тогда в Розовой долине. Все они были не старше двадцати пяти лет. Многие поселились там и больше уже никогда не возвращались в Дол, разве что погостить. Человек десять женились на девушках Розовой долины ещё прежде, чем окончился год. Ещё семеро, так же взявших себе жён из прелестнейших дев Розовой долины, следующей весной увезли их с собой, в Крепость беглецов, устроившись там. Они соорудили ограждение, вскопали и засеяли берега реки, названной ими Пограничной. За несколько лет это поселение сильно выросло, и туда охотно ходили как жители Розовой долины, так и жители Дола. Место это было приятное, земля, когда труд поселенцев исцелил её, принесла добрые плоды, а в окрестных лесах водилось множество оленей. Поселение стали называть Пограничным по имени потока, и оно стало прекрасным местом для жизни.

Более того, некоторые из бывших невольников Розовой долины, узнав, что их родичи из Серебряной долины собрались отправиться с войском Дола, чтобы поселиться с ними, молили взять их с собой. Ведь для них воины Дола были равны божествам, и вожди не отказали им, взяв с собой семьдесят человек из Розовой долины – как мужчин, так и женщин – и пообещав поселить их в Доле.

С надеждой в сердцах воины двинулись в сторону возлюбленного Дола. Шли, не задерживаясь, так что на третий день уже подобрались к окраине дикого леса. Когда вечером все готовились к ужину и ночлегу, пришли трое мужчин и двое женщин из Дола. Они ждали возвращения войска с того самого времени, как услышали от Даллаха о победе в Серебряной долине. Радости этих гонцов не было предела. Переходя от отряда к отряду, они видели знакомые лица своих друзей, и везде им подробно рассказывали о сражениях и побоище. Воины угощали их, стараясь угодить во всём. Один из гостей, он принадлежал к дому Лика, вскоре после наступления ночи покинул войско и поспешил обратно, в город, с вестью о приходе воинов. С той поры, как весть Даллаха о победе пришла в Дол, жители небольших поселений, разбросанных по Долу, покинули город и вернулись в свои дома, а потому в городе уже не было такого множества людей, как раньше.

Ранним утром войско было уже на ногах, но прежде ещё, чем все вышли на Дорогу Дикого Озера, воины народа пастухов, распрощавшись с друзьями из Дола, повернули на запад, к своим домам. Пастухи стосковались по овчарням, стоявшим в долинах извилистых речек, что текли у подножья длинных серых холмов, они мечтали увидеть ограды, близ которых к старым каменным стенам домов прислонялись стоги прошлогоднего сена. Галки там суетливо летали среди ветвей редких высоких ясеней, между сверкавшими потоками пестрели цветами луга, герань и первоцветы уже распустились, вокруг кустов боярышника под холмами красовались колокольчики, и над пастбищами и заливными лугами стоял цветочный аромат.

Воины, разговаривая, шли вперёд, и через два часа они, спустившись с гор, уже стояли на Портовой Дороге. И тут отряд начал редеть, ведь встречавшие воинов радостные женщины и дети, выхватив из толпы мужа, брата или возлюбленного, как можно быстрее уводили его домой, в бражный зал. Военный вождь не собирался больше держать воинов вместе, он позволил каждому отправиться к своему дому, считая, что если оставить в отряде горожан, особенно из родов Лика и Вола, то этого вполне хватит на всякий случай.

Жители Среднего и Нижнего Дола отправились в родные поселения каждый по своей тропинке, или через луг, а жители верхнего Дола и горожане, сопровождаемые толпой женщин и детей, вышедших им навстречу, пошли к своим пиршественным залам по Портовой Дороге. Домой пришли ранним утром, а потому у воинов был впереди целый день, который они провели беспечно, ведь их сердца переполняла радость возвращения. Ещё жива была память о днях постоянного страха смерти и расставания. Теперь же влюблённые готовы были целоваться часами, они обнимались, с нежностью смотрели друг на друга и слушали ласковые слова, ведь они так долго ждали этой минуты. Друзья пили вино под каштанами и вели беседы о боевых подвигах и о том, как тяжело было дома ждать возвращения войска. Часто об одном и том же рассказывали по многу раз, пели старые и новые песни, посещали облюбованные укромные уголки, которые со смертью друзей могли бы навевать лишь печаль, теперь же ушедший страх делал эти встречи ещё приятнее, обещая в грядущем счастье.

За этим весельем и застал их вечер. Наступила ночь и, хотя безмерная радость утомила всех, многие предались утехам любви, и лишь потом заснули, чтобы набраться сил для счастливой жизни, которая должна была возродиться утром.

Род пировал близ рода, и редко кто из влюблённых не сидел рядом тем вечером. Но Божественноликий и Лучезарная расстались у порога дома Лика, ведь девушка должна была уйти со своим новым родом в дом Вола, а Божественноликому надлежало в этот великий день сидеть близ своего отца под образом божества, чья голова была окаймлена лучами.

Глава LVIII. О том, как в Доле встретили праздник Девичьей Заставы

Май уже подходил к концу, когда войско вернулась в Дол. Тем же утром, что воины пришли домой, начались горячие обсуждения: как провести свадьбы в Середине лета да праздник Девичьей Заставы, да так, чтобы он был самым шумным и весёлым из всех, что только видели в Доле. Ведь все эти битвы и избавление от смертного страха только увеличили тоску и любовь юношей и дев. Многие уже говорили о свадьбе Божественноликого и Лучезарной, но с ней следовало подождать до времени Девичьей Заставы и до Середины лета. Лучезарной надлежало пойти на праздник Заставы вместе с другими невестами своих родичей, а потому Божественноликий выполнял любую подручную работу, смиряя свои порывы до тех пор, пока не окончится праздник. Юноша высоко держал голову, и на всех смотрел благожелательно.

Лучезарная помогала юному вождю во всём, но в некоторых его просьбах она отказывала. Народ смотрел на девушку почти со страхом, словно она происходила из божественного рода.

И в самом деле, казалось, будто Лучезарная слегка изменилась за это короткое время, став более спокойной в последние дни перед свадьбой. Сидя со своими родичами, она словно была погружена в свои мысли, но вслух говорила мало и мало смеялась. На лице её не отражались ни уныние, ни страсть. С собеседниками она была добра и нежна и охотно одаряла их улыбкой, если видела, что они нуждаются в ней. И следует сказать, что если некоторые изводили себя страхом предстоящих горестей, то Лучезарная, наоборот, тешила себя ожиданием грядущих радостей, чем бы они ни омрачились. (А девушка, возможно, предчувствовала некоторые из грядущих бед.)

Приближалась Середина лета, пшеница уже отцвела, а скошенные луга вновь поросли сочной травой. В это время года листва на деревьях была самой густой. Розы начали опадать, яблоки краснеть, а ягоды винограда наливаться цветом. Высоко над Долом плыли лёгкие облака. На фоне ярко-голубого неба виднелись далёкие холмы, а за ними и горы, покрытые снегами. Река и ручьи обмелели. Днём всё живое пряталось в тени, а вечерние и утренние сумерки разделяли лишь три часа светлой ночи.

Ясным утром семнадцать невест собрались у городских ворот (ожидалось ещё двадцать три девушки из других частей Дола). С собравшимися стояла и Лучезарная. Лицо её было спокойно, словно горное озеро под закатными лучами, а вот её подруги волновались и болтали как дрозды в апреле. Многие из них желали поговорить и с Лучезарной, а потому девушки постоянно переманивали её друг у друга.

Мужчины тем утром не появлялись – таков был обычай: они либо уходили работать на поля и пастбища, либо оставались дома, а вот женщин собралась целая толпа – они стояли и у ворот и дальше и, как и следовало ожидать, не могли в такой час молчать.

И вот городские невесты отправились к тому месту на дороге, где обычно проводился праздник Девичьей Заставы. Туда сошлось много невест со всего Дола и подходили ещё. Среди них были и Долгополая со своими двумя подругами – теми самыми девушками, с которыми Божественноликий разговаривал тем утром, когда отправился вслед за своей судьбой в горы.

Невесты собрались под утёсом у Портовой Дороги: на её обочине женихи построили им беседки из зелёных ветвей, чтобы девушки могли укрыться от палящего солнца. Крыты беседки были камышом, полы их устилали гирлянды прекраснейших цветов, какие только можно было найти на местных лугах или в садах.

На девушек было приятно посмотреть: казалось, во всём мире не найти красивее их. Самой старшей едва исполнилось двадцать пять лет. Каждая из девушек надела своё лучшее платье. Рукава, подолы и пояса – даже туфли и сандалии – на девушках были так искусно и мелко расшиты, что во время движения они меняли свой цвет, словно зимородок, вылетевший из тени на свет. Согласно обычаю девушки имели при себе оружие. У некоторых были луки и за плечами – колчаны со стрелами, у других не было ничего, кроме меча на боку, третьи держали в своих изящных руках копья с удобными тонкими древками. Но некоторым показалась забавной мысль взять с собой длинное и тяжёлое копьё или повесить за плечи большой боевой топор. Одни девушки зачесали свои струящиеся волосы под сверкающие шлемы, другие с трудом несли щиты, некоторые поверх льняных платьев надели стальные длинные кольчуги, и почти на всех было что-нибудь из доспехов. А на одной, высокой, красивой девушке из рода Серпа по имени Липа, доспехов было столько, что за ними не видно было платья.

Лучезарная была одета в белую котту, искусно расшитую от горла до подола зелёными ветвями и цветами. Голову её украшал венок из роз, а на поясе, обмотанном золотой проволокой, висел сам Страж Дола. Ни другого оружия, ни доспехов у Лучезарной не было. Меч мирно почивал в ножнах, и девушка ни разу не притронулась к его рукояти, хотя некоторые из дев частенько вытаскивали мечи и с лязгом вкладывали их обратно. Тем не менее все узнали этот могучий клинок, соратника во множестве великих деяний.

И вот на Портовой Дороге между потоком и скалой зазвучали приятные звонкие голоса: иногда девушки пели, иногда сказывали древние истории, а иногда брались за руки и вместе танцевали на мягкой летней пыли большой дороги. Многие из них, устав, садились на обочину или под сень своих лиственных палаток.

Настал полдень, и из Дола пришли жёны: они принесли празднующим еду и питьё, фрукты и свежие цветы из богатых садов. Девушки поели, и в счастливом томлении молчали, а если и говорили, то тихо и кратко. Стояла послеполуденная жара.

Затем из города вышли мужчины под видом торговцев, везущих в подводе товары и стремящихся пройти по Портовой Дороге дальше на запад. Тогда вооружённые девушки поднялись и преградили им путь, заставив повернуть назад. Всем было весело.

Спустя ещё некоторое время, когда солнце начало клониться к западу, а тени удлинились, с нижнего Дола пришли, гоня коров, пастухи. Они делали вид, будто хотят пройти в город, но и им девушки заградили путь, так что пастухам пришлось возвращаться. Смех и шутки доносились с обеих сторон.

Наконец, побыв некоторое время в одиночестве (а время уже приближалось к закату), девушки сошлись вместе и, встав кругом, начали петь. Та, кого звали Золотой Девой из рода Моста, а она пела лучше всех, встала посреди круга и повела его. Вот что пели девушки:

Вот и приблизился вечер, и свет

Солнца тускнеет и гаснет, и нет

Дня, что похож на другой – только раз

Вы при оружии видите нас.

Здесь будет клятва под вечер дана:

В горе и в радости, вечно, всегда

Ненарушимая – верный залог

Счастья в долине. О Солнце, тревог

Вечных земных ты свидетель, узри

Наше веселье. Как травы, росли

Мы, твоим светом согреты. Весной

Снова цветы расцветают с тобой,

Птицы поют, но для слабых людей

Эти дары как проклятье. Славней

Нет благоденствия, но пусть растёт

Всё, кроме страха и рабства. Спасёт

Верность любимых от них. И пока

Солнечный свет золотит облака,

Мы не склонимся под вражьим ярмом.

Солнце, гляди, час настал, вот и он,

Воин, что нас защитил от врага,

Южные прочь отогнав племена.

Губ его нет ни нежней, ни милей.

Солнце! Вернись! Обернись поскорей!

Это не счастье ли? В смертном бою

Воины славу стяжали свою!

Помни, о солнце, пусть помнит народ

Всякий, что в нашу долину придёт!

Солнца пылает огонь в небесах,

Чудо рождается в наших сердцах!

Так они пели, а солнце тем временем село, и наступил тихий вечер, и только доносившиеся с луга и из стоявшей в стороне деревни счастливые возгласы, нарушали его тишину. Когда же песня окончилась, девушки услышали шаги на дороге. Они повернулись и встали – сердца их сильно бились, – будто сплочённый отряд храбрых воинов, приготовившийся встретить множество врагов, надвигающихся со всех сторон. Девушки стояли спина к спине. И в этот самый момент, едва различимые в сгущающихся сумерках, к девушкам вышли юноши Дола, только недавно освободившиеся от печалей войны.

Когда юноши увидели нежных дев, их уста, что привыкли издавать боевой клич, озарила ласковая улыбка. Тогда копья, топоры, шлемы и щиты со звоном попадали на землю, и пришедшие приняли в свои объятия невест, уставших от долгого ожидания, палящего солнца, радостного томления и любовных песен. И девушки позволили юношам увести их, и в сгустившихся сумерках место Девичьей Заставы опустело.

Одних повели на запад, вниз по Портовой Дороге, к стоявшим там домам. Для других путь домой стал очень длинным: им пришлось идти через широкие росистые луга, слушая, как ночной ветер шепчет среди бесчисленных деревьев, и они увидели, как заря осветила восток, ещё прежде освещённого свечами пиршества, что ожидало их дома. Третьи вместе со своими женихами повернули вверх по Портовой Дороге, прямо к городу. Их путь был недолог и окончился, когда в зале ещё только зажгли для них приветственные свечи.

Лучезарная весь день была очень тихой, почти не разговаривала и совсем не смеялась, а когда улыбалась, то не от царившего в её душе веселья, а только выказывая своё расположение подругам. Когда же в поисках невест пришли женихи, она вышла из отряда и встала одна посреди дороги между городом и прочими девушками. Сердце её колотилось, девушка прерывисто, словно страшась чего-то, дышала. Она и в самом деле на какой-то миг испугалась, что Божественноликий не придёт за ней. Он же, приблизившись с другими женихами к отряду невест, переходил от одной девушки к другой, не находя Лучезарной, пока, наконец, не прошёл весь отряд и не увидел её, ожидавшую на дороге. Юноша бросился к ней, схватил за руки, затем за плечи и притянул к себе. Девушка не сопротивлялась. Вот что он тогда сказал ей:

– Приди же в мои объятия, любимая, смотри! Они идут каждый своей дорогой к чертогам своих родов. И для тебя лучшим вечером этого года избран путь – через вон тот мостик, да через росистый луг.

– Нет, нет, – ответила она, – это невозможно. Женихи города будут искать тебя, чтобы ты провёл их к воротам. Да и в роде Лика тебя ждут больше других. Нет, Златогривый, дорогой мой, мы должны идти по Портовой Дороге.

Он же сказал:

– Мы окажемся дома очень быстро, ведь выбранный мною путь не длиннее, чем по Портовой Дороге. Но послушай, нежная моя! На лугу мы сядем на минутку на берегу реки под каштановыми деревьями и посмотрим на луну, поднимающуюся над утёсами южных гор. Я буду любоваться тобой летней ночью, твоей красотой, которую во всей полноте, онемевший от восторга, увижу потом дома, при свечах.

– О нет, – возразила девушка, – мы пойдём по Портовой Дороге. У ворот тебя будут ждать факельщики.

Божественноликий же сказал:

– Потом мы встанем и пойдём по широкому безлесному лугу, где ночью увидим, как коровы бредут, словно благоухающие тени. Среди серой лунной ночи тебе покажется будто пред тобой розы – так крепок их аромат.

– О нет, – ответила девушка, – нам приличествует пойти по Портовой Дороге.

Юноша же возразил:

– Затем, миновав широкий луг, мы пройдём в огороженное засеянное поле, а оттуда – в огороженный сад рядом с ним. Там, в старом ореховом дереве, сидит сова и ухает по ночам, но ты не услышишь её – уханье заглушит радостное пение соловьёв в яблоневом саду. Из тенистого сада мы выйдем на открытый городской луг и ляжем на ромашки под луной, тускнеющей в сером предрассветном небе.

Через луг недалёко и до кромки Бурной, а там, за рекой, лежит прекрасный сад рода Лика. Я подготовил для тебя небольшую лодочку, и она перевезёт нас через тёмные ночные воды, которые напомнят тебе колеблющиеся языки белого огня в свете луны или бездну там, где на них лягут тени. Затем мы с тобой окажемся в саду и посмотрим на жёлтые окна чертога, вслушиваясь в весёлые крики за его стенами, рождающиеся по ту сторону цветов и смешивающиеся с голосами соловьёв в ветвях. Затем мы пойдём по тропам в траве, мимо гвоздик, клевера и лаванды, посылающих нам свой аромат, чтобы подбодрить нас, ведь мы уже теряем чувства от изношенных роз и медовой приторности лилий.

Всё это – для тебя, и я ничего не прошу взамен – лишь тебя на этот вечер. Много цветов, о которых ты не знаешь, будут горевать, если ты не наступишь на них этой ночью, если не пройдёшь вечером по твоей брачной тропе, которую я придумал, до Палат Любви.

Но послушай! В самом конце сада есть тисовая аллея, перекрытая для тебя сводом. Но ты не увидишь, где можно войти в неё, зато я проведу тебя по тёмному проходу сквозь лунный свет, и твоя руку будет покоиться в моей. В конце же мы придём к калитке, за которой покажется дом рода Лика. Тогда мы завернём за угол, и нас ослепят факелы факельщиков и свечи за открытыми дверьми. Весь зал, наполненный радостными восклицаниями, будет сверкать, словно сигнальный костёр тёмной ночью, зажжённый на мысе над морем рыбачьим народом, отдающим дань богам.

– О нет! – возразила девушка. – Мы должны идти только по Портовой Дороге. Это самый прямой путь к городским воротам.

Но говорила она попусту, сама не понимая что. Ведь пока она говорила, он уже вёл её прочь, и ноги её шли сами собой, и когда девушка произнесла последнее слово, она уже ступила на первую доску моста. На мгновение обернувшись, она увидела длинную скальную стену, на которой ещё пылали последние отблески летнего заката. Обернувшись же во второй раз, девушка увидела, как луна начинает подниматься над вершинами южных утёсов, – а между ними был весь Дол и Божественноликий в нём.

Затем они пересекли мост и оказались на зелёных лугах, прошли через ограждённое поле и сад Лика и пришли к дверям родового дома. Другие невесты и женихи уже были там. (Из рода Лика шестеро женихов привели домой невест.) И никто не видел ничего зазорного в том, что оказался дома прежде военного вождя и его возлюбленной, которую он привёл. Старик Камнеликий сказал:

– Слишком много пчелиного гула в садах Дола, чтобы мы отчитывали своенравных влюблённых за то, что ждали их при свечах целый час.

И вот пришедшие последними юноша с девушкой рука об руку поднялась в зал, будто освещённый солнцем, и встали вместе у среднего престола, прекрасные как никогда. Нестройные радостные крики прекратились, когда все увидели, что военный вождь хочет что-то сказать.

И тогда Божественноликий протянул к родичам руки и прокричал:

– Разве не сдержал я свою клятву, что произнёс над Священным Кабаном – взять в жёны прекраснейшую?

Ему в ответ, отдаваясь эхом от балок крыши, прогремел могучий крик. Те же, кто поднял тогда глаза на фронтон здания, говорили потом, что образ божества в окружении лучей улыбался, глядя на собравшихся.

Но Железноликий, неслышно за шумом зала, проговорил: «А как сейчас дела у моей дорогой дочери, что живёт у чужаков по ту сторону дикого леса?»

Глава LIX. Божественноликий исполняет клятву, данную Наречённой. Учреждается народное собрание для трёх народов: жителей Дола, народа пастухов и детей Волка

С этих событий прошло три года и два месяца. Ранней осенью в три часа пополудни на рыночную площадь Серебряного города прибыла повозка, крытая дорогими тканями. Восемь белых быков тянули её, и сорок высоких копейщиков в великолепных боевых одеждах шли рядом. Сразу собрались любопытные. Повозка остановилась у подножия лестницы, ведущей к двери Чертога Совета, и с неё легко сошла миловидная женщина с большими серыми глазами и загоревшей на солнце кожей. На голове у женщины был шлем, на боку висел меч, а на руках она несла годовалого ребёнка.

Это прибыла Лучница со вторым мальчиком, рождённым Божественноликому его женой.

Девушка, быстро пройдя мимо дивящихся ей людей, поднялась вверх по лестнице, которую уже видела однажды покрытой реками крови. Дверь была открыта, и девушка вошла внутрь, пройдя прямо с ребёнком на руках к возвышению в конце большого зала.

На возвышении собрались люди, и среди них, в центре, сидел Могучеродный. Он совсем не изменился с того времени, когда Лучница видела его в последний раз, разве что, на её взгляд, стал ещё прекрасней. Она подходила всё ближе и ближе к Вождю её народа, и слёзы радости выступили у неё на глазах и побежали по щекам, а сердце возликовало.

Рядом с Могучеродным сидела Наречённая, и Лучнице показалось, что и она стала ещё милее, чем прежде. И вождь, и его жена узнали Лучницу ещё до того, как та успела дойти до середины зала. Наречённая сразу же поднялась со своего места, радостно обращаясь к Лучнице по имени.

На возвышении сидели и старейшины сынов Волка и Лесных жителей, и многие из них были Лучнице хорошо знакомы.

Стояло там и человек двадцать воинов, все при оружии. Казалось, они по первому зову готовы исполнить любое поручение вождя.

Могучеродный поднялся и молвил:

– Приветствую возлюбленную подругу и дочь моего народа! Здорова ли ты, Лучница, наиблагороднейшая из всех женщин дружественных нам народов? Как поживают моя сестра и мой брат Божественноликий? И как дела у наших друзей и союзников в славном Доле?

Лучница отвечала:

– Всё хорошо и с ними, и со мной, и сердце моё ликует, когда я смотрю на тебя, Могучеродный, на славных старейшин и на нашу возлюбленную сестру Наречённую. Но у меня есть послание для тебя от Божественноликого, – хочешь ли ты, чтобы я огласила его здесь?

– Конечно, огласи, – ответил Могучеродный и, выйдя вперёд, взял девушку за руку и расцеловал. Наречённая вслед за ним тоже обняла Лучницу и поцеловала её, а потом вместе с мужем провела девушку на возвышение и усадила рядом с Могучеродным.

Все в зале смотрели на ребёнка на руках Лучницы и гадали, что бы это могло значить. Тогда Лучница взяла ребёнка, а надо сказать, что он был крепким и красивым малышом, и, посадив его на колени Наречённой, произнесла:

– Вот что говорит Божественноликий: «Сестра моя, возлюбленная подруга детских игр, прими же теперь, в радости, дар, о котором ты просила меня в печали. Ты вольна делать всё, что принесёт пользу сыну твоего друга. Кольцо же, что я как-то дал тебе в саду рода Лика, верни Лучнице, той, кому я доверяю и кого крепко люблю. Это будет знаком того, что я сдержал данное мной слово».

Тогда Наречённая вновь поцеловала Лучницу и приласкала дитя, которое, впрочем, было недовольно такой переменой.

Лучница же продолжила:

– И для тебя, Могучеродный, у меня есть послание от Божественноликого. Тебе он говорит вот что: «Могучий воин, друг и товарищ, всё у нас славно, и мы все счастливы. Но есть в наших сердцах уголок, не заполненный счастьем, и это сильно печалит нас. Только ты и твоя подруга смогут нам помочь. Хотя временами до нас доходят вести о тебе, но мы хотели бы увидеть тебя и воочию убедиться в правдивости этих вестей. И мы просим тебя помочь нам претворить нашу мечту в жизнь, не заставляй нас трудиться над этим в одиночку. Мы твёрдо знаем, что ты не скажешь, будто больше не вспоминаешь нас и будто любовь твоя к нам оставила тебя». Вот такое послание, Могучеродный, и Божественноликий желал бы получить ответ.

Могучеродный рассмеялся:

– Сестра моя Лучница, видишь ли ты этих воинов?

– Вижу, – был ответ.

– Эти воины передадут моё послание брату Божественноликому. Ворон Быстрая Стрела, выйди вперёд и перескажи моей подруге Лучнице послание, которое я вложил в твои уста слово в слово.

Ворон вышел вперёд и, дружелюбно поприветствовав Лучницу, сказал:

– Друг мой Лучница, вот послание нашего Старейшины: «Брат и союзник! В долине, что ты подарил нам, всё хорошо. За прошедшие три года мы не состарились, да и память наша не ухудшилась. Мы желаем видеть тебя и принять гостем в Серебряной долине. Когда-нибудь так и случится. Кроме того, знай вот что: мы – дети Волка и Лесные жители, памятуя о земле, что породила нас, и яме, откуда мы были выкопаны, решили возвращаться в Долину Теней раз в три года: пировать там в древнем Чертоге Волка и сидеть в Кольце Судьбы наших Праотцов. Но раз уж вы присоединились к нам в сражении и даровали нам эту долину, наше здоровье и наше богатство, не спрашивая цены или вознаграждения, то мы считаем вас своими братьями, и наше ликование будет неполным, а Кольцо Судьбы покажется пустым, если вы не воссядете рядом с нами. Придите же к нам, чтобы мы моги возрадоваться друг другу, видя лица друзей и слыша их голоса, чтобы мы могли поговорить друг с другом о нашей жизни и чтобы три рода могли составить единый народ. И если это покажется вам верным решением, то знайте: мы будем в Долине Теней через полмесяца. Не огорчайте же нас своим отказом». Вот, Лучница, какое это послания. Я заучил его наизусть и передаю тебе с большим удовольствием.

Тогда Могучеродный спросил:

– Что ты скажешь об этом послании?

– Оно хорошо, с какой стороны ни посмотри, – ответила девушка, – но ко времени ли? Успеет ли наш народ, получив послание, дойти до Долины Теней, чтобы встретиться с вами?

– Конечно, – сказал Могучеродный. – Наши гонцы отправятся по дороге через Долину Теней и через четыре дня будут в Доле, а, как ты знаешь, оттуда до Долины Теней можно добраться за два дня.

Затем вождь вновь повернулся к своим воинам и сказал:

– Родич Ворон, отправляйся теперь же, не теряя ни минуты, и доставь своё послание.

Воины начали собираться, но Лучница воскликнула:

– Хм, Могучеродный, друг мой, я смотрю, ты не сильно отличаешься от того мужа, которого я знала в Долине Теней. А ведь он собирался ужинать ещё прежде, чем ощипать птицу! Разве я не пойду вместе с твоими гонцами, чтобы подготовиться к народному собранию в Долине Теней?

Но Наречённая нежно взглянула на девушку и, рассмеявшись, произнесла:

– Сестра моя Лучница, он хочет сказать, что ты должна остаться здесь, в Серебряной долине, пока не наступит время отправляться на народное собрание, и ты пойдёшь туда вместе с нами. Я тоже прошу тебя об этом – порадуй сердца старых друзей. Кроме того, ты сможешь рассказать мне всё об этом милом ребёнке моего брата и моей сестры.

Наречённая, лаская дитя, так нежно посмотрела на Лучницу, что сердце той растаяло, и девушка воскликнула:

– Хотела бы я никогда не покидать твоего дома, о, Наречённая из моего рода! То, о чём ты просишь, сделать легко и приятно. Но после того я должна буду вернуться в Дол, ибо я оставила там многое, что требует моего возвращения.

– Хорошо, – кивнул Могучеродный. – А не вышла ли ты замуж, Лучница? Неужто больше ты не будешь натягивать в бою свой тисовый лук?

Лучница стала серьёзной:

– Кто знает, Вождь. Да, я замужем уже два года, а меньшего я и не ждала, когда уходила с этими двумя через дикий лес в Дол. – Вздохнув, девушка добавила: – Во всём Доле нет лучшего мастера, чем мой муж, да и более пригожего. Муж мой – Олень с Высокого Утёса, ты хорошо его знаешь, о Наречённая!

Наречённая кивнула:

– Ты говоришь правду, нет лучшего человека во всём Доле.

Лучница продолжила:

– Лучезарная упросила меня выйти за него, когда он совсем меня замучил. – Девушка замолчала, но потом добавила: – Божественноликий тоже решил, что мне нельзя отказывать ему, и теперь у меня есть сын того же возраста, что и этот малыш.

– Замечательная история! – воскликнул Могучеродный. – А, может, ты считаешь, что такая сильная и прекрасная женщина, такая добрая и приветливая, должна воздерживаться от брака и от рождения детей? Тогда и мы, пожалуй, кому до смерти ещё придётся выйти на поле брани и сражаться за жизнь и её блага, тоже должны остаться холостяками?

– Славные речи, – заметила девушка. – Всё что приключилось со мной с самого того дня, как я пустила стрелу с обрыва одного холма вон там, принесло мне только благо.

И девушка погрузилась в раздумья. Она молчала, словно вслушиваясь в ласковые слова, которыми Наречённая нежила нового ребёнка. На самом же деле Лучница не видела и не слышала ничего из того, что происходило вокруг неё, мысленно вернувшись в прошедшие дни. Но вот девушка вновь пришла в себя и стала расспрашивать о Серебряной долине, о родичах да о тех, кто когда-то был невольником смуглолицых. Отвечали ей подробно и вскоре поведали всю историю долины, начиная с самого Победного Дня.

Лучница и пришедшие вместе с ней воины оставались в Серебряной долине полмесяца. Хозяева, как родичи, так и бывшие невольники, принимали их радушно. Лучнице казалось, что Наречённая полюбила ребёнка Божественноликого не меньше, чем своих собственных детей (а было их у неё двое: мальчик и девочка), и Лучница была довольна, ведь она знала, что вести об этом доставят большую радость Божественноликому и Лучезарной.

Затем, когда прошёл должный срок, Божественноликий с Наречённой, а с ними и множество старейшин и воинов из числа сынов Волка и Лесных жителей, а также Лучница со своим отрядом, отправились в Долину Теней. Они пригласили и Даллаха с лучшими жителями Розовой долины. В Долине Теней их встретили Божественноликий и городской Старейшина Железноликий со многими родичами. Велика была радость той встречи! Лучезарная вспомнила, что, когда Божественноликий впервые пришёл в Долину Теней, она желала после победы вновь посетить жилище, где пережила радости и печали своей юности. Впрочем, больше всех был счастлив Старейшина, ведь он смог вновь обнять и приласкать Наречённую, ту, которую он когда-то хотел принять дочерью в свой род.

О жителях Дола, о народе пастухов, о детях Волка, о Лесных жителях и о жителях Розовой долины – обо всех этих родах сказывают, что с тех пор они были друзьями и будто объединились в один народ, в добрые и злые времена, в мирные и лихие, в достатке и нужде. Что ни посылала им судьба, они всегда почитали Долину Теней за священное место, и ещё многие годы спустя собирались там в середине осени держать совет.

БОЛЬШЕ ОБ ЭТИХ РОДАХ И НАРОДАХ НИЧЕГО НЕ СКАЗЫВАЕТСЯ, ТУТ И ПОВЕСТИ ПРИШЁЛ КОНЕЦ.

1890

Повесть о Сверкающей Равнине, что звалась также Землёй Живущих и Полями Бессмертных

Глава I. О троих чужаках, явившихся в стан Ворона

Говорится, что жил некогда юноша из свободного народа по имени Халльблит: он был хорош собою, силён и в битве испытан; он принадлежал к древнему клану Ворона.

Этот юноша любил замечательной красоты деву по имени Заложница, что принадлежала к клану Розы; а из этого клана мужам Ворона подобало и следовало брать себе жён.

Заложница любила его не меньше, чем он – её, и никто из соплеменников не возражал против этой любви, и должны они были пожениться в ночь середины лета.

Но однажды, ранней весной, когда дни были ещё коротки, а ночи длинны, Халльблит сидел у крыльца, обтачивая ясеневое древко* для своего копья, и заслышал он приближающийся цокот копыт, и вскинул он глаза, и завидел, что к дому скачут люди, и вот въехали они в ворота. В доме же никого, кроме Халльблита, не было, потому поднялся юноша, и вышел пришлецам навстречу, и разглядел, что числом их всего трое, все – вооружены, а кони под ними – лучше лучшего; однако страха чужаки не внушали, ибо двое были стары и слабы, а третий – мрачен и удручён, и с виду уныл; казалось, что издалека приехали они и гнали коней во весь опор, ибо шпоры были в крови, а кони – в мыле.

Халльблит приветил гостей весьма учтиво и молвил:

– Вы устали с дороги и, может статься, предстоит вам ещё долгий путь; так сойдите на землю, и войдите в дом, и подкрепитесь малость, а для коней ваших найдётся и сено, и зерно; а потом, ежели дело ваше не терпит, так, отдохнув, поезжайте дальше; или заночуйте тут до завтра, а тем временем всё, что наше, будет также и вашим, и ни в чём не знать вам здесь отказа.

Тогда заговорил самый древний старец, и молвил он тонким надтреснутым голосом:

– Благодарим тебя, юноша; но хотя дни весны и прибывают, убывают часы нашей жизни, и никак не можем мы остаться, разве что скажешь ты нам правдиво и искренне, что здесь – Земля Сверкающей Равнины: и ежели так, то не медли, но отведи нас к своему лорду, и, может статься, он нас обрадует.

Тут возвысил голос второй старик, с виду не столь дряхлый:

– Благодарствуем! Но мало нам еды и питья, большего ищем мы, а именно – Землю Живущих. Ох! – время не ждёт!

Тут заговорил муж удручённый и понурый:

– Мы ищем Землю, где дням счёт неведом и так их много, что тот, кто разучился смеяться, снова постигнет сие искусство и позабудет о днях Скорби.

Тут все трое хором закричали:

– Это ли Земля? Это ли Земля?

И подивился Халльблит таким речам, и рассмеялся, и молвил:

– Странники, поглядите туда, где под лучами солнца раскинулась равнина от гор и до моря, и увидите вы луга, где сверкают белизною весенние лилии; однако край сей называем мы не Сверкающей Равниной, но Кливлендом-у-Моря. Здесь умирают люди, когда пробьёт их час, и не знаю я, достаточно ли долог отпущенный им срок для того, чтобы позабыть о скорби, ибо молод я и со скорбью ещё не обручился; но знаю одно: для свершения бессмертных деяний срок этот – в самый раз. А что до Лорда, слово это мне не ведомо, ибо здесь живём мы, сыны Ворона, в дружбе и согласии, с нашими жёнами, с коими обменялись мы брачными обетами, и с матерями нашими, кои произвели нас на свет, и с сёстрами нашими, верными помощницами. И снова приглашаю я вас спешиться, и поесть-попить, и развеселиться; а там и поезжайте себе искать какую угодно землю.

Чужаки на юношу и не глянули, но скорбно воскликнули:

– Это не Земля! Это не Земля!

Только это и сказали они, и поворотили коней, и выехали за ворота, и поскакали по дороге, что вела к горному ущелью. А удивлённый Халльблит всё стоял и прислушивался, пока цокот копыт не стих в отдалении, а затем вернулся к работе: а времени в ту пору было два часа пополудни.

Глава II. В Кливленд приходят недобрые вести

Недолго проработал он, как вдруг снова услышал цокот копыт, и не поднял взгляда, но сказал себе: «То отроки ведут лошадей с поля и скачут во весь опор наперегонки, ликуя и резвясь, ибо беспечна юность и горя не ведает».

А цокот приближался, и поднял Халльблит голову, и увидел, что над земляным валом, ограждающим двор, мелькнули белые одежды, и сказал так: «Нет, это девушки возвращаются со взморья: верно, в изобилии собрали морской травы*».

Засим ещё усерднее принялся Халльблит за работу, и рассмеялся про себя, и молвил: «Она среди них: теперь ни за что не подниму я взгляда, пока не въедут девушки во двор, она же прискачет со всеми вместе, и спрыгнет с коня, и обовьет руками мою шею, по обыкновению своему; и любо ей будет дразнить меня жестоким словом и нежным голосом, ибо сердце её тоскует обо мне; и я обниму её, и расцелую, и задумаемся мы о счастье, что сулят нам грядущие дни; а дочери народа нашего посмотрят на нас и порадуются заодно с нами».

Тут и впрямь въехали во двор девы, но, вопреки обыкновению, не услышал Халльблит ни смеха, ни весёлой болтовни; и упало у юноши сердце, словно вместо смеха девического ветер донёс до него голоса давешних странников: «Это ли Земля? Это ли Земля?»

Тут Халльблит резко поднял голову и увидел, что спешат к нему девушки, десять – из клана Ворона, и три – из клана Розы; и увидел юноша, что лица их бледны и опечалены, а одежды изорваны, и облик их не дышит радостью. Объятый ужасом, Халльблит застыл на месте, а одна из девушек, что уже спешилась (то была дочь его собственной матери), пробежала в дом, не взглянув в сторону брата, словно не смела поднять глаз; а вторая поскакала во весь опор к стойлам. Но остальные спрыгнули на землю, и обступили юношу, и какое-то время ни одна не могла набраться духу и заговорить; а Халльблит стоял, глядя на них, с обтёсанным древком в руках и тоже молчал, ибо видел: Заложницы с ними нет, и знал, что теперь воистину обручился со скорбью.

И вот, наконец, заговорил он мягко и сочувственно, и молвил:

– Скажите, сёстры, что за зло приключилось с вами, даже если речь идёт о смерти дорогой подруги и о том, чего уже не поправишь.

Тут заговорила красавица из клана Розы по имени Резвушка и молвила:

– Халльблит, рассказ наш пойдёт не о смерти, но о расставании, и, сдаётся мне, дело поправить можно. Были мы на взморье близ Корабельного Двора и Катков Ворона, и собирали мы морскую траву, и резвились промеж себя; и увидели мы неподалёку от берега корабль с обвисшим шкотом*, так что парус бился о мачту; но решили мы, что это – ладья Рыбоедов, и зла не заподозрили, но бегали себе и играли на мелководье в волнах прибоя, что плескались у ног наших. И вот, наконец, от корабля отделилась лодка и двинулась на вёслах к берегу, но и тогда не испугались мы ничуть, хотя отошли малость от береговой полосы и одёрнули юбки. А лодка пристала у того места, где стояли мы, и гребцы спрыгнули в воду и решительно зашагали по мелководью прямо к нам; и увидели мы перед собою двенадцать вооружённых воинов, могучих и грозных, с ног до головы одетых в чёрное. Тут и впрямь устрашились мы, и повернулись, и бросились бежать; но было слишком поздно, ибо отлив близился к нижней своей точке, и широкая полоса песка отделяла нас от того места, где привязали мы коней у кустов тамариска. Однако бежали мы со всех ног и добрались до гальки прежде, чем чужаки нас настигли; тут схватили они нас и швырнули на твёрдые камни.

И велели они нам сесть в ряд на гребне, и весьма испугались мы, но скорее позора, чем смерти; ибо недобрые то были люди, судя по их виду, и лицом весьма гадкие. Тут сказал один: «Которая из вас, девушек, будет Заложница из клана Розы?» Никто из нас не проронил ни слова, не желая выдавать подругу. Но снова заговорил злой человек: «Выбирайте же, увезём ли мы за море только одну или всех вас на нашем чёрном корабле?» Но и тогда промолчали мы, и тут поднялась твоя возлюбленная, о Халльблит, и молвила: «Лучше одну, чем всех; я – Заложница». – «Почему мы должны тебе верить?» – спросил разбойник. Она гордо взглянула на него и молвила: «Потому что я так говорю». – «Ты клянёшься?» – спросил он. «Да, – отвечала она, – клянусь знаком рода, в который войду; клянусь крыльями Птицы, что ищет Поле Павших». – «Довольно, – объявил воин, – ступай с нами. А вы, девушки, сидите смирно и не двигайтесь с места, покуда корабль не удалится от берега, ежели не желаете почувствовать укол стрелы. Ибо находитесь вы на расстоянии выстрела от корабля, а на борту у нас меткие лучники». И Заложница ушла с ними и не проронила ни слезинки, а мы плакали в голос. И увидели мы, как лодка пристала к кораблю, и Заложница поднялась на борт вместе с этими злодеями, и услышали мы, как перекликаются мореходы промеж себя, поднимая якорь и выбирая шкоты; и вот выдвинулись кормовые вёсла, и корабль заскользил по волнам. И один из злодеев согнул лук и пустил в нас стрелу, но упала она далеко от того места, где сидели мы, и смех негодяев загремел над взморьем. Мы же, дрожа, вскарабкались по откосу, а затем поднялись на ноги, и вскочили на коней, и поскакали сюда, и жалость к тебе разбивает сердца наши.

При этом слове вышла из дома родная сестра Халльблита и принесла с собою оружие, а именно: меч Халльблита, и щит его, и шлем, и кольчугу. Что до юноши, он молча вернулся к работе и насадил стальной наконечник на новое ясеневое древко, и взял молот, и вбил гвоздь, и положил оружие на валявшийся тут же круглый камень, и загнул гвоздь с другой стороны. Затем оглянулся он и увидел, что вторая дева привела к нему его вороного коня, уже осёдланного и взнузданного; тут облачился Халльблит в доспехи, и перепоясался мечом, и вскочил в седло, и сжал в руке новое копьё, и дёрнул повод. Но ни одна из дев не осмелилась заговорить с ним и спросить, куда направляется он, ибо выражение лица его, равно как и скорбь его сердца, внушали им страх. Так выехал Халльблит со двора и поскакал к взморью, и спустя мгновение остриё копья его сверкнуло над земляным валом, и услышали девушки цокот копыт по наезженной дороге; и всадник скрылся из виду.

Глава III. Воины Ворона обыскивают море

Тогда призадумались женщины и обменялись несколькими словами, а затем разошлись, и одна пошла туда, а другая сюда – собирать воинов Ворона, что были в поле либо на пути к дому, чтобы те поспешили вслед за Халльблитом к взморью и помогли ему. И вскорости возвратились женщины, одна за одной, по двое и трое, ведя за собою разгневанных юношей; когда же набралось во дворе десятка два вооружённых всадников, они поскакали к морю, намереваясь спустить боевой корабль Воронов по каткам в море, и поспешить в погоню за разбойниками вод, и вернуть Заложницу, так, чтобы тут же положен был конец скорби и в клане Ворона и в клане Розы снова воцарилась радость. И взяли они с собою троих отроков пятнадцати зим или около того, чтобы отвели они коней домой, когда воины взойдут на Коня Бурунов.

Так они отбыли, а девы стояли в воротах и смотрели им вслед, пока всадники не скрылись из виду за песчаными дюнами, а затем скорбно возвратились в дом и сели там, тихо переговариваясь о своём горе. Много раз пришлось им пересказывать невесёлую повесть, по мере того, как люди возвращались один за одним с поля и с болот. А юноши прискакали к морю и обнаружили вороного коня Халльблита, что бродил себе среди кустов тамариска у прибрежной полосы; и сверху оглядели песчаную косу, и не увидели ни Халльблита, ни кого другого, и поглядели на море, и не увидели ни корабля, ни паруса на пустынной глади вод. Тогда спустились юноши к песчаной косе и разошлись в разные стороны, и половина направилась в одну сторону, а половина в другую, меж песчаных дюн и полосы прибоя (а прилив в ту пору прибывал), и шли до тех пор, пока мысы, рога залива, не преградили им путь. Когда же до захода солнца остался только час, снова сошлись они у Катков. И взяли они корабль под названием «Чайка», и спустили его по Каткам в волны, и вспрыгнули на борт, и поставили парус, и взялись за вёсла, и отошли от берега; а лёгкий ветерок дул в сторону моря от врат гор, что остались позади.

И прочёсывали они морскую равнину, как пустельга – заливной луг, пока не сомкнулась над ними ночь, а небо заволокли тучи, хотя порою и проглядывала промеж них луна; и ничего-то они не увидели на пустынной глади моря – ни паруса, ни корабля, ни чего другого, только плескались волны, да морские птицы кружили в небе. Засим они легли в дрейф за пределами залива и стали дожидаться рассвета. Когда же настало утро, они снова тронулись в путь, и обыскали море, и доплыли до внешних шхер*, и тщательно обшарили и их тоже; затем вышли в открытое море и плавали туда и сюда, вперёд и назад: и так продолжалось восемь дней, и за всё это время не заметили они ни корабля, ни паруса, кроме трёх лодок Рыбоедов близ шхеры под названием Чаячий Камень.

Наконец, возвратились они в Вороний залив, и поставили корабль свой на Катки, и уныло побрели назад, к дому, в стан Ворона, и решили, что на сей раз ничего более не могут они сделать для того, чтобы отыскать доблестного своего сородича и прекрасную его наречённую. И весьма горевали они; ибо этих двоих любили все. Но, поскольку ничем тут помочь было нельзя, они смирились и стали ждать, не принесёт ли чего смена дней.

Глава IV. Халльблит отправляется в море

А о Халльблите нужно сказать, что поскакал он во весь опор к взморью и с гребня песчаного отрога огляделся по сторонам, а внизу находился Корабельный Двор и катки его клана, и стояли там три боевых корабля: «Чайка», «Скопа» и «Орлан»*. Громоздкими и тяжёлыми показались юноше эти корабли: чёрные борта их омывали холодные, словно лёд, мартовские волны, а золочёные головы драконов с тоской взирали на море. Но сперва поглядел Халльблит вдаль, к горизонту, и только когда отвёл он глаза от той черты, где встречаются небо и море, не увидев ничего, кроме бескрайней водной глади, пригляделся он повнимательнее к Корабельному Двору; и тут приметил он, что чуть западнее на волнах прилива качается вниз и вверх незнакомый чёлн. Чёрный парус на мачте обвис и хлопал, ибо шкоты не были натянуты. А в челне сидел человек с ног до головы в чёрном, и на шлеме его играло и вспыхивало солнце. Тогда Халльблит спрыгнул с коня и зашагал по песку с копьём на плече; приблизившись же к незнакомцу, он наставил на чужака копьё и, потрясая им, закричал:

– Ты друг или враг?

Ответствовал чужак:

– Ты – пригожий юноша, но в голосе твоём слышится не только гнев, но и скорбь. Не бросай копья, покуда меня не выслушаешь и не решишь, могу ли я утишить твоё горе.

– Что можешь ты сделать? – спросил Халльблит. – Разве ты – не морской разбойник, разоритель мирных жителей?

Рассмеялся незнакомец.

– Верно, – сказал он, – ремесло моё таково: грабим мы да увозим чужих дочерей, чтобы взять за них богатый выкуп. Не поплывёшь ли со мной за море?

Воскликнул Халльблит гневно:

– Нет уж, сам сюда иди! Ты, похоже, здоров да крепок и руками, надо думать, управляться привык. Иди и сразись со мной, и тот из нас, кто окажется побеждённым, ежели выживет, станет служить второму год, и тогда порадеешь ты для меня о выкупе.

Снова расхохотался незнакомец в лодке, да столь презрительно, что разъярился Халльблит до предела; а чужак поднялся на ноги и остался стоять так, покачиваясь из стороны в сторону и продолжая смеяться. То был настоящий великан, с длинными руками и огромной головой, а из-под шлема его выбивались длинные пряди, словно хвост рыжего коня; серые глаза его сверкали, а рот казался непомерно большим.

Наконец, отсмеялся он и молвил:

– О, Воин Ворона, для тебя это простая игра, хотя и мне не противна, ибо битва, в которой я должен любой ценой победить, дело развесёлое. Но послушай: ежели я тебя убью или одержу над тобою верх, так этим всё сказано; а ежели по случайности ты меня убьёшь, тогда лишишься ты единственного помощника в своём деле. А теперь, лишних слов не тратя, скажу тебе вот что: ежели хочешь ты услышать о своей наречённой, поднимайся на борт. Более того, ничто не помешает тебе сразиться со мною, ежели впоследствии придёт тебе это в голову; ибо вскорости приплывём мы к земле достаточно большой, чтобы встали там двое. А ежели готов ты сразиться прямо в лодке, что качается на волнах, так сдается мне, что и это мужчины достойно.

А тем временем яростный гнев Халльблита уже поостыл, и побоялся он упустить возможность узнать что-нибудь о своей возлюбленной; так что сказал он:

– Здоровяк, я взойду в лодку. Но, ежели задумал ты предать меня, берегись: ибо сыны Ворона умирают непросто.

– Ну, – возразил здоровяк, – я слыхал, что менестрели их весьма болтливы, и думаю, что рассказывают они сказки. Поднимайся на борт и не медли.

Халльблит ступил в воду, и легко перешагнул через планшир челна, и уселся на банке*. Дюжий незнакомец отгрёб подальше и выбрал шкоты, но ветер к тому времени улёгся.

Тогда сказал Халльблит:

– Хочешь, я сяду на вёсла, ибо куда править, не знаю?

Отвечал рыжий воин:

– Ежели ты не торопишься, так я – тем более; поступай как знаешь.

Халльблит взял в руки вёсла и стал грести изо всех сил, а незнакомец сел к рулю, и чёлн стремительно заскользил по морю, а волн почти не было.

Глава V. Прибытие на Остров Выкупа

И вот солнце опустилось к горизонту и закатилось; и показались звёзды и луна, но вскорости небо заволокли облака. Халльблит по-прежнему грёб, не отдыхая, хотя и притомился изрядно; а дюжий незнакомец сидел у руля, будто так и надо. Когда же ночь почти миновала и близился рассвет, чужак сказал:

– Теперь ты поспи, Воронёнок, а я сяду на вёсла.

А Халльблит бесконечно устал; засим передал он вёсла чужаку, и прилёг на корме, и заснул. А во сне пригрезилось ему, будто покоится он на своём привычном месте в Чертоге Ворона, и вот пришли к нему сёстры и сказали: «А ну-ка вставай, Халльблит! Или будешь лениться в день своей свадьбы, лежебока? Пойдём-ка вместе с нами в стан Розы, чтобы могли мы увести с собою Заложницу». И снилось ему далее, что девушки вышли, а он встал и оделся, но когда захотел выйти из дома, был уже не день, но лунная ночь, ибо долго спал он; однако же всё равно вознамерился он выйти, но не смог отыскать дверь; потому решил он, что выберется через окно; но стена оказалась высокой и гладкой (совсем другая, нежели в Чертоге Ворона, где вдоль всего прохода тянутся низкие окна), и добраться до окон не представлялось никакой возможности. И приснилось юноше, что так смешался он и так ослабел, что зарыдал от жалости к самому себе и вернулся к постели, желая прилечь, и ло! – и постель, и дом исчезли, словно их и не было, и оказался он на бескрайней и дикой пустоши: светила луна, и вокруг не было ни души. А он всё рыдал во сне, словно вовсе утратив мужество, и тут услышал голос: «Это ли Земля? Это ли Земля?»

Тут пробудился юноша, и, едва в глазах у него прояснилось, увидел он здоровяка на вёслах и обвисший чёрный парус; ибо ветер совсем стих, и плыли они по недвижной глади моря, конца которому не предвиделось. День стоял в разгаре, но вокруг лодки сомкнулся густой туман, однако же казалось, что вот-вот проглянет сквозь него солнце.

Халльблит встретился взглядом с рыжим чужаком, тот улыбнулся, кивнул и молвил:

– Теперь пора тебе подкрепиться, а затем снова сесть на вёсла. Но ответь, что это блестит у тебя на щеке?

Закрасневшись, ответствовал Халльблит:

– Ночная роса.

Отозвался морской разбойник:

– Для юноши нет стыда в том, чтобы вспомнить во сне свою наречённую и заплакать от тоски по ней. Но теперь берись-ка за дело, ибо сейчас не так рано, как тебе кажется.

С этими словами он втащил в лодку вёсла, и подошёл к кормовой части ладьи, и вытащил из ларя еду и питьё, и они поели-попили вместе, и Халльблит почувствовал прилив новых сил, и приободрился малость, и перебрался на нос, и взял в руки вёсла.

Тут здоровяк встал, и поглядел через левое плечо, и молвил:

– Скоро поднимется ветер и распогодится.

Тут уставился он на парус и принялся насвистывать мелодию вроде тех, что играют скрипки в праздник Йоль*, когда девы и мужи кружатся в танце; глаза его разгорелись и вспыхнули, и показался он едва ли не великаном. Тут Халльблит почувствовал на щеке лёгкое дуновение ветра, а туман рассеялся, а парус заполоскался, и натянулись шкоты, и ло! – туман поплыл над морем, и на поверхности вод заиграла весёлая зыбь под ярким солнцем. Тут усилился ветер, и развеялась стена тумана, и лёгкие облачка заскользили по небу, а парус надулся, и ладья накренилась, и нос челна рассёк волну, так, что по обе стороны вспенились белые брызги, и чёлн полетел стрелой по глади вод.

Тут рассмеялся рыжеволосый разбойник и молвил:

– О, каркающий на сухой ветви, за этим ветром тебе не угнаться, греби не греби; так что втащи-ка вёсла и повернись, и увидишь, куда лежит наш путь.

Тут Халльблит развернулся на банке и поглядел вдаль, и ло! – впереди синели под лучами солнца высокие утёсы, и скалы, и горы незнакомой земли, острова, судя по всему; солнце же к тому времени поднялось высоко и сияло во всё небо. Ничего не сказал юноша, но глядел вперёд да дивился про себя, гадая, что же это за земля такая; но тут молвил здоровяк:

– О, могильщик воинов, разве не похоже, что синева бездонного моря взметнулась ввысь и цветной воздух обратился в скалу и камень, – столь глубокого оттенка они? А всё потому, что далеко ещё до утёсов и гор; когда подойдём мы поближе, ты увидишь их как есть, угольно-чёрными, а земля эта – остров, и зовётся он Островом Выкупа. Там и найдётся для тебя рынок, где сможешь выторговать ты свою наречённую. Там сможешь ты взять её за руку и увести с собою, после того, как договоришься с торговцем девицами и поклянёшься птицей битвы и остриём жёлтого клинка заплатить столько, сколько скажет он.

В словах незнакомца явственно прозвучала издёвка, насмешка читалась и в лице его, и во всём его огромном теле, так что мечу Халльблита неспокойно сделалось в ножнах; но юноша сдержал гнев и молвил:

– Здоровяк, чем дольше гляжу я, тем меньше понимаю, как высадимся мы на тот остров; ибо перед глазами моими – только отвесный утёс, а за ним громоздятся великие горы.

– Ещё более подивишься ты, подплыв ближе, – заверил чужак, – ибо не потому, что мы далеко, не видишь ты ни песчаной косы, ни отмели, ни пологого склона, но потому, что нет их вовсе. Однако не бойся! – ибо разве я не с тобою? – непременно высадишься ты на Острове Выкупа.

Тогда Халльблит замолчал, и спутник его тоже примолк на время, хотя пару раз громко фыркнул от смеха, и, наконец, спросил зычно:

– Маленький пожиратель падали, почему не спросишь ты меня о моём имени?

А Халльблит был высок ростом и отличался недюжинной силой, но сказал он только:

– Потому что размышлял я о других вещах, а вовсе не о тебе.

– Ну что ж, – объявил здоровяк, голосом ещё более зычным, – дома называют меня Крошкой Лисом.

Отозвался на это Халльблит:

– Стало быть, ты – Лис? Может статься, ты обманул меня, по обычаю этого зверя; но помни, что ежели так, то я отомщу, и жестоко.

Тут поднялся здоровяк от кормила и, расставив ноги, встал в лодке в полный рост, и громом раскатился его голос:

– Эй, гнездящийся в скалах, нас семеро братьев, и я – самый маленький и тщедушный. Что, страшно?

– Нет, – отозвался Халльблит, – ибо шестерых прочих здесь нет. Не хочешь ли ты сразиться прямо в лодке, о Лис?

– Не хочу, – откликнулся Лис, – а лучше разопьём мы с тобою чашу вина.

Тогда снова отпер он ларь и извлёк на свет огромный рог какого-то могучего чужеземного скота, окованный серебром и заткнутый серебряной пробкой, и ещё золочёную чашу, и наполнил чашу из рога, и протянул её Халльблиту, и молвил:

– Выпей, о, чернопёрый птенец! И, коли хочешь, скажи тост.

Тут Халльблит поднял чашу и воскликнул:

– За здоровье клана Ворона и за тех, кто друзья ему! – и горе врагам его!

Договорив, поднёс юноша чашу к губам и осушил до дна, и показалось ему, что никогда не пробовал он вина лучше и крепче. И вернул он чашу Лису, а рыжий разбойник снова наполнил её и закричал:

– За «Сокровище Моря»! – и за Короля, что не подвластен смерти!

И выпил он, и снова наполнил чашу для Халльблита, зажав руль между колен; так осушили они по три чаши каждый, и Лис улыбался и был смирен, и говорил мало, а Халльблит дивился про себя тому, как переменился для него мир со вчерашнего дня.

А к тому времени небо совершенно очистилось, и над водой свистел ветер, и огромные валы расходились вокруг челна, вспыхивая под солнцем переливами ярких красок. Чёлн стремительно летел по волнам, подгоняемый ветром, словно и не думал останавливаться, и день близился к концу, а ветер всё крепчал, и вот прямо перед челном огромной угольно-чёрной глыбой воздвигся Остров Выкупа, и глаз по-прежнему не различал ни песчаной косы, ни гавани; а они всё мчались под ветром к тёмной стене скал, омываемой волнами моря, и ни один корабль, созданный человеком, не выстоял бы и мгновения между пенным прибоем и утёсами этой мрачной земли. Солнце опустилось совсем низко, и в алом зареве скрылось за горизонтом, и каменный мир заслонил собою половину неба, ибо чёлн подошёл уже совсем близко; и Халльблит ничего не различал за грозной преградой и ждал, что в следующее мгновение швырнет их на скалы, и погибнут они в морской пучине.

Но ладья всё неслась вперёд; и теперь, когда сгустились сумерки и впереди показалась гряда утёсов за высоким отрогом, померещилось Халльблиту, что у самого края моря темнеет нечто на фоне каменной стены, и решил юноша, что это пещера; и вот чёлн подошёл поближе, и убедился Халльблит, что не ошибся: впереди и впрямь разверзлась пасть огромной пещеры, достаточно широкая, чтобы вошёл в неё боевой корабль, идущий на всех парусах.

– Сын Ворона, – проговорил Лис, – теперь слушай, ибо сердце у тебя отважное. Здесь – врата Острова Выкупа, и ты волен войти в них, ежели хочешь. Однако может случиться и так, что, когда высадишься ты на Острове, приключится с тобою беда, напасть, справиться с которой тебе не под силу, а то и позор. Засим выбирай одно из двух: можешь ты подняться на Остров и бросить вызов судьбе или умереть здесь от моей руки, не содеяв ничего постыдного или недостойного; что скажешь?

– Больно разговорчив ты, Лис, когда время не ждёт, – отвечал Халльблит. – С какой стати передумаю я высаживаться на Остров и спасать мою наречённую? А что до остального, убей меня, коли сможешь, ежели выберемся мы живыми из этого кипящего котла.

Откликнулся рыжий разбойник:

– Тогда гляди и примечай, как правит Лис: я проведу чёлн, словно сквозь игольное ушко.

А к тому времени оказались они под чёрной сенью чёрной скалы; и в сумерках пенный прибой ревел и метался, словно языки белого пламени. У горизонта уже замерцали первые звёзды, в небе ярко сияла жёлтая луна, и ни облачка не омрачало покой небес. В одно мгновение открылось всё это взорам Халльблита над свирепствующим морем и над влажным утёсом, а в следующее мгновение юноша оказался во тьме пещеры, а вокруг по-прежнему грохотали волны и ветер, однако голос их весьма отличался от глухого гула, доносящегося снаружи. Тут услышал Халльблит, как Лис сказал:

– Теперь садись на вёсла, ибо вскорости окажемся мы дома у пристани.

Тут Халльблит взял в руки вёсла и принялся грести, и по мере того, как углублялись они в пещеру, волны стихали, и ветер улёгся, и только гудел бесцельно во впадинах; и на короткое время воцарилась непроглядная тьма – темнее не бывает. Но вскорости заметил Халльблит, что тьма вроде бы рассеивается, и оглянулся через плечо, и увидел прямо по курсу звезду света, и закричал Лис:

– Ишь ты, прямо белый день: и ярко же светит луна тем, кому суждено провести ночь в дороге! Не греби больше, о, сын иссиня-угольной птицы; довольно!

Халльблит отложил вёсла, и через минуту нос лодки ударился о землю; тут повернулся юноша и увидел крутую каменную лестницу, а в конце уходящей вверх шахты – лунное небо и звёзды. Тогда встал Лис, и подошёл к борту, и выпрыгнул из лодки, и привязал её к огромному камню, а затем снова вскочил в лодку и молвил:

– Помоги-ка мне со снедью; надо вытащить её из лодки, ежели не хочешь ты ложиться спать без ужина, а я так не хочу. Нынче ночью мы сами себе гости и сами себе хозяева, ибо до жилья моего народа далеко, а старик, говорят, рыщет ночами в обличии зверя. Что до этой пещеры, спать в ней считается куда как небезопасным, разве что гость вдвойне удачлив. А ты, о, сын Ворона, сейчас удачей небогат, сдаётся мне, так что ныне ночью расположимся мы на ночлег под открытым небом.

Халльблит с этим согласился, и достали они еды-питья сколько нужно из лодки, и поднялись по крутой лестнице, и поднимались долго, и так выбрались на ровную землю, и в лунном свете край тот показался Халльблиту пустынным и голым; ибо сумерки уже рассеялись, и от света дня ничего не осталось, кроме тусклого блика на западе.

Тому Халльблит весьма подивился, что и на открытой пустоши и на краю земли, ровно так же, как и в закрытой пещере, улеглось неистовство ветра, и безоблачная ночь была тиха, и с юга в сторону земли задувал лёгкий ветерок.

Тут Лис, казалось, забыл о громогласном хвастовстве, и заговорил участливо и мирно, как говорят с попутчиком, у которого есть дело, как и у прочих. И указал он на хребет или приземистый кряж, что возвышался неподалеку словно утёс на безлесой равнине; а затем пояснил:

– Спутник, под сенью вон того хребта отдыхать нам сегодня ночью; и, прошу тебя, не сочти меня неучтивым, ежели лучшего пристанища я тебе не предоставлю. Но велено мне в твоих поисках доставить тебя сюда живым и невредимым; и непросто было бы тебе выжить под кровом тех хозяев, которых нашёл бы ты среди нашего народа нынче ночью. Но завтра поговоришь ты с тем, кто расскажет тебе о выкупе.

– Этого довольно, – сказал Халльблит, – и благодарю тебя, проводник мой, за услугу; а что до твоих грубых и неучтивых слов, ко мне обращённых, их я тебе прощаю: ибо мне они вреда не причинили; воистину, кабы причинили, так меч мой тоже высказался бы в этом деле.

– Я всем доволен, как есть, сын Ворона, – молвил Лис. – Я исполнил своё поручение, и всё в порядке.

– Так скажи мне, кто поручил тебе привезти меня сюда.

– Этого я не могу сказать, – молвил Лис, – ты здесь, так будь же доволен, как я.

И больше не произнёс он ни слова, пока не добрались они до помянутого хребта, что высился примерно в двух фарлонгах от выхода из пещеры. Там разложили они на камнях свой ужин, и утолили голод, и выпили доброго крепкого вина, до дна осушив рог. А Лис в ту пору сделался молчалив и неразговорчив, и когда Халльблит принялся расспрашивать его касательно острова, мало что смог он сказать. Когда же, наконец, Халльблит спросил его об опасном пристанище и о его обитателях, тот ответствовал:

– Сын Ворона, об этих предметах спрашивать бесполезно; ибо если и скажу я тебе что, так непременно солгу. Успокойся же на том, что в поисках своих благополучно пересёк море, и море гораздо более опасное, чем тебе кажется. Но теперь довольно пустых слов, давай-ка устроим ложе меж камней, как сможем; ибо поутру вставать нам рано.

Халльблит кивнул в знак согласия, и устроили они себе ложа весьма искусно, как мужи, привыкшие ночевать под открытым небом.

Усталый, Халльблит вскорости задремал; и пока лежал он так, пригрезился юноше сон, или, может статься, видение; ибо спал ли он в то мгновение, или находился между сном и бодрствованием, я не ведаю. Но, будь то видение или сон, вот что ему примерещилось: будто склонилась над ним Заложница, такая, какой видел он её только вчера, золотоволосая, румяная, белокожая, с ласковыми руками и нежным голосом, и говорит ему: «Халльблит, смотри на меня и слушай, ибо нужно мне сказать тебе нечто важное». А юноша не сводил с неё глаз, и стремился к ней всей душою, и сердце его сжималось от нежной тоски, и хотел он вскочить на ноги и заключить её в объятия, но не мог, скованный сном и дрёмой. А Заложница улыбнулась ему и молвила: «Нет, любимый, лежи спокойно, ибо прикоснуться ко мне ты не сможешь: перед тобой только призрак той, к которой ты стремишься. Так слушай и внимай. Я в горестной беде, и в руках разбойников моря, и не ведаю, что они со мною сделают, и не желаю позора: чтобы продавали меня за деньги из одних рук в другие, однако без свадебного дара брали на ложе, чтобы разделять мне постель с врагом нашего народа, и чтобы он обнимал меня, хочу я этого или нет: тяжко это. Потому завтра поутру, на рассвете, пока мужи спят, думаю я выбраться к планширу чёрного корабля и поручить себя богам, чтобы они, а не эти злодеи распоряжались судьбой моей и душой, и поступили со мною по своей воле: ибо воистину известно им, что невыносим мне чужой дом без родни, и любовь и ласки чужака-хозяина, и насмешки и побои чужой хозяйки. Потому пусть возьмёт меня Древний Владыка Моря, и позаботится обо мне, и доставит меня к жизни или к смерти, как уж ему угодно. А теперь ночь на исходе, но ты не вставай, пока не договорю я.

Может, мы ещё встретимся в мире людей, а может, и нет; а ежели нет, то, хотя и не разделяли мы ложа, однако хочу я, чтобы ты меня помнил; но не так, чтобы образ мой встал между тобою и твоей любезной собеседницей и женой из нашего рода, которая ляжет там, где лежать бы мне. Однако же, если выживем и я, и ты, говорили мне, и слышала я тут и там, что так или иначе суждено мне попасть на Сверкающую Равнину и в Землю Живущих. О, любимый мой, ежели смог бы и ты туда отправиться, и встретились бы мы там, оба живые и невредимые, то-то радости было бы! Так ищи эту землю, любимый! – ищи её, суждено ли нам снова увидеть стан Розы или ступить на половицы обители Воронов, или нет. А теперь даже призрак мой должен с тобою расстаться. Прощай же!»

Тут рассеялся сон, и пропало видение; и Халльблит сел, во власти тоски и горя, и оглядел унылую равнину, а вокруг малость посветлело, и серое небо затянули тучи, и решил юноша, что настал рассвет. Засим вскочил он на ноги и склонился над Лисом, и потряс его за плечо, и молвил:

– Попутчик, проснись! Рассвело, а дел у нас много.

Сел Лис, и заворчал, словно пёс, и протёр глаза, и огляделся, и ответствовал:

– Напрасно ты разбудил меня. Никакой это не рассвет, это луна проглянула сквозь тучи и тени не отбрасывает; с полуночи только час минул. Засыпай снова и оставь меня в покое, иначе с наступлением дня не покажу я тебе дороги. – И снова улёгся он и тут же уснул. Тогда и Халльблит опять устроился между камней, скорбя и горюя; однако так устал он, что тотчас же задремал и снов больше не видел.

Глава VI. О жилище людей на Острове Выкупа

Когда юноша проснулся снова, на него светило солнце, и утро было ясным и безветренным. Халльблит сел и огляделся по сторонам, но не увидел и следа Лиса, только ночное его логовище. Засим странник поднялся на ноги и поискал попутчика в расщелинах скал, и не нашёл его; и громко позвал его, но ответа так и не услышал. Тогда сказал себе юноша: «Верно, спустился он к лодке, чтобы достать что-нибудь или, напротив, положить». И подошёл он к лестнице, уводящей к водной пещере, и кликнул Лиса с верхней ступени, но никто не отозвался.

Тогда, во власти дурных предчувствий, спустился Халльблит по этой длинной лестнице до самой последней ступени и не обнаружил внизу ни человека, ни лодки, ни чего другого, только воду и голый камень. Тут весьма разъярился он, ибо понял, что попал в ловушку и оказался в бедственном положении, брошен один-одинёшенек на незнакомом ему Острове, на безлюдной пустоши, где, надо полагать, вскоре умрёт от голода.

Не стал он тратить силы и голос на то, чтобы покликать Лиса или поискать его, ибо сказал себе так: «До́лжно бы мне сразу понять, что он лживый обманщик, ибо едва сдержал он радость при виде моего легковерия и собственного коварства. Теперь предстоит мне бороться за жизнь противу смерти». И повернулся юноша, и медленно поднялся вверх по ступеням, и вышел на открытое пространство помянутого Острова, и увидел, что перед ним и впрямь расстилается голая пустошь, и притом весьма мрачного вида: насколько хватало глаз, взор различал только чёрный песок да валуны, да рождённый льдом камень, и тут и там в трещинах пробилась чахлая трава, и тут и там темнели угрюмые озерца, и белые султаны камышей покачивались на ветру, и тут и там над проплешинами мха поднимались кустики молодила с красными цветами; и ничего другого там не было, только истрёпанная ветрами ползучая ива никла к чёрному песку, на голой выбеленной ветке топорщился лист-другой, а рядом – снова ветка и лист. А у самого горизонта в глубине острова виднелась гряда гор: одни вершины увенчаны были снеговыми шапками, другие представляли собою голый камень; и далёкие эти скалы в лучах утреннего солнца казались ярко-синими, только снега ослепляли белизною. А повсюду вокруг на пустоши громоздились кряжи вроде того, под которым Халльблит провёл ночь, и гребни, и мергели*, и бугры причудливых очертаний.

Тогда подошёл юноша к краю утёса и поглядел вниз, на море, что дыбилось и бесновалось, накатывая на берег далеко внизу; долго смотрел он туда и по сторонам, но так и не увидел ни корабля, ни паруса, ни чего другого, только волны ярились да кружили в небе морские птицы.

Тут молвил юноша: «Не лучше ли мне поискать хозяина, о котором поминал Лис? Ужели не перешлёт он меня к Земле Сверкающей Равнины? Горе мне! – теперь и я примкнул к числу скорбных странников, теперь и мне пристало взывать: «Где Земля? Где Земля?»»

С этими словами повернул Халльблит к утёсу, приютившему скитальцев на ночь, а по пути подумал и сказал: «Нет же, разве двор тот не ложь, как и всё прочее в байке Лиса? И разве не один я в этой омытой морями пустыне? Да, так; и даже образ возлюбленной моей, привидевшийся мне во сне, может статься, тоже обманный мираж; ибо теперь понимаю я, что Крошка Лис во всём куда мудрее, чем пристало и подобает смертному». И снова сказал он: «Однако же по крайней мере продолжу я поиски и погляжу, не найдётся ли на этом злосчастном Острове ещё человека, и тогда в худшем случае мы сразимся, и погибну я от лезвия и острия, но не от голода; а в лучшем случае мы подружимся и побратаемся, и выручим друг друга». Засим подошёл Халльблит к утёсу, и с трудом взобрался на его вершину, и сверху оглядел землю: и приметил, что между ним и горами, и, судя по всему, не так уж и далеко, курится дым; но не увидел юноша ни дома, ни иного признака жилья человеческого. И вот спустился он с утёса и повернулся спиною к морю, и двинулся в сторону дыма, меча из ножен не извлекая и положив копьё на плечо. Труден и каменист оказался путь: три лощины миновал Халльблит в предгорьях, и в каждой из них, узкой и пустынной, струился ручей, и убегал к морю, и будь то лощина или хребет, но повсюду взгляд различал только песок да камни, да чахлую траву, и ни следа человека или домашней скотины.

Так миновало четыре часа, однако недалеко продвинулся странник на своём пути. И вот поднялся он на вершину скалистого гребня, и сверху открылась глазам его широкая долина, по большей части поросшая травою, и текла там река, и на дне долины, равно как и по склонам, паслись овцы, коровы и кони. А у самой воды обнаружилось и жильё человеческое: просторные хоромы, и вокруг дома поменьше, сложенные из камня.

Тут возрадовался Халльблит, и поспешно спустился по косогору, и доспехи его бряцали по пути; и вскорости достиг подножия холма и долинной травы, и оказался среди конского табуна, и прошёл мимо пастуха и бывшей при нём женщины. Оба мрачно воззрились на чужака, но тронуть не тронули. Хотя отличались они сложением воистину великанским и видом весьма свирепым, безобразными их бы никто не назвал; были они рыжеволосы, и кожа женщины казалась белее сливок там, где не потемнела под палящим солнцем; оружия при них Халльблит не приметил, только мужчина сжимал в руке стрекало*.

И зашагал Халльблит мимо, и дошёл до самого большого дома, до помянутых хором: то было длинное приземистое строение, и взгляда не особо радовало, ибо представляло собою просто нагромождение камней с остроконечною крышей. Дверь оказалась низкой и тесной; пригнувшись, Халльблит вошёл внутрь, и слепящий блеск копья, что выставил юноша перед собою, померк в полумраке залы, и улыбнулся юноша, и сказал себе так: «Ежели нашёлся бы кто поблизости с оружием в руке, не желающий впустить меня живым, быстро закончилась бы повесть». Однако вошёл юноша в залу беспрепятственно, и встал у двери, и молвил:

– Доброго дня тому, кто здесь есть! Не поговорит ли кто с гостем?

Но никто не ответил ему, никто не поздоровался с пришлецом, и когда глаза юноши привыкли к сумраку, огляделся он по сторонам и ни души не углядел ни на полу, ни на возвышении, ни у очага; и царило в зале безмолвие, только потрескивали дрова в пламени, да крысы шуршали за обшивкой стен.

По одну сторону залы рядком выстроились откидные кровати, и подумал было Халльблит, что там могут обнаружиться люди; но поскольку никто не приветствовал его, юноша не стал обыскивать постели, опасаясь ловушки, и подумал про себя: «Останусь на открытом месте, и ежели найдётся охотник со мною переведаться, будь то друг или враг, пусть сам сюда идёт!»

И принялся Халльблит расхаживать по зале взад и вперёд, от кладовой до возвышения, и доспехи его и оружие гремели и бряцали при каждом шаге. Наконец показалось юноше, что слышит он тонкий и пронзительный брюзгливый голос, который, однако же, чересчур низок для крысиного писка. И остановился Халльблит, и замер, и молвил:

– Не заговорит ли кто с Халльблитом, чужаком и пришлецом в здешнем Дворе?

Тут тот же самый пронзительный голос выговорил такое слово:

– Зачем ходит дурень бесцельно взад и вперёд по нашему дому, в точности как вороны с карканьем порхают над скалами, дожидаясь тинга мечей и бряцанья жёлтых клинков?

Ответствовал Халльблит, и голос его загремел в зале:

– Кто называет Халльблита дурнем и насмехается над сынами Ворона?

Отозвался голос:

– Почему не подойдёт дурень к тому, кто сам к нему подойти не в силах?

Тут Халльблит подался вперёд, чтобы лучше слышать, и показалось юноше, что голос доносится с одной из откидных постелей, засим прислонил он копьё к столбу, и подошёл к примеченной кровати, и увидел, что лежит там человек, с виду до крайности дряхлый и весьма изнурённый, и длинные волосы его, белые, как снег, разметались по постели.

Завидев Халльблита, рассмеялся старец пронзительным, надтреснутым смехом, словно с издёвкой, и молвил:

– Привет тебе, чужак! Поешь ли?

– Поем, – ответствовал Халльблит.

– Так ступай в кладовку, – велел старик, – там, на полках, отыщешь ты пироги, и творог, и сыр; ешь на здоровье, а когда утолишь голод, пошарь в углу, и найдёшь бочонок отличного мёда, и там же ковчег и две серебряных чаши; наполни ковчег и неси его сюда с чашами вместе; а тогда потолкуем мы за добрым напитком, что хорош для старца. Поспешай же! – а то сочту я тебя вдвойне дурнем, который и за едой-то не додумается сходить, хотя и голоден.

Тут рассмеялся Халльблит, и пересёк зал, и заглянул в кладовую, и отыскал снедь, и утолил голод; и вернулся с напитком к Убелённому Сединами, что, завидев гостя, прищёлкнул языком и молвил:

– Теперь налей себе и мне, и скажи мне тост, и пожелай мне чего-нибудь!

– Желаю тебе удачи, – молвил Халльблит, осушая чашу.

Откликнулся старец:

– А я желаю тебе ума поболе; неужто кроме удачи и не пожелаешь мне ничего? Ну, какая удача у одряхлевшего старика?

– Ну что ж, – отозвался Халльблит, – так чего тебе пожелать? Уж не молодости ли?

– Да, всенепременно, – ответствовал Убелённый Сединами, – её и ничего другого.

– Стало быть, желаю я тебе молодости, ежели тебе это поможет хоть в чём-то, – отозвался Халльблит, осушая вторую чашу.

– Нет, нет, – заворчал старец недовольно. – Выпей третью чашу и пожелай мне молодости, не добавляя к тому лишних слов.

И воскликнул Халльблит, поднимая чашу:

– Пью за то, чтобы возвратилась к тебе молодость! – и выпил до дна.

– Хорошо твоё пожелание, – похвалил старик, – а теперь спрашивай у преклонных лет мужа, чего хочешь.

Молвил Халльблит:

– Как зовётся эта земля?

– Сынок, – отвечал Убелённый Сединами, – или не слышал ты, что землю эту называют Островом Выкупа?

– Да, – отозвался Халльблит, – но как ты назовёшь её?

– Этим же именем и назову, – заверил старик.

– Далёко ли до других земель? – спросил Халльблит.

– Да, – откликнулся старик, – когда ветра легли, и неспешно идут корабли.

– А чем занимаются люди острова? – спросил Халльблит. – Чем живёте вы, чем промышляете?

– Разным промышляем, – отозвался старик. – Но самое прибыльное дело – грабёж да разбой.

– Это вы похитили у меня Заложницу из клана Розы? – спросил Халльблит.

Отвечал Убелённый Сединами:

– Может быть; я про то не ведаю; чем только не торгуют сородичи мои, в каких только землях не бывают! Почему бы и в Кливленд им не сплавать?

– Она на Острове, ты, старый мерзавец? – вскричал Халльблит.

– Она не на Острове, ты, юный глупец, – ответствовал старик.

Тут вспыхнул Халльблит и молвил:

– А не знаком ли тебе Крошка Лис?

– Как же незнаком, – отозвался Убелённый Сединами, – коли он – сын одного из моих сыновей?

– Назовёшь ли ты его лжецом и плутом? – вопросил Халльблит.

Рассмеялся старец.

– Дурнем был бы я в противном случае, – ответствовал он. – Мало найдётся на свете лжецов и плутов, что превзошли бы Крошку Лиса!

– Он здесь, на Острове? – спросил Халльблит. – Нельзя ли мне с ним повидаться?

Снова рассмеялся старик и ответствовал:

– Нет, не здесь он, разве что порядком поглупел со вчерашнего дня; для чего ему дожидаться твоего меча, ежели исполнил он то, что нужно, и привёз тебя сюда?

Долго хохотал он надтреснутым смехом, вроде как курица квохчет, а отсмеявшись, молвил:

– Не хочешь ли чего ещё спросить?

Но Халльблит к тому времени весьма разозлился.

– Вижу я, что спрашивать бесполезно, – отозвался он. – Так вот я думаю: убить ли тебя или нет?

– То деяние, достойное Ворона, но не мужа, – ответствовал старец, – а ты к тому же пожелал мне удачи! Ты спрашивай, спрашивай!

Однако надолго приумолк Халльблит. Тогда молвил старик:

– Ещё чашу за алчущего молодости!

Халльблит наполнил чашу и вручил недужному, и выпил старик, и снова заговорил:

– Ты полагаешь, что на Острове Выкупа лжецы все до единого, ибо провёл тебя Крошка Лис: но здесь ты не прав. Крошка Лис – наш главный плут, он исполняет за нас бо́льшую часть такого рода работы; потому зачем лгать остальным? Ты спрашивай, спрашивай!

– Хорошо же, – отозвался Халльблит, – почему предал меня Крошка Лис и по чьей воле?

Ответствовал старец:

– Я знаю, но тебе не скажу. Сочтёшь ли слова мои ложью?

– Нет, пожалуй, – отвечал Халльблит. – Но, ответь, в самом ли деле наречённая моя не здесь и не могу я её выкупить?

Отвечал Убелённый Сединами:

– Клянусь «Сокровищем Моря», что она не здесь: байку эту измыслил Крошка Лис.

Глава VII. Пир на Острове Выкупа

Обдумал его ответ Халльблит, потупив взор, и сказал наконец:

– Намерены ли вы взять за меня выкуп, теперь, когда сам шагнул я в ловушку?

– Ни к чему говорить о выкупе, – отозвался старец, – ты волен выйти из дома, когда захочешь, и, коли станешь ты бродить по Острову, никто тебе не воспрепятствует, когда дам я тебе метку и особый знак; не помешают тебе и отплыть с Острова, ежели найдёшь ты к тому средства; более того, пока ты на Острове, в этом доме можешь ты жить с нами, и есть, и пить, и отдыхать.

– Как мне покинуть Остров? – вопросил Халльблит.

Рассмеялся старец.

– На корабле, – ответствовал он.

– А когда, – спросил Халльблит, – найдётся корабль, готовый взять меня на борт?

– А куда желаешь ты плыть, сын мой? – вопросил старец. Помолчал минуту Халльблит, обдумывая ответ свой, а потом сказал:

– Хочу я плыть к Земле Сверкающей Равнины.

– Ну, в корабле для такого путешествия недостатка у тебя не будет, – заверил старик. – Можешь отплыть хоть завтра утром. А на ночь я велю тебе остаться здесь, и ждёт тебя приём не из худших. Однако, поверь моему слову, лучше для тебя пореже вступать в беседу со здешними, а коли и вступишь – так смири по возможности гордость, ибо наши люди вспыльчивы, и ведомо тебе, что доблесть противу численного превосходства не поможет. Впрочем, маловероятно, что обратятся к тебе хоть словом, и ежели так, ни к чему и тебе открывать рот. А теперь скажу я тебе: хорошо, что решил ты отправиться на Сверкающую Равнину. Ибо ежели собрался бы ты в другое место, не знаю, где бы ты добыл себе чёлн, а на плечах у тебя крылышки ещё не прорезались, хотя ты и ворон. И радуюсь я, что поплывёшь ты к Сверкающей Равнине уже завтра; ибо лучшего попутчика и желать нечего; и, сдаётся мне, что, когда всем доволен ты, не так уж ты груб и неприветлив.

– Как, – удивился Халльблит, – и ты туда собрался, старик?

– Верно, – ответствовал Убелённый Сединами, – никого другого не будет на борту, кроме тебя и меня, да ещё мореходов, что нас переправят, но эти-то на землю не сойдут. Так почему бы мне не поехать, ежели есть люди, готовые отнести меня на борт?

Отозвался Халльблит:

– А когда доберёшься ты до той земли, что станешь ты делать?

– Увидишь, сын мой, – отвечал Убелённый Сединами. – Может статься, добрые твои пожелания пойдут мне на пользу. Но теперь, поскольку всё это сбудется, только если доживу я до утра, и поскольку сердце моё согрели пенный мёд и твоё общество, и что-то клонит меня в сон, а полдень-то давно миновал, ступай в залу и оставь меня поспать, дабы к завтрему набраться мне сил, насколько позволит старость. А что до тебя, вскорости явится в залу народ, как мужи, так и жёны, и не думаю я, что станут тебя задирать; но ежели кто к тебе подступится, так, что бы ни услышал ты, скажи в ответ: «ОБИТЕЛЬ НЕ ЗНАЮЩИХ СМЕРТИ», и на том дело и кончится. Только смотри, не извлекай клинка из ножен. А теперь ступай, и, ежели хочешь, можешь выйти и за двери, однако здесь, в доме, рядом со мною, ты в большей безопасности.

Засим вернулся Халльблит в главную залу, а солнце уже свершило свой круговой путь и теперь лучи его проникали внутрь сквозь верхние ряды окон, так что всё вокруг юноша различал весьма отчётливо. И показалось ему, что жилище это куда красивее изнутри, чем снаружи; в особенности же хороши были резные панели над откидными кроватями, и с удовольствием разглядывал их Халльблит. Но одному подивился юноша: несмотря на то, что находился он на острове викингов, грабителей моря, и притом в доме их и в главном пристанище, не моря и не корабли изображены были на барельефах, но дивные рощи и сады с травой, цветами и плодовыми деревьями. А под сенью их взор различал прекрасных дев и пригожих юношей, и воинов, и странных зверей, и ещё немало всего чудесного, и кончалась распря, и начиналась отрада, и любовь обретала вознаграждение. А промеж прочих тут и там изображён был могучий король с мечом у пояса и короной на челе; и улыбка играла на губах его, а лицо сияло радостью, так, что при взгляде на него повеселело на сердце у Халльблита, и улыбнулся он резному изображению.

А пока разглядывал всё это Халльблит да обдумывал своё положение со всех сторон, один-одинёшенек в огромной чужеземной зале, услышал он снаружи гул голосов и смех, а вскорости и шум шагов, и вот вошли в зал женщины, десятка два или около того, одни – юные, другие – старые, одни – хороши собой, а другие – неприглядны, с грубыми и резкими чертами лица, но все они превосходили ростом соплеменниц Халльблита.

Так остался стоять он посреди зала, поджидая вошедших; и увидели женщины гостя и сверкающие его доспехи, и тут же смолкли разговоры и смех: женщины обступили чужака тесным кольцом, глядя на него во все глаза; но ни одна не сказала ни слова, пока не вышла из толпы древняя старуха и не молвила:

– Кто ты, пришедший в наш дом с оружием?

А юноша не знал, что ответить, и потому промолчал; старуха же снова спросила:

– Куда держишь путь ты и чего ищешь?

Тогда ответствовал Халльблит:

– ОБИТЕЛЬ НЕ ЗНАЮЩИХ СМЕРТИ.

Никто не отозвался на это ни словом, и прочие женщины тотчас же расступились и разбрелись по зале туда и сюда, и принялись за дела свои. Но старуха взяла гостя за руку, и подвела к возвышению, и усадила на место рядом с тем, что находилось в самом центре. А затем дала понять, что желает снять с него доспехи, и юноша возражать не стал, хотя полагал, что рядом могут оказаться враги; ибо доверял он словам старца и надеялся, что тот не предаст его; более того, считал, что недостойно мужа не принять предложенного гостеприимства согласно обычаям той страны, какие бы опасности то ни сулило.

Так что старуха забрала его доспехи и оружие, и отнесла их на откидную кровать рядом с той, на которой покоился древний старец; и сложила оружие туда, всё, кроме копья, а копьё опустила на особые подпорки в стене над кроватью, и знаком дала юноше понять, что здесь ему и спать; но вслух не сказала ни слова. Затем принесла она ему воды для омовения рук в латунной чаше и шитое полотенце; когда же умылся юноша, отошла от него старуха, но недалёко.

Тем временем другие женщины сложа руки не сидели; одни подмели пол, а после рассыпали по полу камыш и горсти дикого тимьяна; другие отправились в кладовую и добыли оттуда доски да козлы; третьи пошли к сундукам и извлекли на свет богатые драпировки, и узорные покрывала, и занавеси, и украсили стены; четвёртые внесли чаши, и рога, и кубки; прочие ушли куда-то и долго не возвращались, ибо эти занялись стряпнёй. И за хлопотами своими они словно не замечали гостя и обращали на него внимания не более, чем на изваяние, он же сидел смирно, наблюдая за происходящим. И никому до него дела не было, кроме старухи, что принесла гостю подкрепиться перед ужином, а именно: огромный рог мёда, и пироги, и сушёную рыбу.

Так убрали зал для пира весьма приглядно, а Халльблит всё сидел на месте, и вот закатилось солнце, и в доме воцарились сумерки, а затем и стемнело, и женщины зажгли свечи. Но спустя некоторое время после того загудел неподалёку гулкий рог, и вскорости послышалось у дверей бряцание оружия, и в зал вступили весьма высокие вооружённые воины, числом два десятка и ещё пять, и подошли по двое к подножию возвышения, и выстроились там в ряд. Боевое снаряжение их показалось Халльблиту превосходным: все облачены были в кольчуги из переплетённых колец, а головы венчали стальные шлемы, украшенные венками чистого золота; в руках сверкали копья, а за спинами поблескивали белые щиты. И вот вышли навстречу к ним женщины и помогли разоружиться; воины сняли доспехи и остались в чёрных одеяниях, а на руках и на шеях у них поблёскивали золотые обручья и ожерелья. И поднялись они на возвышение, и заняли места за столом, не обращая внимания на Халльблита, как если бы видели перед собою деревянного идола. Однако же рядом с ним уселся вождь над всеми прочими, и занял он место в самом центре возвышения; и взял он в руку меч в ножнах и выложил на стол перед собою; только у него одного из числа вождей и осталось при себе оружие.

Когда же расселись они, снаружи снова послышался шум, и вошла толпа мужей, оружных и безоружных, и заняли они места на длинных скамьях вдоль стен; с ними пришли и женщины, и по большей части устроились рядом с мужами, а прочие взялись прислуживать: все эти люди отличались сложением весьма могучим, однако уступали вождям.

Тут из кухни явились женщины со снедью, в коей изобиловало мясо, и притом отборное. В свой черёд подносили угощение и Халльблиту, как всем остальным, но по-прежнему никто не обращался к гостю и никто на него не глядел; хотя промеж себя люди эти переговаривались зычными, хриплыми голосами, так что под стропилами гуляло эхо.

Когда же пирующие насытились, женщины наполнили рога и чаши, что и глаз радовали, и вмещали в себя изрядно. Но, прежде чем вкусить напитка, поднялся вождь, сидевший далее всех от середины возвышения по правую руку, и провозгласил тост: «СОКРОВИЩЕ МОРЯ!» Тут все встали с мест и разразились криками, как мужи, так и жёны, и осушили рога и чаши под этот тост. Тогда встал тот, кто сидел далее прочих по левую руку, и воскликнул: «За Бессмертного Короля!» И снова вскочили все и огласили зал дружным гулом, прежде чем опрокинуть кубки. Звучали и другие тосты: за «Хладный Киль» и «Истрёпанный Парус», за «Трепещущий Ясень» и «Взрытый Брег». Вино и мёд рекою лились в чертоге Неистовых. Что до Халльблита, он пил, сколько хотел, но с места не вставал и не подносил чашу к губам, когда провозглашали тост; ибо не знал он, друзья эти люди или враги, и полагал, что неразумно будет пить за их здравие, ибо может оказаться, что пьёт он за гибель и бедствия собственного племени.

Спустя некоторое время в дальнем конце зала снова прозвучал рог, и тотчас же поднялись пирующие от продольных столов, и убрали доски и козлы, и освободили зал, и встали у стен; тогда верховный вождь, сидевший рядом с Халльблитом, встал с места и воззвал:

– А теперь пусть спляшут мужи и девы, и развеселимся мы! Музыка, играй!

Тут заходили смычки, и зазвенели арфы, и мужи и жёны выступили вперёд, и все женщины одеты были в чёрное, хотя по ткани вилась вышивка: цветочные розетки да гирлянды. Некоторое время плясали они, а затем музыка резко смолкла и все разошлись по местам. Тогда снова поднялся верховный вождь и снял с пояса рог, и затрубил что было сил, и гул эхом раскатился по залу; и воззвал он громким голосом:

– Развеселимся же! Пусть выйдут поединщики!

Радостный крик был тому ответом, и сей же миг ворвались в зал из-за перегородки трое высоких мужей, закованных в чёрные доспехи, с обнажёнными мечами в руках, и встали посреди зала, ближе к одной стене, и ударили мечами о щиты, и воззвали:

– Выходите, о, Поединщики Ворона!

Халльблит вскочил с места и потянулся к левому боку, но меча там не обнаружилось; так что снова сел он, вспоминая предостережения Старца, и никто на него не взглянул.

Тут вступили в зал, медленно и уныло, трое ратников, одетых и вооружённых по обычаю воинов его народа; на их щитах и шлемах красовалось изображение Ворона. Но сдержался Халльблит, ибо поединок, судя по всему, предстоял честный, трое на трое; кроме того, юноша опасался подвоха и решил выждать и посмотреть, что будет.

И вот паладины принялись наносить удары, да нешуточные, хотя показалось Халльблиту, что мечи не наточены, и вскорости Поединщики Ворона рухнули один за другим перед Викингами, и народ оттащил их за ноги в кладовку. Тут раздался оглушительный хохот да издёвки, и весьма рассвирепел Халльблит; однако же сдержался, ибо помнил, что надо делать. А трое Поединщиков Моря обошли зал кругом, подбрасывая мечи и ловя их на лету; рога же трубили, не умолкая.

Со временем гул стих, и поднялся вождь, и воскликнул:

– Теперь подавайте сюда снопы того урожая, что сбираем мы, работники весла и стрелы!

У дверей перегородки возникла суматоха, и люди подались вперёд, чтобы лучше видеть, и ло! – чередой вышли женщины, ведомые двумя вооружёнными воинами; числом двадцать, босые, с распущенными волосами, не перепоясанные, и были они скованы вместе, запястье к запястью, однако же руки их и шеи украшало золото; и выступили они на середину зала, и воцарилось молчание.

Тут Халльблит не смог сдержаться, и вскочил с места, и перепрыгнул через стол, и бегом пересёк зал, и подступил к этим женщинам, и заглянул в лицо им по очереди, и никто в зале не промолвил ни слова. Но Заложницы в числе их не оказалось; да, впрочем, ни одна видом не походила на дочерей его народа, хотя красивы и пригожи они были; так что снова усомнился Халльблит, уж не пиршественное ли это действо, разыгранное ему назло; тем паче что в лицах дев не читалось особого горя, и две-три улыбнулись юноше дерзко, пока разглядывал он их.

Тогда повернулся он и возвратился на место, не сказав ни слова, и за спиной его зазвучали насмешки да хохот; но теперь гость не особо досадовал, ибо вспомнил он совет старца и что поступил он по слову его, так что, стало быть, выгода на его стороне. Тут мужи заговорили промеж себя, и люд пил да веселился, пока не поднялся снова вождь: он ударил по столу мечом плашмя и воскликнул громко и грозно, так, чтобы все слышали:

– Да звучат музыка и песни, пока не разошлись мы по постелям!

Тотчас же смолк гул голосов, и вышли вперёд трое с арфами, и с ними – четвёртый, менестрель; и арфисты ударили по струнам, так, что дрогнули стропила, и загремели аккорды, сливаясь в мелодию, а со временем заиграли они потише, и менестрель возвысил голос и запел:

Земля гола —

Всё зима взяла;

Дуют ветра

Вкруг полей и двора;

Под кровом – люд;

Весь прибыток – что ткут.

В пальцах проворных челнок скользит,

Тканей узорных отраден вид.

Бард поёт про лето: как в знойный день

В лучах согретый, зреет ячмень.

В назначенный срок

Замер челнок;

Нить не бежит,

Станок забыт.

В пляс зовёт напев

И мужей, и дев.

Но пока не нарушит затишья струна

И вожди не осушат чаши до дна,

Всяк прислушаться хочет к гулу ветров;

То – ткётся ночи вьюжный покров.

Люд бьёт челом

Тем, кто строил дом:

Прочен крыши свод,

Крепок стен оплот —

Руками отцов

Встарь отстроен кров!

Тут в рёв буранный вплёлся звон струны,

О потехе бранной забыли сыны.

За парой пара в пляске кружат,

Юный и старый празднеству рад.

Что ветреный фьорд

Тем, кто сердцем твёрд?

Что шторм и волна,

Если смерть не страшна?

Тёмной ночью, в шквал

Мы сыщем причал;

Ярится кипучий прибой у скалы,

Гон затеяли тучи, но росы – светлы.

Хей, вот и долина! Вдали – огни.

Во мраке пустынном путь укажут они.

Кто сорвал замок,

Взойдя на порог?

Что за гости пришли

Из чужой земли?

Щитом и мечом

Им окажут приём!

Хей, свершилась забава! Хей, нем чертог:

Кровь слева и справа, лёг к клинку клинок.

Кто – сражён, чья – награда? О, морской народ —

Люд просит пощады у новых господ!

Дол в сумрак одет —

Грядёт рассвет.

Разбудила лог

Поступь многих ног.

Вспять брошен взор

На дом и двор.

Ждёт обшитый дубом чертог морей,

Спорить с ветром любо сердцам бунтарей.

Владыки на троне дрожат, смущены,

При вестях о погоне коней волны*.

Едва отзвучала песня, загремели в зале крики и смех, и мужи вскочили на ноги, потрясая мечами над чашами, в то время как Халльблит хмуро взирал на их веселье. Последним поднялся вождь и громко потребовал прощальную чашу перед отходом ко сну, и чаша обошла зал, и всяк к ней приложился. Затем рог возвестил конец дня, и вожди удалились в свои покои, а остальные ушли во внешние пристройки или разлеглись прямо на полу, и вскорости на ногах никого не осталось. Тогда поднялся Халльблит, и пошёл к назначенной ему откидной постели, и прилёг, и проспал, не видя снов, до утра.

Глава VIII. Халльблит снова восходит на корабль и отплывает с Острова Выкупа

Когда Халльблит проснулся, солнце проникало в зал сквозь окна над кладовкой, и народу в доме осталось немного. Но как только оделся юноша, подоспела к нему старуха, и взяла его за руку, и подвела к столу, и знаком дала понять, чтобы тот поел, чего нашлось; и Халльблит послушался; а когда позавтракал он, явились люди, и подошли к откидной кровати, где лежал Убелённый Сединами, и подняли его с постели, и вынесли за двери. Тогда старуха принесла Халльблиту его оружие, и тот надел кольчугу и шлем, перепоясался мечом, взял в руки копьё и вышел за порог; и там, у самого крыльца, возлежал Убелённый Сединами на носилках, запряжённых лошадьми. Засим подошёл к нему Халльблит и поприветствовал его; и ответствовал старец:

– Доброго дня и тебе, сынок, рад тебя видеть. Сильно ли тебе досталось прошлой ночью?

А Халльблит видел, что те двое мужей, кои вынесли недужного, переговариваются промеж себя; и оглянулись они на гостя, и расхохотались издевательски; так что сказал он старцу:

– Вольно ж глупцам испытывать мудрого; так оно и случилось прошлой ночью. Однако, как видишь, жив я и здоров: ибо что вреда в лицедействе?

Ответствовал старик:

– То, что видел ты, не вполне лицедейство; то делалось согласно нашим обычаям, и мало что изменилось бы, кабы тебя не было в зале. Скажу больше: порою на пирах не дозволяется вкусить снеди либо вождям, либо простым воинам, до тех пор, покуда зачинщик не бросит нам вызова, и не выйдет к нему ответчик, и не вступит в бой, и не завершится поединок. Но вы, люди, что мешает вам подойти к лошадям да отправить в путь вождя, что сам уже для странствий не годен?

Засим поспешили мужи к лошадям и повели их вниз по долине вдоль реки. Халльблит собрался было последовать за ними пешком, но тут появился из-за дома отрок, ведя за собой рыжего коня, и подвёл его к Халльблиту, словно приглашая садиться. Юноша вскочил в седло и мигом поравнялся с носилками Убелённого Сединами. Иных домов по пути не встретилось; только тут и там, у загона либо коровника попадались одинокие хижины; ехать было легко, ибо вдоль реки дорога пролегла накатанная да гладкая; так что и двух часов не прошло, как добрались они до того места, где помянутая река впадала в море. Песчаной косы там не оказалось, ибо сразу у берега дно уходило вниз на десять морских саженей; то была просторная гавань, со всех сторон окружённая землёй, если не считать узкого прохода между чёрных отвесных утёсов. Эта гавань, надо думать, могла приютить немало могучих кораблей, однако сейчас стоял там только один корабль – с широким обводом, невеликих размеров, но превосходно отделанный и в самый раз для выхода в море.

Тогда, времени зря не теряя, мужи сняли старца с носилок и внесли его на борт, а Халльблит поднялся следом, словно так и надо. Воины уложили Убелённого Сединами на полуюте под навесом из дорогой ткани, а затем отправились восвояси тем же путём, каким пришли; Халльблит же присел рядом со стариком, а тот обратился к нему и сказал так:

– Видишь, сынок, как легко нам двоим доплыть до земли, куда оба мы стремимся? Но, сколь просто тебе поехать туда, куда мы едем, столь же трудно оказалось бы для тебя отправиться в иные места. Скажу более: хотя многие с Острова Выкупа жаждут проследовать тем же путём, никому это не суждено до тех пор, покуда мир не состарится ещё на год; а тот, кто поедет через год, будет во всём мне подобен: и старостью, и дряхлостью, и ехидною речью, и прочим; и теперь, когда меня нет, он примет то имя, с которым ты можешь обращаться ко мне сегодня, то есть Праотец. Рад ли ты или нет, о, Халльблит?

– Праотец, я затрудняюсь ответить: я скитаюсь от места к месту, словно утратив волю выбирать путь, – молвил Халльблит. – Похоже на то, что некая сила влечёт меня туда, куда мы едем; и потому сдаётся мне, что отыщу я свою возлюбленную на Сверкающей Равнине; а потом будь что будет!

– Скажи-ка, сынок, – молвил Праотец, – сколько на свете женщин?

– Откуда мне знать? – отозвался Халльблит.

– Ну, ладно, – не отставал старец, – а сколько на свете женщин несказанно красивых?

Отвечал Халльблит:

– Воистину, не ведаю.

– А сколько доводилось тебе видеть? – настаивал Праотец.

– Много, – ответствовал Халльблит. – Хороши дочери моего народа, да и в чужих землях найдётся немало красавиц.

Тут рассмеялся старец и молвил:

– Однако ж, сынок, кабы состоял при тебе сотоварищ с того самого дня, как расстался ты с возлюбленной, сказал бы он, что по твоему разумению в мире есть только одна женщина или, по крайней мере, только одна красавица; так ли?

Тогда сперва вспыхнул Халльблит, словно рассердившись, а потом ответствовал:

– Да, так.

Изрёк Праотец задумчиво:

– Любопытно, не стану ли я вскорости рассуждать так же, как и ты.

Изумлённо воззрился на него Халльблит, пытаясь понять, в чём суть насмешки, противу него обращённой; а старец, наслаждаясь его замешательством, расхохотался во всё горло и молвил:

– Сынок, сынок, не ты ли пожелал мне молодости?

– Да, – отвечал Халльблит, – но чего здесь смешного? Что я такого сказал или сделал?

– Ничего, ровным счётом ничего, – заверил старец, снова разражаясь смехом, – просто уж больно вид у тебя потешный. И кто знает, чем обернётся твоё пожелание?

Эти слова Халльблита изрядно озадачили, но пока он размышлял, что такое имеет в виду старец, над толпой мореходов поднялся гул; они отдали швартовы, и длинные вёсла ушли в воду, и корабль миновал врата гавани. День стоял ясный да солнечный; в заливе гладь зелёных вод казалась словно облитой маслом, а снаружи пенные буруны весело плясали под ветерком, и Халльблит решил, что ветер добрый; ибо мореходы радостно загомонили и подняли все паруса. Корабль лёг на другой галс и птицей полетел по волнам, и с чёрных бортов стекали солёные брызги. Вскорости мрачные утёсы остались далеко позади, а там и Остров Выкупа затерялся в тёмно-синей дали.

Глава IX. Корабль прибывает к Земле Сверкающей Равнины

Как в доме, так и на корабле подметил Халльблит, что друг с другом люди приветливы и многословны, в то время как к нему никто не обращается, кроме Праотца. Что до Халльблита, хотя он и дивился, гадая, что это всё предвещает, и что за земля ждёт его впереди, он был не из тех, кто страшится неведомой опасности; и сказал он себе, что, как бы уж там не обернулось дело на Сверкающей Равнине, а с Заложницей он непременно встретится, и воспрял он духом, и приободрился, и, как и предсказывал Праотец, оказался весёлым попутчиком. Старик то и дело прохаживался на его счёт, а Халльблит порою отвечал той же монетой, а порою весело смеялся, ежели насмешка попадала в цель и заставляла того умолкнуть; а бывало и так, что юноша взять не мог в толк, к чему старец клонит. Так прошёл день, и ветер дул по-прежнему попутный, хотя и несильный; солнце светило в безоблачном небе, и ничего не сулило недоброго. А когда настала ночь, Халльблит улёгся на роскошном ложе, что постелили ему на полуюте, и вскорости уснул, и не видел снов, кроме тех, что складываются из воспоминаний прошлого, и ничего не предвещают, и не запоминаются.

Когда он проснулся, над морем сиял белый день, на воде играла лёгкая рябь, облаков почти не было, ярко светило солнце и в тёплом воздухе разливалось благоухание.

Юноша обернулся и увидел, что старец сидит на постели, жуткий видом, словно вырытый из могилы мертвец: кустистые его брови сошлись над слезящимися от старости глазами, длинные седые пряди уныло свисали с обтянутого кожей черепа; однако на лице сияла улыбка такого неизбывного счастья, каким только может наделить душа это полумертвое тело. И вот повернулся он к Халльблиту и молвил:

– Долго же ты спишь; кабы проснулся пораньше, так скорее развеселилось бы твоё сердце. А теперь ступай и любуйся, сколь душе угодно, а потом возвращайся сюда, рассказать мне о том, что видел.

– Ты счастлив, Праотец, – заметил Халльблит, – что за добрые вести принесло нам утро?

– Земля! Земля! – воскликнул Убелённый Сединами. – Не осталось уже слёз в этом дряхлом теле, иначе рыдал бы я от радости.

Ответствовал Халльблит:

– Верно, надеешься ты увидеться с кем-то близким, кто скрасит тебе последние минуты, так, старик?

– С кем-то? – повторил старец. – Да с кем же? Или не все мои близкие умерли? Сгорели, утонули, пали в битве, умерли в постели! Увижусь с кем-то близким, да, юноша? О да, воистину увижусь я с ним! Да, то великий воин из числа Разорителей Побережий, Морской Орёл, что нёс меч и факел, и ужас пред викингами за иссиня-чёрные моря. Это себя, СЕБЯ САМОГО отыщу я в Земле Сверкающей Равнины, о, влюблённый юнец!

Удивлённо поглядел на него Халльблит, а тот воздел иссохшие руки к носу корабля, который то устремлялся вниз по скату озарённой солнцем волны, то снова взлетал вверх. Но тут же снова откинулся старец на подушки и забормотал:

– И что натворил дурень! Заставил ты меня говорить в полный голос и изнурять тело в приступе нетерпения. Ни слова более не скажу тебе, а то переполнится сердце моё и разобьётся, и затушит последнюю искру жизни, что ещё во мне теплится.

Халльблит же поднялся на ноги и постоял немного, глядя на лежащего: дивясь словам его, на время позабыл юноша о земле, которая неуклонно приближалась, хотя уже и видел её мельком, когда нос корабля резко уходил вниз, во впадину между валами. Как уже говорилось, ветер дул несильный, и море казалось спокойным, однако небольшие волны мерно поднимались и опускались по воле ветров, уже утихших, так что корабль качался вверх-вниз и продвигался вперёд не слишком-то быстро.

Вскорости старец открыл глаза и пробурчал брюзгливо:

– Почто прирос ты к месту и ешь меня глазами? Почто не пошёл ты на нос поглядеть на землю? Справедливо говорится, что ума Воронам недостаёт.

Ответствовал Халльблит:

– Не гневайся, вождь; я дивился словам твоим, что воистину чудны; расскажи мне больше о Земле Сверкающей Равнины!

Откликнулся Праотец:

– С какой стати я стану тебе рассказывать? Пойди спроси мореходов: все они знают больше тебя.

– Тебе самому ведомо, – отозвался Халльблит, – что эти люди со мною не говорят и замечают меня не больше, чем если бы имели дело с деревянным идолом, назначенным на продажу первому же богачу, с коим столкнёт судьба. А скажи-ка, старик, вот что, – яростно потребовал юноша, – уж не на рынок ли рабов везут они меня? Может быть, они продали там её, а теперь продадут и меня, да только в другие руки?

– Тьфу! – отозвался Праотец слабо. – Это ты глупость сказал; в земле, куда лежит наш путь, не продают и не покупают. Что до другого твоего слова, что, дескать, мореходы тебя за своего не считают, так это верно: ты друг мне, но никому больше. Потому, ежели наберусь я сил, может, и порасскажу тебе кое-что.

Тут старец чуть приподнял голову и молвил:

– Становится жарко, и ветер стихает; медленно плывем мы, ох, медленно!

Едва произнёс он это, как в средней части судна началась суматоха, и поглядел Халльблит, и увидел, что мореходы взялись за длинные вёсла и расселись на скамьях для гребцов. Заметил старец:

– Никак шум слышу; и что это они затеяли?

Тут старик снова слегка приподнялся и закричал пронзительно:

– Славные ребята, храбрые! Так поступали мы в былые дни, подходя к берегу, и над сторожевыми постами днём курился дым, а ночами полыхало пламя, а береговые жители надевали шлемы и дрожали мелкой дрожью. Гребите, ребята! Гребите сильнее!

Затем снова откинулся старец назад и молвил чуть слышно:

– Не медли долее, гость, но ступай на нос и погляди на землю, а затем возвращайся и расскажи мне о ней; тогда и я разговорюсь, пожалуй. Но торопись, торопись!

Тогда спустился Халльблит с полуюта и на шкафут*, где гребцы наклонились к вёслам и свирепо покрикивали, налегая на трепещущий ясень; он вскарабкался на бак и подошёл прямиком к драконьей голове, и долго разглядывал землю, а лопасти вёсел тем временем взвивали подобие урагана вкруг чёрных бортов корабля. Затем вернулся он к Морскому Орлу, а тот спросил:

– Сынок, что ты видел?

– Прямо по курсу лежит земля, но до неё ещё далёко. Высоко вздымаются тамошние горы, но, сдаётся, вершины их не покрыты снегом; и хотя одеты они синевой, однако иного оттенка, нежели утёсы Острова Выкупа. И ещё показалось мне, что поросшие лесом склоны и зелёные луга подступают к самой кромке воды. Но плыть ещё долго.

– Ах, вот как? – откликнулся старец. – Тогда не стану я утомлять себя, потешая попутчика рассказом. Лучше отдохну я и соберусь с силами. Приходи через час и скажи, что видишь; и, может статься, услышишь мою повесть!

С этими словами старец вытянулся на ложе и тотчас же заснул – или прикинулся спящим. Ничего тут не смог поделать Халльблит; засим терпеливо ждал он, чтобы прошёл час, а затем снова вернулся на нос и долго и внимательно вглядывался вдаль, а затем возвратился и объявил Морскому Орлу:

– Час истёк.

Старый вождь повернулся и молвил:

– Что ты видел?

Отвечал Халльблит:

– Бледные пики гор уходят ввысь, а ниже поднялись тёмные, поросшие лесом холмы, а между ними и морем раскинулись зелёные луга, и сдаётся мне, весьма обширные.

Отвечал старец:

– Не углядел ли ты скалистых шхер, что воздвиглись над морем у самого берега?

– Нет, – молвил Халльблит. – Если такие и есть, то сливаются они с полями и холмами.

Ответствовал Морской Орёл:

– Подожди, пока не истечёт ещё час, а тогда приходи и расскажи, что видел; может, и я припасу для тебя полезное слово.

И старец снова уснул. Халльблит подождал, сколько надо, а по прошествии часа опять поднялся на бак. А к тому времени гребцы сменились трижды, и теперь на вёслах сидели самые крепкие мореходы, и корабль сотрясался от кормы до носа, по мере того, как подгоняли его вперёд по волнам.

Халльблит же вернулся на корму к старику и застал его спящим; так что юноша ухватил его за плечо и потряс, говоря:

– Просыпайся, попутчик, ибо земля близко.

И сел старец, и молвил:

– Что ты видел?

Отозвался Халльблит:

– Видел я пики и утёсы далёких гор; под их сенью раскинулись холмы: там зеленеет трава и темнеют леса; густые зелёные луга тянутся оттуда до самого побережья, и ровная песчаная коса радует глаз.

– А шхеры ты видел? – вопросил Морской Орёл.

– Да, видел, – подтвердил Халльблит, – отвесно поднимаются они над морем в миле от жёлтой песчаной косы; а сами скалы черны, как на Острове Выкупа.

– Сынок, – попросил старец, – протяни руки и помоги мне приподняться.

Халльблит поднял недужного и усадил его поудобнее, поправив подушки. Старик же глядел не на попутчика, но на нос корабля, что к тому времени перестал ходить ходуном вверх-вниз, ибо море стихло. Затем закричал он пронзительным, надтреснутым голосом:

– Это Земля! Это Земля!

Спустя какое-то время Убелённый Сединами повернулся к Халльблиту и заговорил:

– Короток мой рассказ: ты пожелал мне молодости, и желание твоё исполнилось; ибо сегодня, ещё до захода солнца, ты увидишь меня таким, каков я был в те дни, когда собирал жатву моря при помощи острого меча и стойкого сердца. Ибо это – владения Бессмертного Короля, нашего властелина, дары приносящего; и некоторым вручает он дар возвращённой молодости, и жизнь, что продлится здесь в ожидании Сумерек Богов*. Но никто из нас не может попасть на Сверкающую Равнину и к Бессмертному Королю, не оставив в последний раз за кормою Остров Выкупа: а из всех обитателей Острова дозволено плыть сюда лишь мужам из клана Морского Орла, а из их числа – немногим, и только вождям рода, тем, что в тот вечер восседали рядом с тобою на возвышении. Время от времени из них выбирается один, старый и дряхлый, для коего время битв миновало; его-то и переправляют на эту землю, навстречу дару Бессмертия. Воистину, многие из нас от дара отказываются, говоря, что охотнее отправятся туда, где обретается поболе соплеменников, нежели на Сверкающей Равнине и в Полях Бессмертных; но что до меня, я всегда был мужем нетерпимым и властным, и, по мне, чем меньше сородичей встречу я, тем оно лучше, ибо викинги – народ неуживчивый.

Весьма подивился Халльблит этим словам и молвил:

– А я во всей этой истории при чём? Я-то зачем приехал сюда с твоей помощью?

Отвечал Морской Орёл:

– Есть у нас поручение от Бессмертного Короля касательно тебя, а именно: доставить тебя сюда живым и невредимым, коли случится тебе попасть на Остров Выкупа. А почему Король так повелел, я не ведаю, да меня это и не особо заботит.

Отвечал Халльблит:

– Значит, и со мной пребудет дар неувядающей молодости и жизнь до тех пор, пока стоит мир людей и богов?

– Полагаю, что да, – ответствовал Морской Орёл, – во всяком случае, пока ты в пределах Сверкающей Равнины; а бежать отсюда тебе вряд ли удастся, как мне кажется.

При слове «бежать» Халльблит почувствовал себя слегка неуютно, и призадумался, и промолвил наконец:

– Это всё, что ты можешь сказать мне о Сверкающей Равнине?

– Клянусь «Сокровищем Моря»! – воскликнул старец. – Ничего более мне не ведомо. Поживём – увидим. Но думается мне, ты сможешь беспрепятственно искать здесь свою наречённую. А не то попросишь Бессмертного Короля прислать тебе её сюда. Откуда мне знать? Во всяком случае, похоже на то, что недостатка в красавицах тут нет, иначе обещание возвращённой молодости – лишь звук пустой. Или этого тебе недостаточно?

– Нет, – отвечал Халльблит.

– Что так? – переспросил старец. – Ужели для тебя существует только одна женщина?

– Только одна, – отозвался Халльблит.

Старик рассмеялся издевательским, надтреснутым смехом и молвил:

– Уверяю, что в земле Сверкающей Равнины всенепременно всё для тебя изменится, едва ступишь ты на берег.

Халльблит поглядел на него пристально и молвил, улыбаясь:

– В таком случае, хорошо, что я отыщу здесь Заложницу; ибо тогда решим мы сообща, расстаться ли нам или остаться вместе. Удачен мой день.

– Да и мне день сулит удачу в скором времени, – заверил Морской Орёл.

Но к тому времени гребцы перестали грести и принялись сушить вёсла, а корабельщики бросили якорь; ибо берег находился на расстоянии полёта стрелы, и прилив развернул корабль и поставил под углом к песчаной косе. И молвил Морской Орёл:

– Взгляни вперёд, попутчик, и расскажи мне об этой земле.

И поглядел Халльблит, и молвил:

– Жёлтый пляж усыпан песком да ракушками, как мне кажется, и лишь узкая полоска отделяет море от цветущего луга, а на расстоянии полёта стрелы от песчаной косы вижу я рощицу деревьев в цвету.

– Различаешь ли людей на берегу? – вопросил старик.

– Да, – отозвался Халльблит. – У самого края воды ходят четверо; похоже, что трое из них – женщины, ибо длинные их платья колышутся на ветру. Одна одета в шафран, одна – в белое, и одна – в небесно-голубом; мужчина же облачён в тёмно-красное; все одежды переливаются и искрятся, словно отделаны золотом и драгоценными каменьями, и, похоже, глядят эти люди на наш корабль, словно ждали чего.

Молвил Морской Орёл:

– Зачем же медлят мореходы, почто не приготовили ялик? Им бы только пьянствовать да набивать брюхо; не пекутся ленивые свиньи о своём вожде!

Но едва договорил он, подоспели четверо мореходов и, времени не теряя, подняли старца вместе с ложем и отнесли на шкафут, где стоял ялик и четверо сильных гребцов сушили вёсла. Эти люди никакого знака Халльблиту не подали и внимания на него не обратили, но юноша подхватил копьё и поспешил за ними, и встал рядом, пока сгружали старика в лодку. Затем ступил он на планшир судна и легко спрыгнул в ялик, и никто не помешал и не помог ему. И встал юноша в лодке в полный рост, словно прекрасный образ бога войны: солнце играло на ярком шлеме, в руке сверкало копьё, а на белом щите за спиною красовалось изображение Ворона; но окажись он мужланом-солеваром из числа береговых жителей, и тогда не отнеслись бы к нему с бо́льшим безразличием.

Глава X. Новоприбывшие беседуют с обитателями Сверкающей Равнины

И вот гребцы подняли ясеневые лопасти и принялись грести к берегу; и с первыми же ударами вёсел застонал Морской Орёл:

– Кабы были мы уже там, ох, кабы мы уже там были! Старость леденит моё сердце. Сын Ворона, ты на ногах; скажи мне, не видишь ли, что поделывает народ на берегу, и не пришли ли туда другие?

Отвечал Халльблит:

– Никто больше не подошёл; лишь коровы и кони пасутся на лугу. Что до тех четверых, женщины разуваются и подбирают юбки, словно вознамерились дойти к нам по мелководью, а муж, что был и без того бос, идёт прямиком в море; вон он стоит, ибо волны совсем улеглись.

Ничего не сказал старец, лишь застонал от нетерпения; но вскорости, на глубине по пояс, гребцы остановили ялик, двое прыгнули за борт и в воду, подхватили вождя вместе с ложем, извлекли его из лодки и зашагали к берегу; а местные жители встретили их на мелководье, и приняли носилки у них из рук, и вынесли старца на жёлтый песок и уложили подальше от бурунов прибоя. И Халльблит тоже легко выбрался из лодки и побрёл по воде вслед за ними. А корабельщики погребли обратно к кораблю, и вскорости Халльблит услышал, как перекликаются мореходы, поднимая якорь.

Когда же Халльблит ступил на берег и подошёл к обитателям земли, женщины поглядели на него искоса, и рассмеялись, и молвили:

– И тебе добро пожаловать, о юноша!

Теперь, разглядев их вблизи, заметил Халльблит, что ростом они с девушек его краев, и весьма красивы лицом и изящно сложены; и обнажённые их ножки, омытые сверкающей россыпью морских брызг, на диво прелестны и стройны, насколько позволяли увидеть подобранные юбки. Но Халльблит опустился на колени рядом с Морским Орлом, поглядеть, не нужно ли ему чего, и молвил:

– Как ты, о вождь?

Старец не ответил ни словом: он казался погружённым в глубокий сон, но померещилось Халльблиту, что щеки его порозовели, а кожа уже не такая жёлтая и морщинистая, как прежде.

Тут заговорила одна из красавиц:

– Не бойся, юноша; ему хорошо, а вскорости станет ещё лучше.

Голос её звучал нежно, как трель весенней птицы поутру; белокожей и темноволосой была она, и сложена безупречно; и рассмеялась она, глядя на Халльблита, но не с издёвкой, а по-доброму; и спутницы её тоже рассмеялись, словно не чаяли его здесь увидеть. Затем снова обулись они, и при помощи мужчины подхватили ложе старца, и подняли его с земли и вынесли на траву, держа путь в сторону цветущей рощи; прошли немного, а затем снова положили ношу на землю и отдохнули; и так, мало-помалу, донесли старца до края леса, а он всё спал. Тут черноволосая дева, что говорила прежде, обратилась к Халльблиту:

– Хоть и глядим мы на тебя в изумлении, однако не потому, что не ждали тебя, но потому, что столь хорош ты и пригож; так что подожди здесь, пока не вернёмся мы к тебе из леса.

С этими словами она погладила юношу по руке и вместе со спутниками снова подняла старца с земли, и унесли они его в заросли с глаз долой.

А Халльблит принялся расхаживать туда и сюда шагах в десяти от леса, любуясь на цветущие луга, и казалось ему, что ничего прекраснее он в жизни своей не видывал. А вдалеке, у холмов, разглядел он высокую крышу, и людей тоже, хотя за последнее не поручился бы; а ближе паслись коровы, и кони также, из коих некоторые подошли к нему, и вытянули шеи, и уставились на незнакомца; и хороши они были – загляденье; а из леса вытекал звонкий ручей и бежал через луг в море. Подошёл туда Халльблит и увидел, что у этого берега приливы и отливы едва заметны; ибо вода ручья казалась прозрачной, как стекло, а трава и цветы доходили до самой кромки воды; так что снял он шлем и напился из ручья, и ополоснул лицо и руки, и снова надел шлем, и повернулся к лесу, ощущая небывалый прилив сил и бодрости. Тогда поглядел он на море: корабль Острова Выкупа стремительно уменьшался в размерах, ибо подул с земли ветерок и мореходы поставили паруса ему навстречу. Затем юноша прилёг на траву; и вот, наконец, снова вышли из леса четверо местных жителей, пробыв там меньше часа, но Морского Орла с ними не было. Халльблит поднялся и повернулся к ним, и муж его поприветствовал и ушёл, прямиком в сторону того жилья, что различалось вдалеке. А женщины остались с Халльблитом: некоторое время стояли они так, глядя друг на друга, и юноша не двигался с места, опираясь о копьё.

Наконец, молвила черноволосая красавица:

– Правду сказать, о копьеносец, что кабы не знали мы о тебе загодя, весьма подивились бы мы, что юноша столь молодой и, судя по виду, судьбою обласканный, надумал сюда явиться.

– Не вижу, чему тут дивиться, – отозвался Халльблит. – Сей же миг поведаю вам, зачем я сюда приехал. Но сперва скажите мне, это ли – Земля Сверкающей Равнины?

– Именно так, – заверила дева, – или не видишь, как сияет земля под солнцем? Ровно так светит и искрится она в ту пору, что иные народы называют зимой.

– Ожидал я услышать о каком-нибудь чуде вроде этого, – откликнулся Халльблит, – ибо говорилось мне, что земля эта – волшебная; но, хотя прекрасны эти луга, ничего в них диковинного я не усматриваю; во всём похожи они на другие края, хотя, возможно, и прекраснее.

– Может, и так, – молвила дева, – о других землях мы ведаем лишь понаслышке. Ежели мы когда-нибудь и знали их, то давно позабыли.

Спросил Халльблит:

– Не называют ли эту землю также Полями Бессмертных?

Едва выговорил он эти слова, улыбка угасла на лице девы, и она, и товарки её побледнели, а черноволосая красавица молвила:

– Воздержись от таких речей! Закон запрещает произносить их вслух. Однако ты можешь называть здешний край Землёй Живущих.

Отозвался юноша:

– Прошу прощения за неосторожное слово.

Тогда снова заулыбались девы, и придвинулись к гостю, и принялись ласкаться и умильно на него поглядывать; но Халльблит отстранился малость и молвил:

– Я приехал сюда в поисках того, что утратил, и утрата эта весьма меня огорчает.

Откликнулась дева, снова подступая к нему:

– Да обретёшь ты искомое, прекрасный юноша, а в придачу всё, чего бы ни пожелала душа твоя.

На это молвил Халльблит:

– Не привозили ли сюда недавно деву по имени Заложница? Она хороша собой, светловолосая и сероглазая, улыбка у неё ласковая, а голос нежный, однако прямодушна она и смела, и робостью не отличается; высока по нашим меркам, но прекрасно сложена; то женщина из клана Розы, моя наречённая невеста.

Девушки переглянулись и покачали головами, и отозвалась черноволосая красавица:

– Нет, такой женщины мы не знаем и о названном тобою клане не слышали.

Тогда омрачилось лицо юноши, и отразились на нём тоска и горе, и нахмурился он, ибо жительницы острова показались ему легкомысленными и бездумными, несмотря на всю их красоту.

А девы, дрожа, отпрянули от него назад, ибо до того стояли совсем близко, взирая на гостя с любовью, а та, что говорила более прочих, ласково поглаживала его левую руку. Теперь же воскликнула она:

– Нет, не гляди на нас так зло! Ежели женщины этой нет на острове, так не по нашему злоумышлению! Однако, может статься, что и здесь она. Ибо те, что попадают сюда, не сохраняют прежних своих имён и вскорости забывают их напрочь. Ты пойдёшь вместе с нами к Королю, и он сделает для тебя всё, что захочешь, ибо могущество его беспредельно.

Халльблит отчасти смягчился и молвил:

– А много ли женщин в этой земле?

– О да, много, – заверила дева.

– А много ли таких, что сравняются с вами красотою? – полюбопытствовал юноша. Тут заулыбались девы и обрадовались, и снова приблизились к гостю, и расцеловали ему руки; а черноволосая красавица молвила:

– Да, о да, немало таких, что красотою сравняются с нами, а кое-кто и превзойдет, – и она рассмеялась.

– А этот ваш Король, – продолжал Халльблит, – как вы его зовете?

– Он – Король, – ответствовала дева.

– А другого имени у него нет? – настаивал юноша.

– Нельзя нам произносить его, – отозвалась дева, – но ты вскорости его увидишь и убедишься, что он – воплощение могущества и благости.

Глава XI. Морской Орёл возрождается к жизни

А пока так беседовали они промеж себя, вышел из рощи человек роста весьма высокого, рыжебородый и черноволосый, на щеках его играл румянец, а лицо так и сияло радостью; с виду было ему зим тридцать пять. Он направился прямиком к Халльблиту, и обнял его, и расцеловал в щеки, словно явился к нему из-за моря дорогой друг юности.

Подивился тому Халльблит, и рассмеялся, и молвил:

– И кто же ты таков, что так я тебе дорог?

Ответствовал незнакомец:

– Коротка же твоя память, Сын Ворона, раз столь быстро позабыл ты своего сотоварища и попутчика, который оделил тебя едой, и питьём, и добрым советом в Чертоге Викингов.

Тут рассмеялся он весело, и обернулся к трём девам, и взял их за руки, и поцеловал в губы, они же льнули к нему весьма умильно.

Отозвался Халльблит:

– Выходит, и в самом деле возвратилась к тебе молодость, как пожелал тебе я по твоей просьбе?

– Воистину так, – отвечал рыжебородый. – Я – Морской Орёл прежних дней, и вернулась ко мне молодость, а с нею и любовь; да и полюбить есть кого. – С этими словами повернулся он к самой красивой из девушек, а она была белокожей и благоуханной, словно лилия, розовощёкая и хрупкая, и ветерок играл длинными локонами её золотых волос, что спадали ниже колен; и обнял её рыжебородый, и привлёк к груди, и расцеловал лицо её бессчётное количество раз, она же нимало не возражала, но и руки её, и губы отвечали на ласку. Две подруги её стояли рядом, улыбаясь и ликуя; и захлопали они в ладоши, и поцеловались промеж себя, радуясь новому возлюбленному; и, наконец, принялись плясать и резвиться вокруг них, словно ягнята на лугах по весне. А Халльблит стоял среди всей этой суматохи, опираясь на копьё, и улыбка играла на губах его, но брови хмурились; ибо размышлял он про себя, как бы ему поспособствовать своим поискам.

Когда же плясуньи притомились, Морской Орёл оставил избранную возлюбленную, и взял за руки оставшихся двух, и подвёл их к Халльблиту, и воскликнул:

– Выбирай, Воронёнок, которую из этих двух возьмёшь в подруги, ибо не найти тебе лучше и краше.

Но глянул на них Халльблит надменно и строго, и черноволосая дева опустила голову и прошептала:

– Нет, нет, морской воитель, этот слишком прекрасен для нас. Ждёт его любовь куда слаще, и губы куда желаннее.

Тут возмутился Халльблит в сердце своём и молвил:

– О Морской Орёл, вот ты и обрёл снова молодость: ну и на что тебе она? Разве не затоскуешь ты по осиянному луною морю, по плеску волн и по пенным брызгам, и по собратьям своим, одежды коих искрятся солью? Откуда взяться ныне перед тобою чужим берегам, где причалишь ты ради славы, куда отплывёшь за богатством? Разве позабудешь ты чёрный борт корабля и капель вёсел с наветренного борта, когда налетает шквал с восходом солнца, и туго натягивается парус, и корабль ложится на другой галс, и громко перекликаются мореходы, стараясь перекричать ветер? Разве выпало из руки твоей копьё, разве похоронил ты меч отцов своих в могиле, от которой спас своё тело? Что ты такое, о воин, в чужой земле, во владениях Короля? Кто тебя услышит, кто расскажет повесть о твоей доблести, каковую перечеркнул ты рукою ветреной женщины, а ведь женщины этой родня твоя не знает, и родилась она не в доме, из которого тебе от века назначено брать жену на ложе? Чей ты ныне раб, ты, захватчик добычи, ты, устрашитель свободнорождённых? Какому лорду или Королю станешь ты прислуживать, о Вождь, чтобы поутру вкусить снеди, а ввечеру улечься в мягкую постель? О, Воин Викингов, вот стою я, Халльблит из клана Ворона, и приехал я в чужую землю, в обитель чудес, в поисках того, что принадлежит мне, чтобы найти ту, что сердцу моему всего дороже; то есть мою наречённую, Заложницу из клана Розы, прекрасную деву, что разделит со мною ложе, и родит мне детей, и встанет рядом в поле и хлеву, у скамьи для гребцов и у планшира, под стрелой и копьём, у домашнего очага и в пламени горящего двора, и у погребального костра воина Ворона. О, Морской Орёл, приютивший меня среди недругов, мой попутчик и сотоварищ в морском странствии, скажи мне сразу, поможешь ли ты мне в моих поисках или отречёшься от меня, подобно трусу?

И снова отпрянули девы при звуке его звонкого, громогласного голоса, и задрожали, и побледнели.

Но беспечно рассмеялся Морской Орёл, нимало не рассердившись, и молвил:

– Отпрыск Ворона, речь твоя хороша и достойна мужа; только в этой земле она не к месту, и не ведаю я, что с тобою станется и для чего тебя к нам прислали. Что станешь ты делать? Кабы обратил ты эти слова к Убелённому Сединами, к Праотцу вчерашнего дня, он остался бы глух; а теперь, когда обращаешь ты их к Морскому Орлу, к счастливцу со Сверкающей Равнины, он внять им не может, ибо никакая земля, кроме этой, не приютит его. Здесь он силён и крепок, исполнен радости и любви, но в других краях станет он пустомелей-призраком, гонимым ночными ветрами. Потому, что бы ты ни затеял в пределах этой земли, я поддержу тебя и приду на помощь; но ни на дюйм с неё не стронусь, будь то в солёные морские волны или вверх по отрогам гор, что стеной ограждают этот благодатный край.

Ты был мне попутчиком; я – друг тебе и люблю тебя искренне; но дружба и любовь живут лишь в пределах этой земли. Ибо призрак любить тебя не может и помочь тебе не в силах. А что до слов твоих касательно минувших дней и радостей буйного моря: правду сказал ты, хороши и отрадны были те дни; да только остались они в прошлом, ушли в небытие, как отроки, что сидели рядом с нами на банках, как девы, что брали нас за руки и уводили в свои покои. На смену им пришли иные дни, и иные друзья нас утешат. И что с того? Должно ли обижать живущих, чтобы порадовать мертвых, коим нет до нас дела? Должно ли проклинать праздник Йоль и лить мутную воду на Священный Очаг зимнего пира потому только, что лето некогда цвело красотой, и дни летят, и времена меняются? Так порадуемся же! Ибо жизнь продолжается.

С этими словами обернулся он к своей подруге и поцеловал её в губы. Но Халльблит глядел печально и строго, и заговорил медленно и сурово:

– Так и есть, попутчик; говоришь ты, что дни летят, но для тебя они остановились, и наступит ещё день, когда устанешь ты, и поймёшь это, и затоскуешь об утрате давно позабытой. Но ни к чему мне продолжать разговор, потому что глух ты к моим словам и более их не услышишь. Засим ничего более не скажу я, кроме одного: благодарю тебя за помощь, какова бы она ни оказалась; я приму её, ибо день мне предстоит тяжкий, и похоже на то, что труды грядут немалые.

Девы же не поднимали глаз; по виду их судя, они предпочли бы отойти подальше и не слушать; но Морской Орёл рассмеялся весьма благодушно и молвил:

– Сам ты себе всё усложняешь, по обычаю гордого и надменного своего народа; что до меня, ничто отныне не в силах отяготить мои мысли: ни твоё презрение, ни недобрые твои предчувствия. Оставайся моим другом, насколько сможешь, а я так предан тебе всем сердцем. Ну, а вы, девушки, куда нас поведёте? Охотно полюбовался бы я на новые места.

Отвечала его подруга:

– Мы проводим вас к Королю, дабы ещё более развеселились сердца ваши. А что до твоего друга Копьеносца, о, Морской Воитель, пусть не крушится он и не печалится. Ведь кто знает, может, два желания, желание его сердца и желание иного сердца, к нему обращённого, обернутся в итоге одним и тем же, так что останется он весьма доволен?

Говоря так, дева искоса поглядывала на Халльблита застенчиво и умильно, и подивился он её словам, и в сердце юноши вновь пробудилась надежда, что вскорости окажется он лицом к лицу с Заложницей и что именно эту любовь посулили ему, любовь слаще, чем ласки незнакомок, и на сердце у него полегчало, и лицо его прояснилось.

Глава XII. Новоприбывшие являются пред очи Короля Сверкающей Равнины

И вот девы повели их вверх по течению ручья, и Халльблит шёл бок о бок с Морским Орлом, а спутницы их к тому времени весьма развеселились, и бегали и резвились вокруг, шаловливые, словно юные козочки; они зашли в неглубокий ручей босиком, чтобы смыть с ног морскую соль, и, бродя по полям, нарвали цветов и сплели венки и гирлянды, коими украсили и себя, и Морского Орла; однако Халльблита девицы не трогали, ибо до сих пор побаивались его. Так шли они вперёд и вперёд, ручей же уводил их к холмам, и по-прежнему вокруг расстилались цветущие луга, свежее и прекраснее которых и вообразить нельзя. Вдалеке различали они людей, но долгое время никто им по пути не встретился, кроме юноши и девы, одетых крайне легко, как водится в разгар лета: влюблённые и счастливые, прогуливались они вдоль ручья и с изумлением воззрились на дюжего Морского Орла и на Халльблита с его сверкающим копьём. Чнрноволосая красавица приветствовала юную чету и что-то сказала негромко, и те радостно рассмеялись, и мужчина поискал в траве и цветах у берега, и добыл корзинку, и расставил изысканные яства на траве под ивой, и пригласил нежданных гостей разделить с ним трапезу этим ясным днем. Так что все уселись у искристого ручья, и поели-попили всласть, и повеселились на славу. А после вновь прибывшие и проводницы от души поблагодарили хозяев и отправились восвояси, и снова зашагали к нагорьям.

Наконец впереди показался поросший лесом холм, а у подножия его полыхнуло нечто алое и сверкающее, а вокруг в лучах солнца переливались и вспыхивали все цвета радуги. Тут молвил Морской Орёл:

– И что это у нас такое?

Отвечала дева:

– Это – шатёр Короля; а вокруг него – намёты* и палатки его приближённых из числа здешних жителей; ибо часто выезжает он с ними в леса и холмы, хотя есть у него и чертоги, и дворцы, прекраснее коих не рождалось в помыслах человеческих.

– Ужели не боится он врагов? – удивился Морской Орёл.

– Как можно? – отозвалась дева. – Ежели вдруг недруги и явились бы в эту землю с войною, их битвенная ярость развеялась бы по ветру, едва блаженство Сверкающей Равнины подчинило бы их души; и об одном лишь стали бы они молить: о дозволении остаться здесь и обрести счастье. Однако же, полагаю, что, даже будь у него враги, Король сокрушил бы их с такой же лёгкостью, как я сминаю под ногой эту маргаритку.

По мере приближения встречались путникам разные люди, и мужи, и жёны, что играли да резвились в полях; и ни в ком не замечалось признаков старости, равно как и ни шрама, ни изъяна, ни немощи телесной, ни тоски во взоре; не было при них ни оружия, ни каких-никаких доспехов. Нашлись и любопытные, что обступили вновь прибывших и с изумлением воззрились на Халльблита и на его длинное копьё и сверкающий шлем, и тёмно-серую кольчугу; но расспросов не последовало, ибо все знали, что эти люди только что вступили в благословенные пределы Сверкающей Равнины. Засим странники прошли сквозь пёструю и ликующую толпу беспрепятственно, и пришло Халльблиту на ум, сколь отрадной показалась бы ему дружба таких людей и как взыграло бы его сердце при виде их, будь с ним рядом его наречённая.

Так добрались они до королевского шатра, а высился он на краю луга у подножия холма, с трёх сторон окружённый лесом. Обители столь прекрасной Халльблит отродясь не видывал, ибо шатёр был весь изукрашен расшитыми изображениями да цветами, и по кайме отделан золотом и золотыми нитями, жемчугом и драгоценными каменьями.

Там, в дверях, на троне из слоновой кости восседал Король Земли; он был одет в золочёное платье, перепоясан поясом из драгоценных каменьев, корона венчала его чело, а на боку поблескивал меч. В этот самый час, по заведённому обычаю, выслушивал он всё то, что подданные желали сказать ему; ради этого восседал он у входа в шатёр, а люд расположился вокруг, стоя, сидя и лёжа в траве; и то один, то другой выходил вперёд и держал речь.

В лице его сиял звёздный свет; и казалось оно неописуемо прекрасным и благостным, словно майский вечер в садах блаженных душ, когда воздух напоён благоуханием шиповника. А голос его, напевный и сладкий, обладал силой чаровать сердца, так что никто не посмел бы возразить ему.

Едва завидев Короля, тотчас же понял Халльблит, что именно его резное изображение видел он в чертоге Викингов, и сердце юноши учащённо забилось, и сказал он себе: «Держи голову выше, о, сын Ворона, укрепи своё сердце и да не устрашат тебя ни человек, ни бог. Ибо может ли измениться твоё сердце, повелевшее тебе отправиться в дом, откуда пристало тебе брать жену, и там принести обеты и клятвы той, что любит тебя превыше всего на свете, и тоскует по тебе день за днём и час за часом; так велика любовь, что выпестовали мы двое».

Тем временем приблизились путники, ибо люд расступался пред ними направо и налево, как перед вновь прибывшими, коим предстоит ещё немало; так что ничего уже не отделяло их от Короля. Он же улыбнулся гостям так, что сердца их ободрились в надежде на скорое исполнение заветных желаний, и молвил:

– Добро пожаловать, дети! Кого же это привели вы сюда, дабы умножилась наша радость? Кто этот статный, румяный, весёлый гость, коему в благословенных пределах Сверкающей Равнины самое место? И кто этот красивый да пригожий юноша, явившийся с оружием в мирный наш край, и чей лик под сверкающим шлемом печален и строг?

Отвечала черноволосая дева:

– О, Король! О, Дары Приносящий, о, источник радости! Сей статный муж – тот, кто некогда угнетён был старостью и явился сюда к тебе с Острова Выкупа, согласно обычаю той земли.

Отвечал Король:

– Статный гость, добро пожаловать! Теперь изменились твои дни, но ты по-прежнему жив. Для тебя битва закончилась, и в прошлом осталась награда битвы, о которой забывает воин в разгар неистовой пляски мечей: настал мир, о долговечности коего не должно тебе тревожиться; ибо в этом краю нет такой надобности, что не мог бы удовлетворить человек, не посягая на добро другого. Не думаю я, что родится в твоём сердце желание, исполнить которое мне не под силу; вряд ли потребуешь ты дара, в коем откажу я тебе.

Тут рассмеялся от радости Морской Орёл и огляделся по сторонам, дабы не упустить из виду ни одной из улыбок, к нему обращённых.

Король же тем временем обратился к Халльблиту:

– И тебе добро пожаловать; я знаю, кто ты; сдаётся мне, великая радость тебя ожидает, и благодаря мне достигнешь ты предела своих желаний.

Отвечал Халльблит:

– О, великий Король благодатной земли, ничего я у тебя не попрошу, кроме того только, что никому у меня не отнять безнаказанно, не навлекая на свою голову проклятия.

– Я дам тебе, что просишь, – отвечал Король, – и ты станешь благословлять меня. Но чего желаешь ты? Чего, помимо Даров здешнего края – а можно ли мечтать о большем?

Отвечал Халльблит:

– Я пришёл сюда не дары выпрашивать, но вернуть то, что принадлежит мне; а именно: мою возлюбленную во плоти, мою наречённую невесту. Её у меня похитили, а меня – у неё; ибо она любила меня. Спустился я к морю и не нашёл ни её, ни корабля, что увёз её прочь. Оттуда поплыл я к Острову Выкупа, ибо сказали мне, будто там я откуплю её за назначенную цену; но и там её не оказалось. Но призрак девы явился ко мне в ночном сне и велел отправиться за нею сюда. Засим, о Король, ежели она здесь, в этой земле, научи, как найти её, а ежели не здесь, научи, как мне уехать, чтобы искать её в других местах. Вот и вся моя просьба.

Отозвался Король:

– Твоё желание исполнится; ты обретёшь женщину, которая хотела бы назвать тебя своим и которую должно тебе назвать своею.

При этих словах безмерно возликовал Халльблит; и Король вдруг показался ему утешением и отрадой всех сердец; ровно так и воспринял некогда юноша резное его изображение в Чертоге Викингов; так что поблагодарил он Короля и благословил его.

Король же велел юноше остаться при нём до утра и попировать с ним.

– А назавтра, – объявил он, – ты отправишься своим путём взглянуть на ту, которую должно любить тебе.

Тем временем завечерело, и настала ночь, тёплая и благоуханная, осиянная яркими звёздами, и пошли они в шатёр Короля, и там устроен был пир, столь богатый и изысканный, что словами не опишешь; и Халльблит вкушал с блюда самого Короля и пил из его чаши; но яства казались ему безвкусными и питьё не радовало, ибо великая тоска овладела им.

Когда же закончился пир, девы отвели Халльблита в постель, разложенную для него в роскошном шатре, поверху расшитом золотом, по образу и подобию звёздной ночи, и прилёг юноша, и тут же заснул, измучен усталостью.

Глава XIII. Халльблит видит ту, что его возлюбила

На следующий день проснулись люди, и Морской Орёл и его подруга явились к Халльблиту, а остальные две девы уже ушли; и объявил юноше Морской Орёл:

– Удостоен я великой чести и счастлив безмерно, ибо несу тебе послание от Короля.

– Что же в нём? – спросил Халльблит, но про себя подумал, что знает и сам, и вспыхнул от радости при мысли о том, что надежда его вот-вот сбудется.

И молвил Морской Орёл:

– Радуйся, о, сотоварищ по плаванию! Мне велено отвести тебя к месту, где обретается твоя возлюбленная; там-то ты её и увидишь, однако так, чтобы она тебя до поры не заметила; а затем отправишься к Королю, дабы сказать ему, утолит ли она твоё желание.

Тут возликовал Халльблит превыше меры, и взыграло в нём сердце, и счёл он само собою разумеющимся, что остальные веселятся и восторгаются с ним заодно, ибо, ни минуты не помедлив, повели они юношу с собою, радуясь его счастью; и слов у него недостало, чтобы излить обуревающие его чувства.

А по пути мысли о предстоящей беседе с возлюбленной сладко тешили его сердце, так что никогда прежде не испытывал он подобного блаженства; и призадумался юноша о том, что он и Заложница станут делать, когда снова сойдутся вместе; останутся ли на Сверкающей Равнине или вернутся в Кливленд-у-Моря и поселятся в стане Рода; и со своей стороны возмечтал он вновь увидеть кров отцов своих и пройтись по лугам, где гуляла встарь его коса, и по полям, где под серпом его ложилась пшеница. Но сказал юноша себе: «Подожду, пока не узнаю, что ей милее».

Тем временем странники вступили в лес, раскинувшийся позади королевского шатра, и прошли его насквозь, и перебрались через пригорок, а за ним открылась земля холмов и долин, несказанно прекрасная и отрадная; там вилась река, огибая долины и по очереди омывая подножие то одного, то другого холма; и в каждой долине (а путники миновали две) стояло по славному дому, а вокруг раскинулись пашни, и виноградники, и сады. Так шли они весь день, пока солнце не опустилось к самому горизонту, но ничуть не устали, ибо по пути при желании сворачивали в дома, и тамошние обитатели встречали гостей весьма радушно, и оделяли их едой и питьём, и всем, чего бы те ни попросили. А ближе к закату добрались они до долины, что показалась куда краше первых двух, и ближе к тому её концу, откуда вошли путники, высился на диво красивый дом. Тогда сказала дева:

– Близок конец пути; давай же присядем на траву у реки, а я перескажу то, что желает сообщить тебе Король.

И вот сели путники на траву у полноводной реки, менее чем в двух полётах стрелы от дивного дома, и извлекла дева из-за пазухи свиток, и зачитала его вслух:

– О Копьеносец, в том доме живёт женщина, обречённая любить тебя; ежели хочешь её увидеть, ступай туда по тропе, что сворачивает от реки вон у того дуба, и вскорости доберёшься до рощицы лавровых деревьев на краю яблоневого сада, что ныне стоит в цвету; спрячься среди лавров и жди, и увидишь ты, как в сад придут девы, и последней – та, что прекраснее всех прочих. Это и будет не кто иная, как назначенная тебе возлюбленная; и узнаешь ты её вот по какой примете: когда присядет она на траву у лаврового дерева, скажет она своим девушкам: «Принесите мне книгу, в коей запечатлён образ моего возлюбленного, дабы утешилась я созерцанием его, прежде чем закатится солнце и настанет ночь».

Заслышав эти слова, встревожился Халльблит и молвил:

– Что ещё за книга такая? Не знаю никакой книги, что легла бы между мною и моей возлюбленной.

– О Копьеносец, – ответствовала дева, – ничего более не могу рассказать тебе, потому как ничего более не ведаю. Но ободрись! Ибо разве знаешь ты больше, чем я, о том, что случилось с твоей возлюбленной с тех пор, как вы с ней расстались? И почему бы помянутой книге не оказаться в числе всего того, что принесла ей судьба? Ступай же с радостью и возвращайся, благословляя нас.

– Верно, ступай, попутчик, – подхватил Морской Орёл, – и возвращайся счастливым, дабы повеселиться нам всем вместе. А мы подождём тебя тут.

Халльблит же предчувствовал недоброе, однако промолчал и пошёл, куда было сказано, по тропе мимо дуба, а те двое остались на речном берегу и весьма поразвлеклись, рассуждая о том и о сем (но никоим образом не о Халльблите) за поцелуями да ласками; так что кратким показался им срок ожидания, и вскорости увидели они, как от дуба возвращается Халльблит. Шёл он медленно, понурив голову, словно согбённый тяжким горем; так приблизился юноша к ним и встал, глядя сверху вниз на тех, что разлеглись на благоуханной траве, и не произнёс ни слова, и вид у него был столь скорбный и жалостный, и притом столь грозный, что убоялись влюблённые его горя и его гнева и предпочли бы оказаться от него как можно дальше. Долго не смели они задать юноше вопроса; а тем временем солнце опустилось за холмы.

Наконец, трепеща, обратилась дева к Морскому Орлу:

– Заговори с ним, милый друг, или придётся мне бежать, ибо страшит меня его молчание.

Молвил Морской Орёл:

– Друг и попутчик, что приключилось? Что с тобою? Дозволишь ли нам услышать вести и по возможности помочь беде?

Тут Халльблит бросился ничком на траву и воскликнул:

– Я обманут и проклят; и хожу кругами в лабиринте, из коего нет мне выхода. Я готов поверить, что здесь – земля снов, созданная мне на погибель. Или мир настолько переполнила ложь, что не осталось в нём места, где бы человек прямодушный мог твёрдо стоять на ногах и идти своим путём?

Отозвался Морской Орёл:

– Ты расскажешь нам о том, что произошло, и облегчишь горе души своей, ежели захочешь. А ежели захочешь, так станешь лелеять страдание в сердце своём и никому не скажешь ни слова. Поступай как знаешь; или я не друг тебе?

Откликнулся Халльблит:

– Вам двоим я расскажу о происшедшем, а после ни о чем меня не расспрашивайте. Слушайте. Пошёл я туда, куда вы велели, и затаился в лавровых кущах; и вышли в цветущий сад девы, и расположились отдохнуть, и разложили шёлковые подушки близ того места, где схоронился я, и встали рядом, словно поджидали ещё кого-то. Вскорости явились ещё двое дев, а промеж них – одна настолько прекраснее прочих, что сердце моё упало; ибо подумал я, глядя на её красоту, что это, должно быть, та самая судьбой назначенная возлюбленная, о которой поминали вы, и ло! – ничем не походила она на мою наречённую невесту, кроме того разве, что отличалась редкостной красотой. Тем не менее, хотя и ныло у меня сердце, решил я дождаться знака, названного вами. И вот прилегла она на подушки, и увидел я, что грустно лицо её, а расположилась она так близко, что разглядел я, как на глаза её навернулись слёзы и струятся по щекам; так что всей душой посочувствовал бы я ей, кабы не горевал всей душою о себе самом. Вскорости приподнялась она, и села, и молвила: «О служанка, принеси сюда книгу, в коей запечатлён образ моего возлюбленного, дабы полюбовалась я на него в закатный час, в то самое время, когда углядела его впервые; дабы насытила я душу созерцанием его, покуда не закатилось солнце и не пришла тёмная ночь». Тогда и впрямь оборвалось у меня сердце, ибо понял я, что это и есть возлюбленная, которую пообещал мне Король, и она – не моя невеста; однако ничего не мог я поделать, кроме как оставаться на месте да наблюдать, а ведь была она такова, что любой мужчина полюбил бы её безмерно. И вот девушка ушла в дом и вернулась с книгой, оправленной в золото с драгоценными каменьями; и взяла её красавица, и открыла; а я притаился так близко, что отчетливо различал каждый лист, когда переворачивала она страницы. И обнаружилось в этой книге без числа картин, как, скажем, огнедышащие горы, и укреплённые замки, и корабли на море, но главным образом прекрасные женщины, и королевы, и воины, и короли; все – нарисованные золотом и лазурью, и киноварью, и суриком. Так переворачивала она лист за листом и, наконец, дошла до того, где был изображён не кто иной, как я сам, а напротив меня красовался образ ненаглядной моей возлюбленной, Заложницы из клана Розы, словно наяву, так что сердце моё переполнилось, и с трудом сдержал я рыдания, причинившие мне боль не меньшую, чем удар меча. Вдобавок, весьма устыдился я, когда заговорила красавица, обращаясь к писаному портрету (а я-то затаился в пределах досягаемости её руки!), и сказала так: «О, мой возлюбленный, отчего медлишь ты прийти ко мне? Ибо думалось мне, что нынче вечером ты, наконец, явишься, столь многочисленны и сильны тенёта любви, коими оплели мы твои ноги. О, приходи хотя бы завтра, самое позднее, ибо что мне делать и чем утолить скорбь сердца моего? Иначе что толку звать отцом Бессмертного Короля, повелителя Сокровища Моря? Зачем сотворили для меня новые чудеса, и принудили Разорителей Побережий служить мне, и наслали лживые сны на крыльях ночи? О да, для чего изобильна и прекрасна земля, и благодатны небеса над нею, если не придёшь ты ни нынче ночью, ни завтра, ни день спустя? А ведь я – дочь Бессмертного, для меня дни всё умножаются да умножаются в числе, словно крупинки песка, принесённые ветром на берег. А жизнь всё прибывает да прибывает, и всё страшнее смыкается вокруг одинокой, словно разлёгшаяся на золоте гадюка; а золото всё множится да множится, покуда не окружит дворец пленённой королевы, как недвижное, бесконечное кольцо неизменных лет». Так говорила красавица, пока рыдания не заглушили её слов, а я сгорал от стыда и бледнел от горя. Незамеченным выбрался я из своего укрытия, только одна дева молвила, что, верно, кролик пробежал у плетня, а другая – что, дескать, дрозд вспорхнул в роще. Так что, видите: предстоит мне с самого начала начинать поиски среди хитросплетений лжи, в коих запутался я, словно в ловушке.

Глава XIV. Халльблит снова говорит с Королём

Договорив, юноша поднялся на ноги, словно уже собрался в путь; но собеседники его остались на месте, опечаленные и пристыженные, не находя слов для ответа. Ибо Морской Орёл сожалел о несчастии друга и горевал, сочувствуя его горю; что до девы, она-то свято верила, что ведёт пригожего Копьеносца прямиком к исполнению его заветного желания. Однако же со временем она заговорила снова и молвила:

– Милые друзья, день минул и грядёт ночь; сегодня не след нам останавливаться в том доме, а следующий по пути назад чересчур далеко для усталых путников. Но в лесу неподалёку есть красивая полянка; там разливается ручей, образуя небольшую заводь, где сможем мы выкупаться завтра поутру; полянка эта, поросшая травой и цветами, надёжно укрыта от всех ветров, а в суме моей довольно снеди. Давайте же отужинаем и отдохнём там под открытым небом, как оно часто водится у нас в здешней земле, а поутру встанем пораньше и вернёмся к опушке леса, где обретается Король, и ты обратишься к нему ещё раз, о Копьеносец.

Отвечал Халльблит:

– Веди меня, куда знаешь; только ничто мне не поможет. Я – пленник в земле лжи, и похоже на то, что здесь предстоит жить мне жертвою предательства и умереть несчастным.

– Воздержись, милый друг, от таких слов, – возразила дева, – иначе придётся мне бежать от тебя, ибо они меня больно ранят. А теперь пойдём в тот отрадный уголок.

Она взяла юношу за руку и поглядела на него ласково, а Морской Орёл зашагал следом, напевая под нос старую песню урожая; и пошли они вместе по тропе через кущи белого боярышника, и дошли до поросшей травою поляны. Там они устроились у края заводи, и поели-попили власть, а тем временем над головами их засияла убывающая луна. Халльблит даже не пытался притвориться, будто всем доволен; а вот Морской Орёл и дева вскорости развеселились снова, и беседовали промеж себя, и распевали, словно скворцы по осени, за ласками да поцелуями, как оно водится у влюблённых.

Наконец, эти двое улеглись среди цветов и заснули, сжимая друг друга в объятиях, а Халльблит отошёл к зарослям чуть поодаль и прилёг, но до утра так не сомкнул глаз, а там дрёма и спутанные сны одолели-таки его.

Разбудила его дева: она пробралась через заросли, раздвигая ветви, свежая и разрумянившаяся после купания, и подняла его, говоря:

– Просыпайся, Копьеносец, чтобы порадовались мы солнцу; оно уж высоко в небе, и вся земля смеётся в его лучах.

Глаза её сияли, а ножки переступали с места на место, словно от радости готова она была пуститься в пляс. Халльблит устало поднялся и не улыбнулся ей в ответ, но прошёл через чащу к воде, и смыл с себя ночь, и возвратился к тем двоим, что уже любезничали да миловались за завтраком. Садиться рядом он не стал, но стоя съел ломтик хлеба и молвил:

– Растолкуйте мне, как поскорее добраться до Короля; и прошу вас не вести меня туда, но предоставить самому себе. Ибо времени у меня мало, а для вас время ничто, мнится мне. Да и неподобающий я спутник для счастливых.

Но Морской Орёл вскочил на ноги и поклялся великой клятвой ни за что не оставлять сотоварища по плаванию в беде. А дева подхватила:

– Пригожий юноша, лучше мне пойти с тобой; я тебя не задержу, но скорее посодействую, так что за день пройдёшь ты двухдневный путь.

И протянула ему дева руку, и, улыбаясь, приласкала его, и принялась его обхаживать. Халльблит же того словно не заметил, но и не отстранился от друзей, раз те уже собрались в путь; и все трое выступили в дорогу.

И такое усердие выказали они на обратном пути, что солнце ещё не село, когда вышли странники на опушку леса; там и восседал Король у входа в шатер. Прямиком туда зашагал Халльблит, и пробился сквозь толпу, и предстал перед Королём, а тот ласково приветил гостя, и лицо его казалось не менее благостным, нежели давеча.

Халльблит же здороваться не стал, но молвил:

– Король, взгляни на моё горе, и ежели ты повелеваешь не только снами и ложью, не играй со мной больше, но скажи прямо, знаешь ли ты мою наречённую невесту и в этой ли земле она или нет.

Король улыбнулся ему и ответствовал:

– Правда, что знаю я её; однако не ведаю, здесь она или нет.

– Король, – рёк Халльблит, – ты сведёшь нас вместе и уймёшь кровоточащую рану моего сердца?

Ответствовал Король:

– Этого я не могу, поскольку не ведаю, где она.

– Так для чего солгал ты мне давеча? – рёк Халльблит.

– Я не лгал, – ответствовал Король. – Я велел отвести тебя к женщине, которая тебя любит и которую подобает любить тебе; и это – моя дочь. Так заметь: как я не могу привести тебя к твоей смертной возлюбленной, так и ты не можешь объявиться моей дочери и стать её бессмертным избранником! Не довольно ли этого?

Владыка улыбался, но слова его звучали сурово, и воскликнул Халльблит:

– О Король, сжалься надо мною!

– Да, мне тебя жаль, – отвечал Король. – Но жизнь моя не оборвётся из сочувствия к твоему горю; жалость моя к тебе не убьёт меня и тебя не сделает счастливее. Ровно так же и ты пожалел мою дочь.

Отвечал Халльблит:

– Ты могуч, о Король; может статься, всех превзойдёшь могуществом. Ужели не поможешь ты мне?

– Как я могу помочь тебе? – отозвался Король. – Тебе, кто сам себе помочь не желает? Ты видел, что тебе до́лжно делать; так ступай и помогай себе сам.

Тогда молвил Халльблит:

– Может, ты хоть убьёшь меня, о Король, раз во всём прочем мне отказываешь?

– Нет, – отвечал Король, – казнь твоя не принесёт пользы ни мне, ни близким моим; я не стану помогать тебе, но и мешать не стану. Ты волен искать свою возлюбленную где хочешь в пределах моего королевства. Ступай с миром!

И видел Халльблит, что Король вне себя от гнева, хотя и улыбается; однако столь холодно, что при виде лица его мороз пробрал юношу до самых костей; и сказал он себе: «Этот Король лжи не убьёт меня, хотя и трудно вынести моё горе; но я жив, и, может статься, что возлюбленная моя в этой земле, и, возможно, я найду её здесь, а как добраться до другой земли, я не знаю». Так что Халльблит отвернулся от Короля (а солнце тем временем опустилось к горизонту) и побрёл к югу между горами и морем, не отдавая себе отчёта, ночь сейчас или день; так шёл он и шёл, и минула полночь, и дело уже близилось к утру; а тогда, не в силах более бороться с усталостью, прилёг он под деревом, не ведая, где находится, и уснул.

Поутру проснулся он в ярких лучах солнца и обнаружил, что толпится вокруг него народ, мужи и жёны, и овцы тут же, ибо люди эти были пастухами. Увидев, что проснулся незнакомец, они его приветили и весьма ему порадовались, и принялись его обхаживать; и увели с собою домой, и накормили и напоили, и спросили, чем ещё услужить ему. И счёл их Халльблит людьми простыми и добросердечными, и хотя горько ему было заводить об этом речь, и сердце ныло невыносимо, однако сказал он хозяевам, что ищет свою наречённую невесту, свою земную возлюбленную, и спросил, не видали ли они женщины, похожей на неё.

Пастухи выслушали его сочувственно и пожалели гостя, и ответствовали, что доводилось им слышать о женщине Сверкающей Равнины, которая ищет своего любимого так же, как гость ищет свою подругу. При этих словах взыграло сердце Халльблита, и попросил он хозяев рассказать о женщине подробнее. И сообщили они, что живёт та женщина среди холмов в красивом доме, и отдала своё сердце прекрасному юноше, образ которого увидела в книге, и ни с кем не желает утешиться, кроме как с ним; а это (говорили они) дело печальное и досадное, и в здешней земле неслыханное.

При этих словах снова сделалось тяжело на сердце у Халльблита, однако он не изменился в лице, но поблагодарил добрых людей и ушёл, и побрёл дальше между горами и морем, и до наступления ночи побывал ещё в трёх домах, и всех там расспросил о женщине, разлучённой со своим возлюбленным; и ни у кого не получил ответа более отрадного, чем накануне. В последнем из трёх домов юноша заночевал, а рано поутру снова взялся за дело; так что следующий день во всём походил на предыдущий, и последующий ни в чём от них не отличался. Так искал Халльблит свою возлюбленную между горами и лугами, пока путь ему не преградила каменная стена, доходившая до самого моря и в этом месте обозначившая предел Сверкающей Равнины. Тогда развернулся Халльблит и возвратился тем же путем, каким пришёл, и поднялся вверх на север между горами и лугами, пока не побывал во всех домах тамошнего края, задавая всё один и тот же вопрос.

Затем побывал он в отрадном краю долин, и даже поблизости от обители Королевской Дочери, и в других местах тоже – словом, повсюду, прочёсывая королевство Сверкающей Равнины, как цапля прочёсывает затопленный луг, когда воды реки возвращаются в пределы берегов. Так что теперь все его узнавали и немало дивились гостю, но когда Халльблит заглядывал в один и тот же дом в третий либо четвёртый раз, хозяевам он прискучивал, и те радовались его уходу.

Что до ответов, юноша неизменно получал один из двух; либо говорили люди: «Нет такой женщины; здесь – земля счастья, и лишь счастливые люди живут в ней», – либо сообщали о женщине, что живёт в горе и вечно глядит в книгу, дабы призвать к себе желанного избранника.

Порою уставал юноша и мечтал о смерти, однако не хотелось умереть ему прежде, чем обыщет он землю от края до края. Порою он стряхивал с себя усталость и отправлялся на поиски, как ремесленник берётся за работу поутру. Порою досаждал ему вид изнеженных и беспечных обитателей Сверкающей Равнины, не умевших помочь ему, и тосковал Халльблит по дому отцов своих и мужам копий и плугов, и думал: «Ох, кабы только мог я вернуться, пусть хотя бы на час, пусть для того лишь, чтобы умереть там, в лугах Ворона, в полях под сенью гор Кливленда-у-Моря. Тогда, по крайней мере, узнал бы я о том, что есть и было, пусть даже недобрыми оказались бы вести, и не бросало бы меня вечно от одной лжи к другой».

Глава XV. И снова Халльблит говорит с Королём

Так шли дни и месяцы; и вот миновало около шести лун с тех пор, как Халльблит впервые попал на Сверкающую Равнину; и опять вернулся он к опушке леса и услышал и узнал, что Король снова восседает у входа в шатёр, выслушивая своих подданных, и сказал себе юноша: «Я ещё раз заговорю с этим человеком, ежели, конечно, он и впрямь человек; да, так я и сделаю, хотя бы он и обратил меня в камень».

Халльблит зашагал к шатру, и по пути задумался о том, что поделывают люди клана нынешним утром, и представил себе их юноша весьма отчётливо, и увидел, как запрягают они быков в плуг, и медленно шагают по полю, а сверкающее железо взрезает в стерне длинную борозду, и лёгкая дымка нависает над вязами в безмятежном спокойствии утра, и дым поднимается к небу от родного крова. И сказал себе Халльблит: «Что такое? Или утро это сулит мне смерть, раз видение столь яркое явилось мне среди лжи и обмана этой неизменной земли?»

Так подошёл он к шатру, и народ расступался перед ним направо и налево, и встал Халльблит перед Королём и сказал ему:

– Не могу я найти её; в твоих владениях её нет.

Тогда заговорил Король, улыбаясь гостю, как встарь:

– Так чего же ты теперь хочешь? Не время ли отдохнуть?

Отвечал юноша:

– Да, о Король, но не в этой земле.

Молвил Король:

– Где ещё, кроме как в этой земле, обретёшь ты покой? Извне – война и голод, и тоска, не знающая утоления, и зависть, и страх; здесь – изобилие и мир, и благоволение, и неизбывная отрада. Мало смысла в твоих речах.

Отвечал Халльблит:

– Дай мне дозволение уехать, и я стану благословлять тебя.

– Ужели нет другого выхода? – спросил Король.

– Нет, – ответствовал Халльблит.

Тут почуял он, что Король изменился в лице, хотя по-прежнему улыбался он, и снова холод пробрал гостя до самого сердца.

Но заговорил Король и сказал:

– Я не препятствую твоему отъезду, равно как и мои подданные. Никто не поднимет на тебя руку; во всей земле нет оружия, помимо праздного меча у меня на поясе да твоего снаряжения.

Молвил Халльблит:

– Не задолжал ли ты мне радость в расплату за то, что ввёл меня в обман?

– Да, – отвечал Король, – протяни руку и прими её.

– Одно только приму я от тебя, – возразил Халльблит, – мою наречённую деву или же содействие моему отъезду.

Тогда заговорил Король, и голос его зазвучал грозно, хотя по-прежнему улыбался он:

– Я не стану препятствовать и помогать не стану. Ступай с миром!

Смятённый, едва не теряя сознания, Халльблит развернулся и побрёл по полю, едва ли осознавая, где находится; и по пути почувствовал, как кто-то тянет его за рукав, и оглянулся, и ло! – он стоял лицом к лицу с Морским Орлом, исполненным радости ничуть не меньше, нежели прежде. Тот привлёк Халльблита к груди, и обнял, и расцеловал, и сказал:

– Добрая встреча, попутчик! Куда путь держишь?

– Прочь из этой земли лжи, – отозвался Халльблит.

Морской Орёл покачал головой и молвил:

– Все гоняешься за сновидениями? А ведь ты до того пригож, что рядом с тобой любому впору устыдиться.

– Не сновидения я ищу, – возразил Халльблит, – но скорее пробуждения ото сна.

– Ну ладно, – отозвался Морской Орёл, – об этом мы спорить не станем. Но послушай! В цветущем уголке на лугу поставил я шатёр; и хотя не так просторен он, как королевский, однако весьма хорош. Пойдём туда со мною, ты отдохнёшь ночью, а завтра поговорим о деле?

А Халльблит безмерно устал, и пребывал в замешательстве, и совершенно пал духом, и дружеские речи Морского Орла смягчили его сердце, и улыбнулся он другу, и молвил:

– Благодарствую; я пойду с тобою; ты добр, и ничего, кроме добра, не видел я от тебя с тех пор, как впервые узрел тебя распростёртым на ложе в Чертоге Викингов. Помнишь ли тот день?

Морской Орёл нахмурился, словно пытаясь удержать ускользающее воспоминание, и молвил:

– Смутно, друг, словно в кошмарном сне; кажется мне, будто дружба наша зародилась в тот миг, когда вышел я к тебе из леса, и увидел тебя в окружении трёх девиц; это помню я весьма отчётливо; уж больно красив ты был.

Халльблит подивился его словам, но ничем на них не отозвался, и пошли они вместе к цветущему уголку у ручья с прозрачной водой, где стоял шёлковый шатёр, зелёный, словно примятая трава, и отделанный золотом и яркими нитями. Тут же рядом, в траве, устроилась подруга Морского Орла, столь же прелестная, как и прежде: на щеках её играл румянец, а губы казались нежными да сладкими. Заслышав шаги, она обернулась, и при виде Халльблита лицо её озарилось улыбкой: так луч солнца пробивается с небес погожим, но облачным утром; и подбежала дева к гостю, и взяла его за руки, и поцеловала в щёку, и молвила:

– Добро пожаловать, Копьеносец! Добро пожаловать назад! Во многих местах слышали мы о тебе и жалели, что невесел ты, а теперь радуемся твоему возвращению. Надо думать, отныне жизнь твоя будет исполнена сладости?

Снова растрогал Халльблита ласковый привет красавицы, однако покачал он головой и отозвался:

– Добра ты, сестрица; но если хочешь выказать ещё больше доброты, так покажи мне путь к бегству из этой земли. Ибо здешняя жизнь мне в тягость, и похоже на то, что жива ещё надежда за пределами Сверкающей Равнины.

Лицо девы омрачилось, и ответствовала она:

– Да, равно как и страх, и худшее тоже, ежели бывает что хуже страха. Но пойдём же, надо поесть-попить в этом отрадном уголке и развлечь тебя малость, прежде чем покинешь ты нас, если уж твёрдо надумал уходить.

Юноша улыбнулся ей, давая понять, что не возражает, и прилёг на траву, а те двое взялись за дело и вынесли роскошные подушки и позолоченный стол, и выставили изысканное угощение и доброе вино.

Так вместе воздали они должное еде и питью, и Морской Орёл и его подруга снова весьма развеселились, а Халльблит постарался не омрачить пиршества, говоря себе: «Я покидаю здешний край и более их никогда не увижу; а они ко мне добры и ласковы, и прежде были таковы; так не стану причинять боль беспечным сердцам. Ведь когда я уйду, недолго будут они вспоминать меня».

Глава XVI. Трое друзей доходят до границы Сверкающей Равнины

Весело прошёл вечер; и Халльблита уложили в уголке шатра на роскошном ложе, и уставший юноша тут же уснул, словно дитя. Разбудили его спозаранку; за завтраком хозяева заговорили с ним об уходе и спросили, представляет ли он себе хотя бы смутно, какую дорогу изберёт, и юноша ответил:

– Если уж бежать, то, надо полагать, через горы, что стеной ограждают королевство, доходя до самого моря. Ибо на море нет ни корабля, ни гавани; и отлично мне ведомо, что ни один обитатель здешнего края не посмеет и не сможет перевезти меня в земли родни моей или куда бы то ни было за пределы Сверкающей Равнины. Так расскажите (и большего я от вас не потребую), не сохранилось ли слухов либо преданий касательно пути, что рассекал бы эту несокрушимую каменную стену и выводил бы в иные земли?

Отвечала дева:

– Есть нечто лучшее, чем предания и слухи; а именно – дорога через горы, известная всем. Ибо порою земные странники-пилигримы приходят по ней в пределы Сверкающей Равнины; и однако же это случается крайне редко, ибо великие опасности и невзгоды подстерегают странников на той дороге. Потому лучше бы тебе вовремя одуматься, да остаться здесь, да наслаждаться счастьем вместе с нами и с другими, что от души желают тебя осчастливить.

– Нет, – ответствовал Халльблит, – нечего тут поделать, кроме как объяснить мне дорогу, и тотчас же уйду я, благословляя вас.

Молвил Морской Орёл:

– Нет уж, мы сделаем больше. Да утрачу я обретённое блаженство, ежели не дойду с тобой до границы Сверкающей Равнины. Разве не так, ненаглядная?

– Да, это, по меньшей мере, мы для тебя сделаем, – отвечала дева, и понурилась, словно устыдившись, и закончила: – Но это – всё, чем сможем мы услужить тебе.

Отвечал Халльблит:

– Оно и довольно; столь многого я не просил.

Тогда дева принялась за дело, и уложила снедь и питьё в два дорожных мешка, один из которых взяла сама, а второй вручила Морскому Орлу и молвила:

– Мы послужим тебе носильщиками, о Копьеносец, и вручим тебе полную суму в последнем доме у Пустыни Ужаса, ибо как только ты там окажешься, ты, верно, обнаружишь, что еды там раздобыть куда как непросто; а теперь не станем более медлить, раз в дорогу тебе не терпится.

И отправились они в путь пешком, ибо в той земле усталость одолевала странников весьма не скоро; и, обогнув холм у опушки леса, прошли по изрезанной местности и к вечеру добрались до дома у входа в протяжённую лощину с высокими и отвесными склонами, что словно бы рассекла долинный край, по которому шли они всё это время. В том доме они и заночевали, встретив приём весьма радушный, и на следующее утро двинулись по долине вниз, а обитатели дома высыпали к дверям поглядеть гостям вслед; ибо накануне поведали они путникам, что сами в ту сторону предпочитали не удаляться, и никого не знают, кто бы ходил той дорогой.

Трое друзей весь день шли по долине в южном направлении, а дорога поднималась всё выше. Идти было легко и приятно, ибо тропа вела через красивые, ровные, поросшие травою луга в распадке между холмами, вдоль прозрачного бурлящего ручья, что убегал на север; то и дело попадались кущи высоких деревьев, дубов по большей части, а порою – заросли боярышника и шиповника и другого кустарника; так что при желании можно было отдохнуть в тени.

На всём пути и вплоть до самого вечера не встретилось им людского жилья, так что странники расположились на ночлег в зарослях боярышника и шиповника, и хорошо отдохнули, и на следующий день поднялись спозаранку и пошли своим путём.

На второй день склоны холма по обе стороны сделались ниже и, наконец, исчезли совсем, сровнявшись с широкой равниной, за пределами которой, у южного горизонта, воздвиглись гигантские голые скалы. Эта равнина тоже поросла травой, и тут и там поднимались деревья и заросли кустарника. И паслось там в изобилии дичи, как, скажем, олени и косули, и лани, и дикие свиньи; порой из ближних кустов выходил лев и провожал путников взглядом, так что Халльблит поудобнее перехватил копьё, а Морской Орёл подобрал с земли увесистый камень, будучи безоружным; дева же только заливалась смехом и весело поспешала вперёд, подобрав юбки, а зверь и внимания не обратил на чужаков.

Лёгок и гладок оказался путь через отрадную глушь; взгляд отчётливо различал дорогу, хотя, судя по всему, пользовались ею нечасто, и до наступления ночи, преодолев значительное расстояние, странники пришли к дому. Дом оказался невысок и невелик размером, однако недурён видом и выстроен на совесть из доброго тесаного камня: дверь была закрыта, а на дверном косяке висел боевой рог. Дева, явно зная, что делает, поднесла рог к губам и затрубила; спустя какое-то время дверь открылась и на пороге возник дюжий здоровяк в алом, безоружный и вида довольно угрюмого: он не произнёс ни слова, но выжидательно застыл на месте; так что красавица взяла дело в свои руки и заговорила:

– Не ты ли – Смотритель Окраинного Дома?

– Я, – отвечал он.

– Можно ли нам заночевать тут? – молвила дева.

Отвечал страж:

– Дом в вашем распоряжении, равно как и всё, что есть в нём из еды и прочего добра; берите, что хотите, пользуйтесь, чем хотите.

Путники его поблагодарили; он же не стал слушать слов благодарности, но ушёл прочь. А гости вошли в дом, и оказались в роскошном зале резного камня, расписанном весьма приглядно, и увидели накрытый стол; и утолили они голод и жажду, и Халльблит воспрял духом, а Морской Орёл и его подруга веселились вовсю, хотя то и дело поглядывали на юношу сокрушённо и несмело, в преддверии близкой разлуки; а, кроме них, в доме не оказалось ни души, помимо человека в алом, что ходил туда-сюда, занимаясь своим делом и на чужаков внимания не обращая. Так что, когда настала глубокая ночь, устроились они на откидных постелях за пределами зала и уснули, и ничего нового не произошло до тех пор, пока не пробудились они поутру.

На рассвете поднялись они и позавтракали, и потом дева обратилась к стражу в алом и спросила:

– Дозволено ли нам наполнить сумы снедью на дорогу?

Отвечал Смотритель:

– Еда вон там.

Под взглядом стража гости наполнили дорожные мешки и, собравшись, пошли к выходу, и страж отпер для них двери, не говоря ни слова. Но когда путники обратили лица свои к горам, страж, наконец, заговорил и остановил их, не дав сделать и шагу. И сказал так:

– Куда собрались? Вы ошиблись дорогой!

Отвечал Халльблит:

– Нет же, мы идём к горам и к границе Сверкающей Равнины.

– Не до́лжно вам туда ходить, – возразил Смотритель, – я велю вам воздержаться от этой дороги.

– О, Смотритель Окраинного Дома, с какой стати нам воздерживаться от этой дороги? – вопросил Морской Орёл.

Отвечал муж в алом:

– Потому что долг мой – помогать тем, кто идёт в глубь страны, к Королю, и останавливать тех, кто идёт прочь, от Короля.

– Что, коли пойдём мы прочь, невзирая на твой запрет? – молвил Морской Орёл. – Задержишь ли ты нас силой?

– Каким образом, коли твой спутник оружен? – отозвался Смотритель.

– Так вперёд, – воскликнул Морской Орёл.

– О да, мы пойдём вперёд, – подхватила дева. – И узнай, о Смотритель, что один только вооружённый юноша вознамерился перейти границу Сверкающей Равнины; мы же вдвоём снова возвратимся сюда и двинемся в глубь страны.

Ответствовал Смотритель:

– Мне нет дела до того, что с вами станется после того, как минуете вы этот дом. Впрочем, никто из тех, что уходят со двора к горам, не возвращается назад, разве что в сопровождении вновь пришедших на Сверкающую Равнину.

– Кто же помешает в том? – спросил Морской Орёл.

– КОРОЛЬ, – отозвался Страж.

Надолго воцарилось молчание, и страж обронил:

– А теперь поступайте как знаете.

С этими словами он вернулся в дом и захлопнул дверь.

А Морской Орёл и дева застыли на месте, глядя друг на друга и на Халльблита; и дева казалась удручённой и бледной, но Морской Орёл воскликнул:

– Вперёд же, о Халльблит, раз такова твоя воля; а мы пойдём с тобой и разделим твою участь, какова бы она ни была; да, до самых границ Сверкающей Равнины. А ты, о ненаглядная, чего медлишь? Что стоишь, словно милые твои ножки приросли к земле?

Но дева жалостно вскрикнула и бросилась на траву, и пала на колени перед Морским Орлом, и обхватила его колени и, между всхлипываниями и рыданиями, с трудом выговорила:

– О, повелитель мой и возлюбленный, заклинаю тебя, не ходи; ведь Копьеносец, наш друг, простит нас! Ибо если уйдёшь ты, никогда я больше тебя не увижу, ибо недостанет у меня духу последовать за тобой. О, не ходи, умоляю!

Дева распростёрлась у его ног, а Морской Орёл вспыхнул и заговорил было, но Халльблит оборвал попутчика на полуслове и сказал так:

– Друзья, успокойтесь! Ибо настал миг разлуки. Возвращайтесь тотчас же в глубь Сверкающей Равнины и живите там, и будьте счастливы; и примите благословение моё и благодарность за вашу любовь и помощь. Ибо если последуете вы за мной, то погибнете сами, а мне пользы не принесёте. Всё равно как если бы радушный хозяин вышел проводить гостей со двора и через поле, в то время как гости идут на край света; а коли в поле поджидает лев, с какой стати хозяину гибнуть во имя учтивости?

С этими словами Халльблит наклонился к деве, и поднял её с земли, и расцеловал; затем обнял Морского Орла и сказал:

– Прощай, сотоварищ по плаванию!

А дева вручила юноше дорожный мешок со снедью и пожелала ему доброго пути, горько рыдая; мгновение Халльблит ласково глядел на обоих, а затем отвернулся и зашагал к горам – широким шагом, высоко вскинув голову. А влюблённые не стали смотреть ему вслед, не желая усугублять своё горе, но тотчас же, нимало не мешкая, двинулись в обратный путь.

Глава XVII. Халльблит среди гор

Халльблит зашагал вперёд; но не успел он сделать и нескольких шагов, как голова у него закружилась, а земля и небо закачались перед глазами, так что пришлось юноше присесть на камень у дороги, гадая, что это на него нашло. Затем поднял он взгляд на скалы, что теперь казались совсем рядом, у края равнины, и слабость и головокружение усилились, и ло! – по мере того, как смотрел юноша на горы, померещилось ему, будто утёсы рвутся ещё выше, к небу, навстречу чужаку, грозя на него опрокинуться, а земля словно вздыбилась у него под ногами, и тут рухнул он на спину и потерял сознание, и ведать не ведал, что сталось с землей и с небом, и с ходом минут его жизни.

Придя в себя, Халльблит так и не смог вспомнить, долго ли пробыл без чувств; не в силах пошевелиться от слабости, он некоторое время лежал неподвижно, ничего вокруг не различая – даже неба над головой. Позже повернулся он и увидел твёрдый камень по обе стороны от себя, и устало поднялся на ноги, и почувствовал, что совсем обессилел от голода и жажды. Тогда огляделся он и понял, что находится в узком ущелье или распадке среди блёклых скал, голых и безводных, где не росло ни травинки; взгляд его различал только склоны ущелья и ничего более, так что весьма захотелось юноше выбраться за его пределы, осмотреться и понять, куда податься. Тут вспомнил Халльблит о дорожном мешке и схватился за него, и заглянул внутрь, надеясь добыть там снеди, но ло! – вся еда испортилась и пропала даром. Тем не менее, невзирая на слабость, юноша повернулся и с трудом побрёл вдоль по едва различимой тропке, уводящей вверх, к выходу из ущелья; и, наконец, добрался до вершины, и уселся на камень с другой стороны, но некоторое время не смел поднять глаза и оглядеть землю, ибо боялся увидеть там знамение смерти. Наконец взглянул он и обнаружил, что оказался высоко среди горных пиков; перед ним и по обе стороны раскинулся мир красновато-жёлтого камня; хребет за хребтом поднимались впереди, словно волны разбушевавшегося зимнего моря. Солнце приближалось к зениту и ярко и жарко сияло над пустошью; однако ничто не говорило о том, что со времён сотворения мира здесь побывала хоть одна живая душа; вот только помянутая тропка уводила вперёд, вниз по каменистому склону.

Туда и сюда, и повсюду вокруг, обращал юноша взгляд, напрягая зрение, на случай, не разглядит ли хоть чего примечательного среди каменистой пустоши; и наконец, между двумя зубцами скалистого хребта по левую руку он различил зелёный проблеск, сливающийся с холодной синевой дали; и подумал в сердце своём, что это – последнее напоминание о Сверкающей Равнине. Затем возвысил он голос в безмолвной пустыне и молвил вслух, хотя слышать было некому:

– Вот и настал мой смертный час; здесь гибнет Халльблит из рода Ворона, не совершив назначенного, не найдя утоления тоске своей, и брачное его ложе остыло навеки. Да живёт и процветает клан Ворона вовеки веков, и мужи его, и девы, доблестные, пригожие и плодовитые! О, род мой, дай благословение умирающему, который поступает не иначе, как по законам твоим!

Посидел юноша там ещё немного, а затем сказал себе так:

– Смерть медлит; не лучше ли пойти ей навстречу, как обитатель хижины опережает могучего тана?

И поднялся Халльблит и, с трудом передвигая ноги, побрёл вниз по склону, опираясь на древко сверкающего копья; но вдруг резко остановился, ибо показалось ему, что ветер, задувающий вверх по склону горы, донёс до его слуха голоса. Однако покачал юноша головой и молвил:

– Ну вот, воистину начинается сон, каковой продлится вечно; и ничуть не ввёл он меня в заблуждение.

Тем не менее, с большей охотой бросил он вызов ветру, и дороге, и собственной слабости; однако усталость всё больше подчиняла себе путника, так что очень скоро он споткнулся, и пошатнулся, и снова рухнул без чувств.

Когда же Халльблит снова пришёл в себя, то уже не был в одиночестве; рядом с ним на коленях стоял человек, придерживая его голову, а другой, едва недужный открыл глаза, поднёс к губам его чашу вина. Халльблит осушил чашу и ощутил прилив бодрости; и тут же дали ему хлеба, и поел он, и воспрял духом, и радость жизни вернулась в его сердце, и откинулся он назад, и сладко заснул на время.

Пробудившись от дрёмы, обнаружил Халльблит, что силы к нему вернулись, и он приподнялся, и сел, и огляделся, и увидел, что поодаль расположились трое мужей: вооружённые, перепоясанные мечами, путники, тем не менее, вид имели весьма жалкий, ибо одежды их изрядно поистрепались в дороге. Один из них был весьма стар, и седые волосы его свисали лохмами; другому, хотя и не столь преклонных лет, явно перевалило за шестьдесят зим. Третьему было около сорока, но выглядел он печальным и удручённым и глядел весьма уныло.

Завидев, что юноша заворочался, все трое воззрились на него, и старший молвил:

– Добро пожаловать тому, кто некогда не смог просветить нас!

А второй подхватил:

– Хоть теперь просвети нас.

Но третий, удручённый, воскликнул вслух, говоря:

– Где же та Земля? Где же та Земля?

Ответствовал Халльблит:

– Похоже на то, что Земля, которую вы ищете, – та самая, откуда пытаюсь я бежать. И ещё не утаю: сдаётся мне, видел я вас и прежде, и было это в Кливленде-у-Моря, когда жилось мне веселее.

Все трое кивнули в знак согласия и закричали:

– Где же та Земля? Где же та Земля?

Халльблит поднялся с песка и молвил:

– Вы исцелили меня от смертельного недуга, и я сделаю всё, что могу, дабы исцелить вас от недуга скорби. Пойдёмте со мною вверх по перевалу, и я покажу вам издалека искомую землю.

Тут все вскочили на ноги, словно вернулись к ним проворство и молодость, и Халльблит повёл своих спутников через гребень хребта и в тесное ущелье, где впервые пришёл в себя; а оттуда показал им пятнышко зелёной земли между двумя скалами, на которое сам любовался не так давно; и странники застыли на месте, не сводя с него глаз, и зарыдали от радости.

Тут заговорил самый старый из пилигримов:

– Покажи нам дорогу к той земле.

– Нет, – ответствовал Халльблит, – не могу; потому что, когда пожелал я покинуть тот край, не смог я уйти по своей воле, но был перенесён сюда, не ведаю как. Ибо едва приблизился я к границе Земли вопреки воле Короля, он сокрушил меня, а затем вышвырнул прочь. Засим, поскольку не в моей власти помочь вам, ищите землю сами и позвольте мне уйти, благословляя вас, и выбраться из пустыни тем же путем, каким пришли вы. Ибо есть у меня дело в мире людей.

Отозвался самый молодой из пилигримов:

– Ныне ты обручился со Скорбью и должен идти не туда, куда сам желаешь, а туда, куда она поведёт; а она влечёт тебя вперёд, к жизни, а не назад, к смерти.

И добавил средний из пилигримов:

– Ежели мы отпустим тебя в пустыню, ты непременно погибнешь, ибо отсюда до населённых мест и до Града Купцов, откуда мы идём, месяц пути, и на всей дороге не встретишь ты ни снеди, ни питья, ни птицы, ни зверя, и никакой зелёни; а поскольку мы нашли тебя умирающим с голоду, можно с уверенностью заключить, что еды у тебя нет. Что до нас, запас наш невелик; так что, ежели до Сверкающей Равнины значительно более трёх дней пути, мы, чего доброго, сами скончаемся от истощения и испустим дух, уже различая впереди Поля Бессмертных. Тем не менее, то малое, что у нас есть, мы с тобою разделим, коли поможешь ты нам отыскать благословенную землю; так что ещё удастся тебе отречься от Скорби и снова принять Радость в дом и на ложе.

Халльблит понурился и ничего не ответил, ибо запутался в сетях злоключений, и душа его ныла в преддверии мучительной смерти. Тут удручённый пилигрим заговорил снова и молвил:

– У тебя есть дело, говоришь ты? Исполнит ли его мёртвый?

Задумался Халльблит, и в исстрадавшейся, измученной душе его возникло видение: морские волны плескали о борт чёрного корабля, а на палубе стоял человек, и кто же, как не он сам, обретший свободу продолжить поиски, и сердце юноши забилось быстрее, и молвил он:

– Благодарствую; я вернусь с вами, поскольку нет для меня иной дороги, кроме как назад в ловушку.

Трое пилигримов весьма тому обрадовались, а второй проговорил:

– Хотя смерть настигает, а жизнь – впереди, мы тебя чрезмерно торопить не станем. Было время, когда я стоял во главе воинства и узнал, как проигрывают битвы из-за недостатка отдыха. Так что отоспись теперь, дабы прибыло у тебя сил нам на подмогу.

Молвил Халльблит:

– Не нужно мне отдыхать; нельзя мне отдыхать, отдыхать я не желаю.

Возразил удручённый пилигрим:

– Можешь отдохнуть на законном основании. Так говорю я, кто был некогда говорителем закона.

Добавил Убелённый Сединами старец:

– А я повелеваю тебе отдохнуть: я, что встарь был королём могучего народа.

А Халльблит и в самом деле безмерно устал к тому времени; так что прилёг он и сладко заснул на каменной пустоши в окружении трёх пилигримов: старого, удручённого и весьма старого.

Пробудившись, юноша вновь ощутил себя здоровым и сильным, и вскочил на ноги, и оглянулся, и увидел, что заворочались трое пилигримов, и по солнцу заключил, что настало раннее утро. Удручённый пилигрим извлёк на свет хлеб, и воду, и вино, и друзья утолили голод, а после того заговорил он и сказал:

– Ныне в суме и бутыли остаётся ещё припасов на одну трапезу для нас всех, и не более того, ежели не считать крошек и глотка-другого вина, коли распорядимся мы им с толком.

Молвил второй старец:

– Тогда в дорогу, и поторопимся! Я тут поосмотрелся, и, сдаётся мне, хотя и долог путь, не вовсе он для нас безнадёжен. Взгляни-ка, сын Ворона: разве нет там тропы, что вьётся вверх по кромке оврага? И, как уже разглядел я, уводит она и дальше, вниз от помянутого выступа.

И в самом деле, обнаружилась там тропинка, уводящая через каменные завалы пустоши; так что странники двинулись по ней, воспряв духом, и шли весь день, но так и не встретили ничего живого, ни листочка травы и ни струйки воды; ничего, кроме бурых, опалённых солнцем скал; и хотя верили они, что дорога ведёт их в нужном направлении, более не довелось им увидеть проблеска Сверкающей Равнины, потому что на севере стеною воздвигся высокий кряж, и шли они словно бы вниз по гигантскому котловану, проложенному среди скал, хотя то и дело путь им преграждали овраги, и бугры, и хребты.

На закате путники сделали привал и подкрепились, ибо весьма устали; а после прилегли и заснули так крепко, словно находились в роскошнейшем из дворцов. На следующий день друзья рассудительно поднялись спозаранку и пошли дальше, почти не переговариваясь, и казалось им, что дорога по-прежнему уводит вперёд. А тем временем северный горный кряж поднимался всё круче и круче, так что перебраться через него не представлялось возможным; но ограждённая с одной стороны тропинка так и не оборвалась. С наступлением вечера странники расположились на отдых и доели-допили то немногое, что ещё у них оставалось, ежели не считать глотка-другого вина, а затем пошли дальше в лунном зареве, ибо луна светила так ярко, что взгляд по-прежнему различал тропу. И так случилось с Халльблитом, как оно нередко случается с усталыми путниками, что брёл он вперёд и вперёд, почти не осознавая, где находится и кто его попутчики, и что они вообще при нём есть. В полночь они снова прилегли в каменной пустыне, голодные и измученные. Поднялись они на рассвете и отрешённо двинулись вперёд, уже не смея надеяться; ибо теперь северный горный кряж подступил к самой тропе, словно отвесная стена матового камня, через которую никому не дано перебраться, разве что крылатой птице; так что поначалу тем утром путники ничего иного не ожидали, как только сложить свои кости в жуткой пустыне, где никто их не отыщет. Но пока, одержимые голодом, с трудом пробирались они по узкой тропе, из пересохшего горла Халльблита вырвался глухой крик, и померещилось, будто в ответ ему раздался другой, похожий; и обернулись пилигримы, и увидели, что спутник их указывает на отвесный склон, и ло! – на полпути вверх по матовому, опалённому солнцем камню, в расщелине, уселись два ворона, хлопая крыльями и каркая, вытягивая шеи и вращая головами; в следующее мгновение сорвались они с места и принялись парить в разреженном чистом воздухе над головами путников и хрипло каркать, словно радуясь встрече или потешаясь над незадачливыми странниками.

Тогда Халльблит воспрял духом, и ударил в ладоши, и запел древнюю песнь своего народа, там, среди скал, где нечасто звучали песни людей:

Куда и откуда ты,

прадедов птица?

В какой стороне

побывала, скажи?

В полях, где дружинам

назначено биться,

Где ратные шлемы

сверкают во ржи?

Несёшь ли рассказ

о народе бесстрашном,

О залах, где копья

сверкают в тени,

Где крыльями бьёт

чёрный ворон на башне,

И чествует песней

грядущие дни?

С рассветом мужи

выступают в дорогу,

Покуда в траве

серебрится роса,

Мчат кони на рокот

призывного рога,

И в сумраке крепнут

ветров голоса.

О, прадедов птица,

над кряжем взлети ты,

На недругов рати

взгляни с вышины.

Вить воронам гнёзда

на поле убитых,

Птенцам станут братьями

клана сыны!

И зашагал Халльблит вперёд, высоко вскинув голову, а вороны летали над ним, громко каркая, словно отвечали на его песню по-дружески.

Вскорости после того тропа резко свернула в сторону, к утёсам, и пилигримы изрядно опешили, но Халльблит побежал вперёд и увидел, что в стене камня разверзлась пещера и к ней подводит дорога: так что юноша обернулся и окликнул своих спутников, и те ускорили шаг и вскорости оказались перед входом в пещеру, во власти радости и сомнения, ибо подумали, что, вероятно, достигли врат Сверкающей Равнины, но, может статься, что и врат смерти.

Удручённый пилигрим повесил голову и молвил:

– Уж не подстерегает ли нас новая ловушка? Что станем делать? Ждёт ли тут что иное, кроме смерти?

Отозвался Старейший из Старцев:

– Разве смерть не подступила уже и справа, и слева, ровно так же, как измена окружает трон короля?

А второй подхватил:

– Да, мы – словно воинство, для которого нет иного пути, кроме как через вражеские полчища.

Но Халльблит рассмеялся и ответствовал:

– Так что же вы оробели? По мне, ежели здесь смерть, так скоро же закончились мои поиски.

С этими словами он первым вошёл во тьму пещеры, и едва люди оставили за спиною свет дня, вороны с карканьем закружились над утёсом. Пещера поглотила дорогу, и день, и ход времени утратили для странников смысл; но они шли вперёд и вперёд, выбиваясь из сил, едва передвигая ноги, однако отдыхать не решались, ибо позади ждала смерть. Порою казалось путникам, что слышат они шум воды, и иногда – пение птиц; а Халльблиту мерещилось, будто зовут его по имени, и тогда подавал он голос в ответ; но, едва затихало эхо, снова воцарялась тишина.

Наконец, когда, передохнув малость, они снова побрели вперёд, Халльблит воскликнул, что в пещере сделалось светлее, так что путники заторопились дальше, а свет становился всё ярче, и со временем странники снова смогли видеть друг друга и смутно различили очертания пещеры, убедившись, что просторна она и высоки своды. Ещё несколько шагов – и лица обрели белизну, а взгляд рассмотрел трещины в камне и гирлянды летучих мышей у самых сводов. И вот подошли они к месту, где, сквозь брешь над головами, в пещеру струилось яркое сияние дня, и ло! – там синело небо и шелестела зелёная листва.

Измученным путникам показалось, что непросто будет выкарабкаться наружу этим путём, в особенности Старцам, так что они прошли чуть дальше, поглядеть, не найдут ли чего лучшего, но, обнаружив, что далее свет дня снова меркнет, возвратились к бреши в сводах, чтобы не тратить силы и не погибнуть в недрах горы. Так что с превеликим трудом они подсадили наверх Халльблита, пока тот не взобрался сперва на уступ в каменной стене, а затем, где при помощи силы, а где и ловкости, выбрался сквозь дыру в сияние дня. Оказавшись снаружи, он сплёл веревку из пояса и обрывков одежды, ибо всегда был искусным умельцем, и соорудил нечто вроде ремня, и сперва втянул наверх удручённого пилигрима, телом лёгкого и гибкого; а затем они двое втащили и Старцев, одного за другим, пока все четыре не выбрались снова на поверхность земли. А оказались они на склоне огромной горы, каменистой и крутой, но тут и там зеленели кусты, что несказанно обрадовали странников каменной пустоши. Горный склон плавно понижался, переходя в зелёное разнотравье, и Халльблит нимало не сомневался, что перед ним – приграничные пределы Сверкающей Равнины: более того, показалось ему, что вдалеке белеют стены Окраинного Дома. Об этом он и поведал пилигримам в нескольких словах; а затем, пока те распростёрлись на земле, рыдая от радости, в то время как солнце склонилось к закату и сгущались сумерки, юноша прошёл немного дальше и внимательно огляделся в поисках воды и какой-никакой снеди; и вскорости чуть ниже по склону набрёл он на место, где из-под земли бил родник и убегал к равнине; а вокруг в изобилии росла зелёная трава и небольшие заросли кустарников и плодовых деревьев-дичков. Так что юноша зачерпнул воды и сорвал несколько диких яблок, оказавшихся малость послаще кислицы, и снова поднялся на холм, и привёл пилигримов к этому горному постоялому двору; и пока те утоляли жажду, нарвал им яблок и куманики. Ибо воистину казалось, что странники обезумели и потеряли рассудок от чрезмерной радости: словно заключённые, много лет проведшие в тюрьме и от мира людей отвыкшие. Незамысловатая пища малость подкрепила их, и вода в изобилии – тоже, и поскольку уже настала ночь, не было смысла идти дальше; так что путники уснули в тени боярышника.

Глава XVIII. Халльблит живёт в лесу в одиночестве

На следующее утро поднялись они спозаранку и подкрепились помянутой лесной снедью, а затем торопливо спустились вниз по холму, и в ясном утреннем свете Халльблит убедился, что не ошибся давеча и Окраинный Дом в самом деле виден в дальнем конце зелёной пустоши. Об этом он и поведал пилигримам, но те молчали и ничего не слушали: ибо нашёл на них страх, что умрут они прежде, чем вступят на благословенную землю. У подножия горы путь им преградила речка, глубокая, но неширокая, с низкими, поросшими травой берегами, и Халльблит, замечательной силы пловец, помог спутникам перебраться без особого труда; и ступили они на травы отрадной пустоши. Халльблит глянул на стариков, подмечая, не обнаружит ли перемены, и померещилось юноше, что те уже окрепли и поздоровели. Но ни словом он про то не обмолвился, а зашагал дальше, прямиком к Окраинному Дому, так же, как давеча уходил прочь. И так поспешали странники, что вскорости после полудня подошли они к двери. Тогда Халльблит взял рог и затрубил в него, а пилигримы стояли рядом, шепча:

– Это Земля! Это Земля!

И вышел к дверям Смотритель, одетый в алое, и старец подступил к нему и спросил:

– Это ли Земля?

– Какая ещё земля? – отозвался Смотритель.

– Это ли Сверкающая Равнина? – вопросил второй пилигрим.

– Да, воистину так, – ответствовал Смотритель.

И молвил удручённый муж:

– Ты отведёшь нас к Королю?

– Вы предстанете перед Королём, – заверил Смотритель.

– Когда, о, когда? – воскликнули хором все трое.

– Завтра поутру, может статься, – молвил Смотритель.

– Ох, кабы завтра уже настало! – воскликнули они.

– Настанет, – заверил человек в алом, – заходите в дом, ешьте, пейте и отдыхайте.

Гости вошли, и на Халльблита Смотритель не обратил ни малейшего внимания. Они утолили голод и жажду и пошли спать, и Халльблит расположился на откидной кровати тут же в зале, а пилигримов Смотритель увёл куда-то ещё, так что, улёгшись, Халльблит их уже не видел; что до него, юноша крепко уснул и обо всём позабыл.

Поутру проснулся он свежим и исполненным сил; и заметил, что руки и ноги его гладки, холёны и красивы; и услышал, как рядом в зале кто-то беззаботно и радостно распевает, заливаясь соловьем. Халльблит спрыгнул с постели, дивясь со сна происходящему, и отдёрнул занавеси откидной кровати, и выглянул в зал, и ло! – на возвышении восседал человек зим тридцати с виду, статный, пригожий, с золотыми волосами и глазами серыми, как хрусталь, и гордый облик его дышал благородством; а подле сидел ещё один, примерно того же возраста, сильный и крепкий, с короткими вьющимися каштановыми кудрями, с рыжей бородой и румяным лицом; воин, судя по обличию. И, наконец, взад и вперёд по залу расхаживал юноша, помоложе тех двоих, высокий и хрупкий, черноволосый и тёмноглазый, ну ни дать ни взять – влюблённый мечтатель; он-то и распевал обрывок песни, грациозно вышагивая по залу. А куплеты звучали так:

Прекрасен мир в осенней неге,

Встать не торопится заря;

Отрадны дни в преддверье снега,

И спят ветра до января.

Желтеют груши вдоль ограды,

Как яркие цветы весны;

Покой и тишь в пределах сада —

Лишь дрозд щебечет с вышины.

Весна цвела, но в вешней куще

Таились пасмурные дни.

Сон летний, сладостью влекущей

Чуть поманив, угас в тени.

Приди, любовь; забудь былое —

Всё в прошлом: распря и упрёк.

Мир безмятежного покоя

Сулит блаженный уголок.

Приди от полосы прибоя,

Туда, где, от пучин вдали,

Трава укрыла поле боя

И грёзы форму обрели.

И вот Халльблит оделся и вышел в зал; завидев его, трое незнакомцев заулыбались приветно и поздоровались с ним; и исполненный благородства муж молвил от стола:

– Благодарим тебя, о, Воин Ворона, за помощь в час нужды; а вознаграждение от нас ждать не замедлит.

Тут подошёл к юноше парень с каштановыми кудрями, и хлопнул его по спине, и объявил:

– Прыткий Воронёнок, кстати пришлась твоя помощь в трудное время; так и на мою рассчитывай отныне.

А юноша легко подбежал к нему, и обнял, и расцеловал, и сказал так:

– О, друг и попутчик, кто знает, может, однажды и я помогу тебе так, как ты помог мне? Хотя ты из тех, что, кажется, сами себе помочь в состоянии. А теперь да развеселишься ты так же, как я сегодня!

И все трое радостно закричали:

– Это Земля! Это Земля!

Тогда понял Халльблит, что эти люди – давешние двое старцев и удручённый муж, и что молодость к ним вернулась.

Радостно приступили они к трапезе, да и Халльблит не хмурился мрачно, размышляя про себя: «Ежели у старых дурней и слабоумных олухов хватило сил отыскать эту землю, так ужели у меня сил не достанет бежать от неё?» Покончив с завтраком, пилигримы времени не теряли, так не терпелось им поскорее увидеть Короля и положить почин новой, отрадной жизни. Так что проворно собрались они в путь, и бывший полководец молвил:

– Ты сможешь отвести нас к Королю, о, сын Ворона, или приискать нам другого человека для этой услуги?

Ответствовал Халльблит:

– Я смогу довести вас до опушки леса (где, как думается мне, живёт Король), так что вы его не пропустите.

И пошли они к выходу, и Смотритель отпер двери, и ни слова не сказал на прощанье, хотя любезно поблагодарили его пришлецы за гостеприимство.

Оказавшись за пределами двора, юноша принялся носиться по лугу, пригоршнями срывая благоуханные цветы, что росли повсюду вокруг, и соловьем заливался, распевая песни. А тот, что в прошлом был королём, поглядел вверх и вниз, и по сторонам, и наконец молвил:

– А где же кони и люди?

Тут же откликнулся рыжебородый:

– Сын Ворона, а в этой земле как принято путешествовать: верхом или пешими?

Ответствовал Халльблит:

– Любезные спутники, узнайте же, что в этой земле по большей части ходят пешими как мужи, так и женщины; потому как устают мало и никуда не торопятся.

Тогда бывший полководец хлопнул бывшего короля по плечу и воскликнул:

– Слыхал, лорд? Так не медли, но подбери платье, раз уж нет тут сына кобылы, чтобы подвезти тебя; ибо славный день предстоит нам, а за ним – ещё много новых и славных дней.

И Халльблит повёл их в глубь земли, размышляя о многом, но менее всего – о своих спутниках. Они же, а юноша паче прочих, оказались весьма разговорчивы; ибо сей черноволосый красавец засыпал попутчика вопросами, главным образом о женщинах, и каковы они с виду, и какого нрава. Халльблит отвечал, покуда мог, но наконец рассмеялся и сказал:

– Друг, умерь любопытство; сдаётся мне, что через несколько часов станешь ты в этом отношении столь же мудр, как сам Бог Любви.

Так что споро шли они вперёд, и ничего примечательного в пути не случилось, а на второй день к вечеру добрались они до первого дома за пределами пустоши. Там гости и заночевали, встретив радушный приём. А на следующий день, поднявшись, Халльблит обратился к пилигримам и молвил:

– Многое переменилось промеж нас со времён нашей первой встречи: ибо тогда всё у меня было, как казалось мне, а вас снедало одно-единственное желание, и почти не надеялись вы на то, что оно сбудется. Теперь же нужда покинула вас и перешла ко мне. Потому, как прежде вы не могли даже на ночь задержаться в стане Ворона, во власти неуёмного желания, так вот и со мною нынче: снедает меня желание, и не могу я с вами остаться, дабы не произошло того, что случается между сытым и голодным. Так что благословляю я вас и ухожу.

Не было недостатка в изъявлениях дружеского расположения со стороны пилигримов, и бывший король молвил:

– Останься с нами, и мы лично позаботимся о том, дабы осыпать тебя всеми знаками отличия, о коих только возможно помыслить.

А бывший полководец изрёк:

– Ло, вот моя рука, некогда – сосредоточие могущества; и всегда придёт она тебе на помощь в исполнении заветного твоего желания. Останься с нами!

Последним заговорил юноша:

– Останься с нами, сын Ворона! Обрати сердце своё к прелестной деве, хотя бы и затмила она прелестью всех прочих, и я добуду её для тебя, пусть даже затронула бы она мою душу.

Но Халльблит улыбнулся им, и покачал головой, и молвил:

– Удачи вам! А моё дело ещё не исполнено, – и с этими словами отбыл.

Он обогнул лес и не вошёл в него, но спустился к морю, неподалёку от того места, где впервые сошёл на берег, и чуть южнее. Славная дубовая роща подходила к самой воде; вдоль и поперёк протянулась она мили на четыре. Туда и отправился Халльблит, и через день-два добыл себе инструмент лесоруба в жилье людей за пределами леса, в трёх милях от берега. Затем принялся юноша за работу и выстроил себе небольшой домик на лесной поляне у прозрачного ручья; ибо в работе по дереву был он весьма искусен. Ещё сладил он себе лук и стрелы, и стрелял дичь и птицу пропитания ради; а обитатели ближнего дома и других мест приходили навестить его, и приносили ему хлеб и вино, и пряности, и всё, в чём нуждался он. Шли дни, и люди к нему привыкли, и полюбили его, словно диковинку, привезённую в ту землю для украшения её; и теперь звали его не Копьеносцем, но Лесовиком. А Халльблит всё сносил терпеливо, дожидаясь, что принесёт будущее.

Глава XIX. Халльблит строит лодку

Халльблит прожил под крышей некоторое время, а в ту пору год снова приблизился к двенадцатой луне с тех пор, как попал юноша на Сверкающую Равнину. Однажды отправился Халльблит в лес; и, размышляя о многом и разном, и ни о чём в отдельности, он задержался у гигантского дуба и окинул взглядом прямой и высокий ствол, и пришли юноше на ум слова старой песни, начертанные вдоль завитков резного орнамента над откидной постелью, что числилась за ним дома, в стане Ворона, а звучали они так:

Я – кряжистый столетний дуб;

Жесток со мною лесоруб:

Зарубит, ветви отсечёт

И в путь пошлёт по лону вод.

Некоторое время юноша стоял, запрокинув голову и вглядываясь в лиственные кущи, а затем повернул к дому; но весь день, будь то за работой или за отдыхом, куплет звучал в его голове и юноша продолжал повторять его, вслух или про себя, покуда не завершился день и не пришла пора спать.

А во сне привиделось Халльблиту, что замечательной красоты женщина подошла и встала у его кровати, и сперва показалась она ему образом и подобием Заложницы. Но вскорости преобразилось лицо её, а также фигура и одежда; и ло! – то была прелестная дева, королевская дочь, которая на его глазах горевала и терзалась из любви к нему. Тогда даже во сне испытал юноша неодолимый стыд, и в силу этого пробудился и полежал немного, не смыкая глаз и прислушиваясь к гудению ветра в кронах и к уханью совы, что поселилась в дупле дуба рядом с домом. Вскорости снова одолела его дрёма, и опять привиделась ему во сне дочь Короля, и снова при взгляде на неё стыд и жалость столь жарко запылали в его сердце, что Халльблит проснулся в слезах и полежал недолго, прислушиваясь к голосам ночи. И в третий раз он заснул и увидел сон; и снова явился к нему тот же призрак. Но только теперь взглянул юноша и увидел, что дева держит в руках книгу, оправленную в золото и отделанную драгоценными каменьями, ровно так, как некогда в яблоневом саду; и страдание более не омрачало лица девы; лик её был ясен и светел, и несказанно красив.

И открыла она книгу, и поднесла её к Халльблиту, и принялась переворачивать страницы, чтобы юноша разглядел их отчетливо; и были там нарисованы леса и замки, и огнедышащие горы, и стены мира, и короли на тронах, и красавицы и воины, все – несказанно прекрасны видом и в точности таковы, как видел он встарь в саду, затаившись в листве лавров.

И вот, наконец, дошла дева до того места в книге, где изображён был сам Халльблит напротив портрета Заложницы, и взглянул юноша, и затосковал. Но дочь Короля перевернула страницу, и ло! – на одной стороне снова обнаружилась Заложница, – она стояла в цветущем весеннем саду, у ног её цвели лилии, а позади поднимались стены дома, серые, древние, отрадные; а на другом листе, напротив, нарисовано было море, подёрнутое лёгкой рябью под ветерком; по волнам стремительно летела лодка, и в лодке сидел человек и правил с весёлым видом, и кто же, как не сам Халльблит! Некоторое время смотрел юноша на картину, а затем дочь Короля закрыла книгу, и сон перетёк в другие образы, лишённые сути и смысла.

В серых предрассветных сумерках проснулся Халльблит и вспомнил свой сон, и вскочил с постели, и смыл с себя ночь в ручье, и оделся и пошёл кратчайшим путем через лес в помянутое жилище людей; лицо его сияло, и пел он второй куплет вырезанной по дереву песни, а именно:

В траву я брошен, одинок,

Но минет отведённый срок,

Я рати двину на врага,

Соединяя берега.

Вышел юноша из леса и заторопился через цветущие луга Сверкающей Равнины, и добрался до помянутого дома, пока рассвет ещё только занимался. У дверей повстречалась ему дева, несущая воду из колодца, и заговорила она с юношей, и сказала:

– Добро пожаловать, Лесовик! Нечасто заглядываешь ты к нам на двор, и досадно это. А теперь смотрю я на тебя и вижу, что в сердце твоё вернулась радость, и до чего же красив ты и пригож! Так вот тебе гостинец, дабы умножилась радость.

С этими словами она поставила вёдра на землю и ухватила гостя за уши, и притянула поближе, и поцеловала в губы. Халльблит же улыбнулся ей и ответствовал:

– Спасибо, сестрица, и за ласку, и за привет; но пришёл я сюда за надобностью.

– Так скажи, что тебе нужно, – ответствовала дева, – дабы смогли мы угодить тебе.

Отвечал Халльблит:

– Хотел бы я попросить у вас леса: и брусьев, и реек, и досок; ибо ежели срублю я дерево-другое, древесину придётся долго сушить.

– Всё это волен ты взять в нашем сарае, как только разделишь с нами трапезу, – молвила дева. – Так войди и отдохни.

Красавица ухватила гостя за руку и ввела его в дом, и выставила перед ним еду и питьё, а сама забегала по дому, говоря всем и каждому:

– Пришёл Лесовик, и снова радуется жизни; пойдите да взгляните на него.

Так что народ столпился вокруг гостя и принялся его обхаживать. Когда же завтрак подошёл к концу, глава дома объявил:

– Скотинки уже впряжены в телегу, а лес только того и ждёт, чтобы ты пошёл да выбрал; ступай да погляди сам.

Он отвел Халльблита на дровяной склад, где юноша присмотрел себе всё, что нужно, из отборного дуба; и люди погрузили древесину на телегу, и дали гостю впридачу гвоздей и нагелей, сколько надо, и прочих вещей; и поблагодарил он хозяев; они же спросили:

– Куда бы теперь отвезти твой лес?

– Вниз, к берегу, – ответствовал Халльблит, – поближе к моему жилью.

Так люди и поступили; и более двух десятков мужей и жён отправились с Халльблитом, кто – в телеге, а кто – пешком. И спустились они к морю, и сложили лес на берегу чуть выше уровня полной воды; и сей же миг Халльблит приступил к работе и принялся ладить лодку, ибо этим искусством владел превосходно; а люд глядел да дивился. А тем временем отлив отступил на малое расстояние, как повелось в этих местах, оставляя за собою ровную да гладкую полосу влажного песка; тогда женщины позабыли про Халльблита и принялись бегать босиком да плескаться в прозрачной воде, ибо даже лёгкая зыбь не растревожила морскую гладь, и подоспели мужи, и присоединились к веселью, так что Халльблита на время предоставили самому себе; такая забава оказалась народу внове, ибо редко приходили тамошние жители на берег моря. После того взбрело людям в голову устроить танцы, и захотели они, чтобы и Халльблит непременно сплясал вместе с ними; когда же юноша отказался, не желая отрываться от работы, те принялись шаловливо вырывать у него из рук тесло, на что он отчасти рассердился, и люди оробели, и пошли танцевать без него.

К тому времени стало весьма жарко, и танцоры возвратились к Халльблиту и прилегли вокруг на песке, наблюдая за работой юноши, ибо изрядно устали. И одна из девушек, не отдышавшись ещё толком после танцев, молвила, следя, как пригожий сосед поглаживает прелестные её ножки:

– Брат, могучие удары ты наносишь; когда же нанесёшь последний и снова придёшь к нам в дом?

– Прежде пройдёт немало дней, милая сестрица, – отозвался Халльблит, не поднимая взгляда.

– Жалость какая, – посетовал один из мужей, поднимаясь с нагретого песка. – Чего же принесут тебе все твои труды?

Ответствовал Халльблит:

– Может, облегчение сердцу, а может, и смерть.

При этом слове все дружно вскочили на ноги и сбились в кучу, словно овцы, коих гонят на пастбище, а пастух оставил их ненадолго, и не знают бедные, куда податься. Мало-помалу возвратились поселяне к телеге, и впрягли четвероногих, и молча отбыли тем же путем, каким приехали; но вскорости заслышал Халльблит их смех и весёлую болтовню в дальнем конце цветущего луга. На отъезд поселян он не обратил внимания, но продолжил работу, и трудился до заката, и ещё дольше, пока не зажглись в небе звёзды. А затем возвратился он домой в лесную хижину и уснул, и не видел снов, и поутру с бодрым сердцем вновь принялся за дело.

Короче говоря, не проходило и дня, чтобы не исполнил юноша положенного урока, и даже с лихвой; время шло, и корабельная верфь его процветала. Нередко обитатели ближайшего дома и других мест спускались к берегу, полюбоваться на его труды. Нарочно отвлечь юношу они не старались, но иногда, когда ни слова от него не могли добиться, поселяне принимались обсуждать корабельщика промеж себя, дивясь, что выбивается он из сил ради того только, чтобы прокатиться по морю; ибо моря тамошние жители не жаловали, а вскорости стало ясно, что в другую сторону Халльблит и не глядит; хотя нельзя утверждать, что поселяне полагали, будто гость намерен уплыть насовсем. С другой стороны, препятствовать они ему не препятствовали, но и не помогали ничем, кроме как если юноша обращался к ним с просьбою о какой-либо нужной вещи; и требуемое приносили они с радостью.

Морского Орла и его подругу Халльблит более не встречал; чему весьма радовался, ибо не видел прока в том, чтобы заново переживать разлуку.

Так работал Халльблит, не позволяя себе пасть духом, и, наконец, всё было готово; соорудил он себе и мачту, и парус, и вёсла, и прочее потребное в море снаряжение. А вечером столкнул он чёлн в море, на глазах у двух поселян, не более; обычно же вокруг собиралось народу куда поболе: десятка два, а то и все четыре. Эти двое улыбались мастеру и говорили с ним приветливо, однако когда Халльблит попросил их приналечь плечом и подтолкнуть лодку, помогать не стали. Тем не менее, юноша вывел чёлн на воду без особого труда, и сел в него, и отогнал туда, где из леса выбегал ручей и, разливаясь у самого берега, образовывал небольшую гавань. Там Халльблит привязал лодку к стволу дерева и до самой ночи перетаскивал на борт необходимое снаряжение, и еду, и воду; столько, сколько, как ему казалось, понадобится в дороге; и, изрядно притомившись, вернулся домой и уснул, предвкушая, как проснётся в серых предрассветных сумерках и выйдет в открытое море. И тем отраднее было ему подождать, что вечером, как оно и случалось чаще всего, ветер дул с моря, а по утрам обычно налетал с земли в сторону воды. Как бы то ни было, юноша рассчитывал встать спозаранку, так, чтобы оказаться у челна раньше поселян и уплыть, не прощаясь. Но случилось ему проспать, так что, когда вышел Халльблит в лес, облачённый в доспехи, перепоясанный мечом и с копьём на плече, заслышал он людские голоса и вскорости обнаружил, что вокруг лодки собралась целая толпа, и с немалым трудом протолкался юноша к борту.

Поселяне натащили ему подарков: всё то, что сочли небесполезным для недолгого путешествия, как-то: фрукты и вино, и шерстяные одеяла, дабы уберечься от ночного холода. Халльблит приветливо поблагодарил друзей, перебираясь через планшир, а девушки расцеловали его на прощание; а одна сказала (та самая, что повстречалась с гостем во дворе поутру, когда пришёл он за древесиной):

– Ты ведь вернёшься нынче же вечером, так, братец? Ещё рано, и довольно у тебя времени, чтобы всласть накататься по морю; а с наступлением ночи приходи к нам ужинать.

Проговорила она это, хмуря брови и всей душой уповая на его возвращение; и знал Халльблит, что все собравшиеся уверены: гость вскорости вернётся к берегу; в противном случае сочли бы его бунтарём против Короля и могли бы, как казалось юноше, задержать его. Так что ничуть не изменился он в лице, но ответил только:

– На сегодня прощай, сестрица; прощайте все – до моего возвращения.

С этими словами юноша снялся с якоря, и сел на вёсла, и принялся грести, и грёб до тех пор, пока не вышел из крохотной гавани в зелёное море, и лодка закачалась на волнах. Тогда поставил он мачту, и натянул парус, и выбрал шкоты, ибо лёгкий утренний ветерок дул с гор и через луга Сверкающей Равнины, так что наполнился парус, и чёлн рванулся вперёд и полетел по хладной глади вод. И следует помянуть, что знал о том Халльблит или нет, но в тот день исполнилось ровно двенадцать месяцев с тех пор, как сошёл он на этот берег вместе с Морским Орлом. А народ всё стоял на взморье, глядя, как чёлн уменьшается в размерах, пока не превратился в едва различимую точку на водной глади. Тогда повернулись поселяне и пошли в лес поразвлечься, ибо становилось всё жарче. Тем не менее, нашлись среди них люди (и помянутая дева в их числе), которые весь день время от времени возвращались на берег; солнце уже село, а они всё глядели на море в зареве встающей луны, ожидая, что лодка Халльблита возвратится по лучезарному пути, что пролёг через воды, омывающие Сверкающую Равнину.

Глава XX. Халльблит уплывает прочь от Сверкающей Равнины

Что до Халльблита, он вскорости потерял из виду Сверкающую Равнину и её горы, и ничего не осталось вокруг, кроме моря, и сердце юноши переполнилось радостью, когда вдохнул он солёный ветер и увидел, как переливаются и мерцают холмы и долы бурлящих пучин; и сказал он себе, что возвращается домой к клану своему и древнему Крову Предков.

Правил он по возможности прямо на север, но по мере того, как день близился к концу, подул встречный ветер, и решил юноша, что бороться с ним неразумно, иначе путешествие чрезмерно затянется; так что поплыл он дальше так, чтобы ветер дул с траверза, и судёнышко весело запрыгало на морских холмах, а бриз крепчал. Солнце село, засияли звёзды и луна, а Халльблит всё плыл и плыл вперёд и заснуть себе не позволял, разве что вполглаза, как это делают собаки. Наконец, взошло солнце: становилось всё светлее, день выдался ясный, ветер стих, а небо сияло синевой; но ещё до заката наползли облака, подул северо-восточный ветер, и Халльблиту волей-неволей пришлось уходить от волны всю ночь, пока наконец, на заре, ветер снова не утих, и за весь день так и не окреп, чтобы возможно было продвинуться к северу; и ничуть не усилился даже тогда, когда взошла луна, то есть вскорости после заката.

А к тому времени юноша настолько устал, что дольше бодрствовать не мог; тогда он закрепил руль, и зарифил парус, и, отдав чёлн на волю ветра, уснул на корме.

Но после полуночи, ближе к рассвету, Халльблит пробудился от оглушительного крика. Оглядел он тёмные воды и ничего не увидел, ибо небо снова заволокло облаками. Тогда поправил он парус и снова смежил глаза, не в силах бороться со сном.

Когда он проснулся, сиял белый день; так что глянул он на румпель и развернул чёлн по ветру, а затем осмотрелся по сторонам, протирая глаза со сна. И при виде открывшейся взгляду картины Халльблит не сдержал крика, ибо ло! – впереди, прямо по курсу, воздвиглись чёрные утёсы Острова Выкупа, высокие и грозные. Юноша бросился к парусу и попытался сделать поворот через фордевинд*; но, несмотря на все его усилия, лодку несло к земле, ибо попала она в сильное береговое течение. Так что Халльблит спустил парус, и схватился за вёсла, и погрёб что есть сил, дабы отвести чёлн от берега; но всё оказалось без толку, и скалы неуклонно приближались.

Так что оставил он вёсла, и оглянулся, и увидел, что находится примерно в трёх фарлонгах от берега и что несёт его ко входу в ту самую гавань, откуда отплыл он с Морским Орлом двенадцать месяцев назад; и понял, что в эту гавань, хочешь не хочешь, а надо попасть, или расшибёт его вдребезги об отвесные скалы. А волны катились себе к утёсам, и порою одна, повыше прочих, с размаху ударялась о каменную стену и взлетала до головокружительных высот, словно пытаясь вскарабкаться на поросший травою выступ; а затем снова обрушивалась вниз, и потоки солёной воды струились по круче.

Тогда сказал себе Халльблит: что бы ни сулил ему Остров, он бросит вызов судьбе. Так что снова поставил он парус, и взялся за румпель, и направил лодку прямёхонько в серёдку каменных врат, гадая, что ждёт его по ту сторону. Не прошло и нескольких минут, как ладья стрелой влетела в тихую гавань и вскорости замедлила ход, ибо в эту заводь, запертую в кольце скал, ветра не проникали. Халльблит зорко оглянулся по сторонам, высматривая врага; но в гавани не оказалось ни кораблей, ни лодок. Так что окинул он взором берег, ища, где бы удобнее причалить; и, как и прежде, не обнаружил песчаной косы: глубина начиналась сразу же у поросшего травою откоса; в ту пору вода стояла достаточно высоко, а при отливе взгляду открывался отвесный утёс, воздвигшийся под обрывом над гладью моря. Но сейчас прилив близился к самой высокой точке, и не более двух футов отделяли полоску травы от тёмно-зелёного моря.

Тогда Халльблит направил чёлн в удобную впадину; позади, чуть в стороне, над зелёной травой воздвигся скалистый кряж, поодаль паслось стадо овец, а рядом, на земле, растянулся дюжий молодец, судя по виду, безоружный, ибо блеска стали Халльблит не приметил.

Юноша подошёл ближе к берегу, но здоровяк не пошевелился; не двинулся с места и тогда, когда чёлн ткнулся в землю, а юноша перескочил через борт и привязал лодку к копью, воткнув оное глубоко в грунт. И теперь подумалось Халльблиту, что человек тот либо мёртв, либо спит; так что извлёк он из ножен меч, и взял его в правую руку, а в левую – острый нож, и пошёл прямиком к незнакомцу, окружённому овцами, и обнаружил, что лежит тот на боку, так что лица не видно; засим юноша растолкал его ногой и крикнул:

– Эй, пастух, просыпайся! Ибо давным-давно рассвело, и пришёл день, а вместе с ним и гость к тебе пожаловал!

Здоровяк перекатился на спину и неспешно сел, и ло! – кто же это и был, как не Крошка Лис! При виде него отпрянул Халльблит и закричал:

– Да неужто я и впрямь нашёл тебя, о, враг мой?

Крошка Лис уселся поудобнее, протёр глаза и молвил:

– Ага, нашёл в лучшем виде. А вот что до моей вражды к тебе, это ещё предстоит обсудить.

– Как! – воскликнул Халльблит. – Уж не ждёшь ли ты, что я поговорю с тобою иначе, нежели на языке мечей?

– Уж и не знаю, – ответствовал Крошка Лис, неспешно поднимаясь на ноги, – но, думается мне, ты не станешь убивать безоружного, а ведь и сам видишь: оружия при мне нет!

– Так добудь себе оружие, – отозвался Халльблит, – и не медли; ибо весьма досадно мне видеть тебя живым.

– Ах ты, беда какая! – откликнулся Крошка Лис. – Так скорее пошли со мною туда, где отыщу я и оружие, и отличное место для боя. Но торопись! Время не ждёт – теперь, когда ты, наконец, прибыл.

– А моя ладья? – спохватился Халльблит.

– Ты, никак, в суме её потащишь? – усмехнулся Крошка Лис. – Ладья тебе более не понадобится, ты ли меня убьёшь, или я тебя.

Халльблит свирепо нахмурился, решив, что Лис угрожает ему местью со стороны сородичей. Однако же ничего не ответил юноша, ибо полагал, что негоже на словах пререкаться с тем, с кем вскорости предстоит сойтись в поединке; так что последовал он за Крошкой Лисом. А викинг провёл его мимо помянутой скалы и вверх по узкому ущелью в утёсах, вознёсшихся над морем, туда, где кряж вдавался в заросший травою луг округлой формы, ровный да гладкий, словно настеленный пол, и ограждённый стеною скал; некогда место это было устами подземного огня и котлом расплавленного камня.

Оказавшись на мягкой траве, Лис сказал:

– Подожди малость, пока загляну я в ларь с оружием, а там поглядим, что делать.

С этими словами он свернул к расщелине в скалах и, опустившись на четвереньки, червяком прополз в дыру, уводившую, надо думать, в пещеру; ибо теперь голос его доносился из-под земли: Лис ворчал и охал, проклиная то одно, то другое, а затем снова выкарабкался наружу, ногами вперёд, и швырнул наземь старый заржавленный меч без ножен, шлем под стать ему, да ещё и искорёженный вдобавок, и круглый щит, погнутый и настолько истёртый, что, казалось, вот-вот рассыпется в прах. Тут поднимается хитрец на ноги, и потягивается, и улыбается Халльблиту безмятежно, и говорит:

– Ну вот, враг мой, сей же миг надену я шлем, и возьму в руки меч да щит, тут-то можно и начать игру; что до кольчуги, придётся мне обойтись без неё; искал я её, искал, да вот как сквозь землю провалилась. Похоже, старик её кому-нибудь сторговал: всегда был жаден до денег!

Но Халльблит воззрился на него сердито и отозвался:

– Ты привёл меня сюда, чтобы посмеяться? Ужели нет у тебя лучшего оружия для поединка с воином из клана Ворона, нежели эти проржавевшие обломки, которые видом своим наводят на мысль об ограбленной могиле? Не стану я сражаться с тобой, покуда не вооружишься получше.

– Так оно и есть, – заверил Крошка Лис, – как раз из могилы оружие и позаимствовано; ибо в этой дыре лежит дед моего отца, великий Поморник из народа Викингов, отец небезызвестного тебе Морского Орла. Но поскольку побрезговал ты оружием мёртвого воина, так, стало быть, отправятся назад стариковские сокровища! Оно и к лучшему, пожалуй; а то, чего доброго, взъярится покойничек не на шутку, коли проснётся да хватится своего добра; а эта застывшая чаша некогда кипящего камня и без того – не самое безопасное пристанище, учитывая нрав жильца.

Так что Крошка Лис снова сползал в расщелину и выбрался наружу, и похлопал ладонь о ладонь, отряхивая землю, словно человек, долго провозившийся со старинными рукописями; а Халльблит стоял рядом, не сводя с него глаз, по-прежнему в гневе, однако не говоря ни слова.

И молвил Крошка Лис:

– По крайней мере, мудро сказал ты, что сражаться со мной не будешь. Ибо в поединке сходятся того ради, чтобы убить; чистой воды безумие – сражаться, не убивая; а теперь вижу я, что убивать меня ты не хочешь; ибо когда бы хотел, отчего не стал нападать на меня, вооружённого призрачными обломками, у призрака позаимствованными? И ещё: с какой стати не зарубил ты меня, когда выбирался я из подземного лаза? Легко справился бы ты со мною и так, и этак. Засим сражаться со мною – глупость несусветная.

Ответствовал Халльблит хрипло:

– Для чего предал ты меня, и солгал мне, и обманом отвлёк от поисков моей возлюбленной, так что впустую потрачен целый год моей жизни?

– То долгая история, – ответствовал Крошка Лис, – я, может статься, расскажу её тебе как-нибудь в другой раз. А тем временем скажу тебе вот что: к этому принудил меня тот, кто далеко превосходит меня в могуществе, а именно Бессмертный Король.

При этом слове в сердце Халльблита тлеющая ярость вспыхнула с новой силой, и юноша выхватил меч и замахнулся на Крошку Лиса; но тот проворно отскочил в сторону, и прыгнул к Халльблиту, и ухватил его правую руку за запястье, и вырвал оружие из его руки, и, превосходя юношу и ростом, и весом, легко одолел его и повалил на землю. Затем встал на ноги, позволяя подняться и противнику, и подобрал его меч, и снова вложил клинок в руку юноши и молвил:

– Гнездящийся в скалах, ты распалён яростью, но уж больно мал. Теперь ты снова при мече и можешь зарубить меня, коли пожелаешь. Но не раньше, чем скажу я тебе пару слов: так что слушай! Или, клянусь «Сокровищем Моря», я убью тебя голыми руками. Ибо я и в самом деле силён в этом месте среди скал, рядом со стариком-родичем. Ты выслушаешь?

– Говори, я слушаю, – отозвался Халльблит.

И молвил Крошка Лис:

– Верно это, что я отвлёк тебя от поисков и потратил впустую год твоей жизни. Однако верно и другое: я в том раскаиваюсь и прошу твоего прощения. Что скажешь на это?

Халльблит не ответил ни слова, но кровь отхлынула от его щёк и лицо заметно побледнело. А Крошка Лис продолжал:

– Помнишь, о Ворон, как в прошлом году ты вызвал меня на поединок у Катков Ворона? И как определился трофей сражения: побеждённому предстояло служить победителю год и во всём исполнять его волю? А теперь этот трофей и даже более ты завоевал и без битвы; ибо я клянусь «Сокровищем Моря» и костями великого Поморника, лежащими вон там, что стану служить тебе не год, но всю жизнь и помогу тебе в поисках невесты. Что скажешь на это?

Халльблит постоял немного, не в силах выговорить ни слова и глядя не на Крошку Лиса, но в сторону. Затем юноша выронил в траву меч, и огромные слёзы покатились по его щекам и закапали на одежду, и протянул он руку Крошке Лису и сказал:

– О, друг, ты ведь отведёшь меня к ней? Ибо дни сменяются днями, и стареют деревья, ограждающие поля Ворона.

Тут Крошка Лис взял его руку и весело рассмеялся в лицо собеседнику, говоря:

– Великодушен ты сердцем, о, пожиратель падали! А теперь, когда стал ты мне другом, я скажу тебе, что догадываюсь о местонахождении твоей девицы. Где, как ты думаешь, цветёт сад, в коем видел ты её на странице книги во сне той ночью? Видишь, сын Ворона: не просто так отец моего деда лежит в расщелине среди камней; встарь наставил он меня великой мудрости. Благодарствую, о родич!

И обернулся он к могильной скале. А Халльблит молвил:

– Что же теперь делать? Разве я не в земле врагов?

– Да, верно, – подтвердил Крошка Лис, – и даже если бы ты знал, где твоя невеста, вряд ли удалось бы тебе бежать с острова живым, кабы не я.

Отвечал Халльблит:

– Разве нет у меня лодки, дабы немедленно уплыть восвояси? Ибо сдаётся мне, что Заложницы на Острове Выкупа нет.

Крошка Лис снисходительно рассмеялся и молвил:

– Верно, её тут нет. Но что до челна, в этой части острова прилив весьма силён, и при таком ветре, как сейчас, то есть с северо-северо-востока, не отошёл бы ты от берега в течение ближайших четырёх часов, по меньшей мере, а сдаётся мне, что в пределах этого срока войдёт в гавань наш корабль. Тут-то и захватят твою лодку, да и тебя тоже, окажись ты в ней; и тогда недолог будет сказ, ибо знают тебя за бунтовщика противу Бессмертного Короля. Прислушайся! Не слышишь ли голоса рога? Пойдём-ка поднимемся да поглядим, что там творится.

Сказав это, разбойник проворно вскарабкался по подобию лестницы в скале, показывая путь; так добрались друзья до расщелины, откуда сквозь просвет между камней видна была вся гавань. И ло! – на глазах у них, прямиком через врата и вход, вошёл огромный корабль, и бушприт его взлетел вверх на последней волне внешнего моря (где ветер слегка разыгрался), и опустился на ровную гладь запертой в скалах заводи. Чёрным был его парус; широко раскинул крылья вышитый на нём Морской Орёл; а над кормой развевалось знамя с изображением Пламенеющего Меча. На палубе толпились вооружённые воины, а менестрели на полуюте наигрывали на боевых рогах весёлую песнь возвращения.

– Эге, ты, – заметил Крошка Лис, – твоя удача, или, может статься, моя сослужили тебе добрую службу: «Пламенеющий Меч» не нагнал тебя у входа в гавань. А здесь мы в безопасности.

Отозвался Халльблит:

– А разве никто из них сюда не поднимется?

– Нет, нет, – заверил Крошка Лис, – они боятся старца, что лежит там, в расщелине; ибо гостей он не особо жалует. Эта луговина принадлежит мне безраздельно, в том, что касается живых; здесь мой дом под открытым небом, а есть и ещё один, под крышей, каковой покажу я тебе вскорости. Ибо теперь, когда причалил «Пламенеющий Меч», нет нам нужды торопиться; мы не сможем уйти, пока не поднимутся они в глубь острова. Так что расскажу-ка я тебе, что предстоит нам нынче ночью.

Устроившись в расщелине, друзья наблюдали за тем, как корабль подошёл к берегу и пришвартовался рядом с лодкой Халльблита. Заметив чужой чёлн, воины подняли крик, а, сойдя на берег, столпились вокруг лодки, подмечая манеру постройки и форму копья, к коему была она привязана. Со временем большинство вновь прибывших, числом десятка четыре, отправились вверх по долине к большому дому, а на берегу осталось не более полудюжины корабельных стражей.

– Видишь, друг Воронов, – заметил Лис, – кабы ты остался там, оказался бы ты у них во власти. Ну разве не хорошо я поступил, отведя тебя в мой дом под открытым небом?

– Ещё бы нехорошо, – подтвердил Халльблит, – но разве корабельные стражи или возвратившиеся воины не поднимутся сюда и не отыщут нас? Я ещё сложу свои кости на этом мерзком острове.

Крошка Лис расхохотался и молвил:

– Не так уж оно и плохо, как можно заключить по твоему недовольному виду; во всякое время остров хорош для могилы, а сейчас я бы назвал его ларцом с сокровищами.

– Что ты имеешь в виду? – тут же потребовал Халльблит.

– Да ничего, ничего, – отозвался рыжий разбойник, – только то, что ты и без меня знаешь. Ведь ты – здесь, а также и я, не считая старца, что лежит в расщелине! Но обещаю тебе, что на сей раз ты здесь не погибнешь, разве что сам того захочешь. Что до того, не поднимутся ли сюда люди, повторю тебе вновь: они не посмеют, ибо чересчур боятся моего прадеда. И, кстати говоря, не слишком-то ошибаются; ибо теперь, когда умер он, худшее, что в нём было, словно бы вышло наружу, и иметь дело со старцем непросто – тем, кто не обладает долей его мудрости. Ты сам мог судить по моему родичу, Морскому Орлу, сколь много сварливости и мелочного злонравия обнаруживается в наших соплеменниках, когда стареют они, и подчиняют их себе одиночество и уныние. Ибо должен я сказать тебе, что часто слыхал я, как говаривал мой отец, будто его отец, Морской Орёл, в юности и в расцвете лет был весел и благодушен, и большим любителем женщин, и сотоварищем весьма сердечным. Но, как я сказал, по мере того как люди нашего рода прибывают в возрасте, они делаются хуже; так можешь ты себе представить, сколь гадок стал здешний старец, ежели пролежал в могиле так долго. Но теперь отправимся мы в мой дом на другой стороне луга, напротив жилища сородича.

С этими словами Крошка Лис свёл Халльблита со скалы, а юноша сказал ему:

– Что? Ты, никак, тоже мертвец, раз и у тебя есть тут могила?

– Сказал тоже, – ухмыльнулся Лис, – или я так гнусно выгляжу? Да я не старше тебя.

– Но ответь мне, – попросил Халльблит, – ты тоже сделаешься злобен, когда состаришься?

– Пожалуй, что и нет, – отозвался Лис, не отрывая от юноши взгляда, – ибо пришло мне на ум, что, может статься, примут меня в иной дом и в иной клан, и среди новообретённых сородичей исцелюсь я по большей части от всего, что способно обернуться недобрым.

Тем временем перешли они лужок и дошли до места, где в скале обнаружилась пещера, закрытая дверью, и задвижное окошко. Лис ввёл туда Халльблита, и изнутри жилище оказалось недурным, сухим и чистым; и нашлись там скамьи, и стол, и полки, и сундуки у стены. Когда же уселись друзья, сказал Лис:

– Здесь можешь ты жить в безопасности, сколько захочешь, если не страшит тебя возможность переведаться со старцем. Но, поскольку отлично мне ведомо, что тебе не терпится уплыть и возвратиться к своему народу, я отведу тебя сегодня в сумерках поближе к нашему пиршественному чертогу, дабы находился ты рядом и сделал то, что должно сделать нынешней ночью, чтобы смогли мы уехать завтра. А ещё придётся тебе снять доспехи Ворона, на случай, если повстречаем мы кого в сумерках по пути к дому; а здесь есть у меня домотканое платье, такое, как носят наши захваченные в бою рабы; оно сослужит тебе добрую службу; но его ты можешь не надевать до тех пор, покуда не придёт время уходить; а тогда уведу я тебя и определю в пристройку рядом с залом; а когда окажешься ты внутри, я позабочусь о том, чтобы никто туда не вошёл, а если и войдут, так увидят в тебе работника, известного им по имени, и не более того. Родич мой обучил меня уловкам и посложнее. А сейчас нам пора подкрепиться.

С этими словами хозяин извлёк из сундука еду, и друзья принялись за трапезу. А когда поели, Лис наставил юношу тому, что ему предстоит делать в пиршественном зале той же ночью, о чём сказано будет далее. А затем, за разговорами о разном и многом, они скоротали остаток дня в этой древней чаше бурлящего камня, и незадолго до наступления сумерек отправились в пиршественный чертог, неся с собою доспехи Халльблита, свёрнутые в тюк, словно заморский товар. Так пришли они к дому ещё до того, как расставили столы, и Крошка Лис провёл Халльблита в пристройку, что сообщалась с кладовкой, так что несложно было ему выйти прямиком в середину зала. Там Халльблит облёкся в доспехи Ворона и вооружился как подобает; а Лис вручил ему маску, чтобы никто не узнал юношу, когда тот выйдет в зал.

Глава XXI. О сражении поединщиков в Чертоге Викингов

Теперь следует рассказать о том, как в тот вечер в зал явились вожди и расселись за столом на возвышении, в точности так, как это происходило на глазах у Халльблита в первый раз. А верховный вождь, по имени Орлан из рода Морских Орлов, поднялся, как велит обычай, и молвил:

– Слушайте, люди! Ныне – ночь поединщиков, так что не сможем мы приступить к трапезе, покуда не скрестятся со звоном светлые клинки, покуда один не одолеет, а другой не окажется повержен. Так пусть же выйдут вперёд ратники и назначат цену победы, которую побеждённый заплатит победителю. И да узнают все, что, кто бы ни выиграл битву, будь он сородичем или чужаком, или признанным недругом; хотя бы он и оставил голову брата моего у дверей пиршественного чертога, проведёт он эту ночь с нами, не опасаясь ни меча, ни топора, ни руки: станет он есть наравне с нами, пить наравне с нами, спать наравне с нами, и уедет восвояси, и не повредят ему ни рука, ни оружие; и отправится он в море по своей воле, в собственной ладье или в нашей, как окажется лучше для него и нас. Так трубите в рога, вызывайте поединщиков!

Тут рога затрубили победную песнь, а едва умолк гуд, вышел в зал высокий муж, облачённый в чёрное, в чёрных доспехах и с оружием того же цвета, ежели не считать серебристого лезвия меча. Маска скрывала его лицо, но волосы выбивались из-под шлема, словно хвост рыжего коня.

И встал он в центре зала и крикнул:

– Я – поединщик Викингов. Но клянусь «Сокровищем Моря», что нынче вечером ни с кем не скрестить мне клинка, кроме как с чужаком и с недругом нашего рода. Ты слышишь, о, вождь, Орлан из рода Морских Орлов?

– Слышать-то слышу, – отозвался вождь, – и сдаётся мне, затеял ты отправить нас в постель без ужина, по собственной зловредности, ибо тебя-то мы узнали, несмотря на личину. Похоже, полагаешь ты, что не найдётся на тебя противника и что нет на острове свободного иноземца, который скрестил бы с тобою меч. Но берегись! Ибо когда пристали мы к берегу нынче утром, нашли мы чужой чёлн, привязанный к крепкому копью, воткнутому в землю; так что один враг, по меньшей мере, по острову ходит. Но постановили мы, что коли попадётся нам этот человек, мы насадим его голову на щипец крыши пиршественного чертога, с открытым ртом, лицом к Северу, как упрёк обитателям заморских земель. Но теперь назови цену победы, и я клянусь «Сокровищем Моря», что слово твоё мы сдержим.

Отвечал воин:

– Вот каковы условия и договорённость поединка: кто бы ни оказался побеждённым, он либо умрёт, либо станет служить победителю двенадцать лун и сопровождать его повсюду, и исполнять его поручения, и во всём поступать по повелению его. Ты слышал, вождь?

– Да, – подтвердил Орлан, – и, клянусь Бессмертным Королём, и ты, и мы свято соблюдём условие. Так что смотри, не щади меча, а то наша крыша украшения недосчитается. Рога, вызывайте чужеземного поединщика!

И снова затрубили рога, и голос их ещё не умолк, как из-за перегородок кладовки явился воин, подобный лучезарному образу битвы; и встал чужеземный поединщик напротив ратника моря; и его лицо тоже скрывала маска.

Завидев незнакомца, стройного, и хрупкого, и невысокого в сравнении с поединщиком викингов, и приметив изображение Ворона, начертанное на белом щите, пирующие разразились оглушительным смехом: такое презрение внушил им малорослый чужак. Но тот легко подбросил меч к потолку, и на лету поймал его за рукоять, и шагнул к воителю моря, и застыл напротив него, в пределах досягаемости клинка. Тогда верховный вождь приложил руки ко рту и взревел:

– Нападайте, поединщики, нападайте!

А народ в зале до того разошёлся, что взобрались все с ногами на скамьи и столы, и тянули они шеи, выглядывая из-за плеча друг у друга, чтобы не упустить ни одной подробности. И вот в пламени свечей сверкнули клинки, и рыжеволосый поединщик размахнулся мечом и нанёс два могучих удара, справа и слева, а чужак отступил перед ним; и зрители оглушительно завопили, издеваясь над Вороном и радуясь за своего ставленника, а тот обрушил на противника без счёту мощных ударов, словно град среди молний. Но столь проворен оказался чужак, что устоял под натиском, не получив и царапины, и в свою очередь осыпал противника ударами, да так легко и непринуждённо, словно танцевал, а не сражался; и народ затаил дыхание и усомнился в победе своего грозного соплеменника. И вот рыжеволосый с размаху обрушился на чужака, а тот проворно отпрыгнул, и перебросил меч в левую руку, и огрел противника по голове, и рыжеволосый пошатнулся, ибо не рассчитал силы; и ещё раз чужак нанёс ему удар слева, и тот во весь рост растянулся на полу с оглушительным грохотом, и меч выпал из его руки, а люди онемели от изумления.

Тут чужак ринулся на поединщика моря, и коленом прижал его к земле, и перехватил меч поудобнее, словно чтобы пригвоздить недруга к полу. Но поверженный воззвал:

– Удержи свою руку, ибо я побеждён! Пощади меня согласно заключённой промеж нас договорённости, чтобы я служил тебе год и следовал за тобою повсюду.

Тогда поднялся чужеземец и отступил в сторону, а викинг моря встал на ноги и снял шлем, и все увидели перед собою Крошку Лиса.

А поединщик-победитель тоже снял шлем, и ло! – то был Халльблит! И в зале загремел крик изумления и ярости.

Тут воскликнул Крошка Лис:

– Призываю всех собравшихся в свидетели того, что в силу исхода битвы Халльблит из клана Воронов свободен ходить где вздумается по Острову Выкупа и принимать помощь любого, кто согласится ему помочь, и уехать с острова, когда захочет и как захочет, взяв и меня с собой, ежели пожелает.

Отозвался вождь:

– Это справедливо и законно; так оно и будет. Но теперь, поскольку ни один свободный человек, ежели не враг он нам на сей момент, не вправе оставаться в нашем чертоге, не разделив с нами трапезы, иди сюда, Халльблит, и садись рядом со мной, и отведай лучшей еды и лучшего питья, что только найдётся на столе, раз уж Норны* не подарили нам твою голову на щипец крыши. Но что ты станешь делать с рабом своим, Крошкой Лисом, и куда ты его определишь? Может, захочешь, чтобы нынешней ночью попостился он в темноте, закованный в кандалы и цепи? Или повеселят его бичи да лоза, как оно и пристало рабу, на коего хозяин держит зло? Какова твоя воля касательно этого человека?

Ответствовал Халльблит:

– Я велю, чтобы ты отвёл ему место рядом со мною, будь то высоко или низко, или на скамье твоей темницы. Чтобы ел он с моего блюда и пил из моей чаши, какими бы ни были еда и питьё. Ибо надумал я завтра пройти с ним вдвоём под дёрном* и смешать кровь, дабы стали мы братьями по оружию отныне и впредь.

С этими словами Халльблит снова надел шлем и извлёк меч, и оглянулся на Крошку Лиса, давая ему знак поступить так же, и тот послушался, а юноша объявил:

– Вождь, ты пригласил меня к столу; благодарю тебя. Но не возьму я в рот еды в твоём доме и в твоей земле, каковая не была дана мне от чистого сердца тем, кто всё обо мне знает, разве что завоюю её в битве; и не брошу я ложь в круговую чашу, что перейдёт от твоих губ к моим; засим скажу тебе, что хотя и нанёс я удар-другой Крошке Лису, и притом не из самых лёгких, однако же на глазах у тебя разыгралась не настоящая и доподлинная битва, но всего лишь обманное лицедейство, вроде того, что наблюдал я в этом зале встарь, когда показалось мне, что павшие вовремя ожили, дабы не пропустить прощальной чаши. Потому, о, люди викингов, и ты, Крошка Лис, ничто не связывает вам руки и не смиряет сердца, и вольны вы убить меня, коли захотите, не совершая тем самым преступления и не допуская бесчестия, и украсить головой Халльблита крышу пиршественного зала. Однако одного-двоих я прихвачу с собою.

С этими словами юноша взмахнул мечом, и поднялся страшный рёв, и со стен сорвали оружие, и отблеск свеч заиграл на стали. А Крошка Лис встал рядом с Халльблитом и шепнул тому на ухо в разгар шума:

– Эх ты, собрат по оружию, я-то пытался обучить тебя искусству лжи; воистину ни один наставник не одерживал верха над худшим учеником. А в итоге я, кто лгал столь долго и успешно, расплачусь за всё и погибну ради никому не нужной правды.

Ответствовал Халльблит:

– Чему быть, тому не миновать! Я люблю тебя со всеми твоими уловками; но что до меня, мне они не по вкусу. Ло, ты! – великая и грозная грядёт битва, и не умрём мы неотмщёнными!

Откликнулся Крошка Лис:

– Слушай! – ибо пока что медлят они. Похоже на то, что сам я навлёк смерть на тебя и на себя. Последняя моя ложь обернулась глупостью несусветной, за неё-то мы и гибнем; ибо как бы ты поступил, кабы знал, что твоя невеста, Заложница из клана Розы… – Тут викингу пришлось прерваться, ибо Халльблит зорко поглядывал направо и налево, поигрывая мечом, и последних слов не расслышал; а с обоих концов зала толпа вооружённых воинов подступала к этим двоим. Тут Халльблит высмотрел в первом ряду здоровяка с увесистой секирой и решил, что уж этого-то по крайней мере порешит. Но не успел он нанести удар, как рокот большого рога заглушил шум и гам, и нападающие застыли на месте и малость попритихли.

Тогда раздался голос верховного вождя, громкий и отчётливый, в коем слышались насмешка и гнев, и возгласил он:

– И с какой стати топчут дурни половицы пиршественного чертога, да потрясают оружием, когда врага и в помине нет? Или в мыслях своих упились ещё до того, как наполнились чаши вином? И с чего это они не рассядутся по местам и не подождут, чтобы внесли снедь? А вы женщины, куда подевались, почему медлите подавать на стол, ежели отлично знаете, что у нас животы подвело от голода; и всё было сделано как должно, битва поединщиков состоялась, и победа одержана, и трофей войны предложен и принят? Как долго, о люди, поститься вашим вождям?

Тут в зале загремел смех, и воины оставили тех двоих в покое и разошлись по местам. А вождь объявил:

– Иди сюда, говорю, о Халльблит, и веди с собой добытого в бою раба, коли хочешь. Да не медли, разве что не голоден ты и не мучим жаждой, а я склонен думать, что верно обратное; ибо говорят люди, что вороны – твари ненасытные. Так иди сюда и повеселись с нами!

Засим Халльблит вложил меч в ножны, и Крошка Лис поступил так же, и оба поднялись на возвышение. И Халльблит уселся по правую руку вождя, а Крошка Лис – рядом, и вождь по прозванию Орлан сказал:

– О Халльблит, ужели удобно тебе за столом в доспехах, или, может статься, ты привык трапезовать в кольчуге и при мече?

Халльблит рассмеялся и ответствовал:

– Нет, похоже, что сегодня военное снаряжение мне более ни к чему.

И встал юноша, и снял доспехи, и вручил их, вместе с мечом и всем прочим, в руки женщины, а та унесла их неведомо куда. Орлан же оглядел гостя и молвил:

– Так-то оно лучше! Вот теперь я вижу, что ты – пригожий юноша, и не приходится дивиться, что девам ты желанен.

При этих словах вошли в зал прислужницы со снедью, и пир выдался на славу, и Халльблит изрядно воспрял духом.

Когда же отзвучали тосты, как давеча, и люди осушили чашу-другую, с одной из скамей, расставленных вдоль стен, поднялся дюжий воин, черноволосый, чернобородый и краснолицый, и хрипло пробасил:

– О ты, Орлан, а также и прочие вожди, мы тут поговорили за нашим столом касательно этого незваного гостя, что всех нас обвёл вокруг пальца, и не вовсе согласны с тем, как ты с ним обходишься. Это правда, что теперь, когда набил он брюхо нашей снедью, должно ему уйти отсюда живым и невредимым, разве что по доброй воле вызовет он на бой кого-то из нас. Однако же кое-кто из нас думает, что не такой уж он нам и друг, чтобы отсылать его на корабле домой, к нашим злейшим недругам; мы говорим, что закон не воспрещает оставить этого человека на острове и объявить его вне закона спустя полмесяца считая от сегодняшнего дня. Что скажешь на это?

Отозвался Орлан:

– Ты подожди моего ответа, а тем временем выслушай другого! Здесь ли Дикий Гусь из народа Викингов? Пусть скажет своё слово касательно этого дела.

Тут от стола рядом с возвышением встал седовласый муж в чёрных одеждах, богато отделанных золотом. Невзирая на года, лицо его, почти не изборождённое морщинами, сохранило былую красоту; прямой нос был у него и чётко очерченные губы, а глаза серые да яркие. И молвил он так:

– О люди, я нахожу, что хорошо поступил Орлан, приветив этого гостя. Ибо во-первых, коли чужак обманул нас, так только благодаря содействию и лукавству нашего сородича; потому ежели кому и расплатиться за обман жизнью, так пусть это будет Крошка Лис. Во-вторых, мы отлично знаем, что тяжкая нужда вынудила гостя к этому обману; и скажу я, что не малодушный это поступок – войти в наш пиршественный зал и устроить подобное лицедейство; и что весьма ловко и искусно сыграл он роль, выказав воинскую мудрость. В-третьих, мужество его подтверждено и доказано, ибо, победив нас лукавством, он открыл правду касательно обманного лицедейства и поставил себя в положение нашего врага и пленника, когда мог бы сидеть рядом с нами в качестве гостя, свободно и в чести. И так поступил он не из презрения к Крошке Лису, к его обманам и хитрым уловкам (ибо гость сказал нам, что любит его), но для того, чтобы показать себя достойным мужем в испытании стойкости. Кроме того, не след нам забывать, что он – бунтовщик противу Бессмертного Короля, нашего господина и повелителя; потому, приветив его, мы явим собственное великодушие тем, что не устрашимся гнева владыки. Потому возражу я Факелу Битвы касательно того, что следует объявить пришлеца вне закона; ибо поступив так, мы выкажем себя малодушными в сравнении с ним и ничтожествами подле него; а голова его на щипце крыши станет для нас позорным столбом и древом упрека. Так что велю тебе, Орлан, воздать этому человеку почести; и хорошо ты поступишь, коли оделишь его богатыми дарами, из тех, что воины принять вправе; так, чтобы показал он их дома, в стане Ворона, положив начало миру между нами и его благородным кланом. Так говорю я сейчас, а позже мудрее не сделаюсь.

С этими словами старик сел, и в зале поднялся гул и гомон, но большинство порешило, что верно сказал Дикий Гусь и хорошо жить в мире с воинами столь мужественными, как этот новообретённый гость.

Орлан же объявил:

– Одно добавлю я, а именно: тот, кто ищет моей вражды, пусть причинит зло Халльблиту из клана Ворона и станет ему препятствовать.

Затем приказал он наполнить круговые чаши и провозгласил тост за Халльблита, и все выпили за гостя, и воцарились в зале великое веселье и великая радость.

Когда же время перевалило за полночь, Орлан повернулся к гостю и заметил:

– Разумно сказал Дикий Гусь касательно вручения даров; сын Ворона, примешь ли от меня подарок и станешь ли моим другом?

– Другом стану, – отвечал Халльблит, – но подарков не приму ни от тебя, ни от кого другого, пока не получу венец всех даров, а именно мою наречённую невесту. Нет мне радости, пока не порадуюсь я встрече с ней.

Тут рассмеялся Орлан, а Крошка Лис ухмыльнулся до ушей; Халльблит переводил взгляд с одного на другого, дивясь их веселью, а те, видя изумлённый взгляд юноши, хохотали всё громче; и, наконец, Орлан сказал:

– Тем не менее, погляди на подарок, каковой я тебе назначил; а потом возьми или оставь здесь, как захочешь. Эй, там! Подавайте сюда трон Восточных Земель, а также и тех, кто к нему приставлен!

При этих словах несколько человек вышли из зала и вскорости вернулись, неся трон, изящно изваянный из слоновой кости, изнутри позолоченный, отделанный драгоценными каменьями и украшенный искусной резьбою; и водрузили они трон в центре зала, и возвратились на свои места, а Орлан улыбался приветливо своим людям и Халльблиту. Тут зазвучали скрипки и арфа, и распахнулись двери перегородок, и прошествовала в зал вереница красивых девушек, не менее двух десятков, и каждая – с розой на груди; и вышли они, и встали по порядку позади трона Восточных Земель и рассыпали розы по полу; а, разобравшись по местам, запели:

Пришла весна,

Птичья трель слышна.

Южным ветром согрет

Ранней розы цвет,

Той, что цветёт

У знакомых ворот;

Вешний аромат

Овевает сад.

Зарастает ряской ручей, присмирев.

Не таясь, без опаски дрозд выводит напев:

Порхает птаха от плетня до куста;

Ей теперь не до страха: гнездом занята.

О, ужели истёк

Горестей срок?

Преклоню ль наяву

В доме предков главу?

Взгляну ль, как заря,

Огнями горя,

Украсит венцом

Милый сердцу дом?

О! Взойду я снова на знакомый порог:

Отсюда, в суровый бой увёл клинок!

Пройду по полю в уборе росы,

Где травы на воле ждут острой косы.

Хей! – ветер принёс

Дыхание роз,

Корабль уж ждёт

У границы вод.

Отрадно челну

Вновь почуять волну!

Тает вдали

Край чужой земли.

Ветер ярится, и волны бурлят,

Рвётся птицей парусный град,

Но в руках могучих кормило челна;

Ветер – наш подручный, и земля видна.

Мы ещё пройдём

Знакомым путём:

Что манит впереди,

Что льнёт к груди?

Что радует глаз

Под ногами у нас?

Что за знак колдовской

Нас ведёт домой?

То – Роза сада чарует взор:

Полей ограда, серых стен убор.

Вешней Розы цветом скреплены на века

Любви обеты и невесты рука.

Выслушав песню, Халльблит подумал было, что обещают ему нечто; но столько раз уже обманывали его и потешались над ним, что просто не знал юноша, стоит ли радоваться.

Тут снова заговорил Орлан:

– Не возьмёшь ли себе этот трон и прелестных певчих птичек, его окруживших? Великое богатство придёт в твой чертог, ежели отвезёшь ты их за моря зажиточным людям, у которых нет ни родни, ни близких, дабы обзавестись женой, но которые любят женщин не меньше прочих.

Отвечал Халльблит:

– Вновь оказавшись дома, разбогатею я несказанно. Что до этих девушек, вижу я по их обличию, что они – не из клана Розы, как, вроде бы, следовало из их песни. Однако возьму я с собой всех тех, что захотят со мной поехать и стать сёстрами моих сестёр, и назвать мужьями воинов Розы; а ежели принадлежат они к свободному клану и желают вернуться к своей родне, мы отошлём их домой за моря, приставив к ним воинов, что сохранят в дороге от любой беды. За этот подарок благодарю тебя. Что до трона, прошу, оставь его у себя до тех пор, пока не придёт корабль из нашей земли, везя богатые дары для тебя и твоих людей. Ибо и мы не нищие.

Те, что сидели ближе, услышали слова юноши и похвалили учтивую речь, но Орлан возразил:

– Всё это твоё, и с дарами поступай как знаешь. Однако трон ты всенепременно возьмёшь; я уж придумал, как тебя заставить. А ты что скажешь, Крошка Лис?

Отвечал Крошка Лис:

– Ага, если захочешь, так и заставишь, только вот не думал я, что ты и впрямь согласишься. А теперь всё хорошо.

И снова Халльблит переводил взгляд с одного на другого, не понимая, о чём это они толкуют. Но тут Орлан воскликнул:

– А теперь введите ту, для кого предназначен пустой трон.

И снова распахнулись двери, и вошли двое вооружённых мужей, ведя промеж себя женщину, одетую в золото и украшенную гирляндами роз. И так прекрасна была она лицом и видом, что с её приходом зал словно преобразился, как если бы в нём вдруг засияло солнце. Прошла она через зал твёрдой поступью и опустилась на трон слоновой кости. Но, не успела она сесть, как Халльблит уже понял, что Заложница здесь, под этим кровом, и идёт к нему. И дрогнуло у юноши сердце, и заколотилось неистово, так сильно стосковался он по дочери Розы и своей любезной собеседнице. Тут услышал он слова Орлана:

– Ну что, сын Ворона, возьмёшь ли трон и ту, что на нём восседает, или опять мне откажешь?

И заговорил Халльблит, и собственный голос показался ему незнакомым, словно и не узнал его юноша:

– Вождь, я не откажу тебе, но приму твой дар, а вместе с ним и твою дружбу, чем бы оно ни обернулось. Но сначала скажу я одно-два слова женщине, восседающей на троне. Ибо заплутал я среди лжи и химер, и может статься, что и это всё окажется ночным сном либо обманом дня.

С этими словами Халльблит поднялся от стола и медленно пересёк зал; и с великим трудом сдерживался он, чтобы не разрыдаться перед чужаками – столь переполнилось его сердце.

И вышел он вперёд, и встал перед Заложницей, и глаза их встретились, и некоторое время оба не могли произнести ни слова. Затем заговорил Халльблит, дивясь собственному голосу:

– Ты женщина ли и моя ли любезная собеседница? Ибо дразнили меня обманные видения, и смыкались вокруг меня обман и ложь, и сбивали с пути посулы, коим не дано было исполниться. И мир для меня обезлюдел и стал враждебен.

Отвечала дева:

– А ты и в самом деле Халльблит? Ибо и меня окружала ложь и осаждали видения бессмысленные и бесплодные?

– Да, – отозвался юноша, – я – Халльблит из клана Воронов, измученный тоской о моей наречённой невесте.

Тут порозовело прекрасное лицо – так восходящее солнце озаряет цветущие сады июньским утром, и молвила дева:

– Ежели ты Халльблит, так скажи мне, что сталось с золотым колечком на палец, которое подарила мне мать, когда оба мы были малыми детьми?

И возрадовался Халльблит, и улыбнулся, и ответствовал:

– Однажды осенью я положил его для тебя в змеиную нору на берегу реки, между корней старого терновника, чтобы змея обвилась вокруг него и золота прибыло больше; но когда минула зима и мы пришли за кольцом, ло! – не нашли ни кольца, ни змеи, ни терновника, ибо река всё смыла.

Тогда дева улыбнулась ласково, и ежели до того глядела она на юношу с тревогой и тоской, то теперь взглянула просто и по-дружески; и молвила:

– О Халльблит, я и в самом деле живая женщина и твоя любезная собеседница. Вот плоть, которая стремится к тебе, и жизнь, которая принадлежит тебе, и сердце, которое ликует при виде тебя. Но теперь ответь мне, что это за гигантские призраки вокруг нас, среди которых восседала я на троне раз в месяц в течение всего года, а потом уводили меня назад на женскую половину. То люди или горные великаны? Они убьют нас или запрут нас в скале от света и воздуха? Или ты заключил с ними мир? А тогда поселишься ли ты со мною здесь или поедем мы назад в Кливленд-у-Моря? И когда же, о, когда мы поедем?

Улыбнулся Халльблит и ответствовал:

– Скора ты на расспросы, любимая. То народ Викингов и Морских Орлов; они – люди, хотя и свирепы и дики. Были они нам врагами и разлучили нас; а теперь стали нам друзьями и свели нас вместе. А завтра, о, друг мой, поплывём мы по волнам в Кливленд-у-Моря.

Дева наклонилась вперёд и заговорила было с ним тихонько, но вдруг отпрянула и молвила:

– За спиной у тебя стоит дюжий, рыжеволосый разбойник, что ростом и статью не уступит здесь собравшимся. Он тоже друг? Чего ему от тебя надобно?

Халльблит обернулся и увидел, что к нему и впрямь подоспел Крошка Лис, а тот заговорил и молвил, с видом весьма довольным:

– О, дева из клана Розы, я – раб Халльблита и его ученик, коему предстоит позабыть науку лжи, при помощи каковой науки я поступил дурно по отношению и к нему, и к тебе. Но об этом вскорости поведаю я тебе в подробностях. А теперь скажу я другое: чистая правда это, что завтра поплывём мы в Кливленд-у-Моря, ты и он, и я за компанию. А тебя спрошу я, Халльблит, не хочешь ли, чтобы поместил я этот твой дар в надёжное место на ночь, ибо довольно ей сидеть на троне, словно каменному изваянию, а завтра путь нас ждёт долгий и утомительный? Что скажешь?

Отозвалась Заложница:

– Следует ли мне довериться этому человеку и пойти с ним?

– Да, доверься ему, ибо он человек преданный, – отозвался Халльблит. – А хотя бы и лгал он, подобает нам, людям из кланов Ворона и Розы, поступать так, как велит достоинство, и не выказывать страха. И пристало нам поступать по их обычаям, раз уж мы находимся под их кровом.

– Это верно, – отозвалась дева. – Дюжий молодец, веди меня из зала туда, где моё место. Прощай ненадолго, Халльблит, а после мы никогда больше не расстанемся.

С этими словами Заложница ушла вместе с Крошкой Лисом, а Халльблит возвратился на возвышение и сел рядом с Орланом; а тот рассмеялся при виде гостя и сказал:

– Ты принял мой дар, и это хорошо; однако скажу, что ни за что не расстался бы я с ним, кабы мог удержать при себе на тех условиях, что тебе желанны. Но все старания мои, равно как и помощь Крошки Лиса, не привели ни к чему. Так что твоя взяла. Теперь разойдёмся мы по постелям, а назавтра я провожу тебя в дорогу; а то, правду сказать, есть тут люди, которые не слишком-то жалуют тебя и меня; а ты сам знаешь, что на упрямцев слова не действуют, но вот делом на них повлиять можно.

Тут потребовал Орлан прощальную чашу и, когда осушили её, Халльблита проводили к удобной постели; той самой, где спал он прежде; и там заснул он радостный, в ладу с собою и с миром.

Глава XXII. Друзья покидают Остров Выкупа и приплывают в Кливленд-у-Моря

Рано поутру Халльблит поднялся с кровати, и когда вошёл он в срединную залу, там уже ждал его Крошка Лис вместе с Заложницей; и Халльблит расцеловал и обнял девушку, а она – его: однако же не так, как пристало любящим после долгой разлуки, но как водится у обручённой четы, ибо по залу туда и сюда ходили люди. Тут заговорил Крошка Лис:

– Орлан ждёт нас снаружи, на лугу; ибо всенепременно желает он пройти под дёрном вместе с нами; вот вынь да положь ему обряд! Что скажешь, достаточно ли он друг тебе для этого?

Отвечал Халльблит, улыбаясь Заложнице:

– Что ты на это скажешь, любимая?

– Ничего ровным счётом, ежели ты друг кому-то из этих людей, – отозвалась она. – Правду сказать, нашла бы я, что поставить в вину вождю, о чём сей дюжий молодец, верно, расскажет тебе после; но ровно то же самое, сдаётся мне, могу я поставить в вину и этому человеку, который стал ныне другом твоим и учеником; ибо и он тщился обмануть меня, хотя и не ради себя, но для другого.

– Верно, что делал я это ради другого, – отозвался Крошка Лис. – Ровно так же, как вчера спас я твоего избранника Халльблита из ловушки, в которую он угодил по неведению, и добился для него свободы, прибегнув к обманному лицедейству; ровно так же я и тебя украл бы для него, о дева-Роза, кабы понадобилось; даже если бы пришлось мне подрубить и обрушить стропила Чертога Викингов. А откуда мне было знать, что Орлан отдаст тебя по доброй воле? Правду сказала ты, о, дева благородная и непорочная; все мои деяния, как добрые, так и злые, совершаются ради других; так уж, должно быть, мне на роду написано.

Тут рассмеялся Халльблит и молвил:

– Или раздосадовали тебя, собрат по оружию, слова женщины, которая совсем тебя не знает? Она ещё станет тебе другом, о Лис. Но скажи мне, любимая; мне казалось, что прежде ты Лиса не видела; так как же он помогал Орлану противу тебя?

– Однако же девушка сказала правду, – отозвался Лис, – то одна из моих уловок; являясь к ней, я изменял обличие, ибо отлично владею этим искусством; есть и другие в нашей земле, что умеют то же самое. Но что скажешь касательно побратимства с Орланом?

– Да будет так, – согласился Халльблит, – он мужественен и прямодушен, хотя и властен, и вполне под стать здешней земле. Не стану затевать с ним ссоры; тем паче что нечасто, надо думать, доведётся мне видеть Остров Выкупа.

– А мне так и вовсе не придётся, – отозвался Крошка Лис.

– Выходит, Остров тебе опротивел, потому что ты содеял здесь немало зла? – спросила Заложница.

– Нет, – отозвался рыжеволосый разбойник, – что мне зло, ежели отныне и впредь стану я творить только добро? Нет, люблю я эту землю. Похоже, тебе она кажется мрачной и унылой: чёрные скалы и чёрные пески, и безлесые долины, где гуляет ветер; но я знаю здешний край летом и зимою, под солнцем и в тени, в бурю и в затишье. Знаю, где жили отцы, и где сыны сынов их сынов давно лежат в земле. Плавал я по самым бурным заливам, взбирался на самые отвесные скалы; и можете поверить, что приветливым мнится мне лик острова, и духи гор пожалеют о моём отъезде.

Так сказал он, и Халльблит хотел уж было ответить, но к тому времени дошли они до поросшей травою впадины на дне долины, где Орлан уже подготовил земляной хомут. А именно, вырезал пласт дёрна так, чтобы оба края его соединялись с землёй, и подпёр его двумя древними копьями гномьей работы, чтобы можно было пройти под этой перемычкой. Завидев приближение тех двоих, Орлан их поприветствовал и молвил Халльблиту:

– Как оно сложится? Быть ли мне меньшим, нежели твой брат по оружию?

Ответствовал Халльблит:

– Ничуть не меньшим. Хорошо иметь братьев в иных землях.

Так что не стали они мешкать, но облеклись в военные доспехи и прошли под земляным игом один за другим; а затем встали рядом, и каждый взрезал себе руку, так что кровь всех троих смешалась и закапала на траву древней земли; и поклялись они друг другу в дружбе и побратимстве.

Когда же всё было сделано, молвил Орлан:

– Брат Халльблит, когда лежал я с открытыми глазами в постели нынешним утром, подумалось мне, что поплыву я с тобою на корабле в Кливленд-у-Моря и поживу там недолго. Но вышел я из дому и окинул глазом зелёную долину, что пролегла от одного склона холма до другого, и сверкающую реку, что струится к морю промеж них, и овец, и коров, и коней, что пасутся тут и там по обе стороны от воды; и поглядел я вверх на скалы и увидел, как выделяются они глубокой синевой на фоне заснеженных вершин, и подумал я о наших деяниях среди морских пучин и о славных ночных пирах под здешним кровом. И тут подумал я, что не оставлю своего народа даже на недолгое время, разве что позовут меня война да разбой. Так что доеду я с тобою до корабля, а затем – прощай!

– Оно хорошо, – отозвался Халльблит, – хотя могло бы сложиться и лучше. Повеселились бы мы с тобою вместе в чертоге Воронов!

Пока говорил он так, подоспели люди с лошадьми, а с ними – шесть девушек из числа тех, что Орлан подарил Халльблиту накануне ночью; две из них попросили отвезти их к родне за море; а остальные четыре рады были отправиться вместе с Халльблитом и Заложницей и стать им сёстрами в Кливленде-у-Моря.

Тут все вскочили на коней и поскакали вниз по долине в сторону гавани, и вновь пришедшие поехали с ними, так что в отряде набралось десятка два вооружённых мужей. Но когда проделали всадники полпути, завидели они у трёх холмов на обочине дороги людей при оружии и в доспехах, что сверкали в лучах солнца. Тут рассмеялся Орлан и сказал:

– Стало быть, перемолвимся словом с Факелом Битвы?

И поскакали они прямо, не сворачивая; когда же подъехали к тем холмам, то разглядели, что перед ними и впрямь Факел Битвы с двумя десятками воинов; но, завидев, сколь велик числом отряд Орлана, они не тронулись с места. Тут громко расхохотался Орлан и закричал зычным голосом:

– Что такое, ребята! – рано же вы выехали нынче утром; или враг появился на острове?

И отступили перед ним воины, но кто-то из задних рядов воскликнул:

– Вернёшься ли ты к нам, о Орлан, или новые твои друзья откупили тебя, чтобы водил ты их в битву?

– Не бойтесь, – отозвался вождь, – я вернусь ещё до того, как пастухи сядут полдничать.

И отряд поскакал своим путём и добрался до гавани, а там стоял у причала «Пламенеющий Меч», а рядом – нарядная, небольших размеров ладья, вполне готовая в путь; и челнок Халльблита накрепко прикреплён был к ней на буксире.

Тогда Заложница, Халльблит и шестеро девушек поднялись на борт и, распрощавшись с Орланом, отдали швартовы, и направили ладью к устью гавани; но, прежде чем добрались отъезжающие до середины заводи, увидели они, как Орлан развернулся и поскакал вверх по долине вместе со своими дружинниками, и у каждого в руке сверкал обнажённый меч; и подумали они, уж не едет ли вождь сразиться с Факелом Битвы; а Лис молвил:

– Похоже, брат наш по оружию задумал доставить несколько неприятных минут тамошним разбойникам в засаде; и воистину вполне он на это способен.

Так что вышли они из гавани, и отлив неодолимо повлёк чёлн в открытое море, и ветер дул попутный, в сторону Кливленда-у-Моря. Ладья стремительно миновала чёрные утёсы Острова Выкупа, и вскорости хребты скрылись за горизонтом. А вечером следующего дня вдали показалась земля свободных народов, и на закате ладья уткнулась носом в песок рядом с Катками Ворона, и прибывшие сошли на землю, времени зря не теряя. Ни души не оказалось на взморье, ровно так же, как в тот день, когда Халльблит впервые повстречался с Крошкой Лисом. Так в вечерней прохладе двинулись друзья к стану Ворона. Девы шли вместе, рука об руку, по двое; Халльблит вёл Заложницу за руку; а Крошка Лис шагал рядом, радуясь и болтая без умолку, и рассказывал спутникам о своих проделках, и лукавстве, и смене обличия.

– Но теперь, – объявил он, – всё это осталось позади, на Острове Выкупа; ныне одно только у меня обличие, и ради вас хотелось бы мне, чтобы смотрелось оно попригляднее: и одна только мудрость, та, что живёт в моём собственном черепе. Однако может случиться и так, что и она поможет вам как-нибудь. Но эй, ты! – хотя я и твой раб, ну разве не похож я на заморского работорговца, что ведёт своё добро на базар?

Все посмеялись его словам и развеселились, и великая любовь царила промеж них, пока шли они к стану Ворона.

Когда же добрались они до места и вошли во двор, то ни души там не обнаружили, ибо были сумерки, и в окнах пиршественного чертога подрагивало жёлтое пламя свечей. Тогда сказал Лис:

– Подождите здесь малость; хочу я один войти в зал да поглядеть, на что похож твой народ, о Халльблит.

– Так ступай, – отозвался юноша, – но смотри там, без глупостей, ибо наши люди терпением не отличаются, когда полагают, что перед ними – враг.

– Стало быть, так оно во всём мире водится, что счастливцы упрямы и властны, – отозвался со смехом Крошка Лис. Затем извлёк он из ножен меч и ударил в дверь рукоятью, и распахнулась перед ним дверь, и вошёл он, и оказался в великолепном зале, полном народу, где ярко сияли свечи; и вышел он на середину, и все взоры обратились к нему, и многие тотчас же опознали в госте морского разбойника из числа Викингов, и все примолкли, но никто не поднял на пришлеца руку. Тогда сказал Лис:

– Выслушаете ли речь недоброго человека, грабителя и разбойника?

Отозвался вождь с возвышения:

– Слова не причинят нам вреда, воин моря, а ты здесь – один среди многих; потому сила твоя нынче вечером подобна силе новорождённого дитяти. Говори, а после поешь и попей и уходи от нас с миром.

Молвил Крошка Лис:

– Что сталось с Халльблитом, пригожим юношей из вашего рода, и с Заложницей из клана Розы, его наречённой невестой?

В зале воцарилась мёртвая тишина, так что слышно было, как муха пролетит, и проговорил вождь:

– Скорбим и горюем мы об их гибели, и о том, что никто не привёз назад их тела, дабы погребли мы их в Полях Отцов.

Тут вскочил человек, сидевший за продольным столом неподалеку от Лиса, и воскликнул:

– Да, люди! Их нет, и сдаётся нам, что твои негодяи-соплеменники, о чужестранец, похитили их у нас, так что однажды они нам заплатят!

Тут рассмеялся Крошка Лис и молвил:

– Кое-кто сказал бы, что похитить Халльблита все равно что льва и что в силах он сам о себе позаботиться, хотя ростом мне и уступал.

– Так ты или твоя родня похитили его, о, недобрый человек? – отозвался говоривший.

– Да, я его похитил, – подтвердил Лис, – но при помощи хитрости, а не силы.

Тут поднялся в зале великий шум, но вождь закричал с возвышения: «Тише, тише!» – и голоса улеглись, а вождь молвил:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что пришёл ты сюда собственной головой заплатить за то, что погубил Халльблита и Заложницу?

– Скорее хотелось бы мне спросить, – отозвался Лис, – что дадите вы мне за тела этих двоих?

Отвечал вождь:

– Ладья, полная золота, не оказалась бы чрезмерной наградой, проживи ты чуть дольше.

Молвил Крошка Лис:

– Как бы то ни было, схожу-ка я за помянутыми телами, а уж в смысле награды положусь на великодушие Воронов.

Тут развернулся он к выходу, но ло! – в дверях уже стоял Халльблит, держа за руку Заложницу; и многие их увидели, ибо двери были широки. А они вошли и встали рядом с Крошкой Лисом, и все в зале повскакивали на ноги и закричали от радости. Когда же шум поутих, воскликнул Крошка Лис:

– О, вождь и вы, люди, если ладья золота – невеликое вознаграждение за то, чтобы вернуть мёртвые тела ваших друзей на родную землю, какую награду получит тот, кто привёз назад тела их и души?

– Пусть сам он выберет себе награду, – постановил вождь. И все сидящие в зале согласились с его решением.

Тогда сказал Крошка Лис:

– Тогда вот что я выбираю: чтобы вы приняли меня в свой клан перед старейшинами былых времён.

Все закричали, что мудрый и мужественный выбор сделал гость, а Халльблит прибавил:

– Прошу вас исполнить его просьбу; и ещё узнайте, что он и без того – брат мой по оружию, ибо обменялись мы обетами побратимства.

Тогда воскликнул вождь:

– О, странники из-за моря, идите сюда, и сядьте промеж нас, и развеселитесь наконец!

И все поднялись на возвышение: Халльблит и Заложница, и Крошка Лис, и шестеро девушек с ними. А поскольку завечерело не так давно, ужин людей Ворона превратился в свадебный пир Халльблита и Заложницы, и в ту же самую ночь женой вошла она в дом Ворона, чтобы родить клану лучших воинов и прекраснейших женщин.

А на следующий день привели они Крошку Лиса на место схода кланов, чтобы предстал он перед старейшинами и стал сыном рода; и так поступили они по слову Халльблита, и ещё потому, что поверили его рассказу о Сверкающей Равнине и о Полях Бессмертия. Четыре девы стали сёстрами клана, а двух других с честью отослали домой к их собственному народу.

О Крошке Лисе говорится, что вскорости позабыл он и утратил всю премудрость, усвоенную от древних, как живых, так и мёртвых, и стал таким, как прочие люди, а вовсе не чародеем. Однако же отличался он исключительной доблестью и силой, и неизменно сопровождал Халльблита повсюду, и вдвоём свершили они немало подвигов, о которых памяти не сохранилось, однако ни эти двое, ни другие люди Ворона более не попадали на Сверкающую Равнину и ничего не слышали о её обитателях.

НА ТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПОВЕСТЬ О СВЕРКАЮЩЕЙ РАВНИНЕ, ЧТО ЗВАЛАСЬ ТАКЖЕ ЗЕМЛЁЙ ЖИВУЩИХ И ПОЛЯМИ БЕССМЕРТНЫХ.

1890

Комментарии

К роману «Сказание о Доме Вольфингов»

«Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, изложенное в стихах и прозе» (A Tale of the House of the Wolfings and All the Kindreds of the Mark Written in Prose and in Verse) было впервые опубликовано в 1889 году. В отличие от более поздних романов, время и место действия, а также нравы народов, находящихся в центре повествования, автор описывал, опираясь на известные к концу XIX века исторические данные.

Исторические готы – союз древнегерманских племён, сложившийся на Висле в начале нашей эры. Позже готы переселяются оттуда на нижнее Поднепровье. Хотя имя «готы» является собирательным обозначением большого союза племён в «Сказании…», тем не менее Моррис описывает родовое общество героической эпохи, а быт «готов» больше похож на быт времени, названного историками доримским железным веком. Это была эпоха существования ещё нерасчленённого общегерманского массива, и ни о каких готах для той эпохи говорить уже не приходится.

Таким образом, несмотря на исторический фон повествования, Моррис вводит в роман и довольно сильные черты утопии. Опираясь при подробных описаниях быта германцев на известную в его время информацию (а во многом, скорее всего, на теорию, изложенную Ф. Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»), Моррис в то же время не выбирает конкретного момента истории готов, его больше интересует идеология родового общества. Он идеализирует жизнь этого общества, героизируя его. Характерной чертой этой героизации является нерасчленённость функций поэтической и обыденной неритмизованной речи (персонажи свободно переходят на стихи, когда говорят эмоционально). До Морриса такие переходы были узнаваемой чертой шекспировской драмы.

Отходом от жанра исторического романа является и смешение реалий различных эпох: прагерманское, готское, древнеанглийское и древнеисландское оказывается разбавленным отдельными чертами позднего готического Средневековья или даже античности. Наименования готского языческого пантеона богов, как и прагерманского, можно только восстановить с помощью лингвистического анализа, тогда как скандинавский пантеон хорошо известен отечественному читателю по переводу Старшей Эдды и исландских саг, поэтому в комментариях мы будем указывать именно англо-скандинавские параллели, не углубляясь в этимологический анализ.

Первоначально Уильям Моррис предполагал создать трилогию, основанную на историческом материале: «Сказание о Доме Вольфингов», «Корни гор» и «Повесть о Дезидерии». В итоге он отходит от этой идеи, и «Повесть о Дезидерии» остаётся ненаписанной. Роман «Корни гор» является своего рода продолжением «Сказания о Доме Вольфингов». Здесь изображается уже распадающееся родовое общество. Стихотворные вставки (в отличие от «Сказания…») появляются исключительно в виде песен, жизнь становится всё более прозаической. Возникает первичная специализация отдельных родов: городские и лесные ремёсла, пастушество.

Оскар Уайльд в своём обзоре 1889 года, опубликованном в «Пэлл-Мэлл Гэзетт», называя роман произведением «чистого искусства», отмечает, что отмежевание стиля повествования от обыденного языка современности, также как и чередование стихов и прозы в средневековом духе придаёт произведению необычное очарование. «Если результат прекрасен – метод оправдан», – пишет он.

Интересно отметить и заметное влияние, которое оба романа недописанной трилогии оказали на эстетику Толкина, признававшего, что «Мертвые болота и подступы к Мораннону отчасти обязаны Северной Франции после битвы на Сомме. А еще больше они обязаны Уильяму Моррису и его гуннам и римлянам, как, скажем, в “Доме сынов Волка” или в “Корнях горы”»[22]. Толкин заинтересовался стилем Морриса ещё в юности. В одном из ранних писем (к Эдит Брэтт; октябрь, 1914 года) он пишет: «Помимо всего прочего, я пытаюсь переложить одно из преданий [речь идёт о карело-финском эпосе «Калевала» – прим. А. А.] – великолепнейший сюжет и самый что ни на есть трагический, – в виде небольшой такой повести, отчасти в духе романов Морриса, со стихотворными вставками тут и там…»

Глава I

ширины она была такой же, как Темза у Шина во время прилива

Шин – древнеанглийское название города Ричмонда; ныне западное предместье Большого Лондона.

именно до этого уровня во время зимнего половодья доходила вода

Зимнее половодье – вероятно, Моррис описывает Вислу, у притоков которой половодье может быть и в феврале – марте, а в английском мировоззрении это зима.

река звалась Темноводной, Сверкающей или Рекой Бранибора

Бранибор – славянское соответствие германского слова, означающего пограничный лес, место, где никто не живёт, место, где не действует закон. То же слово Mirkwood у Толкина в русском переводе – Лихолесье, Сумеречный лес, Сумеречье, Чёрный лес и др.

это расчищенное место посреди леса называли Средней Маркой

Марка – в Средние века этим термином называли пограничные владения. Первоначальное значение слова в прагерманском языке – граница. Характерно, что соответствующий термин древнескандинавского языка имел также значение «лес». Заметим, что у Толкина Рохан называется сходно: Риддермарк и Марка.

бражный зал Вольфингов Средней Марки стоял на вершине холма

Бражный зал древних германцев – изначально длинное деревянное строение, не разделённое на комнаты. В «Корнях гор» мы встречаемся уже с более поздним вариантом, где имеются стенные ниши, которые можно отгородить занавесями. Типичное внутреннее убранство бражного зала изобразил Толкин на своей иллюстрации к дому Беорна.

составляли вместе телеги, продолжая сражение под их защитой

Имеется в виду вагенбург. См. комм. к гл. IV.

вдоль торцовой стены от столба к столбу были растянуты шпалеры

Шпале́ра, или гобеле́н – настенный безворсовый ковёр с сюжетной или орнаментальной композицией, вытканный вручную. Зачастую шпалеры, связанные одной темой, образовывали ансамбль для украшения помещения в едином стиле.

Во второй половине XIX века шпалерных мануфактур практически не осталось. Уильям Моррис сам пытался возродить искусство классического средневекового ткачества. Работая по несколько часов в день на станке, он освоил ремесло ткача и в 1881 году открыл в Мертонском аббатстве собственную шпалерную мастерскую, где был и художником, и ткачом, и красильщиком. Наиболее известны циклы шпалер Морриса на библейские сюжеты и по мотивам легенд артуровского цикла.

Глава II

огромный боевой рог Вольфингов, вырезанный из бивня чудища Северных морей

Остаётся неизвестно, что послужило материалом для рога. Напрашивается, конечно, бивень нарвала (который в Средние века часто выдавали за рог единорога), но он не подходит по размеру – слишком узок.

звали темноволосого вождя Тиодольф

Тиодольф – имя, происходящее от древескандинавского ÞiúðulfR или Þióðólfr (варианты). Исландский аналог (а Моррис профессионально занимался переводами с исландского) – Þjóðólfur. Имя состоит из двух компонентов: ÞJOÐ означает «народ», а ULF – «волк».

язык – чужой язык

Welsh – дословно «валлийский». В этом месте автор дает примечание, что словом Welshmen персонажи его романа называли не жителей Уэльса, как мы, а всех чужих, то есть все народы Европы, кроме готов, или тевтонов. Современные историки указывают, что это слово происходит от прагерманского обозначения кельтов. Кельтов сам Моррис называет кимрами (см. комм. к гл. VI).

Глава III

кольчуги наши отражали свет их

В данном месте имеется в виду бэрни (byrnie) – англосаксонская короткая кольчуга с рукавами до локтя. Кроме этого вида кольчуги в романе, как и в других произведениях, часто упоминается и хауберк – длинная кольчуга с капюшоном, а возможно, и с пришитыми варежками.

ты видел труса, чьё копьё навеки сомкнёт уста могучего

В раннесредневековом обществе, как и в обществе гомеровской Греции, считалось, что использовать метательное или стрелковое оружие – удел труса или раба. Честный бой мог быть только лицом к лицу.

Глава IV

такие ограды из телег Вольфинги называли вагенбургом

Вагенбýрг, или вагонфо´рт (Wain-burg) – передвижные полевые укрепления из повозок, применявшиеся как в древности, так и в Средневековье. Похожие укрепления у готов описывал Аммиан Марцеллин – офицер римской армии, живший в IV веке.

большинство носили за спиной маленький круглый щит

Здесь имеется в виду баклер (buckler) – круглый деревянный щит, окованный железом, диаметром от 20 до 40 см. Часто использовался как вспомогательное оружие.

Глава VI

эти чужаки весьма доблестны

Чужаки – и вновь в оригинале Welshmen, дословно «валлийцы».

это же тот народ из лэ

Лэ – лиро-эпический стихотворный жанр Высокого Средневековья (XI–XIV века), близкий к рыцарскому роману. Моррис часто использует термины, характеризующие реалии более позднего времени, чем описываемое им.

в давние времена мы были дружны с кимрами

Кимры – по-валлийски означает «соотечественники», самоназвание валлийцев (жителей Уэльса), но Моррис использует это слово для обозначения вообще всех кельтов (см. комм. к гл. II).

не вижу тела в зелёной котте

Котта – туника с узкими рукавами и с застёжкой у горловины, часто шившаяся из тканей двух контрастных цветов.

похожий на священное животное Фрея вепрь

Моррис использует англосаксонские имена германских божеств. Так, Фрея мы обычно знаем под именем Фрейр как бога лета и плодородия. Он покровительствует миру на земле, а его священным животным считается кабан.

вепрь, которого запекали на праздник солнцеворота

Праздник солнцеворота, Йоль – Yule или Yuletide – германский языческий праздник, органически влившийся позже в народные святочные гуляния. Изначально праздновался в самую длинную ночь в году, когда произносили клятвы на голове кабана, поскольку считалось, что так они доходят до самого Фрея. Этот же мотив Моррис использует и в романе «Корни гор».

Глава VII

твоя Вала ничего не видела

Вала – то же, что и скандинавская Вёльва – провидица, почитаемая как божество. Вновь англосаксонское имя у Морриса, тогда как в России большее распространение получили древнескандинавские варианты.

Глава VIII

сними с моей шеи это кольцо

Имеется в виду шейная гривна, или торк, – украшение в виде кольца с несомкнутыми концами, носившееся на шее. Особой популярностью пользовалось у кельтов в качестве культового атрибута воина.

дети Тюра

Тюр (или Тиу) – англосаксонский аналог древнескандинавского Тира, божества военной доблести.

Глава XV

римляне были от нас на расстоянии в полфарлонга

Фарло́нг (ок. 200 метров) – в англосаксонской Англии: длина полосы пашни, которую в течение дня могла обработать одна восьмиволовая упряжка. Ширина такой полосы при этом равнялась одной десятой фарлонга.

Глава XVI

он был в боевых доспехах с большим широкополым шлемом

Здесь имеется в виду шлем Высокого Средневековья, носивший в разных странах названия айзенхута, шапеля или капеллины.

Глава XVIII

и свободные, и невольники толкали камни

Толкание камней – народная игра кельтского происхождения, близкая к толканию ядра.

Глава XX

все знали, что придут к месту

Здесь у Морриса, как и в прочих его романах, происходит эволюция имени нарицательного в имя собственное. В начале романа бражные залы никаких имён не носили, затем словосочетания «Кров Вольфингов» и подобные начинают писаться с прописных букв. В этом месте используются уже имена собственные, образованные по типичным для английского языка схемам: бражный зал Вольфингов носит имя Wolf-stead, а бражный зал Берингов – Bearham.

вспомним старую пословицу, которая гласит: «Облегчи отступление побитому врагу»

В оригинале – ‘a bridge of gold to a fleeing foe’. В современном английском эта пословица звучит полностью так: ‘It is a good thing to make a bridge of gold to a flying enemy.’

Глава XXV

все, кто умел отличить правую руку от левой

Выражение, восходящее к библейскому (Ион. 4:11).

установили ствол тонкого бука, куда повесили чудесный светильник

Считается, что бук у древних германцев почитался как символ знания и мудрости.

Глава XXVI

дева, ты из дис прекрасных

Ди́сы – древнескандинавский вариант (прагерманский – идизы) названия божественных дев, в том числе и валькирий. Изначально они были духами-хранителями, богинями плодородия. Праздник в честь дис (дисаблот) отмечался в начале зимы или на весеннее равноденствие.

Глава XXVII

пока не наступит время последней битвы

Здесь имеется в виду Рагнарёк, в германо-скандинавской мифологии – гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами и чудовищами.

ты и сейчас мне брат

У Морриса дословно: «В последние дни твоей жизни на Срединной земле». Срединная земля – часть мира, населённая людьми по германской и скандинавской мифологии. У Морриса – mid-earth, у Толкина – Middle-earth, древнескандинавский – Miðgarðr и древнеанглийский – middangeard.

Глава XXIX

римский командир в золотых доспехах и сюрко

Сюрко – средневековый длинный и просторный плащ, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца, обычно без рукавов, длиной чуть ниже колен, с разрезами спереди и сзади.

Глава XXX

ты тоже уже на пути в Вальгаллу

Вальгáлла (прагерм. Walhall – «дворец павших») в германо-скандинавской мифологии – небесный чертог в Асгарде для павших в бою доблестных воинов.

подойди сюда, гонец Гейрбальд

Именуя Гейрбальда «гонцом», Моррис почти непредсказуемо меняет написание этого слова с прописной буквы на строчную и наоборот (это характерно для его системы имён собственных). Например, в главе XXIX читаем: «У Южных ворот атаку возглавлял Гейрбальд из рода Шильдингов, Гонец».

К роману «Корни гор»

Роман «Корни гор, или Повесть о жизни народа Долины Крепости, об их друзьях, соседях, врагах и боевых товарищах» (The Roots of the Mountains: Wherein is Told Somewhat of the Lives of the Men of Burgdale, Their Friends, Their Neighbors, Their Foemen, and Their Fellows in Arms) впервые опубликован в 1890 году. В «Корнях гор» по сравнению с первой частью несостоявшейся трилогии сильно возрастают черты утопии. Подробно рассказывается об образе жизни и общественных отношениях описываемых народов, персонажи становятся безликими, похожими друг на друга, а счастливый конец неотвратимым.

Исторические гунны появляются в Европе в IV в. н.э, но искать в романе какое-либо отражение исторических фактов – непродуктивно (см. вступительную заметку к комментариям «Сказания о Доме Вольфингов»).

В связи с влиянием на Толкина можно отметить образы «расчеловеченных» гуннов (орки Средиземья) и историю пятерых влюбленных, чья линия отдалённо повторяется во «Властелине колец».

Глава I

они праздновали зимнее солнцестояние

То же, что праздник солнцеворота (см. комм. к гл. VI «Сказания о Доме Вольфингов»).

торговцы продавали им синиль и марену

Синиль и марена – натуральные краски синего и красного цветов (синиль из вайды и крапп из корня марены).

Глава II

одетому в котту из тёмной овечьей шерсти

Котта – см. комм. к гл. IV «Сказания о Доме Вольфингов».

шоссы той же материи

Шоссы – длинные мужские штаны-чулки Высокого Средневековья, обычно достигали верхней части бедра и по бокам крепились шнурками к поясу.

Глава III

кислая и сладкая мушмула

Мушмула германская собирается осенью, плоды твёрдые и кислые, но если собирать после заморозков, а потом дать плодам отлежаться, то они станут мягкими и сладкими. Собственно, родина мушмулы германской – Ближний Восток, откуда, через Грецию и Рим, она и попала в Германию. Так что у Морриса это либо анахронизм, либо новое экзотическое растение. В «Сказании о Доме Вольфингов» мушмула не упоминается, так что, если считать, что она завезена римлянами, то это произошло между событиями, описанными в двух романах.

там есть кобольды

Кобольд – домовой дух в мифологии древних германцев.

лесные существа, ненавидящие человека

Лесные существа (wight) – все в совокупности сверхъестественные духи скандинавской мифологии. Изначальное значения слова в прагерманском языке было «живое существо» вообще (только для готского известен переход в категорию неодушевлённых местоимений со значением «нечто» да в славянских языках того же индоевропейского корня – рус. «вещь»). Для обозначения оживлённых мертвецов слово стало использоваться уже в позднейшее время. Этимологический словарь английского языка указывает, что в сочетании Barrow-wight с тем же значением слово впервые появилось в 1869 году в переводе Морриса и Магнуссона исландской «Саги о Греттире сыне Асмунда». Позже Толкин населит этими существами курганы близ Хоббитании.

о тех, кто стал Волком священных мест

По средневековой англо-саксонской традиции, если ответчик не являлся к суду после нескольких вызовов, он проигрывал дело и объявлялся вне закона. Теперь он «носил волчью голову» и мог быть безнаказанно убит любым человеком. Простить такого «Волка» мог только король.

в диколесье на поиски чудес

Диколесье – используемое здесь Моррисом the wild-wood является калькой со всё того же термина, который в «Сказании о Доме Вольфингов» мы передали славянским «Бранибор». Здесь слово именем собственным не является.

Глава V

а на груди висел золотой торк

Торк – см. комм. к гл. VIII «Сказания о Доме Вольфингов».

Глава XI

на блюде оказался священный праздничный кабан

См. комм. к гл. VI «Сказания о Доме Вольфингов».

не дальше трёх фатомов от первых рядов

Фáтом (морская сажень) равен 1,8 м.

Глава XV

в первую ночную стражу

В античном мире ночное время, когда не было видно солнца, считали по стражам. Римские солдаты сменялись каждые три часа, время первой стражи, таким образом, с шести до девяти часов вечера. Античная реалия здесь – ещё один пример синкретичности создаваемого автором текста.

Глава XVIII

или на самом деле существуют Призраки Пустоши?

См. комм. 3 к гл. III.

Глава XXV

городской совет собирался за два часа до полудня

У греков классической античности десять дня называлось «временем, когда площадь полна народа» по той же самой причине.

Глава XXVII

не всякому при жизни дано спуститься в Хелль

Хелль, или Хель – Страна мёртвых у скандинавов называлась Хельхейм, то есть «Страна Хель», или просто Хель, как у нас, по имени хозяйки, дочери Локи. Имя её возводится к общеиндоевропейскому глагольному корню, означающему «прячу, покрываю (саваном)». Тот же корень встречается, например, в имени гомеровской Калипсо.

Глава XXXII

кошениль из дубовых рощ морского побережья

Насекомое Ближнего Востока и добываемая из него красная краска.

вайда с глинистых полей равнины

Вайда – медоносное растение, используемое для изготовления синей краски.

Глава XLI

щит с умбоном посередине

Умбон – металлическая бляха в середине щита, служащая дополнительной защитой.

Глава XLIII

длинные посохи с огромными серповидными клинками, глефами

Глефа – древковое пехотное холодное оружие, широкий наконечник которого заточен только с одной стороны, тогда как с другой имеется шип. В отличие от глефы наконечник алебарды является комбинацией копья и топора.

Глава XLVII

тот, кто носил некогда знаменитое имя – Волкородный

Волкородный (Folk-wolf) – английская калька с имени Тиодольф из «Сказания о Доме Вольфингов» (см. комм. к гл. II «Сказания…»).

К «Повести о Сверкающей Равнине»

«Повесть о Сверкающей Равнине, что звалась также Землёй Живущих и Полями Бессмертных» (The Story of the Glittering Plain which has been also called the Land of Living Men or the Acre of the Undying) впервые была опубликована в The English Illustrated Magazine в 1890 году. В мае следующего 1891 года Моррис напечатал книгу в принадлежащей ему типографии «Келмскотт-пресс». «Повесть о Сверкающей Равнине» стала, таким образом, первой книгой, вышедшей в этом издательстве, а также первой книгой, набранной разработанным самим Моррисом шрифтом (the Golden type). Количество экземпляров было, как обычно для «Келмскотт-пресс», ограничено – 250 на бумаге и 7 на пергамене.

В отличие от «Сказания о Доме Вольфингов» и «Корней гор», в «Повести…» используется больше элементов чудесного, сближающих её с ирландскими сагами о путешествиях.

Глава I

ясеневое древко для своего копья

Древко копья в древности изготавливали из ясеня или кизила, как наиболее прочного материала. Кроме того, ясень считался мужским деревом, символом войны и мести.

Глава II

в изобилии собрали морской травы

Морской дуб, или фукус – распространённая в северных морях водоросль, используемая как добавка к пище.

корабль с обвисшим шкотом, так что парус бился о мачту

Шкот – снасть, служащая для растягивания нижних углов паруса.

Глава III

доплыли до внешних шхер

Шхеры – скалистые мелкие острова северных морей, обычно сочетающиеся с узкими длинными заливами (фьордами). Для плавания в шхерах требуется большой опыт.

Глава IV

три боевых корабля: «Чайка», «Скопа» и «Орлан»

Корабли называются именами птиц, обитающих на морском побережье (орлан – семейства ястребиных, скопа – единственный представитель семейства скопиных).

легко перешагнул через планшир челна и уселся на банке

Планшир – борт небольшого судна. Банка – скамья для гребцов.

Глава V

в праздник Йоль

См. комм. к гл. VI «Сказания о Доме Вольфингов».

Глава VI

вокруг на пустоши громоздились мергели

Мергель – осадочная горная порода (наравне с известняком и сланцами). Ныне используется в качестве сырья для производства цемента.

мужчина сжимал в руке стрекало

Стрекало – заточенная палка для понукания скота.

Глава VII

о погоне коней волны

«Конь волны» – традиционная метафора (кеннинг), обозначающая корабль.

Глава IX

спустился Халльблит с полуюта и на шкафут

Шкафут – срединная часть палубы, полуют – кормовое возвышение над шкафутом (в русском языке оба термина нидерландского происхождения, но в английском принадлежат к исконной лексике).

жизнь, что продлится здесь в ожидании Сумерек Богов

«Сумерки богов» (в значении «закат, гибель богов») – название последней оперы Рихарда Вагнера, завершающая тетралогию «Кольцо Нибелунга». Название является калькой с древнескандинавского понятия Рагнарёк. Традиционный поэтический вариант перевода возник, скорее всего, под влиянием древнеисландского røkkr – закат, тогда как этимологически Ragnarøkr скорее должно возводиться к røk – рок, судьба и переводиться «Судьба богов». Мифологический Рагнарёк – гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой богов с великанами.

Глава XII

шатёр Короля; а вокруг него – намёты и палатки его приближённых

Намёт – крытый навес.

Глава ХХ

юноша попытался сделать поворот через фордевинд

Фордевинд – курс, при котором ветер направлен в корму корабля, а парус ставится перпендикулярно ветру.

Глава XXI

Норны не подарили нам твою голову

Норны – в германо-скандинавской мифологии: три волшебницы, наделённые чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов.

надумал я завтра пройти с ним вдвоём под дёрном

Здесь идёт отсылка к древнескандинавскому обряду побратимства, подробно описанному в исландской «Саге о Гисли».

Примечания

1

Hearn L. William Morris. In: Appreciation of Poetry. Ed. John Erskine. NY: Dodd, Mead, 1916. PP. 239–279.

2

Burne-Jones G. Memorials of Edward Burne-Jones. In 2 vols. London: Macmillan and Co., 1904. Vol. 2, p. 248.

3

Meier P. William Morris: the Marxist Dreamer. Trans. Frank Gubb. In 2 vols. New Jersey, 1978, vol. 1.

4

См.: Моррис У. Избранное. На английском языке. М: «Иностранная литература», 1959. C. 12.

5

Lewis C. S. William Morris. In: Selected Literary Essays. Ed. W. Cooper, Cambridge, 1969.

6

Там же.

7

Morris M. William Morris: Artist Writer Socialist. In 2 vols. NY, 1966. Vol. 1. P. 511.

8

Старшая Эдда. Пер. А. Корсуна. Цит. по кн.: Беовульф. Старшая Эдда. Песня о Нибелунгах. М.: «Художественная литература», 1975. C. 196.

9

К слову сказать, образ одетого непроглядным туманом острова использован К. С. Льюисом в одной из сказок Нарнии, в «Покорителе Зари», что повторяет сюжетную канву романа: путешествие по «дивным островам». Любовь К. С. Льюиса к средневековым романам Морриса была, судя по всему, не вовсе бескорыстной.

10

Критики усматривают здесь определённый цветовой символизм: золото означает изобилие и зрелость, зелёный цвет – счастье, чёрный – разлуку и горе.

11

Хавелок Эллис – английский эссеист и психолог XIX века; посвятил ряд работ взаимоотношению полов, бросая вызов викторианским табу.

12

Lewis C. S. William Morris. In: Selected Literary Essays. Ed. W. Cooper. Cambridge, 1969. P. 222.

13

Скороденко В. Монах Льюис и его роман. Цит. по кн.: М. Г. Льюис. Монах. М.: «Ладомир», 1993. С. 11.

14

Lewis C. S. William Morris. In: Selected Literary Essays. Ed. W. Cooper. Cambridge, 1969. P. 222.

15

Lewis C. S. William Morris. In: Selected Literary Essays. Ed. W. Cooper. Cambridge, 1969. P. 220.

16

Campbell J. The Hero with a Thousand Faces. New Jersey, 1968. P. 30.

17

См. Frank N. Magill. Survey of Modern Fantasy Literature. In 5 vols. Englewood Cliffs, 1983.

18

Manlove С. N. On the Nature of Fantasy. In: The Aesthetics of Fantasy Literature and Art. Ed. Roger C. Schlobin. Notre Dame, 1982. PP. 17–35.

19

Fuller R. William Morris. Oxford, 1956. P. 172.

20

Многое из настоящей Англии Моррис переносит в свои романы. Так, например, круг менгиров Эйвбери, завороживший автора в юности, Моррис использует в описании Долины Серых Овнов.

21

Здесь и далее объяснение слов, отмеченных «звездочками», см. в Комментариях.

22

Письмо к профессору Л. У. Форстеру; 31 декабря, 1960; цит. по: Дж. Р. Р. Толкин. Письма. – «Эксмо», 2004; перев. С. Лихачёвой.

Content

Уильям Моррис
Сказание о Доме Вольфингов (сборник)

Уильям Моррис – бард Средневековья

Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, изложенное в стихах и прозе

Глава I. Поселения Средней Марки

Глава II. Стрела Войны

Глава III. Тиодольф разговаривает с Солнцем Леса

Глава IV. Вольфинги отправляются на войну

Глава V. О Солнце Крова

Глава VI. Разговоры на пути к тингу

Глава VII. Воины сходятся на тинг

Глава VIII. Народное собрание жителей Марки

Глава IX. Старец из рода Дейлингов

Глава X. В бражный зал Вольфингов приходит старушка

Глава XI. О том, что поведала Солнце Крова

Глава XII. Новости о сражении в Браниборе

Глава XIII. Солнце Крова снова пророчит

Глава XIV. Солнце Крова выставляет дозор на лесные тропы

Глава XV. Вести о Сражении на Холме

Глава XVI. О том, как гномью кольчугу унесли из бражного зала Дейлингов

Глава XVII. Солнце Леса разговаривает с Тиодольфом

Глава XVIII. В вагенбург приносят вести

Глава XIX. К Тиодольфу приходит гонец

Глава XX. Оттер с отрядом приходит в Среднюю Марку

Глава XXI. Сражение у брода

Глава XXII. Оттер атакует против своей воли

Глава XXIII. Тиодольф сражается с римлянами на лугу Вольфингов

Глава XXIV. Готы разбиты римлянами

Глава XXV. Войско Марки укрывается в диком лесу

Глава XXVI. Тиодольф разговаривает с Солнцем Леса

Глава XXVII. Готы выходят на утреннюю битву

Глава XXVIII. Битва на заре

Глава XXIX. Натиск Тиодольфа

Глава XXX. Тиодольфа выносят из бражного зала. Оттера кладут рядом с ним

Глава XXXI. Старый Асмунд говорит над телами князей. Над мёртвыми насыпают курган

Корни гор, или Повесть о жизни народа Долины Крепости, об их друзьях, соседях, врагах и боевых товарищах

Глава I. О городе, его жителях и соседях

Глава II. О Божественноликом и его роде

Глава III. Разговоры в зале

Глава IV. Божественноликий вновь идёт в лес

Глава V. Божественноликий встречает горный народ

Глава VI. О Божественноликом и жителях гор, которых он встретил

Глава VII. Божественноликий беседует с Подругой о горах

Глава VIII. Божественноликий возвращается в Город

Глава IX. Братья вместе с Наречённой едут в тисовый лес

Глава X. В Дол приходят вести

Глава XI. В Городе приносят клятву на священном кабане

Глава XII. Камнеликий рассказывает о лесных духах

Глава XIII. Начинается охота на лосей

Глава XIV. О том, что случилось с Божественноликим на горе

Глава XV В Лесной деревне совершается убийство

Глава XVI. Наречённая говорит с Божественноликим

Глава XVII. Знак с гор

Глава XVIII. Божественноликий беседует с Подругой в Долине Теней

Глава XIX. Прекрасная дева рассказывает Божественноликому о своём роде

Глава XX. Божественноликий и Лучезарная держат кольцо божества Земли

Глава XXI. Божественноликий видит смуглолицых

Глава XXII. Божественноликий возвращается домой

Глава XXIII. Разговор в зале дома Лика

Глава XXIV. Божественноликий передаёт Наречённой знак

Глава XXV. О городском совете

Глава XXVI. Окончание тинга у городских ворот

Глава XXVII. Божественноликий ведёт отряд через лес

Глава XXVIII. Воины Дола встречаются со сбежавшими невольниками

Глава XXIX. Беглых невольников приводят в город Дола

Глава XXX. Ликородный отправляется к Розовой долине

Глава XXXI. О военном сборе жителей Дола и их соседей

Глава XXXII. Жители Долины Теней приходят в Город на весеннюю ярмарку

Глава XXXIII. Старейшина одаривает гостей из Долины Теней

Глава XXXIV. Вожди держат совет в доме Лика

Глава XXXV. Божественноликий разговаривает с Лучезарной

Глава XXXVI. Могучеродный разговаривает с Наречённой

Глава XXXVII. О народном собрании жителей Дола, народа пастухов и жителей Леса: выставляется знамя Волка

Глава XXXVIII. О народном собрании: примирение и прощение обид

Глава XXXIX. О народном собрании: решаются вопросы о военном походе, о союзе, о военном вожде. Могучеродный рассказывает, откуда пришёл его народ. Народное собрание распускается

Глава XL. Войско собирается в Долине Теней

Глава XLI. Войско выходит из Долины Теней: первый день похода

Глава XLII. Войско приходит к краю Серебряной долины

Глава XLIII. Божественноликий смотрит на Серебряную долину: атака лучников

Глава XLIV. Об атаке воинов Вола, Моста и Быка

Глава XLV. Об атаке Божественноликого

Глава XLVI. Встреча на рынке Серебряного города

Глава XLVII. Воины Дола занимают Чертог Совета

Глава XLVIII. Песня в зале народных собраний

Глава XLIX. Даллах отправляется в Розовую долину. Ворон рассказывает о своём поручении. Родичи пируют в Серебряной долине

Глава L. Могучеродный навещает Наречённую и говорит с ней

Глава LI. Мёртвых относят на костёр. Зал народного собрания вновь освящён

Глава LII. О начале новых добрых дней в Серебряной долине

Глава LIII. О том, что Страж Зала из рода Вола сказал Могучеродному

Глава LIV. Новости от Даллаха. Народное собрание в Серебряной долине

Глава LV. Выход войска из Серебряной долины

Глава LVI. Разговор по дороге через Дикий лес

Глава LVII. О том, как войско вернулось домой

Глава LVIII. О том, как в Доле встретили праздник Девичьей Заставы

Глава LIX. Божественноликий исполняет клятву, данную Наречённой. Учреждается народное собрание для трёх народов: жителей Дола, народа пастухов и детей Волка

Повесть о Сверкающей Равнине, что звалась также Землёй Живущих и Полями Бессмертных

Глава I. О троих чужаках, явившихся в стан Ворона

Глава II. В Кливленд приходят недобрые вести

Глава III. Воины Ворона обыскивают море

Глава IV. Халльблит отправляется в море

Глава V. Прибытие на Остров Выкупа

Глава VI. О жилище людей на Острове Выкупа

Глава VII. Пир на Острове Выкупа

Глава VIII. Халльблит снова восходит на корабль и отплывает с Острова Выкупа

Глава IX. Корабль прибывает к Земле Сверкающей Равнины

Глава X. Новоприбывшие беседуют с обитателями Сверкающей Равнины

Глава XI. Морской Орёл возрождается к жизни

Глава XII. Новоприбывшие являются пред очи Короля Сверкающей Равнины

Глава XIII. Халльблит видит ту, что его возлюбила

Глава XIV. Халльблит снова говорит с Королём

Глава XV. И снова Халльблит говорит с Королём

Глава XVI. Трое друзей доходят до границы Сверкающей Равнины

Глава XVII. Халльблит среди гор

Глава XVIII. Халльблит живёт в лесу в одиночестве

Глава XIX. Халльблит строит лодку

Глава XX. Халльблит уплывает прочь от Сверкающей Равнины

Глава XXI. О сражении поединщиков в Чертоге Викингов

Глава XXII. Друзья покидают Остров Выкупа и приплывают в Кливленд-у-Моря

Комментарии

Примечания