Артур Конан Дойл

Приключение знатного холостяка

Приключение с львиной гривой

Как ни удивительно, но проблема, бесспорно, по загадочности и необычности не уступающая самым сложным, с какими мне довелось столкнуться на протяжении моей долгой профессиональной карьеры, не только представилась мне после моего ухода на покой, но и, так сказать, оказалась у самого моего порога. Произошло это после того, как я затворился в моем сассекском домике и всецело отдался той умиротворяющей жизни на лоне Природы, о которой я так часто жаждуще думал в долгие годы, проведенные в мрачном сумраке Лондона. В этот период моей жизни добрый Ватсон почти исчез из нее. Изредка он приезжал на субботу-воскресенье, но больше мы не виделись. И потому мне приходилось самому быть своим летописцем. А! Будь он со мной, как он живописал бы столь примечательный случай и мое победное преодоление всех трудностей! Ничего не поделаешь, придется мне самому рассказать эту историю в моей безыскусной манере, собственными словами описывая каждый мой шаг на трудном пути разгадки тайны Львиной Гривы.

Моя вилла расположена на южном склоне Даунсов, откуда открывается великолепный вид на Ла-Манш. Берег в этих местах состоит из меловых обрывов, и спуститься к воде можно по единственной петляющей тропе, крутой и скользкой. Даже в час полного прилива она приводит к сотням ярдов мелких камней и гальки. Там и сям, однако, виднеются озерца и заводи, словно созданные для пловцов, и вода в них меняется с каждым приливом. Этот чудесный пляж простирается на несколько миль и вправо и влево, и лишь в одном месте его разделяет маленькая бухта с деревушкой Фулуорт над ней.

Мой дом стоит в стороне. Я, моя старая экономка и мои пчелы имеем все вокруг в нашем полном распоряжении. Однако в полумиле находится пользующееся широкой известностью училище Гарольда Стэкхерста «Фронтон», внушительное заведение, в котором около двадцати юношей проходят подготовку к занятию разными профессиями под руководством нескольких учителей. Сам Стэкхерст в свои университетские годы отличался в гребле и был разносторонним эрудитом. Мы с ним сошлись, едва я поселился там, и причем так близко, что без приглашения заходили друг к другу скоротать вечерок.

К концу июля 1907 года разразился свирепый шторм. Ветер с Ла-Манша гнал валы к подножью обрывов, и с начала отлива там образовалась большая лагуна. Утром, о котором идет речь, ветер стих, и вся омытая Природа дышала свежестью. Работать в такую восхитительную погоду было невозможно, и перед завтраком я вышел подышать пьянящим воздухом. Я направился по тропе к крутому спуску на пляж. Внезапно меня окликнули сзади, и, обернувшись, я увидел Гарольда Стэкхерста, который весело махал мне рукой.

– Какое утро, мистер Холмс! Я так и знал, что вы пойдете погулять.

– Как вижу, вы собираетесь поплавать.

– Взялись за свои старые штучки, – засмеялся он, похлопывая туго набитый карман. – Да. Макферсон вышел пораньше, и, думаю, найду его там.

Фицрой Макферсон преподавал естественные науки, достойнейший молодой человек, чья жизнь была погублена сердечной слабостью, следствием ревматической лихорадки. Однако он был прирожденным атлетом и отличался во всех играх, которые не требовали слишком напряженных усилий. Летом и зимой он спускался поплавать, и я, сам любитель плавания, часто присоединялся к нему.

В эту минуту мы увидели самого Макферсона. Его голова возникла над краем обрыва у начала тропы. Затем вся его фигура. Он пошатнулся, будто пьяный. В следующую секунду он вскинул руки и с жутким воплем упал ничком. Мы с Стэкхерстом бросились к нему – до него было ярдов пятьдесят – и перевернули его на спину. Было ясно, что он умирает. Остекленелые провалившиеся глаза, свинцовое лицо неумолимо свидетельствовали об этом. На мгновение проблеск жизни осветил его лицо, и он пробормотал два-три слова, видимо, предостережения. Невнятные, еле слышные, но мне почудилось, что последние, сорвавшиеся с его губ, были «львиная грива». Абсолютно неуместные и неудобопонятные, но никак иначе я не мог их истолковать. Затем он приподнялся, взмахнул руками и рухнул на бок. Он был мертв.

Мой спутник был парализован внезапностью и ужасом случившегося, но я, как легко себе представить, весь насторожился. И не напрасно. Сразу же стало ясно, что мы столкнулись с чем-то экстраординарным. На нем были только габардиновый плащ, брюки и не зашнурованные парусиновые башмаки. Когда он упал, плащ, просто наброшенный на плечи, соскользнул, обнажив его торс. Мы в ошеломлении уставились на его спину, всю в узких багровых полосках, будто его страшным образом высекли бичом из тонкой проволоки. Бич, которым производилась эта порка, был несомненно очень гибким, так как опухшие рубцы загибались на плечи и грудную клетку. По его подбородку ползли капли крови – в мучительной агонии он прокусил нижнюю губу. Искаженное лицо и запавшие щеки свидетельствовали, какой неимоверной была эта агония.

Я опустился на колени возле трупа, а Стэкхерст стоял рядом, когда на нас упала тень, и мы увидели, что к нам подошел Йен Мэрдок, преподаватель математики в училище, высокий худой брюнет, настолько молчаливый и замкнутый, что, казалось, у него вообще не было друзей. Он словно обитал в некой возвышенной сфере иррациональных чисел и конических сечений, почти не соприкасаясь с обычной жизнью. Ученики считали его ненормальным, и он стал бы мишенью насмешек, однако в его жилах явно чувствовалась примесь какой-то экзотической южной крови, о чем свидетельствовали не только угольно-черные глаза и смуглость, но и вспышки раздражения, которые нельзя было иначе назвать, кроме как бешеными. Как-то раз, когда ему докучала собачка Макферсона, он схватил ее и швырнул в зеркальное стекло окна, за что Стэкхерст, несомненно, уволил бы его, не будь он столь ценим как преподаватель. Вот каким был странный эксцентричный человек, который теперь подошел к нам. Он словно был искренне ошеломлен открывшимся ему зрелищем, хотя история с собачкой могла указывать, что между ним и умершим особой симпатии не существовало.

– Бедняга! Бедняга! Что я могу сделать? Как помочь?

– Вы были с ним? И знаете, что произошло?

– Нет-нет. Сегодня утром я припозднился и вообще на пляж не спускался. Я пришел прямо из «Фронтона». Чем я могу помочь?

– Вы можете поспешить в полицейский участок в Фулуорте, чтобы незамедлительно сообщить о случившемся.

Не говоря ни слова, он побежал со всей быстротой, на какую был способен, я же взялся за дело, а Стэкхерст, все еще в глубоком ошеломлении, оставался возле покойника. Для начала, разумеется, мне необходимо было выяснить, кто еще находился на пляже. Сверху, у начала тропы, он был виден весь абсолютно безлюдный, только вдали две-три темные фигуры, направлявшиеся в сторону деревни Фулуорт.

Покончив с этим к своему удовлетворению, я медленно пошел вниз по тропе. К мелу примешивалась мягкая глина, и кое-где я видел отпечатки одних и тех же следов как поднимающихся, так и спускающихся. В это утро по тропе больше никто на пляж не спускался. В одном месте я обнаружил отпечаток ладони с пальцами, обращенными вниз. Это могло означать лишь одно: бедняга Макферсон, взбираясь, упал. А круглые углубления свидетельствовали, что он не раз падал на колени. У подножья тропы отлив оставил обширную лагуну. На ее краю Макферсон разделся, поскольку на камне лежало его полотенце, сложенное и сухое. То есть создавалось впечатление, что в воду он все-таки не входил. Раза два, осматривая пляж вокруг, я натыкался среди голышей на песчаные прогалинки с отпечатками как подошвы его парусинового башмака, так и его босой ноги. Последнее свидетельствовало, что он совсем приготовился окунуться, но полотенце указывало, что в воду он так и не вошел.

Теперь проблема определилась четко – не уступающая в странности ни единой из всех, с какими мне приходилось сталкиваться. Макферсон пробыл на пляже никак не долее четверти часа. Стэкхерст вышел из «Фронтона» следом за ним, так что тут сомнений никаких быть не могло. Он намеревался искупаться и разделся, как свидетельствуют отпечатки босых ног. Затем внезапно он вновь натянул свою одежду, причем кое-как, не застегивая, – и вернулся наверх, не искупавшись или, во всяком случае, не вытираясь. Причиной же перемены его намерения стало то, что его бичевали свирепым, бесчеловечным образом, пытали так, что в агонии он прокусил себе губу, а затем бросили, когда силы у него хватило, чтобы добраться до верха и там умереть. Кто совершил это варварское преступление? Правда, в подножье обрывов имелись ниши и пещерки, но восходящее солнце светило прямо в них, и укрыться там было нельзя. Фигуры на пляже в отдалении? Казалось, они находились слишком далеко, чтобы иметь касательство к преступлению. А широкая лагуна, в которой намеревался искупаться Макферсон, находилась между ним и ими, накатывая волны на подножье обрыва. В море неподалеку маячили два-три рыбачьих баркаса. Этих рыбаков, видимо, придется допросить попозже. Направлений для расследования было несколько, но ни одно не вело к сколько-нибудь определенной цели.

Когда я наконец вернулся к телу, вокруг уже собралось несколько случайных прохожих. Стэкхерст, разумеется, по-прежнему оставался там, и как раз подошел Йен Мэрдок с Андерсоном, деревенским констеблем, дюжим, с огненно-рыжими усами, принадлежащим к тому типу медлительных солидных сассексцев, чья тяжеловесная молчаливость прячет немалую толику здравого смысла. Он внимательно выслушал все, что мы рассказали, делая заметки, и наконец отвел меня в сторону.

– Я буду рад вашему совету, мистер Холмс. Мне такое дело не очень по плечу, а начальство в Льюисе меня не помилует, если я напутаю.

Я порекомендовал ему тут же послать за его непосредственным начальником и доктором, а также обеспечить, чтобы до их приезда тут ничего не трогали и как меньше новых следов оставлялось бы на пляже. Тем временем я обыскал карманы покойника, обнаружив носовой платок, большой нож и футлярчик для визитных карточек. Из него торчал листок бумаги, который я развернул и отдал констеблю. Женским нечетким почерком на листке было написано: «Буду там, можешь не сомневаться. Моди». Несомненно любовная интрижка, свидание, но когда и где, оставалось неизвестным. Констебль убрал листок в футлярчик, который вместе с ножом и платком вернул в карман плаща. Затем, поскольку делать там ничего не оставалось, я вернулся домой позавтракать, предварительно обеспечив исчерпывающий обыск подножия утесов.

Часа через два пришел Стэкхерст и сообщил мне, что тело доставлено в «Фронтон», где будет проведено дознание. У него были и некоторые другие важные новости. Как я и ожидал, в пещерках внизу обрыва ничего найдено не было, но он просмотрел бумажки в столе Макферсона, среди которых оказались интимные письма некой мисс Мод Беллами из Фулуорта. То есть мы теперь знали, кем была написана записка.

– Письма в полиции, – объяснил он, – и я не мог их принести. Но, без всяких сомнений, это не было простой интрижкой. Хотя я не нахожу никакой связи с ужасной трагедией, если не придраться к тому, что барышня назначила ему свидание.

– Но вряд ли у лагуны, куда вы все ходите купаться, – заметил я.

– Чистая случайность, что с Макферсоном не было студентов.

– Действительно ли случайность?

Стэкхерст сдвинул брови, задумавшись.

– Йен Мэрдок задержал их, – сказал он. – Потребовал разбора какого-то алгебраического примера перед завтраком. Бедняга, все это его просто сокрушило.

– Однако, насколько я понял, друзьями они не были.

– Да, одно время. Но год назад, если не больше, Мэрдок настолько близко сошелся с Макферсоном, насколько это возможно при его характере, отнюдь не самом уживчивом.

– Я так его себе и представлял. Помнится, вы мне что-то говорили о ссоре из-за дурного обращения с собакой.

– Она благополучно уладилась.

– Но, быть может, оставила желание поквитаться.

– Нет-нет. Я уверен, они стали настоящими друзьями.

– Ну, в таком случае следует заняться девушкой. Вы ее знаете?

– Ее все знают. Местная красавица – подлинная красавица, Холмс, и привлекла бы к себе внимание где угодно. Я знал, что Макферсон был в нее влюблен, хотя понятия не имел, что дело зашло настолько далеко, насколько указывают эти письма.

– Но кто она?

– Дочь старого Тома Беллами, владельца всех прогулочных лодок и купален на колесах в Фулуорте. Поначалу он был рыбаком, но теперь стал довольно состоятельным человеком. Делом он управляет вместе с сыном Уильямом.

– Не сходить ли нам в Фулуорт поговорить с ними?

– Под каким предлогом?

– О, найти предлог нетрудно. В конце-то концов, несчастный не сам так себя пытал. Какая-то человечья рука сжимала рукоятку бича, если действительно полосы эти оставил бич. Круг его знакомых в таком захолустье по необходимости был ограничен. Так исследуем этот круг по всем направлениям, и, конечно же, мы сумеем обнаружить мотив, который приведет нас к преступнику.

Прогулка по благоухающим тмином холмам могла бы показаться очень приятной, если бы наши мысли не были отравлены ужасной трагедией, которой мы оказались свидетелями. Деревня Фулуорт расположена в ложбине, полумесяцем охватывающей бухту. Позади старинной деревушки на склоне виднелись дома современной постройки. Стэкхерст повел меня к одному из них.

– Вон «Гавань» – название, выбранное Беллами. Дом с угловой башенкой и шиферной крышей неплох для человека, который начал с пустого места… Черт возьми, только поглядите!

Калитка «Гавани» открылась, и из нее вышел мужчина. Не узнать эту высокую угловатую нескладную фигуру было невозможно: Йен Мэрдок, математик. Секунду спустя он оказался перед нами на дороге.

– О-о! – сказал Стэкхерст. Мэрдок кивнул, искоса взглянув на нас этими странными темными глазами, и прошел бы мимо, но директор схватил его за рукав.

– Что вы там делали? – спросил он.

Лицо Мэрдока вспыхнуло от гнева:

– Я ваш подчиненный, сэр, под вашим кровом. Но я не знал, что обязан отчитываться перед вами в моих личных делах.

Нервы Стэкхерста были перенатянуты после всего, что ему пришлось вынести, иначе, пожалуй, он сдержался бы. Но теперь он рассвирепел:

– В данных обстоятельствах ваш ответ – чистейшая наглость, мистер Мэрдок.

– Ваш вопрос, возможно, подходит под то же определение.

– Я не раз спускал вам ваши дерзости. Но эта будет последней. Будьте любезны заняться устройством своего будущего как можно быстрее.

– Я так и намеревался. Сегодня я лишился единственного, кто делал жизнь в «Фронтоне» терпимой.

Он широким шагом продолжил свой путь, а Стэкхерст провожал его яростным взглядом.

– Невозможный, невыносимый человек! – вскричал он.

Моим же главным впечатлением было то, что мистер Йен Мэрдок воспользовался первым случаем, чтобы открыть себе возможность елико быстрее исчезнуть с места преступления. Подозрение, смутное, туманное, теперь начало обретать большую четкость в моем уме.

Возможно, посещение Беллами могло бросить дальнейший свет на дело. Стэкхерст справился с собой, и мы направились к дому.

Мистер Беллами, мужчина средних лет с огненно-рыжей бородой, казалось, пребывал в самом дурном настроении, и вскоре цвет его лица мог потягаться с бородой.

– Нет, сэр. Никаких подробностей я слышать не желаю. Мой сын, – он кивнул на могучего сложения молодого человека с мясистым насупленным лицом в углу гостиной, – согласен со мной, что ухаживания Макферсона за Мод были оскорбительны. Да, сэр, слово «брак» никогда не произносилось, и все-таки были письма, встречи и еще всякое, чего мы никак одобрить не могли. Матери у нее нет, и мы единственные, кто ее бережет. Мы твердо решили…

Но его заставило умолкнуть появление самой барышни. Бесспорно, она украсила бы любое общество в мире. Кто подумал бы, что такой редкий цветок вырос из подобного корня и в подобной атмосфере? Женщины редко меня привлекали, так как моим сердцем всегда управлял мозг. Но, увидев ее медально-безупречное лицо со всей свежестью Даунсов в нежном румянце, я не мог не признать, что никакой молодой человек, повстречав ее, не мог бы остаться равнодушным. Такова была девушка, которая остановилась теперь перед Гарольдом Стэкхерстом, напряженно глядя на него широко открытыми глазами.

– Я уже знаю, что Фицрой погиб, – сказала она. – Не бойтесь рассказать мне подробности.

– Нам сказал про это другой ваш джентльмен, – объяснил ее отец.

– Незачем втягивать в это мою сестру, – буркнул молодой человек.

Сестра бросила на него испепеляющий взгляд:

– Это мое дело, Уильям. Будь добр не вмешиваться. Судя по всему, совершено преступление. Если в моих силах помочь обличить виновника, то я сделаю это хотя бы в память того, кого больше нет.

Пока она слушала краткий рассказ моего спутника, ее лицо сохраняло спокойствие, показавшее мне, что сила ее характера не уступает красоте. Мод Беллами навсегда останется в моей памяти как самый совершенный идеал женщины. Оказалось, что она знала меня в лицо, так как теперь обратилась прямо ко мне:

– Доставьте их в руки правосудия, мистер Холмс. Можете положиться на мое содействие, кем бы они ни оказались. – Мне показалось, что при этих словах она посмотрела на отца и брата с вызовом.

– Благодарю вас, – сказал я. – В подобных случаях я высоко ценю женский инстинкт. Вы употребили слово «они». Вы полагаете, тут замешан не один человек?

– Я достаточно хорошо знала мистера Макферсона и видела, что его мужество не уступает его силе. Один человек никак не мог расправиться с ним столь жестоко.

– Нельзя ли мне побеседовать с вами с глазу на глаз?

– Говорят тебе, Мод, не впутывайся в это дело! – сердито крикнул ее отец.

Она беспомощно посмотрела на меня:

– Что я могу?

– Факты незамедлительно станут известны всему свету, поэтому не будет никакого вреда, – сказал я, – если мы разберемся в них тут же. Я предпочел бы поговорить с вами наедине, но раз ваш отец отказывается допустить это, он может участвовать в нашем разговоре. – Тут я заговорил о записке, обнаруженной в кармане погибшего. – Ее, несомненно, представят на следственном суде. Вы не будете против, если я попрошу вас пролить свет на ее содержание?

– Не вижу причин делать из этого тайны, – ответила она. – Мы были помолвлены и хранили это в секрете лишь потому, что дядя Фицроя, глубокий старик, доживающий, как говорят, последние дни, мог бы лишить его наследства, женись он без его одобрения. Вот единственная причина.

– Могла бы и рассказать нам, – проворчал мистер Беллами.

– И рассказала бы, отец, поинтересуйтесь вы по-хорошему.

– Я против того, чтобы моя дочь якшалась с мужчинами другого сословия.

– Именно твое предубеждение против него и мешало нам открыться тебе. А что до записки, так она ответ вот на эту.

Из кармана платья она извлекла смятый листок.

«ЛЮБИМАЯ!

Обычное место на пляже сразу после заката во вторник. Единственное время, когда я сумею выбраться. Ф. М.».

– Сегодня вторник, и я собиралась встретиться с ним вечером.

Я оглядел записку.

– Ее прислали не по почте. Как вы ее получили?

– Я предпочту не отвечать на этот вопрос. Никакого касательства к тому, что вы расследуете, это не имеет. Но на любые, так или иначе с ним связанные, готова ответить со всей откровенностью.

Слово она сдержала, но ничего полезного сказать не нашла. У нее не было причин думать, что у ее fiancé[1] был тайный враг, хотя не отрицала, что у нее есть пылкие поклонники.

– Могу ли я спросить, не входит ли в их число мистер Йен Мэрдок?

Она порозовела и как будто смутилась.

– Одно время мне так казалось. Но все изменилось, когда он узнал о наших отношениях с Фицроем.

Тень, сгущавшаяся вокруг этого странного человека, обрела, на мой взгляд, большую определенность. Требовалось исследовать его прошлое, следовало незаметно обыскать его комнаты. Стэкхерст охотно мне содействовал, так как то же подозрение возникло и у него. Мы покинули «Гавань» в надежде, что конец одной нити этого запутанного клубка уже в наших руках.

Прошла неделя. Следственный суд ничего не установил и был отсрочен до обнаружения новых улик. Стэкхерст навел тактичные справки о своем подчиненном, его комнату подвергли поверхностному обыску, но безрезультатно. Сам я вновь обследовал и физически, и аналитически все обстоятельства, но без каких-либо новых выводов. Во всех моих анналах читателям не найти дела, которое поставило бы меня настолько в тупик. Даже мое воображение было неспособно предложить хоть что-то похожее на объяснение. А затем последовало происшествие с собакой.

Услышала про него моя старая экономка по тому таинственному беспроволочному телеграфу, по которому люди, ей подобные, узнают деревенские новости.

– Такая грустная история, сэр, про собачку мистера Макферсона, – сказала она как-то вечером.

Я не поощряю подобные разговоры, но ее слова привлекли мое внимание.

– Так что с собакой Макферсона?

– Да померла, сэр. Померла с горя.

– Кто вам это сказал?

– Так, сэр, все только об этом и говорят. Она померла. Ужасти, как тосковала. Неделю ничего не ела. А нынче два молодых джентльмена из «Фронтона» нашли ее сдохшую. Внизу на пляже, сэр, на том самом месте, где ее хозяин помер.

«На том самом месте». Слова эти сразу запечатлелись в моей памяти. Смутная убежденность, что это сугубо важно, шевельнулась в моем сознании. То, что собака умерла, соответствовало прекрасной преданной собачьей натуре. Но «на том же месте»? Почему этот пустынный пляж оказался для нее роковым? Возможно ли, что и она стала жертвой какой-то жестокой вендетты? Возможно ли…

Да, убежденность была смутной, но уже что-то складывалось у меня в уме. Через несколько минут я был на пути в «Фронтон», где нашел Стэкхерста у него в кабинете. По моей просьбе он послал за Сандбери и Блаунтом, теми двумя студентами, которые нашли собаку.

– Да, она лежала на самом краю лагуны, – сказал один. – Наверное, пошла по следу своего покойного хозяина.

Верный песик, эрдельтерьер, лежал на половичке в холле. Тельце окостенело, глаза выпучились, а ноги застыли в судороге. Все свидетельствовало о мучительной агонии.

Из «Фронтона» я направился вниз к заводи, облюбованной купальщиками. Солнце уже зашло, и тень, черная тень колоссального обрыва легла на воду, тускло поблескивающую, будто лист свинца. Нигде никого, только две морские птицы кружили и кричали вверху. В угасающем свете я кое-как различил следы собачки на песке вокруг того самого камня, на котором тогда лежало полотенце ее хозяина. Я долго стоял, размышляя, а тени вокруг все более сгущались. Мысли вихрем кружились у меня в голове. Вы знаете, как это бывает в кошмаре, когда чувствуешь, что ты ищешь неимоверно важный факт, что вот-вот узнаешь его, но он так и остается недостижимым. Вот что я ощущал в тот вечер, когда стоял в одиночестве на этом месте смерти. Наконец я повернулся и медленно пошел домой.

Я только-только поднялся к краю обрыва, когда меня внезапно осенило. Будто вспыхнула молния, и я вспомнил то, чего так настойчиво и тщетно искал в памяти. Вам известно – или Ватсон старался напрасно, – что я храню колоссальный запас всевозможных сведений, не приведенных ни в какую научную систему, но всегда наготове для нужд моей работы. Мой ум подобен кладовой, набитой коробками со всякой всячиной в таком изобилии, что я толком не помню их содержимого. Я знал, что там было что-то, возможно, касающееся этого дела. По-прежнему смутное, но, по крайней мере, я знал, чего искать. Это было чудовищным, невероятным, и все же не исключалось. И я досконально это проверю.

В моем маленьком доме есть большой чердак, битком набитый книгами. Вот туда-то я устремился и более часа рылся в них. По завершении этого времени я спустился с серебристо-шоколадным томиком в руке. Нетерпеливо отыскал главу, о которой хранил смутное воспоминание. Да, это действительно было взятое с потолка и маловероятное предположение. Тем не менее я не мог успокоиться, пока не удостоверюсь, так ли это или не так. Был поздний час, когда я лег спать, с нетерпением ожидая завтрашних трудов.

Однако утро принесло досадную помеху. Я как раз допил раннюю утреннюю чашку чая и собрался пойти на пляж, когда меня посетил инспектор Бардл из полиции Сассекса – уравновешенный, солидный, бычьего склада человек с вдумчивыми глазами, которые смотрели на меня сейчас очень встревоженно.

– Мне известен ваш огромный опыт, сэр, – сказал он. – Это абсолютно неофициально, разумеется, и останется без упоминаний. Но с этим делом Макферсона я в полном тупике. Вопрос в том, следует ли мне произвести арест или нет.

– Мистера Йена Мэрдока, я полагаю?

– Да, сэр. Если подумать, ведь никого другого просто нет. В этом преимущество здешнего безлюдья. Наш выбор крайне невелик. Если не он, так кто?

– Что у вас есть против него?

Он прошелся по тем же бороздам, что и я. Характер Мэрдока и какая-то тайна, словно его окутывающая. Взрывы ярости, как в происшествии с собакой. Тот факт, что он ссорился с Макферсоном в прошлом, и есть причина полагать, что ему могли претить ухаживания того за мисс Беллами. Инспектор собрал все мои пункты, но лишь один сверх них. Мэрдок как будто занят приготовлениями к отъезду.

– В каком я окажусь положении, если позволю ему ускользнуть при стольких уликах против него?

Этот тяжеловесный флегматик был встревожен до чрезвычайности.

– Учтите, – сказал я, – все существенные пробелы в ваших уликах. На утро преступления у него, конечно, есть алиби. До последней минуты он был со своими учениками и всего через несколько минут после появления Макферсона подошел к нам сзади. Учтите также абсолютную невозможность того, чтобы он в одиночку мог так зверски расправиться с человеком, таким же сильным, как он сам. И, наконец, встает вопрос об орудии, которым были нанесены эти повреждения.

– Но ведь это могла быть только плетка-треххвостка либо бич, очень гибкий тонкий бич, не так ли?

– Вы осмотрели рубцы? – спросил я.

– Я их видел. Как и доктор.

– Но я исследовал их очень тщательно при помощи лупы. У них есть особенности.

– Какие, мистер Холмс?

Я подошел к моему бюро и достал увеличенную фотографию.

– Таков мой метод в подобных случаях, – объяснил я.

– Да, мистер Холмс, вы, бесспорно, на редкость дотошны.

– Иначе я вряд ли стал бы тем, кто я есть. А теперь давайте поглядим на этот рубец, опоясавший правое плечо. Вы не замечаете чего-либо необычного?

– Да нет.

– Но ведь совершенно очевидно, что он неравномерен по своей вздутости. Вот тут пятнышко крови, просочившейся из капилляра в мышечную ткань. И еще одно там. И такие же симптомы в другом рубце пониже, вот здесь. Что это может значить?

– Не представляю себе. А вы?

– Быть может, да, быть может, нет. Вскоре я смогу сказать побольше. Любая деталь, которая укажет, что именно могло оставить подобные рубцы, намного приблизит нас к изобличению преступника.

– Эта идея, возможно, абсурдна, – сказал инспектор. – Но если к спине была прижата раскаленная проволочная сетка, то эти выделяющиеся точки указывают места, где ячеи сплетались.

– Весьма остроумное уподобление. Или, скажем, очень жесткая девятихвостка с твердыми узелками.

– Черт возьми, мистер Холмс, думаю, вы попали в точку!

– Или, возможно, причина окажется совсем иной, мистер Бардл. Ваши улики слишком слабы для ареста. А кроме того, мы имеем эти последние слова – «львиная грива».

– Я прикидывал, не могло ли это быть «Йен…».

– Да, я это взвешивал. Имей второе слово хоть какое-то созвучие с «Мэрдок»… Но ведь нет. Это был почти вопль. Нет, я уверен, это была «грива».

– И альтернативы у вас нет, мистер Холмс?

– Не исключено. Но я предпочту не обсуждать ее, пока для обсуждения нет чего-либо более определенного.

– И когда же это будет?

– Через час или раньше.

Инспектор потер подбородок и посмотрел на меня с сомнением в глазах:

– Хотел бы я знать, что у вас на уме, мистер Холмс. Не рыбачьи ли баркасы?

– Нет-нет! Они находились слишком далеко.

– Ну, значит, это Беллами и его силач-сынок? Они не слишком жаловали мистера Макферсона. Не могли ли они расправиться с ним?

– Нет-нет, вы из меня ничего не вытяните, пока я не буду готов, – сказал я с улыбкой. – А теперь, инспектор, нас обоих ведь ждут свои дела. Пожалуй, если бы вы встретились здесь со мной ближе к вечеру…

Тут нас внезапно и сокрушительно прервали, что явилось началом конца.

Моя входная дверь распахнулась, в коридоре послышались спотыкающиеся шаги, и в комнату, шатаясь, вошел Йен Мэрдок, бледный, растрепанный, одежда в диком беспорядке. Сведенными судорогой руками он цеплялся за мебель, чтобы не упасть.

– Бренди, бренди! – еле выговорил он и со стоном рухнул на кушетку.

Следом за ним вошел Стэкхерст. Без шляпы, задыхаясь, почти в таком же расстройстве, как и Мэрдок.

– Да-да, бренди! – воскликнул он. – У него не осталось никаких сил. Мне еле удалось дотащить его сюда. По дороге он дважды терял сознание.

Полстопки крепкого алкоголя сотворили чудо. Опираясь на руку, он приподнялся и сбросил плащ с плеч.

– Бога ради, мази, опиума, морфия! – вскричал он. – Что угодно, лишь бы облегчить эту адскую боль!

Мы с инспектором ахнули. Его обнаженные плечи покрывала такая же сеть красных воспаленных рубцов, какая знаменовала смерть Фицроя Макферсона.

Боль, очевидно, была нестерпимой и отнюдь не локальной. Дыхание страдальца внезапно прерывалось, лицо чернело, и, хрипя, он прижимал руку к сердцу, а со лба скатывались капли пота. В любую секунду он мог умереть. Вновь и вновь бренди вливалось ему в горло, и каждая новая доза опять возвращала его к жизни. Ватные тампоны, смоченные оливковым маслом, казалось, смягчали ему боль от таинственных рубцов. Наконец его голова тяжело упала на подушку. Измученная Природа прибегла к последнему запасу жизненных сил. Это был полусон и полуобморок, но по крайней мере он не чувствовал боли.

Расспросить его было невозможно, но едва его состояние нас обнадежило, Стэкхерст обернулся ко мне:

– Бог мой! – вскричал он. – Что это, Холмс? Что это?

– Где вы его нашли?

– На пляже. Точно на том месте, где бедный Макферсон встретил свой конец. Будь его сердце таким же слабым, как у Макферсона, его бы сейчас здесь не было. Пока я тащил его наверх, мне все время казалось, что он уже мертв. До «Фронтона» слишком далеко, вот я и свернул к вам.

– Вы видели его на пляже?

– Я шел вдоль обрыва, когда услышал его крик. Он был у самой воды и шатался будто пьяный. Я сбежал вниз, набросил на него плащ и поволок наверх. Ради всего святого, Холмс, примените все свои таланты и не жалейте усилий, лишь бы снять проклятие с этого места, иначе жизнь здесь станет невыносимой. Неужели вы с вашей всемирной славой ничего не можете сделать для нас?

– Мне кажется, могу, Стэкхерст. Пошли! И вы, инспектор! Поглядим, не удастся ли нам передать этого убийцу в ваши руки.

Оставив бесчувственного страдальца под присмотром моей экономки, мы втроем спустились к смертоносной лагуне. На гальке там кучкой лежали полотенце и одежда Мэрдока. Я медленно зашагал вдоль края воды, мои товарищи гуськом позади меня. Заводь в большей своей части была мелкой, но под обрывом, где пляж был размыт, глубина достигала четырех-пяти футов. Купающийся направился бы именно туда, в заводь чудесной изумрудной прозрачности. Над ней вдоль основания обрыва тянулась цепочка плоских камней. Я пошел по ним, жадно всматриваясь в глубину у моих ног. В самом глубоком и тихом месте мои глаза увидели то, чего ожидали, и я испустил клич торжества.

– Цианея! – воскликнул я. – Цианея! Узрите Львиную Гриву!

Странное нечто, на которое я указывал, действительно походило на клок спутанных волос, вырванных из гривы льва. Оно лежало на каменном выступе примерно футах в трех под водой; колышущееся, вибрирующее волосатое существо с серебристыми проблесками в желтых прядях. Оно медленно пульсировало, тяжело расширяясь и сжимаясь.

– Она натворила достаточно бед, ее дни сочтены! – вскричал я. – Помогите мне, Стэкхерст! Давайте навсегда уничтожим убийцу!

Прямо над подводным уступом лежал большой валун, и мы толкали его, пока с оглушительным всплеском он ни рухнул в воду. Когда вода успокоилась, мы увидели, что валун лежит на выступе. Бахрома желтых щупалец подтверждала, что он придавил нашу жертву. Из-под валуна сочилась густая маслянистая пена, грязня воду вокруг, медленно поднимаясь к поверхности.

– Ничего не понимаю! – воскликнул инспектор. – Что это было такое, мистер Холмс? Я родился и вырос в этих местах, но никогда ничего похожего не видел. В Сассексе они не водятся.

– Тем лучше для Сассекса, – заметил я. – Возможно, ее занес сюда юго-западный шторм. Вернемся ко мне, и я ознакомлю вас обоих с ужасом, пережитым человеком, у которого была веская причина запомнить встречу с этим морским чудищем.

Когда мы вошли в мой кабинет, оказалось, что Мэрдок заметно оправился и уже мог сидеть. Сознание его было еще заметно помрачено, и временами он содрогался от приступа боли. Он сбивчиво пробормотал, что ничего не понимает. Его вдруг пронизала невероятная боль, и ему потребовалось все его мужество, чтобы выбраться на берег.

– Вот книга, – сказал я, беря небольшой том, – которая первая пролила свет на то, что могло бы вовеки оставаться темной загадкой. «Под открытым небом» знаменитого наблюдателя Дж. Дж. Вуда, чуть было не погибшего при встрече с этой гнусной тварью. И потому пишет он с полным знанием предмета. Cyanea Capillata – таково полное наименование этой преступницы, соприкосновение с которой не менее опасно и куда более болезненно, чем укус кобры. Разрешите, я прочту небольшой отрывок. «Если купающийся увидит округлую растрепанную рыжеватую массу мембран и фибров, что-то вроде очень больших пучков львиной гривы и серебряной фольги, пусть остережется, потому что это жуткий стрекальщик Cyanea Capillata».

Можно ли точнее описать нашу зловещую знакомку? Далее он рассказывает, как сам встретился с ней, купаясь у берегов Кента. Он обнаружил, что эта тварь раскидывает почти невидимые щупальца на расстояние в пятьдесят футов, и всякому, кто окажется в этом радиусе от смертоносного центра, грозит смерть.

Даже на расстоянии воздействие на Вуда оказалось почти фатальным. «Многочисленные нити оставляли на коже светло-алые полоски, которые при более тщательном рассмотрении оказывались точками крохотных пузырьков, и каждая точка, так сказать, была раскаленной иглой, вонзающейся в нервы».

Местная боль была, объясняет он, наименьшим слагаемым нестерпимой пытки.

«Спазмы простреливали грудь, и я падал, будто сраженный пулей. Пульс замирал, а затем сердце подпрыгивало шесть-семь раз, словно стремясь вырваться из грудной клетки».

Это чуть его не убило, хотя оказался он под воздействием в бурных волнах океана, а не в тихой купальной заводи. Он говорит, что потом просто не мог узнать себя, таким белым, сморщенным и сузившимся стало его лицо. Он судорожно глотал бренди – выпил целую бутылку, и, видимо, это спасло ему жизнь. Вот книга, инспектор, я даю ее вам, и, разумеется, вы не будете отрицать, что она содержит полное объяснение трагической смерти бедного мистера Макферсона.

– И попутно обеляет меня, – заметил Йен Мэрдок с ироничной улыбкой. – Я не виню вас, инспектор, и вас, мистер Холмс. Ваши подозрения были естественны. Чувствую, что буквально накануне моего ареста я снял с себя подозрения, разделив судьбу моего бедного друга.

– Нет, мистер Мэрдок, я уже напал на след, и если бы я вышел пораньше, как намеревался, то, вероятно, уберег бы вас от этого ужасного испытания.

– Но как вы узнали, мистер Холмс?

– Я всеядный читатель, и странным образом моя память сохраняет заглавия. Эти слова «львиная грива» не выходили у меня из головы. Я знал, что встречал их в каком-то неожиданном контексте. Вы убедились, насколько точно он описывает эту тварь. Я не сомневаюсь, что она плавала в лагуне, когда Макферсон увидел ее, и эти слова были единственным способом, каким он мог предостеречь нас против твари, убившей его.

– Ну, во всяком случае, я обелен, – сказал Мэрдок, медленно встав на ноги. – Однако мне следует дать кое-какие разъяснения, так как я знаю, какое направление приняло ваше расследование. Правда, что я любил эту леди, но с того дня, когда она выбрала моего друга Макферсона, моим единственным желанием было содействовать ее счастью. Мне не стоило труда отступить и стать их наперсником. Я часто служил им почтальоном, и потому, что они доверяли мне, а она так мне дорога, я поспешил сообщить ей о смерти моего друга, чтобы кто-нибудь не опередил меня с грубым безразличием. Она не сказала вам, сэр, опасаясь, что вы не одобрите и я могу пострадать. Но, с вашего разрешения, мне следует попытаться вернуться в «Фронтон». Моя постель – вот самое для меня место сейчас.

Стэкхерст протянул ему руку.

– Нервы у нас у всех были на взводе, – сказал он. – Простите прошлое, Мэрдок. В будущем мы будем понимать друг друга лучше.

Они вышли вместе, дружески под руку. Инспектор продолжал стоять, уставив на меня свои воловьи глаза.

– Ну, вы раскрыли это! – вскричал он наконец. – Я читал о вас, но не верил, что подобное возможно. Это замечательно!

Я был вынужден покачать головой. Принять подобную похвалу – значило бы поступиться требованиями к себе.

– Я был чересчур медлителен с самого начала – непростительно медлителен. Если бы тело нашли в воде, я навряд ли допустил бы такую промашку. С толку меня сбило полотенце. Бедняга не подумал о том, чтобы вытереться, и потому я, в свою очередь, пришел к заключению, будто он в воду не входил. Так с какой стати мне могла прийти мысль о какой-либо морской твари? Вот тут-то я и впал в заблуждение. Что же, инспектор, я частенько прохаживался на ваш счет, на счет джентльменов нашей полиции, однако Cyanea Capillata чуть было не отомстила за Скотланд-Ярд.

Приключение с установлением личности

– Дорогой мой, – сказал Шерлок Холмс, когда мы удобно расположились у камина в его квартире на Бейкер-стрит, – жизнь куда прихотливее, чем способно нарисовать человеческое воображение. Мы сочли бы странной причудой фантазии то, что всего лишь часть будничного существования. Выпорхни мы рука об руку, закружись над этим великим городом, тихонько приподнимая крыши, чтобы исподтишка понаблюдать непредвиденности, творящиеся там – нежданные совпадения, хитрые замыслы, недоразумения, поразительные сплетения событий, которые ведут через многие поколения к самым outre[2] следствиям – беллетристика с ее банальностями и такими предсказуемыми концовками выглядела бы в сравнении крайне избитой и ничего не стоящей.

– Мне это отнюдь не кажется верным, – возразил я. – Дела, попадающие в газеты, как правило, и очевидны, и пошлы. Реализм в полицейской хронике доводится до крайности, и тем не менее она, надо признать, не предлагает никаких сюрпризов, не говоря уж о художественности.

– Создание реалистического эффекта требует определенного отбора и тактичности, – заметил Холмс. – Вот чего не достает полицейской хронике, которая, пожалуй, наибольшее ударение ставит на пошлостях судьи-магистрата, опуская детали, раскрывающие вдумчивому читателю истинную подоплеку случившегося. Поверьте, нет ничего более сверхъестественного, чем обыденность.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Мне понятно, почему вы так считаете, – сказал я. – Разумеется, в вашем положении неофициального консультанта, выручающего на трех континентах всякого, кто оказался в полном тупике, вы постоянно соприкасаетесь с непривычным и необычайным. Но давайте-ка, – я поднял с пола утреннюю газету, – проведем практическую проверку. Вот первый заголовок, который попался мне на глаза: «Жестокое обращение мужа с женой». Полстолбца, но я и не читая знаю, что все это мне давно известно. Другая женщина, выпивка, толчок, удар, пинок, сочувствующая сестра или квартирная хозяйка. Ничего тупее не мог бы измыслить и самый тупой писака.

– Очень неудачный пример в поддержку вашей позиции, – сказал Холмс, взяв у меня газету и скользнув взглядом по странице. – Развод Дандесов. Мне в связи с ним пришлось заняться прояснением кое-каких деталей. Муж – трезвенник, никакой другой женщины, жалоба же основывалась на том, что он завел привычку в завершение каждой трапезы извлекать изо рта вставные челюсти и швырять ими в жену, а такое, согласитесь, вряд ли пригрезилось бы заурядному сочинителю рассказов. Возьмите понюшку, доктор, и признайтесь, что я побил вас вашим же примером.

Он протянул мне табакерку старого золота с большим аметистом в центре крышки. Драгоценная вещь, настолько контрастировавшая с простотой его обихода и привычек, что я не удержался и указал ему на это.

– А! – сказал он. – Я и забыл, что мы не виделись несколько недель. Маленький сувенир от короля Богемии на память о моей незначительной помощи в деле с фотографией Ирен Адлер.

– И кольцо? – спросил я, взглянув на сверкающий у него на пальце великолепный бриллиант.

– От голландской королевской семьи. Однако дело, в котором я помог им, настолько щекотливое, что я не могу доверить его даже вам, любителю описывать задачки, которые я решал.

– А сейчас вы занимаетесь какой-нибудь очередной? – спросил я с живейшим интересом.

– Десятью, двенадцатью, но ни единая не обещает ничего сколько-нибудь любопытного. Нет, они, понимаете, достаточно важны, однако нисколько не интересны. Собственно говоря, я давно убедился, что куда чаще после для любопытных наблюдений предлагают дела без особой важности, для быстрого анализа причин и следствий, который и придает расследованию увлекательность. Самые серьезные приключения оказываются и самыми простыми, поскольку чем значительнее преступление, тем, как правило, очевиднее оказывается мотив. И во всем десятке упомянутых мною дел, за исключением довольно запутанной истории в Марселе, нет ни единого сколько-нибудь интригующего обстоятельства. Однако не исключено, что через несколько минут я получу их в достатке, так как сюда направляется моя клиентка, или я очень ошибаюсь.

Он уже минуту стоял у окна, глядя между открытыми жалюзи вниз на серую, в тусклых тонах лондонскую улицу. Поглядев через его плечо, я увидел на противоположном тротуаре крупную женщину с тяжелым меховым боа вокруг шеи и с пышным пером, ниспадающим с широких полей шляпы, кокетливо сдвинутой на ухо под косым углом в манере герцогини Девонширской. Из-под этого внушительного балдахина дама с нервной нерешительностью щурилась вверх на наши окна; фигура ее слегка наклонялась вперед, а пальцы теребили пуговки перчатки.

Внезапно, будто нырнувший в воду пловец, она метнулась через дорогу, и мы услышали отчаянное дребезжание звонка.

– Я и прежде наблюдал такие симптомы, – сказал Холмс, бросая сигарету в огонь. – Колебания на тротуаре всегда предвещают affaire du coer[3]. Она нуждается в совете, но опасается, можно ли доверить кому-либо столь деликатное дело. Тем не менее и тут существуют различия. Если мужчина нанес женщине тяжкий удар, она не колеблется, и наиболее обычный симптом – оборванная проволока звонка. В данном же случае мы можем заключить, что речь действительно пойдет о любовной интриге, но девица не столько разгневана, сколько ввергнута в растерянность или горе. Впрочем, сейчас она войдет и рассеет наше недоумение.

Он еще не договорил, как в дверь постучали, и мальчик на побегушках доложил о мисс Мэри Сазерленд, а за ним уже маячила черная фигура ее самой, будто торговое судно под всеми парусами позади лоцманского катера. Шерлок Холмс поздоровался с отличающей его непринужденной любезностью и, закрыв дверь, указал ей с поклоном на удобное кресло, а сам оглядывал ее тщательно, но отвлеченно в особой только ему присущей манере.

– Не тяжело ли, – сказал он, – с вашей близорукостью так много печатать на машинке?

– Вначале так и было, – сказала она. – Но теперь я нахожу нужные буквы, не глядя. – Затем, внезапно осознав скрытое значение его слов, она вздрогнула и взглянула на него со страхом и изумлением на широком благодушном лице.

– Вы слышали про меня, мистер Холмс! – вскричала она. – Как иначе вы могли узнать все это?

– Неважно, – сказал Холмс со смехом. – Мое занятие состоит в том, чтобы знать. Быть может, я приучил себя видеть то, чего другие не замечают. Иначе для чего вы бы пришли посоветоваться со мной?

– Я пришла к вам, сэр, потому что слышала о вас от миссис Этеридж, мужа которой вы отыскали с такой легкостью, когда полиция, да и вообще все уже считали его мертвым. Ах, мистер Холмс, я жажду, чтобы вы сделали для меня то же самое. Я не богата, но у меня есть моя сотня годового дохода, не считая приработка на машинке, и я отдам это все, лишь бы узнать, что случилось с мистером Хосмером Ангелом.

– Почему вы отправились посоветоваться со мной в такой спешке? – спросил Шерлок Холмс, складывая кончики пальцев и возводя глаза к потолку.

Вновь на несколько глуповатом лице мисс Мэри Сазерленд отразилась растерянность.

– Да, я вышла из дома, хлопнув дверью, – сказала она. – До того меня рассердила пренебрежительность, с какой мистер Уиндибенк, то есть мой отец, отнесся ко всему этому. Отказался пойти в полицию и не захотел обратиться к вам. И так как он ничего не предпринял и только повторял, что ничего не произошло, я наконец возмутилась, оделась второпях и поспешила к вам.

– Ваш отец… – сказал Холмс. – Видимо, ваш отчим, так как вы носите другую фамилию.

– Да, мой отчим. Я называю его отцом, хотя это и звучит нелепо, так как он старше меня всего на пять лет и два месяца.

– И ваша матушка жива?

– О да, мама жива и здорова. Я не слишком обрадовалась, мистер Холмс, когда она снова вышла замуж так скоро после папиной смерти, да еще за человека, моложе ее почти на пятнадцать лет. Папа был водопроводчиком на Тоттенхем-Корт-роуд и оставил после себя преуспевающую мастерскую, которой мама управляла совместно с мистером Харди, старшим мастером, но мистер Уиндибенк сразу же принудил ее продать мастерскую, он ведь очень много о себе понимает, как-никак коммивояжер по винам. Всего они выручили четыре тысячи семьсот фунтов, куда меньше, чем получил бы папа, будь он жив, при его-то репутации и клиентуре.

На мой взгляд, Шерлок Холмс должен был изнывать от нетерпения, вынужденный слушать этот путаный и сбивчивый рассказ, однако слушал он его, напротив, с величайшей сосредоточенностью.

– Ваш собственный небольшой доход, – спросил он, – достался вам от продажи мастерской?

– Нет-нет, сэр, он не имеет к ней никакого отношения. Его мне оставил дядя Нед, проживавший в Окленде. Капитал вложен в новозеландские ценные бумаги, приносящие четыре с половиной процента. Капитал составляет две тысячи пятьсот фунтов, но распоряжаться я могу только процентами.

– Вы крайне меня заинтриговали, – сказал Холмс. – И поскольку вы получаете столь крупную сумму – сто фунтов в год, да еще подрабатываете, то, конечно же, немного путешествуете и позволяете себе всякие удовольствия. Мне кажется, одинокая женщина может легко сводить концы с концами и на шестьдесят фунтов годовых.

– Мне вполне хватило бы и меньшей суммы, мистер Холмс, но вы же понимаете, пока я живу дома, я не хочу быть обузой для них, и потому этими деньгами распоряжаются они. Разумеется, это временно. Мистер Уиндибенк каждый квартал забирает мои проценты и отдает их маме, а я убедилась, что отлично обхожусь моим заработком как машинистки. За страницу я получаю два пенса и без труда печатаю за день от пятнадцати до двадцати страниц.

– Вы очень ясно обрисовали ваше положение, – сказал Холмс. – Это мой друг, доктор Ватсон. В его присутствии вы можете говорить столь же откровенно, как и со мной наедине. А теперь, будьте столь добры, расскажите нам все о ваших отношениях с мистером Хосмером Ангелом.

По лицу мисс Сазерленд разлился румянец, и она нервически затеребила бахрому своего жакета.

– Поначалу я познакомилась с ним на балу газовщиков, – сказала она. – Пока папа был жив, они всегда присылали ему пригласительные билеты, а потом не забывали нас и присылали билеты маме. Мистер Уиндибенк не хотел, чтобы мы приняли приглашение. Он вообще не хочет, чтобы мы где-нибудь бывали. Он прямо-таки выходил из себя, если я собиралась отправиться даже на пикник воскресной школы. Но на этот раз я твердо решила приглашение принять и потанцевать на балу – какое, собственно, он имел право возражать? Он сказал, что нам не след якшаться с таким сбродом, а ведь там должны были собраться все папины друзья! И он сказал, что мне нечего надеть, а ведь мое вельветовое сиреневое платье я даже еще ни разу не вынимала из гардероба! Под конец, когда ничего другого не оставалось, он укатил во Францию по делам фирмы. Но мы, мама и я, все-таки отправились на бал с мистером Харди, который прежде работал у нас старшим мастером, и вот там-то я и познакомилась с мистером Хосмером Ангелом.

– Полагаю, – сказал Холмс, – когда мистер Уиндибенк вернулся из Франции, он очень рассердился, что вы побывали на балу.

– Ну-у, он отнесся к этому по-хорошему. Помнится, он засмеялся, пожал плечами и сказал, что нет смысла что-либо запрещать женщине, все равно она сделает по-своему.

– Так-так. Следовательно, на балу газовщиков вы, насколько я понял, и познакомились с джентльменом по имени Хосмер Ангел.

– Да, сэр. Я познакомилась с ним в тот вечер, а на следующий день он приехал справиться, благополучно ли мы добрались домой, а потом мы с ним встречались… то есть, мистер Холмс, я два раза выходила погулять с ним. Но затем вернулся отец, и мистер Хосмер Ангел нас больше не посещал.

– Нет?

– Ну, понимаете, отец ничего такого не терпит, и в гости никого не приглашает, если может, и любит повторять, что женщине для счастья достаточно ее семейного круга. Но ведь, как я все время твердила маме, ведь женщине нужен ее собственный семейный круг, а я еще им не обзавелась.

– Ну а мистер Хосмер Ангел? Он не пытался увидеться с вами?

– Так отец снова через неделю собирался во Францию, и Хосмер написал, что будет безопаснее и лучше не видеться друг с другом до его отъезда. А пока можно переписываться, и он писал мне каждый день. Утреннюю почту вынимаю я, так что отец знать не знал.

– И вы уже обручились с этим джентльменом?

– О да, мистер Холмс. Мы обручились на нашей первой прогулке. Хосмер… мистер Ангел, был кассиром на Лиденхолл-стрит… и…

– В какой конторе?

– Это-то и хуже всего, мистер Холмс. Я не знаю.

– Ну а где он жил?

– Ночевал в конторе.

– И адреса вы не знаете?

– Нет. Только улицу. Лиденхолл-стрит.

– Так куда же вы адресовали ваши письма?

– В почтовое отделение на Лиденхолл-стрит до востребования. Он сказал, что, адресуй я их в контору, клерки начнут насмешничать, что он обзавелся дамой сердца, а я сказала, что могу печатать их на машинке, как он свои, но он и слышать об этом не захотел, потому что, сказал он, когда я их пишу, они исходят от меня, а когда печатаю, он всегда чувствует, что нас разлучает машинка. Это показывает, мистер Холмс, какие чувства он питает ко мне и о каких милых пустячках думает.

– Весьма многозначительно, – сказал Холмс. – Я давно считаю аксиомой, что пустячки неизмеримо важнее всего прочего. Вы не могли бы припомнить еще какие-нибудь пустячки о мистере Хосмере Ангеле?

– Он очень застенчив, мистер Холмс. Предпочитал гулять со мной по вечерам, а не при свете дня, потому что не выносит посторонних взглядов, объяснил он. Он был очень сдержан, совсем по-джентльменски. И даже голос у него такой негромкий. В детстве он перенес свинку, железки распухли, сказал он мне, и горло осталось слабым, а манера речи нерешительной, шепчущей. Одет он всегда был элегантно, очень тщательно и просто, но глаза у него слабые, совсем, как у меня, и он носит темные очки, чтобы беречь их от света.

– Ну, и что же произошло, когда мистер Уиндибенк, ваш отчим, опять отбыл во Францию?

Мистер Хосмер Ангел пришел ко мне домой и предложил, чтобы мы поженились до возвращения отца. Он был прямо-таки в исступлении и заставил меня поклясться на Евангелии, что я всегда буду ему верна, что бы там ни случилось. Мама сказала, что он поступил верно, взяв с меня клятву, и что это верный признак его страстной любви. Мама его одобряла с самого начала и питала к нему чувство, чуть ли не более нежное, чем мое. Потом они заговорили, что брак следует заключить еще до конца недели, и я начала спрашивать, а как же отец? Но они сказали, что это неважно, просто сообщим ему после, а мама сказала, что все сама с ним уладит. Мне это очень не понравилось, мистер Холмс. Конечно, как-то странно испрашивать его разрешения, когда он старше меня всего на несколько лет. Только я не хотела ничего делать исподтишка, а потому написала отцу в Бордо, где у его фирмы есть контора. Но письмо вернулось ко мне утром в день свадьбы.

– Оно разошлось с ним?

– Да, сэр. Он отбыл в Англию как раз перед доставкой почты.

– Ха! Как досадно. Следовательно, ваше бракосочетание было назначено на пятницу? В церкви?

– Да, сэр. Совсем скромно в церкви Спасителя вблизи Кинг-Кросса. А затем мы должны были позавтракать в отеле «Сент-Панкрас». Хосмер заехал за нами в пролетке, но нас ведь было двое, и он усадил нас туда, а сам последовал за нами в кебе, единственном другом свободном экипаже, который проезжал по улице. Мы добрались до церкви первыми. Затем подъехал кеб, и мы ждали, чтобы Хосмер вышел. Но он все не выходил, а когда извозчик соскочил с козел и заглянул внутрь, там никого не было! Извозчик сказал, что понять не может, что с ним приключилось. Он же своими глазами видел, как он залез в кеб. Произошло это в прошлую пятницу, мистер Холмс, и с тех пор я не видела Хосмера и не знаю, что с ним могло случиться.

– Мне кажется, с вами обошлись недостойно, – сказал Холмс.

– О нет, сэр! Он же такой хороший и добрый и просто не мог бы бросить меня подобным образом. Ведь в то утро он все время повторял, что я должна оставаться верной ему, что бы ни произошло, и что если нечто непредвиденное вдруг разлучит нас, я всегда должна помнить о моей клятве, и что рано или поздно он потребует ее исполнения. Такой странный разговор перед свадьбой, но он обрел особое значение после того, что произошло потом.

– Бесспорно. Следовательно, вы полагаете, что его постигла некая непредвиденная катастрофа?

– Да, сэр. Полагаю, он предвидел какую-то опасность, иначе он не говорил бы так. А затем, думаю, произошло то, чего он боялся.

– И у вас нет никакого представления, что это могло быть такое?

– Никакого.

– Еще один вопрос. Как относится к случившемуся ваша мать?

– Она очень рассердилась и сказала, чтобы я больше никогда про это не упоминала.

– А ваш отец? Вы ему рассказали?

– Да, и он как будто согласился со мной, что что-то произошло, но что Хосмер, конечно, подаст о себе весть. И он сказал, зачем кому-то могло бы понадобиться привезти невесту к дверям церкви для того лишь, чтобы тут же ее бросить? Вот если бы он занял у меня денег или бы женился на мне и перевел на себя мой капитал, вот тогда бы причина была ясна. Но касательно денег Хосмер был крайне щепетилен и ни разу не взглянул хотя бы на один мой шиллинг. И все-таки что могло случиться и почему он не написал? Ах, при одной мысли об этом я просто с ума схожу и всю ночь напролет не смыкаю глаз. – Она вытащила из муфты носовой платочек и, прижав его к губам, громко зарыдала.

– Для вас я возьмусь за это дело, – сказал Холмс, вставая, – и не сомневаюсь, что мы получим тот или иной конкретный результат. Возложите бремя на меня и постарайтесь больше об этом не думать. А главное, постарайтесь, чтобы мистер Хосмер Ангел исчез из вашей памяти, как он исчез из вашей жизни.

– Значит, вы полагаете, что я больше никогда его не увижу?

– Боюсь, что нет.

– Но что же с ним произошло?

– Поиски ответа на этот вопрос предоставьте мне. Я хотел бы получить точное описание его наружности, а также те его письма, которые вы могли бы оставить тут.

– Я дала объявление о нем в субботнем номере «Кроникл», – сказала мисс Сазерленд. – Вот оно, а также четыре его письма.

– Благодарю вас. И ваш адрес?

– Тридцать один, Лайон-плейс, Кэмберуэлл.

– Адреса мистера Ангела, насколько я понял, у вас никогда не было. А фирма, где служит ваш отец?

– Он коммивояжер «Уэстхауса и Марбенкса», крупнейших импортеров кларета с конторой на Фенчерч-стрит.

– Благодарю вас. Вы изложили все очень четко. Письма положите сюда и помните совет, который я вам дал. Пусть случившееся останется под семью замками, не допустите, чтобы оно повлияло на вашу дальнейшую жизнь.

– Вы очень добры, мистер Холмс, но последовать вашему совету я не могу. Я буду верна Хосмеру. Он найдет меня прежней, когда вернется.

Вопреки нелепой шляпе и глуповатому лицу, в простодушной вере нашей посетительницы крылось возвышенное благородство, внушавшее уважение. Она положила сверточек с письмами и газетной вырезкой и удалилась, заверив нас, что сразу же приедет, чуть мы ее вызовем.

Шерлок Холмс несколько минут сидел молча, прижимая подушечки пальцев друг к другу, вытянув ноги перед собой и устремив взгляд в потолок. Затем взял с подставки лоснящуюся глиняную трубку, служившую ему своего рода советчицей, и, закурив ее, откинулся в кресле. Вокруг него вверх устремились, свиваясь в гирлянды, густые клубы сизого дыма, а его лицо приняло выражение глубокого покоя.

– Интересный предмет для изучения, эта барышня, – заметил он. – Я нахожу ее много интереснее маленькой проблемы, с которой она столкнулась, кстати, весьма банальной. Если вы заглянете в мою картотеку, то найдете подобные случаи – в Андовере в семьдесят седьмом году и нечто сходное в Гааге в прошлом году. Но, как ни стара идея, одна-две детали мне внове. Впрочем, сама барышня весьма и весьма поучительна.

– Вы как будто узнали от нее много такого, что для меня осталось невидимым, – заметил я.

– Не невидимым, а не распознанным, Ватсон. Вы не знали, что высматривать, и упустили все существенное. Мне так и не удалось убедить вас в важности рукавов, значимости ногтей на больших пальцах или решающих выводов, которые висят на шнурках ботинок. Так что же вам подсказала наружность нашей барышни? Опишите ее.

– Ну, на ней была шиферного цвета соломенная шляпа с широкими полями и с пером кирпичного оттенка. Жакет черный, расшитый черным стеклярусом с бахромой из него же. Платье коричневое, темнее кофейного цвета с узкой полоской лиловатого плюша у шеи и на рукавах. Перчатки сероватые с потертостью на правом указательном пальце. Сапожки я не рассмотрел. Круглые сережки-кольца в ушах и общий вид обеспеченности, вульгарности и покладистости.

Шерлок Холмс слегка похлопал в ладоши и усмехнулся:

– Честное слово, Ватсон, вы делаете блестящие успехи. Право же, так. Однако, сказать правду, все существенное вы упустили. Не нащупали метода и только подмечали цвета. Никогда не полагайтесь на общее впечатление, мой мальчик, сосредоточивайтесь на деталях. Первый взгляд я всегда бросаю на женские рукава. У мужчин, пожалуй, начинать лучше с брюк на коленях. Как вы заметили, рукава у этой женщины отделаны плюшем, так услужливо сохраняющем отпечатки. Двойная линия, где машинистка прижимает запястья к столу, была очень четкой. Швейная машинка оставляет такой же след, но только на левой руке и на стороне, противоположной большому пальцу, а не во всю ширину запястья, как в данном случае. Затем я взглянул на ее лицо и заметил по сторонам переносицы вмятинки от пенсне, а потому позволил себе упомянуть про близорукость и печатание на машинке, что как будто ее удивило.

– Во всяком случае, удивило меня.

– Но, простите, это же лежало на поверхности. Затем я, в свою очередь, удивился и заинтересовался, поглядев вниз и обнаружив, что сапожки на ней хотя и похожи, но от разных пар – носок одного был узорчатым, а другого – простым. Один был застегнут только на две нижние пуговички из пяти, а другой – на первую, третью и пятую. А когда вы замечаете, что барышня, в остальном одетая аккуратно, вышла из дома в сапожках от разных пар, застегнутых лишь наполовину, не требуется особой дедукции для вывода, что она покинула дом второпях.

– И что еще? – спросил я с величайшим любопытством, которое во мне неизменно пробуждали исчерпывающие логические построения моего друга.

– Мимоходом я заметил, что перед тем, как уйти из дома, она написала записку, причем когда была уже в верхней одежде. Вы заметили, что ее правая перчатка была чуть порвана на указательном пальце, но словно бы не увидели, что и материал перчатки, и сам палец были слегка испачканы фиолетовыми чернилами. Она писала второпях и слишком глубоко макнула перо в чернильницу. Причем нынче утром, иначе пятнышко на подушечке пальца не сохранилось бы. Все это забавно, хотя и элементарно, но пора взяться за дело, Ватсон. Не будете ли вы так добры прочесть мне из объявления, как выглядит мистер Хосмер Ангел?

Я поднес маленькую вырезку к свету.

«Пропал, – взывала она, – утром четырнадцатого джентльмен по имени Хосмер Ангел. Рост примерно 5 ф. 7 дюймов, крепкое сложение, бледный цвет лица, черные волосы с легкой пролысиной на макушке, пышные черные баки и усы; темные очки, речь с запинкой. Когда его видели в последний раз, был одет в черный сюртук с шелковой отделкой, черный жилет с золотой часовой цепочкой, серые твидовые брюки, коричневые гетры на штиблетах с резиновыми вставками. Известно, что он сотрудничал в конторе на Лиденхолл-стрит. Тому, кто сообщит что-либо…» И т. д. и т. д.

– Достаточно, – сказал Холмс. – А что до писем, – продолжал он, пробегая их глазами, – они не содержат ничего, кроме избитых фраз. Ни единого намека в них на личность мистера Хосмера, если исключить то, что он разок процитировал Бальзака. Однако они содержат деталь, которая несомненно бросилась вам в глаза.

– Они напечатаны на машинке, – сказал я.

– Мало того, на машинке напечатана и подпись. Взгляните на четкий мелкий шрифт «Хосмер Ангел» внизу. Как видите, есть дата, но нет адреса, если не считать Лиденхолл-стрит, что несколько неопределенно. Подпись более чем многозначительна. Собственно говоря, мы можем считать ее исчерпывающей.

– В каком смысле?

– Дорогой мой, разве вы не видите, насколько она важна в этом деле?

– Ничего такого я в ней не усматриваю. Разве что он оставлял себе лазейку, чтобы отрицать, что письмо послано им, если ему будет предъявлен иск за нарушение брачного обязательства.

– Нет, совсем не то. Но я напишу два письма, которые полностью прояснят дело. Одно в некую фирму Сити, другое отчиму нашей барышни, мистеру Уиндибенку, с просьбой посетить нас здесь завтра вечером в шесть часов. Всегда лучше наводить справки у родственников мужского пола. А теперь, доктор, до получения ответа на эти письма мы ничего больше сделать не можем и потому пока оставим нашу маленькую проблему в покое.

У меня были все причины верить в особый логический дар моего друга, в его энергичность в действиях, и потому я не сомневался, что у него должны быть весомые основания для небрежной уверенности, с какой он отнесся к редкостной тайне, которую его призвали раскрыть. Мне был известен только один случай, когда он потерпел неудачу, – в деле короля Богемии и фотографии Ирен Адлер, но, вспоминая жуткое приключение «Знака четырех» и поразительные обстоятельства, связанные с «Этюдом в багровых тонах», я чувствовал, что ему не удастся распутать разве уж совсем невероятный клубок.

А потому я оставил его попыхивать черной глиняной трубкой в полном убеждении, что завтра вечером в его руках будут все нити, которые обеспечат установление личности исчезнувшего жениха мисс Мэри Сазерленд.

В то время сам я был поглощен крайне серьезной профессиональной проблемой и весь следующий день провел у одра тяжелобольного пациента. Было уже почти шесть, когда я наконец освободился и прыгнул в кеб, чтобы поспешить на Бейкер-стрит в некотором опасении опоздать к dénouement[4] нашей интригующей загадки.

Однако я нашел Шерлока Холмса в полном одиночестве. Он дремал, погрузив свою длинную худую фигуру в глубины кресла. Внушительный строй флаконов и пробирок вкупе с сильным густым запахом соляной кислоты сказали мне, что весь день он посвятил химическим исследованиям, столь дорогим его сердцу.

– Ну как? Вам удалось разобраться с этим? – спросил я еще с порога.

– Да, это был бисульфат бария.

– Нет-нет, с тайной! – вскричал я.

– А! Вы об этом… Я задумался о соли, над которой работал. В этом же деле никакой тайны вообще не было, хотя, как я упомянул вчера, кое-какие детали и выглядели интересными. Единственный минус заключается в том, что законченный негодяй не нарушил ни единого закона.

– Так кто же он и с какой целью покинул мисс Сазерленд?

Я едва договорил, а Холмс не успел раскрыть рта, чтобы ответить, как в коридоре послышались тяжелые шаги, и в дверь постучали.

– Отчим барышни, мистер Джеймс Уиндибенк, – сказал Холмс. – Он написал мне, что будет здесь в шесть. Войдите!

Вошел мужчина крепкого сложения, среднего роста, лет тридцати, бритый, с желтоватым цветом лица и вкрадчивостью в манере держаться, со сверлящими серыми глазками. Он вопросительно взглянул на нас по очереди, положил глянцевый цилиндр на столик и с легким поклоном бочком опустился в ближайшее кресло.

– Добрый вечер, мистер Джеймс Уиндибенк. Полагаю, это напечатанное на машинке письмо послано вами, и в нем вы обещали встретиться со мной в шесть часов.

– Да, сэр. Боюсь, я чуть опоздал, но я, знаете ли, не вполне себе хозяин. Сожалею, что мисс Сазерленд побеспокоила вас из-за этой глупости, так как считаю, что подобного рода белье лучше на людях не стирать. Побеспокоила она вас вопреки моему желанию, но, как вы могли заметить, девочка она легко возбудимая, импульсивная, и ее нелегко контролировать, если уж она что-то решила. Разумеется, против вас я возражал бы меньше, поскольку вы с официальной полицией не связаны, однако огласка такой семейной беды крайне неприятна сама по себе. К тому же абсолютно бесполезный расход. Как вообще вы можете разыскать этого Хосмера Ангела?

– Напротив, – невозмутимо сказал Холмс, – у меня есть все основания полагать, что мне удастся обнаружить мистера Хосмера Ангела.

Мистер Уиндибенк вздрогнул так, что выронил перчатки.

– Крайне рад слышать это, – сказал он.

– Весьма любопытно, – заметил Холмс, – что пишущие машинки столь же индивидуальны, как и почерки. Кроме, разумеется, совсем новых, не найдется и двух, печатающих совершенно одинаково. Некоторые буквы снашиваются больше других или только с одной стороны. И заметьте, мистер Уиндибенк, в вашем ответе «е» всякий раз смазано, а хвостик «у» имеет крохотный дефект. Набралось еще четырнадцать характерных особенностей, но эти наиболее наглядны.

– В конторе мы все печатаем на этой машинке, и, без сомнения, она слегка изношена, – ответил наш посетитель, въедливо посмотрев на Холмса посверкивающими глазками.

– А теперь я продемонстрирую вам по-настоящему интересное наблюдение, мистер Уиндибенк, – продолжал Холмс. – Я подумываю как-нибудь на днях написать небольшую монографию о пишущих машинках в связи с преступлениями. Этой теме я уделил кое-какое внимание. Вот четыре письма, предположительно присланных исчезнувшим человеком. Все напечатаны на машинке. И в каждом не только «е» смазаны, а «у» бесхвостые, но если вы соблаговолите воспользоваться моей лупой, то обнаружите и остальные четырнадцать дефектов, про которые я упомянул.

Мистер Уиндибенк взвился из кресла и схватил цилиндр.

– Я не могу тратить время на подобного рода фантазии, мистер Холмс, – отрезал он. – Если вы можете изловить этого субъекта, то изловите его и сообщите мне, когда изловите.

– Не премину, – сказал Холмс, подходя к двери и поворачивая ключ в замке. – Позвольте сообщить вам, что я его изловил.

– Когда? Где? – закричал мистер Уиндибенк, побелев до самых губ и стреляя глазами по сторонам, точно крыса в крысоловке.

– Право же, ничего не выйдет, – сказал Холмс учтиво. – Увильнуть невозможно, мистер Уиндибенк. Все слишком уж явно. И вы отпустили мне далеко не самый лестный комплимент, сказав, что найти ответ на столь примитивный вопрос свыше моих сил. Вот-вот! Садитесь и поговорим спокойно.

Наш посетитель уже рухнул в кресло. Лицо у него исказилось, на лбу выступили капельки испарины.

– Это… это неподсудно, – прохрипел он.

– Весьма опасаюсь, что нет, но, говоря между нами, Уиндибенк, мне еще не приходилось сталкиваться с таким жестоким своекорыстным и бессердечным обманом и с таким подлейшим. Теперь позвольте вкратце изложить ход событий и поправьте меня, если я в чем-либо ошибусь.

Уиндибенк скорчился в кресле, уронив голову на грудь, как человек, стертый в порошок. Холмс поставил ногу на угол камина, прислонился спиной к стене, и, сунув руки в карманы, заговорил, обращаясь словно бы не столько к нам, сколько к самому себе:

– Мужчина женится на женщине намного его старше ради ее денег, – начал он, – и получает возможность распоряжаться деньгами ее дочери, пока та живет с ними. Суммой весьма значительной для людей их положения, потеря которой составила бы чувствительную разницу. И стоило приложить усилия, чтобы этого не произошло. Дочь – добрая, покладистая, но также привязчивая и способная увлечься. А потому было очевидно, что при своей личной привлекательности вкупе с небольшим ежегодным доходом она вряд ли надолго останется незамужней. Но ее брак, разумеется, означал утрату ста фунтов в год. И что же предпринимает ее отчим для предотвращения этого? Он прибегает к очевидным мерам: препятствует ей выходить из дома и мешает бывать в обществе молодых людей, близких ей по возрасту. Но вскоре убеждается, что этого недостаточно. Ее терпение истощается, она настаивает на своих правах и наконец выражает непреклонное желание отправиться на некий бал. И что же предпринимает ее хитрый отчим? У него возникает идея, делающая больше чести его голове, нежели сердцу. С одобрения и при пособничестве жены он изменяет свою внешность, прячет эти буравящие глазки за стеклами темных очков, маскирует лицо усами, парой пышных бакенбард, превращает этот звучный голос во вкрадчивый шепоток, и, вдвойне подстрахованный близорукостью девушки, он является в роли мистера Хосмера Ангела и держит всех возможных ухажеров на расстоянии, ухаживая за ней сам.

– Поначалу это была просто шутка, – простонал наш посетитель. – Нам и в голову не приходило, что она так увлечется.

– Не исключено. Но, как бы то ни было, барышня бесспорно увлеклась, и, не сомневаясь, что ее отчим отбыл во Францию, она ни на мгновение не заподозрила даже возможности предательского обмана. Ей льстило внимание этого джентльмена, и эффект усугубляли щедрые выражения одобрения и восхищения со стороны ее матери. Затем мистер Ангел начал наносить визиты, поскольку стало ясно, что затею, чтобы она дала реальные результаты, следует довести до елико возможного предела. Последовали встречи и помолвка, которая наконец-то гарантировала, что девушка не перенесет свою привязанность на кого-нибудь другого. Разумеется, поддерживать обман намного дольше не представлялось возможным. Притворные поездки во Францию были сопряжены с многочисленными трудностями. Стало очевидным, что хитрость нужно завершить с таким драматизмом, чтобы мистер Хосмер Ангел неизгладимо запечатлелся в сердце барышни и еще долго мешал ей почувствовать интерес к какому-нибудь другому ухажеру. Отсюда клятвы в верности, исторгнутые на Евангелии, и отсюда же намеки на нечто зловещее, что могло разразиться в утро свадьбы. Джеймс Уиндибенк хотел, чтобы мисс Сазерленд оказалась настолько прочно связанной с Хосмером Ангелом и была бы настолько не уверена в его судьбе, что по меньшей мере в течение десяти лет не посмотрела бы на другого мужчину. Он доставляет ее до церковных дверей, а затем, поскольку дальнейшее продолжение невозможно, благополучно исчезает с помощью испытанного трюка, войдя в одну дверцу экипажа и выскочив из другой. Полагаю, события развивались именно так, мистер Уиндибенк?

Пока Холмс говорил, наш посетитель вновь частично обрел самоуверенность и теперь поднялся из кресла с презрительно-холодной усмешкой на бледном лице.

– Может быть, так, а может быть, и не так, мистер Холмс, – сказал он. – Но раз вы такой умник, вам должно достать ума понять, что теперь закон нарушаете вы, а не я. С самого начала я не совершал ничего подсудного, но, пока вы оставляете эту дверь запертой, вас можно привлечь к ответственности за физическое нападение и противоправное удержание.

– Закон, как вы указали, вас коснуться не может, – сказал Холмс, отпирая и распахивая дверь, – однако еще не было человека, который настолько заслуживал бы кары. Будь у мисс Сазерленд брат или друг, он отделал бы вас хлыстом. Черт возьми! – продолжал он, багровея при виде злорадной усмешки на лице Уиндибенка. – Хотя это не входит в мои обязанности по отношению к моей клиентке, но охотничий хлыст – вот он, и, пожалуй, я доставлю себе удовольствие…

Он стремительно шагнул к хлысту, но не успел его схватить, как с лестницы донесся торопливый топот, хлопнула тяжелая входная дверь, и мы увидели в окно, что мистер Джеймс Уиндибенк удирает по тротуару со всей доступной ему быстротой.

– Ну и хладнокровный же подлец, – сказал Холмс со смехом, вновь опускаясь в кресло. – Этот субъект будет усугублять преступление за преступлением, пока не совершит нечто настолько уж черное, что угодит на виселицу. Дело это в некоторых отношениях было не лишено интереса.

– Мне не вполне ясны все звенья ваших рассуждений, – сказал я.

– Разумеется, с самого начала было очевидно, что этот мистер Хосмер Ангел должен был иметь весомейшую цель для своего столь своеобразного поведения. Не менее очевидным было и то, что единственным, насколько мы могли судить, кому случившееся шло на пользу, был отчим. Далее, тот факт, что они никогда не соприкасались, и то, что один появлялся всегда, когда второй отсутствовал, наводил на определенный вывод, как и темные очки, и шепчущий голос. Иными словами, два намека на переодевание, да еще вкупе с пышными бакенбардами! Мои подозрения подтвердила его словно бы необъяснимая манера печатать свои подписи, указывавшая, что его почерк хорошо ей знаком и она может узнать его и по малому образчику. Как видите, эти факты, дополняемые множеством второстепенных, – все указывали на одно-единственное истолкование.

– А как вы их удостоверили?

– Выявив искомого субъекта, найти подтверждение было просто. Я знал, в какой фирме он служит. Взяв напечатанное его описание, я изъял все вероятные элементы переодевания – бакенбарды, усы, очки, голос – и отправил его в фирму с просьбой сообщить мне, соответствует ли это описание внешности кого-либо из их коммивояжеров. Особенности шрифта пишущей машинки я уже выявил и отправил ему на адрес фирмы письмо с просьбой посетить меня тут. Как я и ожидал, ответ его был напечатан на машинке, и шрифт содержал те же самые тривиальные, но характерные дефекты. С той же почтой пришел ответ «Уэстхауса и Маркбенса» с Фенчерч-стрит с сообщением, что описание это полностью отвечает внешности их служащего Джеймса Уиндибенка. Voilà tout[5].

– А мисс Сазерленд?

– Если я скажу ей, она мне не поверит. Возможно, вы помните древнее персидское присловие: «Смертельная опасность грозит тому, кто похитит у тигрицы ее тигренка, как и тому, кто выведет женщину из ее заблуждения». В здравом смысле Хафиз не уступал Горацию, как и в знании путей света.

Приключение знатного холостяка

Женитьба лорда Саймона и ее странный конец уже давно перестали вызывать интерес в высоких сферах, где вращается злополучный новобрачный. Новые скандалы затмили этот, и их более пикантные подробности вытеснили из памяти сплетников драму четырехлетней давности. Однако у меня есть основания полагать, что далеко не все факты известны широкой публике, а поскольку мой друг Шерлок Холмс внес значительную лепту в раскрытие произошедшего, я чувствую, что воспоминания о нем останутся неполными без рассказа об этом примечательном эпизоде.

За несколько недель до моего собственного брака, в те дни, когда я еще делил с Холмсом квартиру на Бейкер-стрит, он вернулся под вечер с прогулки и нашел на столе ожидающее его письмо. Сам я весь день никуда не выходил, так как погода внезапно переменилась, полил дождь, задули сильные осенние ветры, и пуля фанатика, которую я привез с собой на память о моей афганской кампании в одной из моих конечностей, напомнила о себе непреходящей ноющей болью. Устроив тело поудобнее в одном кресле, а ноги в другом, я окружил себя валом газет, но потом, насытившись злободневными новостями, отбросил газеты и лениво уставился на внушительный герб с монограммой, украшавший конверт на столе, рассеянно прикидывая, кем может оказаться знатный корреспондент моего друга.

– Вот очень светская эпистола, – сказал я, когда он вошел. – Ваша утренняя почта, если память мне не изменяет, исчерпывалась письмом рыбника и еще портового таможенника.

– Да, моя корреспонденция, бесспорно, чарует разнообразием, – ответил он с улыбкой, – и наиболее скромные авторы писем обычно оказываются наиболее интересными. А это смахивает на одно из приглашений либо зевать от скуки, либо лгать.

Он сломал печать и просмотрел письмо.

– Нет, это, собственно, может оказаться и любопытным.

– Не светское приглашение?

– Отнюдь, сугубо профессиональное.

– И от знатного клиента?

– От одного из знатнейших в Англии.

– Дорогой мой, примите мои поздравления.

– Уверяю вас, Ватсон, без малейшего притворства, что статус моего клиента значит для меня куда меньше интересности его дела. Однако все-таки не исключаю, что в этом расследовании и первого достаточно с избытком. Вы ведь последнее время усердно читали газеты, не так ли?

– Похоже на то, – сказал я не без грусти, указывая на большой ворох в углу. – Мне ведь больше нечем заняться.

– Очень удачно, так как, вероятно, вы сможете ввести меня в курс. Я ведь читаю только криминальную хронику и столбцы с личными объявлениями. Последние всегда очень поучительны. Но если вы так усердно следили за свежими новостями, то, конечно, читали про лорда Сент-Саймона и его женитьбу?

– О да, и с величайшим интересом.

– Отлично. Письмо в моей руке – от лорда Сент-Саймона. Я вам его прочту, а взамен вы должны пролистать эти газеты и найти для меня все, что имеет отношение к этому делу. Вот что он пишет:

«Дорогой мистер Шерлок Холмс,

лорд Бэкуотер заверил меня, что я могу полностью положиться на ваши суждения и конфиденциальность. Поэтому я решил посетить вас и посоветоваться с вами касательно крайне тягостного события, произошедшего в связи с моим браком. Мистер Лестрейд из Скотланд-Ярда уже ведет это дело, но он заверил меня, что не имеет ничего против вашего сотрудничества и даже полагает, что оно может оказаться полезным. Я заеду в четыре часа и, если у вас на указанное время что-то назначено, надеюсь, вы отложите это дело, поскольку мое имеет первостепенную важность.

Искренне ваш,

Роберт Сент-Саймон».

– Отправлено из Гросвенор-Мейсонс, написано гусиным пером, и высокородный лорд имел несчастье выпачкать чернилами внешнюю сторону правого мизинца, – заметил Холмс, складывая письмо.

– Он назвал четыре часа. Сейчас три. Он приедет через час.

– Значит, с вашей помощью у меня достанет времени исчерпывающе ознакомиться с делом. Перелистайте газеты и расположите статьи и заметки в хронологическом порядке, пока я посмотрю, кто такой наш клиент.

С полки со справочниками возле камина он взял толстый том в красном переплете.

– Вот он, – сказал Холмс, садясь и раскрывая книгу на колене. – «Лорд Роберт Уолсингем де Вир Сент-Саймон, второй сын герцога Бальморальского… Хм! Герб: на лазурном поле три шара с шипами на черной перекладине. Родился в сорок шестом году». Ему сорок один – более чем зрелый возраст для брака. В одном из последних правительств был товарищем министра по делам колоний. Герцог, его отец, в свое время был министром иностранных дел. Они унаследовали кровь Плантагенетов по прямой линии и Тюдоров по женской. Ха! Ничего особо поучительного ни в чем этом нет. Думаю, мне следует обратиться к вам, Ватсон, за чем-либо более весомым.

– Мне нетрудно отыскивать требуемое, – ответил я, – так как факты совсем свежие, а случай этот меня поразил. Однако я побоялся ознакомить вас с ними, зная, что вы заняты расследованием и не любите отвлекаться.

– А, вы имеете в виду маленькую проблему с мебельным фургоном на Гросвенор-сквер. Полностью распутана, хотя, впрочем, все было очевидно с самого начала. Прошу, сообщите мне результаты ваших газетных розысков.

– Вот первая заметка, какую я сумел найти в светских новостях «Морнинг пост», в номере, вышедшем, как видите, несколько недель назад. «Намечается брак (говорится в ней), который, если слухи верны, будет заключен в ближайшем будущем между лордом Робертом Сент-Саймоном, вторым сыном герцога Бальморальского, и мисс Хетти Доран, единственной дочерью Алозия Дорана, эсквайра, из Сан-Франциско, Калиф., США». Это все.

– Сухо и исчерпывающе, – заметил Холмс, вытягивая к огню длинные худые ноги.

– Абзац в одной из светских газет от той же недели кое-что дополняет. А! Вот он:

«Вскоре наш брачный рынок потребует защиты, поскольку нынешний принцип свободной торговли вроде бы крайне неблагоприятен для нашего собственного продукта. Одно за другим управление аристократическими домами Великобритании переходит в руки наших прелестных кузин из-за Атлантического океана. В прошлую неделю список трофеев, которые достались очаровательным завоевательницам, существенно пополнился. Лорд Сент-Саймон, который более двадцати лет противостоял стрелам маленького бога, теперь безоговорочно объявил о своем браке в ближайшем будущем с мисс Хетти Доран, обворожительной дочерью калифорнийского миллионера. Мисс Доран, чья грациозная фигура и несравненное личико привлекали особое внимание на празднествах в Вестбери-хаусе, единственный ребенок, и, по последним данным, ее приданое заметно превысит шесть цифр и с надеждами на будущее. Поскольку давно не секрет, что герцог Бальморальский последние годы был вынужден продавать свои картины, а так как у лорда Сент-Саймона личного состояния нет, если не считать маленького поместья Берчмур, совершенно очевидно, что не только калифорнийская наследница получит выгоду от союза, который легко и просто превратит ее из республиканской девицы в даму с британским титулом».

– Что-нибудь еще? – спросил Холмс, позевывая.

– О да, и очень много. Еще заметка в «Морнинг пост» с сообщением, что бракосочетание состоится в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер без всякого шума: приглашены будут лишь пять-шесть самых близких друзей, и после церемонии общество отбудет в обмеблированный дом, снятый мистером Алозием Дораном в Ланкастер-Гейт. Два дня спустя, то есть в прошлую среду, имеется краткое извещение, что бракосочетание состоялось и медовый месяц будет проведен в имении лорда Бэкуотера вблизи Питерсфилда. Вот и все заметки, печатавшиеся до исчезновения новобрачной.

– До чего? – переспросил Холмс, вздрогнув от неожиданности.

– До исчезновения новобрачной.

– Так когда же она исчезла?

– Во время свадебного завтрака.

– Вот как! Это более интересно, чем казалось, весьма драматично, собственно говоря.

– Да, мне тоже это представилось несколько неординарным.

– Они часто исчезают перед церемонией и порой во время медового месяца, но не могу вспомнить ничего сходного. Прошу, сообщите мне подробности.

– Должен предупредить вас, они далеко не полны.

– Быть может, нам удастся их пополнить.

– Они, насколько мне известно, изложены в единственной статье вчерашней утренней газеты, и я вам ее прочту. Она озаглавлена «Нежданное происшествие на светской свадьбе».

«Семья лорда Роберта Сент-Саймона была ввергнута в величайшее замешательство из-за непонятного и скандального эпизода, связанного с его бракосочетанием. Церемония, как кратко сообщалось во вчерашних газетах, совершилась накануне утром, но лишь теперь оказалось возможным подтвердить истинность столь упорных слухов. Вопреки попыткам друзей замять дело, оно привлекло такое внимание широкой публики, что было бы бесцельным игнорировать то, что стало темой всеобщих обсуждений.

Обряд был совершен в церкви Святого Георгия, Гановер-сквер, в весьма скромной обстановке. Присутствовали только отец невесты мистер Алозий Доран, герцогиня Бальморальская, лорд Бэкуотер, лорд Юстес и леди Алисия Уиттингтон. Затем все общество проследовало в дом мистера Алозия Дорана в Ланкастер-Гейт, где был приготовлен завтрак. Видимо, возникла некоторая суматоха из-за женщины, чье имя установлено не было, которая пыталась ворваться в дом следом за новобрачными и гостями, утверждая, будто у нее есть права на лорда Сент-Саймона. Дворецкому и лакею удалось выгнать ее только после крайне неприятной и долгой сцены. Новобрачная, которая, к счастью, вошла в дом до этого неприятного эпизода, села за стол вместе с остальными, но затем пожаловалась на неожиданное недомогание и удалилась в свою комнату. Ее долгое отсутствие вызвало недоуменные замечания, и отец пошел за ней, но узнал от горничной, что она забежала к себе в комнату лишь на минуту, схватила пальто и шляпку и торопливо спустилась в коридор. Один из лакеев заявил, что видел, как из двери вышла дама, одетая именно так, но отказался поверить, будто это была его госпожа, полагая, что она сидит за столом с гостями. Убедившись, что его дочь исчезла, мистер Алозий Доран и новобрачный немедленно связались с полицией, и были предприняты энергичнейшие розыски, которые, вероятно, приведут к незамедлительному разъяснению этого крайне необычного происшествия. Однако до позднего часа прошлой ночи узнать что-либо о местонахождении пропавшей леди не удалось. Ходят слухи о возможном преступлении, и говорят, что полиция сумела арестовать женщину, ставшую причиной первоначального беспорядка, в уверенности, что из ревности или каких-либо других побуждений она могла оказаться замешанной в непонятном исчезновении новобрачной».

– И это все?

– Только еще одна маленькая заметка в еще одной из утренних газет, но дающая пищу для размышления.

– А именно?

– Что мисс Флора Миллар, леди, вызвавшая беспорядок, действительно была арестована. Видимо, прежде она была danceuse[6] в «Аллегро» и несколько лет водила знакомство с новобрачным. Никаких других подробностей, и все дело теперь в ваших руках – в той мере, в какой его осветили газеты.

– И выглядит оно чрезвычайно интересным, я ни за что на свете не захотел бы его упустить. Но в дверь звонят, Ватсон, а часы показывают начало пятого, так что, не сомневаюсь, это наш знатный клиент. И не думайте уйти, Ватсон, так как мне нужен свидетель, хотя бы для проверки моей памяти.

– Лорд Роберт Сент-Саймон, – доложил наш юный слуга, распахивая дверь. Вошел джентльмен с приятным благородным лицом, орлиным носом и бледный, но, пожалуй, с некоторой брюзгливостью в складке губ и со спокойным открытым взглядом человека, кому выпал приятный жребий повелевать и видеть мгновенное повиновение. Манера держаться выглядела энергичной, однако его внешность производила неожиданное впечатление состаривания, так как выглядел он слегка согбенным, а колени его при ходьбе чуть подгибались. И его волосы, когда он снял цилиндр с круто загнутыми полями, оказались заметно подернутыми сединой на висках и заметно поредевшими на макушке. Что до его одежды, то она была элегантной на грани франтовства. Стоячий воротничок, черный сюртук, белый жилет, желтые перчатки, лакированные штиблеты и светлые гамаши. В комнату он вошел медленно, поворачивая голову слева направо, а правой рукой покачивая шнурок с пенсне в золотой оправе.

– Добрый день, лорд Сент-Саймон, – сказал Холмс, вставая и кланяясь. – Прошу, сядьте в плетеное кресло. Это мой друг и коллега доктор Ватсон. Придвиньтесь к огню, и мы обсудим ваше дельце.

– Крайне тягостное дело для меня, как вы легко можете представить себе, мистер Холмс. Я просто сражен. Насколько понимаю, сэр, вы уже распутали несколько щепетильных дел такого порядка, хотя, полагаю, они вряд ли имели место в столь высоких сферах общества.

– Нет, я снисхожу.

– Прошу прощения?

– Моим последним клиентом в такого рода деле был король.

– Неужели? Я понятия не имел. А какой король?

– Король Скандинавии.

– Как! Он потерял жену?

– Вы, конечно, понимаете, – сказал Холмс, невозмутимо любезный, – что делам моим другим клиентам я обеспечиваю ту же секретность, какую обещаю вам в вашем.

– Разумеется! Именно так! Именно так! Прошу извинить меня. Что до моего дела, я готов дать любые сведения, которые могут поспособствовать вам прийти к заключению.

– Благодарю вас. Я уже знаю все, что было в газетах, но не больше. Полагаю, я могу считать эти сведения точными – вот эту статью, например, – в том, что касается исчезновения новобрачной.

Лорд Сент-Саймон просмотрел статью.

– Да, в определенных пределах она достаточно точна.

– Но требует много пополнений, прежде чем можно будет составить какое-либо мнение. Думаю, получить необходимые факты проще всего, прямо задавая вам вопросы.

– Прошу вас.

– Когда вы познакомились с мисс Хэтти Доран?

– В Сан-Франциско год назад.

– Вы путешествовали по Штатам?

– Да.

– И были помолвлены тогда же?

– Нет.

– Но были с ней в дружеских отношениях?

– Ее общество меня приятно развлекало, и она это видела.

– Ее отец очень богат?

– Говорят, он самый богатый человек в Калифорнии, и не только.

– И как он нажил свои деньги?

– Золотоискательством. Несколько лет назад у него не было ничего. Затем он отыскал золото, удачно вложил полученные деньги и стремительно разбогател.

– Какое впечатление сложилось у вас о характере юной барышни… То есть вашей жены?

Высокородный лорд начал раскачивать пенсне чуть быстрее и уставился в огонь.

– Видите ли, мистер Холмс, – сказал он, – моей жене было уже двадцать, когда ее отец разбогател. До этого она жила вольно в лагере старателей, бродила по лесам и горам, так что наставницей ее была Природа, а не школьные учительницы. Она, как мы в Англии выражаемся, сорванец, с сильной натурой, необузданной и свободной. И порывистая – вулканически, хотел я сказать. Быстра в решениях и бесстрашна в исполнении своих намерений. С другой стороны, я бы не дал ей имя, которое имею высокую честь носить (он величественно кашлянул), если бы не был убежден в ее внутреннем благородстве. Я верю, что она способна на героическое самопожертвование и что-либо бесчестное было бы ей отвратительно.

– У вас есть ее фотография?

– Я захватил с собой вот это. – Он открыл медальон и показал нам лицо в анфас очень красивой женщины. Это была не фотография, а миниатюра из слоновой кости, и художник эффектно запечатлел пышные черные волосы, большие темные глаза и очаровательные губы. Холмс долго и внимательно изучал миниатюру. Затем закрыл медальон и вернул его лорду Сент-Саймону.

– Следовательно, юная леди приехала в Лондон и вы возобновили знакомство?

– Да, ее отец привез ее на этот лондонский сезон. Я несколько раз встречался с ней, просил ее руки и теперь стал ее мужем.

– Насколько я понял, она получила внушительное приданое?

– Достаточное. Не более чем обычно для моей семьи.

– И оно, разумеется, останется у вас, поскольку брак – fait accompli?[7]

– Право, я не наводил справок касательно этого.

– О, вполне естественно. Вы видели мисс Доран накануне свадьбы?

– Да.

– Она была в хорошем настроении?

– Прекрасном. И все время говорила о том, как мы устроим наши жизни в дальнейшем.

– Да? Очень интересно. А утром в день свадьбы?

– Веселой, насколько возможно. Во всяком случае, перед венчанием.

– Но тогда вы заметили в ней какую-либо перемену?

– Ну, правду говоря, я впервые заметил некоторую резкость и неуживчивость в ее характере. Однако причина была слишком тривиальной, чтобы касаться ее сейчас, и никакого отношения к случившемуся иметь не может.

– Тем не менее, прошу, расскажите.

– Просто ребячество. Она уронила букет, когда мы шли к ризнице. В тот момент она проходила мимо передней скамьи, и букет упал за ограду. Произошла секундная задержка, но сидевший там джентльмен тут же протянул ей букет, который нисколько не пострадал. И все-таки, когда я упомянул ей о случившемся, она ответила мне крайне резко, а в карете по пути домой она выглядела нелепо взволнованной из-за такого пустяка.

– Так-так. Вы сказали, что на скамье сидел некий джентльмен. Следовательно, в церкви были и посторонние?

– Да-да. Когда церковь открыта, избавиться от них невозможно.

– Джентльмен этот не принадлежал к друзьям вашей супруги?

– Отнюдь нет. Джентльменом я назвал его из вежливости, но, судя по виду, он принадлежал к низшему сословию. И никакого внимания я на его внешность не обратил. Но, право, мне кажется, мы далеко уклонились от темы.

– Следовательно, леди Сент-Саймон после венчания была уже не в столь веселом настроении, в каком отправилась в церковь. Что она сделала, когда вошла в дом отца?

– Я видел, как она говорила со своей горничной.

– А ее горничная?

– Зовут ее Элис. Она американка и приехала с ней из Калифорнии.

– Доверенная служанка?

– Пожалуй, даже слишком. Мне казалось, ее госпожа разрешает ей всякие фамильярности. Но, разумеется, в Америке они глядят на это по-другому.

– И долго она разговаривала с этой Элис?

– О, несколько минут. Я думал о своем.

– Вы не расслышали, о чем они говорили?

– Леди Сент-Саймон сказала что-то вроде «слямзить заявку». У нее была манера пользоваться жаргоном такого рода. Я понятия не имею, что она подразумевала.

– Американский жаргон иногда очень выразителен. И что сделала ваша супруга, кончив говорить с горничной?

– Вошла в утреннюю столовую.

– Опираясь на вашу руку?

– Нет, одна. В подобных пустяках она вела себя своенравно. Затем, когда мы сели за стол, она минут через десять торопливо встала и, пробормотав какое-то извинение, покинула столовую. И не вернулась.

– Но эта горничная, Элис, насколько я понял, показала, что она поднялась в свою комнату, надела длинное пальто поверх подвенечного платья, надела шляпку и ушла.

– Совершенно верно. Затем видели, как она вошла в Гайд-парк с Флорой Миллар, женщиной, которая теперь арестована, а утром бесчинствовала в доме мистера Дорана.

– А, да! Мне бы хотелось узнать некоторые подробности об этой молодой женщине и ваших отношениях с ней.

Лорд Саймон пожал плечами и поднял брови.

– Несколько лет мы были на дружеской ноге, могу даже сказать, на очень дружеской. Она подвизалась в «Аллегро». Я был к ней добр, и у нее нет оснований жаловаться на меня, но вы знаете женщин, мистер Шерлок Холмс. Флора – милая малютка, но очень горячего нрава и чрезвычайно привязалась ко мне. Прослышав, что я намерен жениться, она посылала мне ужасные письма, и, правду сказать, причиной, почему я решил обставить бракосочетание столь скромно, были опасения скандала в церкви. У дверей мистера Дорана она появилась сразу же после нашего возвращения и попыталась прорваться внутрь, употребляя ругательные выражения по адресу моей жены и даже угрожая ей, но я предвидел возможность чего-то подобного и отдал соответствующие распоряжения слугам, которые незамедлительно вытолкали ее на улицу. Она затихла, когда поняла, что нет смысла поднимать шум.

– Ваша супруга слышала все это?

– Слава богу, нет.

– А потом видели, как она шла с этой самой женщиной?

– Да. Именно это мистер Лестрейд из Скотланд-Ярда считает крайне серьезным. Предполагается, что Флора выманила мою жену на улицу и заманила в какую-то ужасную ловушку.

– Ну, такое предположение напрашивается.

– Вы тоже так считаете?

– Я ведь не сказал, что это вероятно. И вам самому оно правдоподобным ведь не кажется?

– Я не думаю, что Флора способна причинить вред и мухе.

– Однако ревность воздействует на характеры странным образом. Скажите, какую теорию составили вы о происшедшем?

– Ну, собственно, я пришел в поисках теории, а не с тем, чтобы ее предлагать. Я сообщил вам все факты. Но раз уж вы спросили, пожалуй, скажу, что, на мой взгляд, предсвадебные волнения, сознание, что она внезапно вознеслась так высоко социально, могли вызвать у моей жены некоторое нервное расстройство.

– Короче говоря, она внезапно помешалась?

– Ну, право, когда я думаю, от чего она отвернулась, то есть не от меня, но от столь многого, чего столь многие безуспешно домогались, иного объяснения я не нахожу.

– Что же, безусловно, это также вполне возможная гипотеза, – сказал Холмс с улыбкой. – А теперь, лорд Сент-Саймон, думаю, я получил почти все требующиеся мне данные. Разрешите спросить: сидя за столом в утренней столовой, вы могли смотреть в окно?

– Нам были видны другая сторона улицы и парк.

– Так-так. Ну, думается, мне дольше не требуется вас задерживать. Я свяжусь с вами.

– Если вам улыбнется удача разгадать эту загадку, – сказал наш клиент, вставая.

– Я ее уже разгадал.

– Э? Что-что?

– Я сказал, что уже разгадал ее.

– В таком случае, где сейчас моя жена?

– Эту деталь я скоро выясню.

Лорд Сент-Саймон покачал головой:

– Боюсь, для этого потребуются более мудрые головы, чем ваша или моя, – сказал он, поклонился величавым старомодным поклоном и удалился.

– Как любезно со стороны лорда Сент-Саймона почтить мою голову, поставив ее на один уровень со своей, – сказал Шерлок Холмс со смехом. – После этих расспросов я могу позволить себе виски с содовой и сигару. Свое заключение об этом деле я составил еще до того, как наш клиент вошел сюда.

– Мой дорогой Холмс!

– У меня есть заметки о нескольких сходных делах, как я уже упомянул, но ни одно не раскрывалось так быстро. Целью моих расспросов было превратить мое предположение в уверенность. Косвенные улики бывают крайне убедительны, ну, как обнаруженная в молоке форель, если процитировать пример Торо, наводит на мысль, что фермер помогал увеличивать надой своих коров.

– Но я же слышал все, что слышали вы.

– Только ничего не зная о предыдущих случаях, которые так хорошо послужили мне. Несколько лет назад в Абердине произошло нечто схожее, и нечто параллельное в Мюнхене год спустя после Франко-прусской войны, и это тот случай… но никак Лестрейд! Добрый день, Лестрейд! На буфете вы найдете еще один стаканчик, а сигары вон в той коробке.

Скотландярдовец был облачен в бушлат, который вместе с шарфом на шее придавал ему моряцкий облик. В руке он держал черную парусиновую сумку. Коротко поздоровавшись, он сел и закурил предложенную ему сигару.

– Что такое? – спросил Холмс с веселыми искорками в глазах. – Вид у вас не слишком довольный.

– Я и недоволен. Это чертово дело с браком Сент-Саймона. Ничего в нем понять невозможно.

– Неужели? Вы меня удивляете.

– Кто когда-либо слышал о таком запутанном деле? Любая улика словно тут же ускользает у меня между пальцами. Я весь день с ним мучился.

– И сильно промокли как будто, – сказал Холмс, положив ладонь на рукав бушлата.

– Да, пришлось пошарить драгой по дну Серпентайн.

– Во имя всего святого, зачем?

– В поисках трупа леди Сент-Саймон.

Холмс откинулся на спинку кресла и захохотал.

– А вы не поерзали драгой в фонтане на Трафальгарской площади? – осведомился он.

– Зачем? Что вы имеете в виду?

– Затем, что у вас было ровно столько же шансов найти эту леди там или там.

Лестрейд бросил на моего товарища злобный взгляд.

– Полагаю, вам все досконально известно об этом деле? – огрызнулся он.

– Ну, факты я услышал только что, хотя выводы уже сделал прежде.

– Ах так! Значит, вы думаете, что Серпентайн никакой роли в этом деле не играет?

– Думаю, это весьма маловероятно.

– Так не будете ли вы столь любезны объяснить, почему мы нашли там вот это? – Тут он открыл сумку и вывалил на пол подвенечное платье из блестящего узорчатого шелка, пару белых атласных туфель, а также венок и фату невесты, все грязное и намокшее.

– Вот! – сказал он, кладя сверху этой груды новое обручальное кольцо. – Вот орешек, чтобы вы его раскололи, мистер Холмс.

– Да неужели? – сказал мой друг, посылая к потолку сизые кольца дыма. – Выгребли из Серпентайн?

– Нет, их нашел плавающими у берега парковый сторож. Ее одежду опознали, и я предположил, что где одежда, там будет и тело.

– Согласно столь блистательному логическому построению, тело каждого человека должно находиться возле его гардероба. Скажите, и что вы надеялись обрести с их помощью?

– Какие-нибудь улики, указывающие на причастность Флоры Миллар к этому исчезновению.

– Боюсь, вы убедитесь, что это слишком трудно.

– Ах вот как! – вскричал Лестрейд с некоторой злостью. – А я боюсь, Холмс, что ваши дедукции и выводы не слишком-то практичны. Вы допустили два промаха за такое же количество минут. Это платье доказывает причастность мисс Флоры Миллар.

– Каким образом?

– У платья есть карман. В кармане футляр для карточек. В футляре записка. И вот эта самая записка. – Он шлепнул ее на стол перед собой. – Так слушайте: «Увидишь меня, когда все будет готово. Приди немедленно. Ф.Х.М.». Ну-с, с самого начала моя теория заключалась в том, что леди Сент-Саймон была выманена в парк Флорой Миллар, которая, без сомнения, с помощью сообщников и устроила ее исчезновение. Вот подписанная ее инициалами та самая записка, которая, без сомнения, была всунута ей в руку в дверях и которая привела ее к ним.

– Превосходно, Лестрейд, – сказал Холмс со смехом. – Нет, вы правда неподражаемы. Дайте-ка мне взглянуть. – Он небрежно взял листок, однако сразу же сосредоточился и испустил удовлетворенное восклицание. – Она действительно имеет большое значение.

– Ха! Вы так думаете?

– Огромное. От души вас поздравляю.

Лестрейд торжествующе вскочил и, нагнув голову, поглядел на листок.

– Так вы же, – взвизгнул он, – смотрите не на ту сторону!

– Как раз на ту.

– На ту? Вы с ума сошли! Записка же написана карандашом вот тут!

– А с этой стороны как будто часть счета отеля, и он меня очень интересует.

– Там же ничего нет. Я уже смотрел, – сказал Лестрейд. – «Окт. четвертого, номер восемь ш., завтрак два ш. шесть п., коктейль один ш., ланч два ш. шесть п., стакан хереса восемь п.». Ничего примечательного я тут не вижу.

– Очень возможно. И все-таки листок этот крайне важен. Что до записки, она тоже важна, во всяком случае инициалы, так что еще раз поздравляю вас.

– Я больше не могу тратить время зря, – сказал Лестрейд, вставая. – Я верю в усердную работу, а не в посиживание у камина и выдумывание умных теорий. Всего доброго, мистер Холмс, и мы увидим, кто первым разберется с этим делом. – Он сгреб вещи, сунул их в сумку и направился к двери.

– Еще один намек вам, Лестрейд, – протянул Холмс прежде, чем его соперник вышел. – Я объясню вам истинную подоплеку. Леди Сент-Саймон – миф. Такой женщины нет и никогда не было.

Лестрейд посмотрел на моего друга с грустным сочувствием. Затем повернулся ко мне, трижды постучал себя по лбу, скорбно покачал головой и быстро вышел за дверь.

Не успел он закрыть ее за собой, как Холмс встал и надел пальто.

– В том, что этот субъект говорит о работе на свежем воздухе, что-то есть, – заметил он. – Поэтому, думается, Ватсон, мне придется на время оставить вас вашим газетам.

Шерлок Холмс ушел в начале шестого, но у меня не было времени соскучиться в одиночестве, так как и часа не прошло, как прибыл рассыльный из ресторана с очень большой коробкой. Он распаковал ее с помощью мальчика, которого привел с собой, и вскоре, к моему величайшему изумлению, на скромном обеденном столе нашей съемной квартиры был сервирован поистине эпикурейский холодный ужин. Десяток холодных вальдшнепов, фазан, paté de foie gras[8] и батарея старинных, покрытых паутиной бутылок. Расставив по местам эти мечты гурмана, два моих посетителя исчезли, точно джинны из «Арабских ночей», без каких-либо объяснений, кроме упоминания, что за все заплачено с доставкой по этому адресу. Перед девятью Шерлок Холмс вошел в комнату энергичной походкой. Лицо его было серьезно, но глаза искрились, из чего я заключил, что он не обманулся в своих выводах.

– Значит, ужин они доставили, – сказал он, потирая руки.

– Видимо, вы ждете гостей. Они накрыли на пятерых.

– Да, думается, кое-кто заглянет к нам, – сказал он. – Я удивлен, что лорд Сент-Саймон еще не здесь. Ха! По-моему, я слышу на лестнице его шаги.

И действительно, в дверь торопливо вошел наш дневной посетитель, раскачивая пенсне на шнурке еще энергичнее, чем раньше, и с очень встревоженным выражением на аристократическом лице.

– Значит, мой посыльный вас нашел? – сказал Холмс.

– Да, и, признаюсь, содержание вашей записки меня просто поразило. У вас есть весомые доказательства того, что вы утверждаете?

– Весомее быть не может.

Лорд Сент-Саймон рухнул в кресло и провел ладонью по лбу.

– Что скажет герцог, – пробормотал он, – когда узнает, что члена его семьи подвергли подобному унижению?

– Но это же чистейшая случайность. И я уверен, что ни о каком унижении и речи нет.

– Но вы смотрите на это с другой точки зрения.

– Не вижу, кого можно хоть в чем-то винить. Не представляю себе, как иначе могла поступить леди, хотя о скоропалительности ее решения нельзя не пожалеть. Но у нее же нет матери и не к кому было обратиться за советом в подобной критической ситуации.

– Это было оскорблением, сэр, публичным оскорблением, – сказал лорд Сент-Саймон, барабаня пальцами по столу.

– Вы должны быть снисходительны к бедной девушке, оказавшейся в столь беспрецедентном положении.

– О снисходительности нет и речи. Я в большом гневе, и со мной обошлись недопустимым образом.

– По-моему, я слышал звонок, – сказал Холмс. – Да, шаги на площадке лестницы. Если мне не удалось убедить вас посмотреть на это дело мягче, лорд Сент-Саймон, то вот адвокат, который может преуспеть лучше меня. – Он открыл дверь и пригласил войти даму и джентльмена. – Лорд Сент-Саймон, – сказал он, – разрешите представить вам мистера и миссис Фрэнсис Хей Мултон. С дамой, думаю, вы уже знакомы.

При виде вошедших наш клиент вскочил с кресла и выпрямился во весь рост, опустив глаза и засунув руку за борт сюртука – воплощение оскорбленного достоинства. Дама быстро шагнула вперед и протянула ему руку, но он не пожелал поднять глаз. Пожалуй, так было лучше для его решимости, потому что устоять против умоляющего выражения ее прелестного лица было трудно.

– Вы сердитесь, Роберт, – сказала она. – Ну да, у вас для этого есть все причины.

– Прошу, не приносите мне извинений, – сказал лорд Сент-Саймон с горечью.

– Нет-нет. Я знаю, что обошлась с вами очень плохо, и мне следовало поговорить с вами, прежде чем уйти, но я была в таком расстройстве, ведь едва я увидела Фрэнка, вот его, снова, то просто не понимала, что делаю и что говорю. Понять не могу, как я не хлопнулась без чувств перед алтарем.

– Может быть, миссис Мултон, вы предпочтете, чтобы мы с моим другом покинули комнату, пока вы будете объяснять, что произошло?

– Если я могу высказать мое мнение, – вмешался неизвестный джентльмен, – так мы уже сильно переборщили с секретностью. Сам я хотел бы, чтобы про это услышала вся Европа и вся Америка.

Он был невысоким, мускулистым и загорелым, с умным лицом и энергичной манерой держаться.

– Ну так я сразу расскажу нашу историю, – сказала леди. – Фрэнк, вот он, и я познакомились в восемьдесят первом в старательском лагере Маккуайра у Скалистых гор, где у папаши была заявка. Мы были помолвлены, Фрэнк и я, но тут папаша наткнулся на жилу, нагреб денег, а заявка бедняги Фрэнка осталась пустышкой. И чем папаша становился богаче, тем Фрэнк становился беднее, и под конец папаша больше слышать не хотел про нашу помолвку и увез меня во Фриско. Только Фрэнк не отступился и поехал за мной туда и виделся со мной, а папаша и не знал ничего. Он только взбесился бы, если б узнал, а потому мы должны были сами все устроить. Фрэнк сказал, что опять возьмется за дело и тоже разбогатеет и что не вернется жениться на мне, пока не будет богат не хуже папаши. Ну, тогда я обещала, что буду ждать его до скончания века, и обещала ни за кого другого не выходить, пока он жив. «Так почему бы нам в таком случае не пожениться прямо сейчас? – сказал он. – И тогда я буду уверен в тебе, хотя не буду называться твоим мужем, пока не вернусь». Ну, мы все обсудили, а он даже заранее обговорил это дело со священником, и тот нас уже ждал, так что мы тут же и поженились, а потом Фрэнк отправился ловить свою удачу, а я вернулась домой к папаше.

Затем я получила весточку от Фрэнка из Монтаны, а оттуда он отправился искать золото в Аризоне, а потом я получила весточку от него из Нью-Мексико. А потом в газете была напечатана длинная история, как на лагерь старателей напали индейцы апачи, и среди убитых назвали моего Фрэнка. Я упала без чувств, а потом много месяцев болела. Папаша подумал, что у меня чахотка, и показывал меня всем докторам во Фриско. Больше года никаких вестей не приходило, и я верила, что Фрэнк взаправду мертв. А тут во Фриско приехал лорд Сент-Саймон, и мы поехали в Лондон, и брак был решен, и папаша был страшно доволен, но я все время чувствовала, что никому на земле никогда не занять у меня в сердце место, отданное моему бедному Фрэнку.

Тем не менее, выйди я за лорда Сент-Саймона, то, конечно же, свято исполняла бы долг его жены. Над нашей любовью мы не властны, но можем управлять своими поступками. Я шла с ним к алтарю в полной решимости быть ему настолько хорошей женой, насколько в моих силах. Но вообразите, что я почувствовала, когда, подходя к алтарной ограде, я оглянулась и увидела, что у первой скамьи стоит Фрэнк и смотрит на меня. Сперва я было подумала, что вижу его призрак, но посмотрела опять, а он все стоит там и смотрит на меня с вопросом в глазах, будто спрашивая меня, рада я ему или не рада. Не понимаю, как я не хлопнулась в обморок. Помню, все закружилось, а слова священника были будто жужжание пчелы у меня в ушах. Я не знала, что делать. Остановить обряд и устроить сцену в церкви? Я опять поглядела на него, а он словно понимал, о чем я думаю, потому что прижал палец к губам, показывая, чтоб я молчала. Тут я увидела, что он пишет что-то на листке бумаги, и поняла, что пишет он записку мне. И по пути наружу я, проходя мимо его скамьи, уронила букет рядом с ним, и он сунул записку мне в руку, когда отдавал цветы. Это была одна строчка с просьбой, чтобы я вышла к нему, когда он подаст мне знак. Конечно, я ни секунды не сомневалась, что теперь мой первый долг – перед ним, и решила делать все, что он мне укажет.

Когда я вошла в дом, то сразу все рассказала моей горничной, она ведь знала его в Калифорнии и всегда к нему хорошо относилась. Я велела ей никому ничего не говорить, а упаковать нужные вещи и приготовить мое длинное пальто. Я знаю, мне следовало бы поговорить с лордом Сент-Саймоном, да только это было жутко тяжело в присутствии его матери и всей этой знати. Я просто решила убежать, а все объяснить потом. Я и десяти минут за столом не просидела, когда увидела из окна Фрэнка на той стороне улицы. Он меня поманил и вошел в парк. Я выскользнула из столовой, надела пальто и шляпку и поспешила следом за ним. В парке ко мне подошла какая-то женщина и начала что-то говорить мне про лорда Сент-Саймона. Судя по тем немногим словам, которые я услышала, получалось, что у него перед свадьбой был свой секрет. Но я сумела от нее отделаться и скоро нагнала Фрэнка. Мы вместе сели в кеб и поехали на Гордон-сквер к дому, где он снял квартиру, ну, и это была настоящая моя свадьба после всех этих лет ожидания. Фрэнк попал в плен к апачам, спасся, вернулся во Фриско, узнал, что я поверила, будто он убит, и уехала в Англию, отправился за мной сюда и увидел меня в самое утро моей второй свадьбы.

– Я прочел об этом в газете, – объяснил американец. – Там были фамилия и название церкви, но адрес Хэтти не упоминался.

– Тут мы обсудили, что нам делать, и Фрэнк хотел, чтоб все было в открытую, только мне до того стыдно стало, и я почувствовала, что хочу исчезнуть и никого больше из них не видеть, разве что черкнуть папаше строчку, чтоб он знал, что я жива-здорова. Жутко было думать, что все эти лорды и леди сидят за столом и ждут, когда я вернусь. Ну, Фрэнк связал в узел мое подвенечное платье и остальное, чтоб меня не выследили, и бросил в такое место, где их никто не нашел бы. Мы бы завтра, надо быть, в Париж уехали, да только этот добрый джентльмен, мистер Холмс, пришел к нам сегодня под вечер, хотя, как он нас отыскал, ума не приложу, и объяснил нам очень ясно и по-хорошему, что я была не права, а прав был Фрэнк, и что мы поставим себя в очень скверное положение, если будем скрытничать. Потом обещал устроить так, чтобы мы могли поговорить с лордом Сент-Саймоном с глазу на глаз. Вот мы сразу и отправились к нему на квартиру. А теперь, Роберт, вы все знаете, а я очень жалею, если причинила вам боль, и надеюсь, что вы не будете думать обо мне очень уж плохо.

Суровость лорда Сент-Саймона отнюдь не смягчилась, пока он, хмуря брови, слушал со сжатыми губами этот длинный рассказ.

– Извините меня, – сказал он, – но не в моих привычках обсуждать мои самые личные и интимные дела столь публично.

– Значит, вы меня не простите? Не пожмете мне руки, прежде чем я уйду?

– О, разумеется, если это доставит вам удовольствие.

И он холодно пожал ее протянутую руку.

– Я надеялся, – вмешался Холмс, – что вы присоединитесь к нам за дружеским ужином.

– Думаю, ваше приглашение требует от меня слишком многого, – ответил его милость. – Мне приходится принять такой поворот событий, но едва ли от меня можно требовать, чтобы я веселился по поводу произошедшего. Думаю, что, с вашего разрешения, я теперь пожелаю вам всем самой доброй ночи. – Он включил нас всех в один общий поклон и вышел из комнаты широким шагом.

– Ну, я надеюсь, что хотя бы вы окажете мне честь вашим присутствием, – сказал Шерлок Холмс. – Всегда так приятно встретиться с американцем, мистер Мултон. Я ведь принадлежу к тем, кто считает, что безрассудство монарха и неуклюжие действия министра в давние года не помешают нашим детям в один прекрасный день стать гражданами единой в полмира страны под флагом, соединившим Юнион Джек со Звездами и Полосами.

– Интересный случай, – заметил Холмс, когда наши гости нас покинули. – Он весьма наглядно показывает, каким простым может оказаться объяснение дела, на первый взгляд представляющегося абсолютно загадочным. Что может быть естественней последовательности событий, как ее излагала миссис Мултон, и в то же время более странным, чем исход дела, если взглянуть на него с точки зрения мистера Лестрейда из Скотланд-Ярда.

– Вы сами, значит, ни на секунду не заблуждались?

– С самого начала два факта представлялись мне абсолютно очевидными: во-первых, леди шла к алтарю весьма охотно, а во-вторых, она пожалела об этом, едва бракосочетание завершилось и она вернулась домой. Совершенно очевидно, что утром произошло нечто, изменившее ее взгляд на этот брак. Чем же было это нечто? Она, покинув дом, ни с кем говорить не могла, так как все время жених был рядом с ней. Значит, она кого-то увидела? Если так, то кого-то из Америки, поскольку здесь она пробыла слишком недолго, и никто не мог приобрести над ней такую власть, что одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы вынудить ее изменить свои планы столь радикально. Как видите, методом исключения мы уже пришли к выводу, что увидеть она должна была американца. Далее, кем мог быть этот американец и почему он обладал такой властью над ней? Это мог быть любовник, это мог быть муж. Юность, как я знал, она провела в обстановке грубости и в своеобразных условиях. Вот чем я располагал до того, как выслушал рассказ лорда Сент-Саймона. Когда он сказал нам о мужчине на передней скамье, о перемене в новобрачной, о таком напрашивающемся способе получить записку, уронив букет, о ее обращении за помощью к доверенной горничной и о ее столь многозначительном упоминании «слямзить заявку» – на жаргоне старателей это означает захват участка, на который уже есть права у кого-то еще, – ситуация стала абсолютно ясной. Она сбежала с мужчиной, и он был либо любовником, либо предыдущим мужем, причем второе выглядело более вероятным.

– Но каким образом вы их отыскали?

– Это могло оказаться трудным, но друг Лестрейд держал нужные сведения в руке, даже не подозревая об их важности. Инициалы, конечно, были крайне важны, но даже еще ценнее было узнать, что на этой неделе носитель инициалов уплатил по счету одного из фешенебельнейших лондонских отелей.

– Каким образом вы вывели заключение о фешенебельности?

– По фешенебельным ценам. Восемь шиллингов за постель и восемь пенсов за стакан хереса указывали на очень дорогой отель. В Лондоне найдется немного отелей, заламывающих подобные цены. Во втором, который я посетил на Нотрумберленд-авеню, я узнал из регистрационной книги, что Фрэнсис Х. Мултон, американский джентльмен, съехал только накануне, и, просматривая дальнейшие записи под его фамилией, я нашел те же суммы, которые видел в копии счета. А письма ему предлагалось пересылать по адресу: двадцать два б, Гордон-сквер. Ну, я отправился туда и, к счастью, застал любящую парочку дома. Я осмелился дать им несколько отеческих советов и указал, что во всех отношениях будет лучше, если они прояснят ситуацию широкой публике вообще и лорду Сент-Саймону особенно. Я пригласил их встретиться с ним здесь и, как видите, сумел обеспечить, чтобы он приехал сюда.

– Но не с очень хорошим результатом, – заметил я. – Он вел себя не слишком-то любезно.

– Ах, Ватсон, – сказал Холмс с улыбкой, – быть может, и вы поутратили бы любезные манеры, если бы после всех беспокойств с ухаживанием и бракосочетанием вы обнаружили бы, что лишились и жены, и огромного состояния. Думаю, нам следует судить о лорде Сент-Саймоне поснисходительнее и возблагодарить наши звезды, что нам вряд ли когда-нибудь придется попасть в такое положение. Придвиньте-ка кресло поближе и передайте мне мою скрипку, ведь единственная проблема, какую нам еще остается решить, – это найти способ, как коротать унылые осенние вечера.

Приключение с большим пальцем инженера

Из всех проблем, которые мой друг мистер Шерлок Холмс разгадывал за годы нашей дружбы, всего лишь два дела привлекли его внимание благодаря мне – большой палец мистера Хэзерли и безумие полковника Уорбертона. Из них второе вроде бы предлагало более широкое поле возможностей для проницательного и тонкого наблюдателя, однако первое началось столь странно и подробности его столь драматичны, что, пожалуй, оно более достойно опубликования, пусть даже оно предоставило моему другу меньше возможностей для применения тех дедуктивных методов, с помощью которых он получал столь поразительные результаты. История эта, насколько мне известно, не раз освещалась газетами, но, как бывает всегда с изложениями, когда все факты втискиваются в половину газетного столбца, впечатление они производят куда меньшее, чем когда те же факты постепенно устанавливаются на ваших собственных глазах, а тайна раскрывается мало-помалу, и каждое новое открытие означает ступень, подводящую ко всей полноте истины. В то время сопутствующие обстоятельства произвели на меня глубочайшее впечатление, и протекшие с тех пор два года нисколько его не ослабили.

Было лето восемьдесят девятого года, когда вскоре после моей женитьбы произошли события, итог которым я теперь намерен подвести. Я вернулся к гражданской практике, наконец покинув Холмса одного в квартире на Бейкер-стрит, хотя постоянно навещал его, а иногда даже мне удавалось убедить его преодолеть богемные привычки и побывать у нас. Моя практика постепенно ширилась, а так как волей случая жил я неподалеку от Паддингтонского вокзала, то обзавелся несколькими пациентами среди его служащих. Один из них, извлеченный мною из длительной и мучительной болезни, не уставал восхвалять направо и налево мои достоинства и отсылать ко мне каждого страдальца, на которого имел влияние.

Однажды утром незадолго до семи часов меня разбудила горничная, постучав в дверь и доложив, что с Паддингтонского вокзала пришли двое мужчин и ждут в приемной. Я поспешил одеться, так как по опыту знал, что травмы на железной дороге редко бывают пустяковыми, и быстро спустился в приемную. Внизу лестницы меня перехватил мой верный поклонник, поездной кондуктор, плотно закрыв за собой дверь приемной.

– Он у меня там, – зашептал он, тыча большим пальцем через плечо, – не беспокойтесь.

– Что за он? – спросил я, так как его поведение словно указывало, будто он запер в моей комнате какое-то странное существо.

– Да новый пациент, – шепнул он. – Я решил сам его привести, чтоб он не удрал. Он там в полном порядке и здравии. А я пошел, доктор, у меня же свой долг, как и у вас. – И он удалился восвояси, этот услужливый вербовщик, не дав мне даже времени поблагодарить его.

Я вошел в консультационную и увидел сидящего у стола джентльмена. Он был скромно одет в костюм из твида в елочку. На мои книги он положил кепку из мягкой ткани. Одна его кисть была обмотана носовым платком, усеянным пятнами крови. Он был молод – я дал бы ему не больше двадцати пяти, – с мужественным сильным лицом, но землисто-бледным, и у меня возникло впечатление, что он находится во власти сильнейшего волнения и ему стоит огромных усилий владеть собой.

– Простите, доктор, что я так рано разбудил вас, – сказал он. – Но ночью со мной случилась большая беда. Я приехал утренним поездом, а когда на вокзале осведомился, где я могу найти доктора, какой-то добрый малый любезно проводил меня сюда. Я дал горничной мою визитную карточку, но, как вижу, она оставила ее на столике.

Я взял карточку и пробежал ее глазами. «Мр. Виктор Хэзерли, инженер-гидравлик, 16-а, Виктория-стрит (3-й этаж)». Таковы были фамилия, род занятий и местожительство моего утреннего посетителя.

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал я, садясь в свое кресло. – Насколько я понял, вам пришлось ехать ночью, и монотонность такого путешествия сама по себе утомительна.

– Ну, мою ночь монотонной никак не назовешь, – сказал он и рассмеялся. Смеялся он заливисто на высокой звенящей ноте, откинувшись в кресле и содрогаясь всем телом. Все мои инстинкты врача восстали против этого смеха.

– Прекратите! – вскричал я. – Возьмите себя в руки! – И я налил в стакан воды из графина.

Бесполезно. Он был во власти истерического припадка, каким подвержены сильные натуры после кульминации и завершения тяжелого кризиса. Затем он пришел в себя, совсем измученный, и краска, было прилившая к его щекам, вновь исчезла.

– Веду себя как идиот, – еле выговорил он, задыхаясь.

– Ничего подобного. Ну-ка, выпейте! – Я плеснул в воду немножко бренди, и его бескровное лицо начало обретать нормальный цвет.

– А-ах, – сказал он. – А теперь, доктор, может быть, вы будете так добры заняться моим большим пальцем, а вернее, местом, где прежде был этот палец.

Он размотал платок и приподнял руку. Одного взгляда оказалось более чем достаточно, чтобы мои закаленные нервы испытали шок. Четыре растопыренных пальца и жуткое губчатое красное пятно на месте большого. Он был отсечен или оторван с корнем.

– Боже мой! – вскричал я. – Такое повреждение! Кровотечение было, конечно, обильнейшим.

– Да, и очень. Когда это произошло, я потерял сознание и, видимо, пролежал без чувств долгое время. Очнувшись, я увидел, что кровь еще идет, а потому крепко обвязал запястье носовым платком и затянул с помощью прута.

– Превосходно! Вам следовало бы стать хирургом.

– Так принцип тот же, что и в гидравлике, а это моя область.

– Применено было, – сказал я, осматривая рану, – очень тяжелое и острое оружие.

– Резак мясника, – ответил он.

– Полагаю, несчастный случай?

– Отнюдь.

– Как! Кровожадное нападение?

– Кровожаднее некуда.

– Вы приводите меня в ужас.

Я обмыл губкой его рану, очистил ее, обработал, а затем обложил ватой и забинтовал карболизированным бинтом. Он полулежал в кресле, ни разу не вздрогнув, хотя иногда и закусывал губу.

– Ну как? – спросил я, кончив бинтовать.

– Отлично! Благодаря вашему бренди и вашей перевязке я будто родился заново. Я очень ослабел, но мне же пришлось столько перенести!

– Пожалуй, вам лучше не говорить про случившееся. Это явно на вас плохо действует.

– А, нет, не теперь. Мне придется рассказать полиции, но, между нами говоря, не будь такого убедительного доказательства, как эта моя рана, я бы очень удивился, поверь они моей истории, так как она на редкость необычна, а в подкрепление моих слов у меня почти ничего нет. И даже поверь они мне, улики, которые я могу им сообщить, настолько косвенные, что окажутся недостаточными, чтобы правосудие восторжествовало.

– Ха! – вскричал я. – Если речь идет о загадке, ответ на которую вы хотели бы узнать, то я настоятельно рекомендовал бы вам обратиться к моему другу, мистеру Шерлоку Холмсу, прежде чем отправиться в полицию.

– О, я про него слышал, – ответил мой посетитель, – и был бы очень рад, если бы он занялся этим делом, хотя, конечно, я должен прибегнуть к помощи официальной полиции. Вы не дадите мне рекомендательное письмо к нему?

– Ну, я сделаю кое-что получше, отвезу вас к нему сам.

– Буду бесконечно вам обязан.

– Возьмем кеб и поедем к нему вместе. Как раз успеем позавтракать с ним. У вас хватит на это сил?

– Да. Мне будет не по себе, пока я не расскажу мою историю.

– Тогда моя горничная сбегает за кебом, а я вернусь к вам через минуту.

Я кинулся наверх, вкратце объяснил дело моей жене и пять минут спустя уже ехал с моим новым знакомцем на Бейкер-стрит.

Шерлок Холмс, в халате, как я и предвидел, удобно расположился в гостиной, почитывая столбец личных объявлений в «Таймс» и выкуривая перед завтраком свою утреннюю трубку, набитую кусочками прессованного табака и недотлевшим пеплом, оставшимися со вчерашнего дня, тщательно высушенными и собранными на уголке каминной полки. Он принял нас с обычной спокойной вежливостью, распорядился приготовить еще яичницу с беконом и разделил с нами сытную трапезу. Потом усадил нашего нового знакомца на диван, подложил ему под голову подушку и поставил возле него стакан бренди с водой.

– Нетрудно заметить, что вы пережили нечто необычное, мистер Хэзерли, – сказал он. – Прошу, прилягте и чувствуйте себя абсолютно как дома. Расскажите нам все, что можете, но, устав, делайте перерыв и освежайте силы этим бодрящим напитком.

– Благодарю вас, – сказал мой пациент, – но я почувствовал себя новым человеком, когда доктор сделал мне перевязку, а ваш завтрак, думается, довершил лечение. Я постараюсь занять как можно меньше вашего драгоценного времени, а потому сразу приступлю к рассказу о том, что со мной приключилось.

Холмс сидел в своем глубоком кресле, утомленно полуопустив тяжелые веки – поза, которая маскировала его проницательную и энергичную натуру, – а я сидел напротив него, и мы молча слушали странную историю, которую подробно излагал нам наш посетитель.

– Вам следует знать, что я сирота, холостяк и живу один в лондонской квартире. По профессии я инженер-гидравлик и приобрел большой опыт в своей работе за семь лет, пока состоял в учениках в известной фирме «Веннер и Майтсон» в Гринвиче. Два года назад, завершив срок своего ученичества, а кроме того, унаследовав приличную сумму денег после кончины моего отца, я решил открыть свое дело и снял мастерскую на Виктория-стрит.

Полагаю, для всех начало независимой деятельности оборачивается тяжким испытанием. А для меня оно оказалось даже очень тяжким. В течение двух лет мне выпали только три консультации и один небольшой заказ, и это абсолютно все, что принесла мне моя профессия. Общий мой заработок составил двадцать семь фунтов десять шиллингов. Каждый день с девяти часов утра и до четырех я ждал в моей крохотной конторе, все более утрачивая надежду, пока не начал думать, что никакой работы мне никогда не дождаться.

Однако вчера, когда я уже собрался уйти из конторы, вошел мой клерк и доложил, что меня хочет видеть по делу какой-то джентльмен. Он подал мне карточку с выгравированной на ней надписью «полковник Лизандер Старк». Следом за ним вошел и сам полковник, человек выше среднего роста, но на редкость худой. По-моему, я в жизни не видел столь худого мужчину. Его лицо резко сужалось к носу и подбородку, а кожа щек туго обтягивала торчащие скулы. Однако худоба казалась его природной особенностью, а не следствием болезни, так как глаза у него были ясными, походка энергичной, а осанка внушительной. Одет он был просто, но респектабельно, а его возраст, на мой взгляд, был ближе к сорока, чем к тридцати.

«Мистер Хэзерли, – сказал он с чуть немецким акцентом, – вас мне рекомендовали как человека не только опытного в своей профессии, но и умеющего хранить доверенные ему секреты».

Я поклонился, чувствуя себя польщенным, как был бы польщен на моем месте любой молодой человек.

«Могу ли я спросить, кто дал мне такую превосходную рекомендацию?»

«Ну, будет, пожалуй, лучше, если пока я вам не отвечу. Из того же источника я знаю, что вы сирота, холостяк и живете в Лондоне один».

«Совершенно верно, – ответил я. – Но вы извините меня, если я скажу, что не вижу, какое отношение это имеет к моей профессиональной квалификации. Ведь, насколько я понял, вы желали поговорить со мной на профессиональную тему?»

«Разумеется. Но вы убедитесь, что все сказанное мной имеет отношение к делу. Я намерен предложить вам профессиональный заказ, но необходима абсолютная секретность – АБСОЛЮТНАЯ секретность, вы понимаете, и, естественно, в этом надежнее положиться на одинокого холостяка, чем на человека, живущего в окружении членов своей семьи».

«Если я дам обещание хранить тайну, – сказал я, – вы можете быть абсолютно уверены, что я его сдержу».

Пока я говорил, он не спускал с меня глаз, и я никогда еще не видел такого подозрительного и сверлящего взгляда.

«Так, значит, вы обещаете?» – сказал он наконец.

«Да, я обещаю».

«Абсолютное и полное молчание до, во время и после? Никаких упоминаний устно или письменно?»

«Я уже дал вам слово».

«Очень хорошо». – Внезапно он вскочил, молниеносно метнулся через комнату и распахнул дверь. Коридор за ней был пуст.

«Все в порядке, – сказал он, возвращаясь. – Я знаю, какое любопытство вызывают у клерков дела их хозяев. Теперь мы можем поговорить безопасно. – Он придвинул кресло почти вплотную к моему и вновь уставился на меня тем же взыскующим взглядом. Странные выходки этого человека без плоти пробудили во мне отвращение и что-то похожее на страх. Даже опасение лишиться клиента не помогло мне скрыть нетерпение.

«Прошу, изложите, что вам требуется, сэр, – сказал я. – Мое время дорого».

Да простит мне Небо эту мою последнюю фразу, но она вырвалась у меня сама собой.

«Пятьдесят гиней за одну ночь работы вас устроят?» – спросил он.

«И очень».

«Я сказал: одна ночь работы, но «один час» было бы точнее. Мне просто требуется ваше мнение о гидравлической штампующей машине, в которой что-то разладилось. Если вы покажете нам, в чем помеха, мы без задержки сами ее устраним. Что вы думаете о таком заказе?»

«Работа выглядит не сложной, а оплата очень щедрой».

«Именно так. Мы хотим, чтобы вы приехали с последним поездом».

«Куда?»

«В Эйфорд в Беркшире. Местечко вблизи границы с Оксфордширом и милях в семи от Ридинга. Поезд с Паддингтонского вокзала доставит вас туда примерно в одиннадцать пятнадцать».

«Хорошо».

«Я приеду в карете встретить вас».

«Значит, надо будет еще куда-то ехать?»

«Да, наше маленькое местечко в сельских просторах. В добрых семи милях от станции Эйфорд».

«Значит, мы вряд ли доберемся туда раньше полуночи. Полагаю, обратного поезда в такое время нет. И я буду вынужден заночевать там».

«У нас найдется где вас уложить».

«Все так неудобно. Не мог бы я приехать пораньше?»

«Нас устраивает, чтобы вы приехали поздно вечером. Для возмещения неудобства мы и платим вам, никому не известному молодому человеку, сумму, которая обеспечила бы консультацию самых известных лиц вашей профессии. Но, разумеется, если вы хотите отказаться, времени для этого у вас предостаточно».

Я подумал о пятидесяти гинеях и о том, как я в них нуждаюсь.

«Вовсе нет, – сказал я. – Я с охотой готов исполнить ваши пожелания. Однако мне хотелось бы поподробнее узнать, что именно от меня потребуется».

«Разумеется. Вполне естественно, что обещание хранить тайну, которое мы с вас взяли, разожгло ваше любопытство. У меня нет желания связывать вас словом, прежде чем вы получите нужные объяснения. Полагаю, никакой опасности, что нас подслушают, абсолютно нет?»

«Ни малейшей».

«Ну, так дело обстоит так. Вы, вероятно, знаете, что валяльная глина – продукт очень ценный и что в Англии найдена она только в одном-двух местах».

«Да, слышал».

«Некоторое время назад я приобрел небольшой участок – совсем небольшой – в десяти милях от Ридинга. Мне улыбнулась удача – в одном из моих полей я обнаружил залежь валяльной глины. При исследовании, однако, выяснилось, что залежь эта невелика и представляет собой перемычку между двумя куда более значительными справа и слева, причем обе находятся на полях моих соседей. Эти добрые люди даже не подозревают, что их земля прячет клад, подобный золотоносной жиле. Естественно, в моих интересах было купить их землю, прежде чем они догадаются о ее настоящей цене, но, к несчастью, у меня не было капитала для этого. Я, однако, посвятил в секрет нескольких моих друзей, и они предложили, чтобы мы тайно разработали нашу залежь и таким образом получили бы деньги, чтобы купить соседние поля. Мы так и поступили и установили гидравлический пресс для ускорения дела. Пресс этот, как я уже объяснил, сломался, и нам нужен ваш совет. Однако мы всячески оберегаем наш секрет, а стоит стать известным, что в наш домик приезжают инженеры-гидравлики, начнутся расспросы, а затем, если факты станут известными, мы лишимся всякой надежды на приобретение этих полей и на осуществление наших планов. Вот почему я взял с вас обещание, что ни одна живая душа не узнает о вашей поездке в Эйфорд в эту ночь. Надеюсь, я все объяснил ясно?»

«Вполне, – сказал я. – Кроме одного: зачем вообще вам понадобился гидравлический пресс? Ведь валяльную глину, если не ошибаюсь, просто выкапывают в карьере».

«А! – сказал он небрежно. – Мы прессуем глину в кирпичи, чтобы ее нельзя было бы узнать при перевозке. Но это неважно. Теперь я открыл вам все наши секреты, мистер Хэзерли, доказав, насколько я вам доверяю. – При этих словах он встал. – Итак, жду вас в Эйфорде в одиннадцать пятнадцать».

«Непременно буду там».

«И ни слова никому».

Напоследок он вперил в меня еще один долгий вопрошающий взгляд, затем, стиснув мою руку в холодном липком пожатии, торопливо вышел.

Ну, когда я обдумал все это не торопясь, то, как, наверное, вы оба понимаете, заказ этот вызвал у меня большое недоумение. С одной стороны, я, конечно, был рад, так как плата, по меньшей мере, в десять раз превосходила сумму, какую запросил бы я сам, а к тому же заказ этот мог привести к другим. С другой стороны, лицо и манера держаться моего нанимателя произвели на меня самое неприятное впечатление, и мне представилось, что его ссылка на валяльную глину не объясняет толком, почему я должен поехать в полночь, а также и его отчаянную тревогу, как бы я не проговорился кому-нибудь о моей ночной поездке. Однако я отбросил все мои страхи, плотно поужинал, отправился на Паддингтонский вокзал, ни на йоту не нарушив наложенный на меня обет молчания.

В Ридинге мне нужно было не только сменить поезд, но отправиться с другого вокзала. Однако я успел на последний поезд в Эйфорд и после одиннадцати сошел на маленькой, тускло освещенной станции. Больше никто с поезда не сошел, а на платформе не было никого, кроме сонного носильщика с фонарем. Однако когда я вышел за калитку, то увидел, что мой утренний знакомец ждет в тени по ту ее сторону. Не говоря ни слова, он ухватил меня за локоть и потащил к карете с открытой дверцей. Он поднял стекла в обеих дверцах, постучал по стенке, и мы покатили вперед со всей быстротой, на какую была способна лошадь.

– Одна лошадь? – перебил Холмс.

– Да, только одна.

– А масть вы заметили?

– Да. Я разглядел ее в свете бокового фонаря, когда влезал в карету. Гнедая.

– Вид усталый или свежий?

– Совершенно свежий, шерсть так и лоснилась.

– Благодарю вас. Простите, что перебил. Прошу, продолжите ваш чрезвычайно интересный рассказ.

– Ну, так мы покатили вперед и ехали по меньшей мере около часа. Полковник Лизандер Старк упомянул, что ехать надо будет миль семь, но, судя по быстроте, с какой мы ехали, и по времени, которого это потребовало, расстояние было ближе к двенадцати милям. Все это время он сидел рядом со мной и молчал, и я замечал всякий раз, когда косился на него, что он просто сверлит меня взглядом. Деревенские дороги в этих краях, видимо, довольно скверные, так как нас жутко трясло и раскачивало. Я поглядывал на окна, пытаясь увидеть, где мы едем, но стекла были матовые, и я ничего не видел, если не считать смутного света фонарей изредка. Порой я пытался завязать разговор, чтобы облегчить монотонность езды, но полковник отвечал лишь «да» или «нет», и мне оставалось только замолчать. Наконец, однако, тряска прекратилась, колеса покатили по гладко утрамбованному гравию подъездной дороги, и карета остановилась. Полковник Лизандер Старк выпрыгнул наружу и, едва я вылез следом за ним, увлек меня на крыльцо, зиявшее открытой дверью. Мы, так сказать, вышли из кареты прямо в прихожую, и я даже не успел взглянуть на фасад дома. Едва я переступил порог, как дверь захлопнулась за нами, и я с трудом расслышал стук колес уезжающей кареты.

Внутри дома было темно, хоть глаз выколи, и полковник начал нащупывать спички, что-то бормоча себе под нос. Внезапно в другом конце коридора отворилась дверь, и навстречу упал нам золотой сноп света. Он расширился, и появилась женщина с лампой в руке, которую она поднимала над головой, вытягивая шею и щурясь на нас. Я увидел, что она миловидна, а блеск ее темного платья свидетельствовал, что сшито оно из дорогой материи. Она произнесла несколько слов на каком-то иностранном языке вопросительным тоном, а когда мой спутник ответил сердито и односложно, так вздрогнула, что лампа чуть не выскользнула из ее руки. Полковник Старк подошел к ней, прошептал что-то ей на ухо и втолкнул назад в комнату, из которой она вышла, а затем направился назад ко мне с лампой в руке.

«Не будете ли вы так добры подождать несколько минут вот тут?» – сказал он, распахивая другую дверь. За ней оказалась очень небольшая, просто обставленная комнатка. На круглом столе в ее середине лежали немецкие книги. Полковник Старк поставил лампу на фисгармонию возле двери. «Я не заставлю вас ждать дольше минуты», – сказал он и исчез в темноте.

Я оглядел книги на столе и, хотя немецкого я не знаю, сообразил, что две были научными трактатами, а остальные – томиками стихов. Затем я подошел к окну в надежде увидеть окружающую местность, но с той стороны ее закрывали толстые дубовые ставни с тяжелым засовом. В доме этом царила поразительная тишина. Где-то в коридоре громко тикали старинные часы, но только они нарушали мертвое безмолвие. Мной начала овладевать смутная тревога. Кем были эти немцы и почему они поселились в этом странном захолустье? И где, собственно, я сейчас нахожусь? Милях в десяти от Эйфорда, вот и все, что я знал. Но на севере ли, на юге, востоке или западе, я себе не представлял. Однако, если на то пошло, Ридинг, а то и другие города находились в пределах этого радиуса, и потому место это, возможно, все-таки было не таким уединенным. Однако абсолютная тишина указывала на сельскую местность. Я расхаживал взад-вперед по комнате, что-то тихонько напевал, чтобы поддержать бодрость духа, и чувствовал, что сполна зарабатываю свои пятьдесят гиней.

Внезапно, без малейшего предупреждающего звука, дверь в абсолютной тишине медленно открылась. В проеме стояла та женщина, позади нее чернел мрак коридора, а желтый свет моей лампы озарял ее взволнованное красивое лицо. Я сразу узнал, что она вне себя от страха, и мое собственное сердце похолодело. Она подняла дрожащий палец, предупреждая, чтобы я молчал, и прошептала несколько слов на ломаном английском языке, а ее глаза, будто у испуганной лошади, косились назад во мрак коридора.

«Я ушла бы, – сказала она, пытаясь говорить как можно спокойней. – Я ушла бы. Я бы не осталась здесь. Ничего хорошего вам не сделать».

«Но, сударыня, – сказал я, – того, ради чего я приехал, я еще не сделал и никак не могу уехать, не увидев машины».

«Не стоит вашего времени ждать, – продолжала она. – Вы можете пройти через дверь, никто не мешает». А затем, видя, как я улыбнулся и покачал головой, она внезапно утратила сдержанность и шагнула вперед, заламывая руки: «Ради всего святого, – прошептала она, – уйдите отсюда, пока не стало поздно!».

Но я человек упрямый и особенно охотно берусь за дело, если есть какие-то препятствия. Я подумал о пятидесяти гинеях, о тяжелом пути, который проделал, и о неприятной ночи, видимо ожидающей меня. Так все это было зазря? С какой стати мне сбегать, не выполнив заказа и без оплаты, мне положенной? А потому с твердостью – хотя ее поведение подействовало на меня сильнее, чем я хотел признать, – я продолжал покачивать головой и твердить о моем намерении остаться тут. Она хотела возобновить свои мольбы, но тут вверху хлопнула дверь, и на лестнице послышались шаги двух человек. Она секунду прислушивалась, затем всплеснула руками в отчаянии и исчезла так же внезапно и бесшумно, как появилась.

Вошли полковник Лизандер Старк и коренастый коротышка с реденькой бородкой, пучками торчащей из складок его двойного подбородка. Он был мне представлен как мистер Фергюсон.

«Мой секретарь и управляющий, – сказал полковник. – Кстати, мне кажется, уходя, я закрыл за собой эту дверь. Боялся, как бы вас не продуло».

«Напротив, – ответил я. – Мне пришлось приоткрыть дверь, так как в комнате немного душновато».

Он бросил на меня очередной сверлящий взгляд.

«В таком случае лучше безотлагательно перейти к делу, – сказал он. – Мы с мистером Фергюсоном отведем вас к машине».

«Так я надену шляпу?»

«Нет, не надо. Она в доме».

«Как? Вы копаете валяльную глину в доме?»

«Нет, нет! Тут мы ее только прессуем. Но неважно, от вас нам нужно только, чтобы вы осмотрели машину и объяснили нам, что с ней не так».

Мы вместе поднялись наверх – полковник впереди с лампой, управляющий и я позади него. Старый дом оказался настоящим лабиринтом с коридорами, проходами, узкими винтовыми лестницами и низенькими дверями, пороги которых были истерты поколениями тех, кто их переступал. Ни ковровых дорожек, ни намеков на мебель выше первого этажа, а штукатурка на стенах пообсыпалась, и сырость просачивалась внутрь, зеленея пятнами плесени. Я пытался придать себе беззаботный вид, насколько мог, но ни на миг не забывал предостережения той дамы, пусть и пренебрег ими, и не спускал глаз с моих двух спутников. Фергюсон выглядел угрюмым молчаливым человеком, но по немногим его словам я заключил, что он хотя бы мой соотечественник. Полковник Лизандер Старк наконец остановился перед низкой дверцей и отпер ее. Внутри оказалось маленькое квадратное помещение, где нам втроем было никак не поместиться. Фергюсон остался снаружи, а меня полковник провел внутрь.

«Мы теперь, – сказал он, – находимся внутри гидравлического пресса, и для нас было бы крайне неприятно, если бы кто-нибудь его вдруг включил. Потолок этой каморки на самом деле – низ опускающегося поршня, и он надавливает на этот металлический пол с силой, равной многим тоннам. Небольшие горизонтальные цилиндры с водой принимают эту силу на себя и передают ее, многократно увеличивая, известным вам способом. Машина на ходу, однако в ее механизме есть какие-то помехи, уменьшающие давление. Может быть, вы любезно ее осмотрите и покажете нам, как ее наладить».

Я взял у него лампу и внимательно осмотрел машину. Она поистине была гигантской, способной обеспечивать колоссальное давление. Однако, когда я вышел наружу и опустил рычаги, управляющие ею, свистящий звук сразу же помог мне понять, что маленькая течь вызывает отток воды через один из боковых цилиндров. Обследование выявило, что одна из резиновых манжет на головке стержня съежилась и полностью не заполняет паз, по которому двигалась. Совершенно очевидно, это и была причина потери мощности. Я объяснил суть полковнику и управляющему, которые выслушали меня со всем вниманием, а затем задали несколько практических вопросов, как им эту неполадку устранить. Объяснив им это, я вернулся в нижнюю камеру машины и хорошенько ее осмотрел, чтобы удовлетворить мое любопытство. С первого взгляда стало очевидно, что их история о валяльной глине была полнейшей выдумкой – нелепо было бы поверить, что столь мощный пресс предназначался для столь незначительной операции. Стены были деревянными, но пол представлял собой большую железную выемку, а наклонившись его осмотреть, я увидел, что он весь покрыт металлическим налетом. Я нагнулся еще ниже и начал скрести налет, чтобы определить его, но вдруг услышал приглушенное восклицание по-немецки и увидел наклонившееся надо мной лицо полковника, столь напоминающее череп.

«Что вы тут делаете?» – спросил он.

Я был рассержен, что он обманул меня хитрой историей, и сказал:

«Любуюсь вашей валяльной глиной. Думается, я смог бы дать вам совет получше, знай я, для чего пресс используют».

Еще не договорив, я пожалел об опрометчивости этих слов. Его лицо потемнело, а в серых глазах вспыхнул злобный огонь.

«Очень хорошо, – сказал он. – Сейчас вы узнаете о машине все». Он попятился, захлопнул дверцу и повернул ключ в замке. Я бросился к ней, дернул за ручку, но заперта она была крепко и не поддавалась на мои пинки и удары плечом.

«Эй-эй! – закричал я. – Эй-эй! Полковник! Выпустите меня!»

И тут внезапно в тишине я услышал звук, от которого у меня душа ушла в пятки. Это было позвякивание рычагов и свист текущего цилиндра. Полковник привел пресс в движение. Лампа еще стояла на полу, куда я ее поставил, когда осматривал выемку. В ее свете я разглядел, что черный потолок опускается на меня, медленно, подергиваясь, но (кому было знать, как не мне) с мощью, которая минуту спустя превратит меня в бесформенное месиво. С воплем я навалился на дверь, царапая ногтями замок. Я молил полковника выпустить меня, но беспощадный скрип рычагов заглушал мой голос. Потолок был уже в одном-двух футах над моей головой, и, подняв руку, я мог бы ощупать его твердую шершавую поверхность. У меня мелькнула мысль, что мучительность моей смерти будет во многом зависеть от позы, в какой я ее встречу. Если лечь ничком, вес придется на позвоночник, и я содрогнулся, будто услышал этот ужасающий хруст. Пожалуй, все-таки лучше лечь на спину, но выдержат ли у меня нервы! Лежать и смотреть вверх, как эта губительная черная тень, подрагивая, опускается на меня? Я уже не мог стоять, выпрямившись… И тут я увидел что-то вернувшее искру надежды в мое сердце.

Я уже упомянул, что, хотя пол и потолок были железными, стены были деревянными. В последний раз поспешно оглядевшись, я увидел узенькую полоску желтого света между двумя досками, которая расширялась и расширялась, потому что отодвигалась небольшая панель. Я даже не сразу поверил, что передо мной дверца, избавляющая от смерти. В следующую секунду я швырнул себя наружу и в полуобмороке растянулся по ту сторону стенки. Панель позади меня скользнула обратно, но хруст лампы и пару секунд спустя лязг металла о металл сказали мне, каким невероятным было мое спасение.

Я опомнился, почувствовав, что меня дергают за запястье, и обнаружил, что лежу на каменном полу узкого коридора, надо мной наклоняется женщина, левой рукой трясет меня, а правой держит свечу. Это была та же добрая душа, предостережениями которой я так глупо пренебрег.

«Идите! Идите! – задыхаясь, твердила она. – Они сейчас будут тут. Они увидят, что вас там нет. Ах, не тратьте драгоценное время, но идите же, идите!»

На этот раз я, во всяком случае, не пренебрег ее советом. Пошатываясь, я поднялся на ноги и вместе с ней побежал по коридору и вниз по винтовой лестнице. Она привела нас в другой, широкий коридор, и в этот момент мы услышали топот бегущих ног, и до нас донеслись два перекрикивающихся голоса, один с этажа, на котором мы находились, и второй снизу. Моя проводница остановилась и посмотрела по сторонам в полной растерянности. Затем она распахнула дверь, за которой оказалась спальня. В окно там ярко светила луна.

«Это ваш единственный шанс, – сказала моя проводница. – Тут высоко, но, может быть, вы сумеете спрыгнуть».

Она еще не договорила, как в дальнем конце коридора появился горящий фонарь, и я увидел худую фигуру полковника Лизандера Старка, бегущего к нам с фонарем в одной руке и чем-то вроде мясницкого резака в другой. Я метнулся через спальню, открыл окно и выглянул наружу. Каким тихим, душистым и благостным казался сад в лунном свете, а до земли было не больше тридцати футов. Я влез на подоконник, но помедлил, чтобы услышать, что произойдет между моей спасительницей и злодеем, который гнался за мной. Если он набросится на нее, то, каким бы ни был риск, я вернусь ей помочь. Эта мысль только-только мелькнула в моей голове, как он уже ворвался внутрь и оттолкнул ее, но она обхватила его руками, пытаясь остановить.

«Фриц! Фриц! – вскричала она. – Вспомни, что ты обещал после того раза. Ты сказал, что это не повторится. Он будет молчать! Ах, он будет молчать!»

«Ты с ума сошла, Элиза! – рявкнул он, вырываясь. – Ты нас погубишь. Он видел слишком много. Пропусти меня, говорят же тебе!»

Он оттолкнул ее и, кинувшись к окну, замахнулся на меня тяжелым резаком. Я же, готовясь прыгнуть, уже повис, уцепившись пальцами за оконную выемку, так что, когда он нанес удар, руки у меня были протянуты поперек подоконника. Я ощутил тупую боль, мои пальцы разжались, и я упал вниз в сад.

От падения я не пострадал и был только слегка оглушен, а потому тут же вскочил и со всей мочи бросился в кусты, так как знал, что опасность отнюдь не миновала. Однако на бегу мной внезапно овладели головокружение и тошнота. Я взглянул на руку, все больше разбаливавшуюся, и только тут увидел, что мой большой палец отрублен и из раны струится кровь. Я попробовал обмотать ее носовым платком, но в ушах у меня зазвенело, и я в глубоком обмороке упал в кусты роз.

Не могу сказать, как долго я пролежал без сознания. Видимо, очень долго, поскольку, когда я очнулся, луна уже зашла и занимался ясный солнечный день. Моя одежда намокла от росы, рукав пиджака пропитался кровью из раны на месте большого пальца. Ее боль тотчас напомнила мне все подробности моего ночного приключения, и я вскочил на ноги, чувствуя, что не могу считать себя в безопасности от моих преследователей. Однако, к своему изумлению, я не увидел ни дома, ни сада. Я лежал в нише живой изгороди вблизи от шоссе, а чуть дальше виднелось длинное здание, в котором, подходя к нему, я узнал железнодорожную станцию, где сошел с поезда прошлой ночью. Если бы не безобразная рана на моей руке, все, что произошло со мной за эти жуткие часы, могло бы показаться кошмарным сном.

Все еще в ошеломлении, я вошел в станционное здание и спросил про утренний поезд. На Ридинг менее чем через полчаса, узнал я. Дежурил тот же носильщик, что и ночью, когда я приехал. Я спросил у него, знает ли он что-нибудь про полковника Лизандера Старка. Имя это было ему незнакомо. Заметил ли он ночью карету, которая ждала меня? Нет, не заметил. Где-нибудь поблизости есть полицейский участок? Да, есть, милях в трех отсюда.

Я слишком ослабел и слишком плохо себя чувствовал, чтобы добираться туда, и решил отложить мой визит в полицию до возвращения в Лондон. Приехал я сюда в начале седьмого и потому прежде занялся своей раной, и доктор затем любезно привез меня к вам. Я отдаю дело в ваши руки и буду в точности следовать вашим советам.

Выслушав этот поразительный рассказ, мы оба некоторое время молчали. Затем Шерлок Холмс снял с полки одну из толстых тетрадей, в которые наклеивал свои вырезки.

– Вот объявление, которое вас заинтересует, – сказал он. – Печаталось во всех газетах около года назад. Вот послушайте: «Пропал дев. этого мес. мр Джеремия Хейлинг двадцати шести лет, инженер-гидравлик. Ушел из своей квартиры в десять часов ночи, и больше о нем ничего не известно. Одет был и т. д. и т. д.» Ха! Полагаю, это указывает, когда в последний раз полковнику понадобилось наладить свою машину.

– Великий боже! – вскричал мой пациент. – Теперь понятно, о чем говорила она.

– Несомненно. Совершенно ясно, что полковник – хладнокровный, ни перед чем не останавливающийся злодей, не допускающий каких-либо помех в своей маленькой игре, подобно тем закоренелым пиратам, которые убивали на захваченном судне всех до единого. Ну, дорога каждая секунда, и мы, если вы в силах, сейчас же отправляемся в Скотланд-Ярд, прежде чем поехать в Эйфорд.

Примерно через три часа мы все уже сидели в поезде из Ридинга, направляясь в беркширскую деревушку. То есть Шерлок Холмс, инженер-гидравлик, инспектор Брэдстрит из Скотланд-Ярда, агент в штатском и я. Брэдстрит расстелил на сиденье карту и циркулем начертил круг с Эйфордом в центре.

– Ну вот, – сказал он, – радиус этого круга равен десяти милям. Место, которое мы ищем, должно находиться поблизости от этой черты. Вы, по-моему, назвали десять миль, сэр?

– До него был час быстрой езды.

– И вы полагаете, что они отвезли вас обратно на это расстояние, пока вы были без чувств?

– Должно быть так. И я вроде бы смутно помню, как меня поднимают и несут куда-то.

– Я одного не могу понять, – сказал я, – почему они пощадили вас, когда нашли, без сомнения, в саду? Может быть, злодея смягчили ее мольбы?

– Навряд ли. Я в жизни не видел такого беспощадного лица.

– Что же, вскоре мы все это выясним, – сказал Брэдстрит. – Ну, круг я начертил и жалею только, что не знаю, в какой точке можно найти тех, кого мы ищем.

– По-моему, я могу ткнуть в нее пальцем, – невозмутимо сказал Холмс.

– Ну уж! – воскликнул инспектор. – Вы уже вывели заключение? Давайте посмотрим, кто с вами согласится. Я считаю, что это юг, так как местность там более пустынна.

– А я за восток, – сказал мой пациент.

– А я за запад, – сказал агент. – Там есть несколько уединенных деревушек.

– А я за север, – сказал я, – так как там нет холмов, а наш друг говорил, что не заметил, чтобы карета ехала вверх по склону.

– Послушайте! – воскликнул инспектор со смехом. – Такое забавное расхождение во мнениях! Мы же поделили между собой все румбы компаса. Кому вы отдадите решающий голос?

– Вы все ошиблись.

– Мы ВСЕ? Но это же невозможно.

– Вполне возможно. Вот моя точка. – Он прижал палец к центру круга. – Вот где мы найдем их.

– А как же двенадцатимильная поездка? – ахнул Хэзерли.

– Шесть миль туда, шесть миль назад. Проще простого. Вы сами сказали, что вид у лошади был свежий и шерсть лоснилась. Могла ли бы она выглядеть так после двенадцати миль по трудным дорогам?

– Да-да, вполне вероятная уловка, – заметил Брэдстрит, задумавшись. – Разумеется, в их занятии сомнений нет никаких.

– Ни малейших, – сказал Холмс. – Фальшивомонетчики с большим размахом и использовали пресс, чтобы обрабатывать амальгаму, заменявшую серебро.

– Мы уже некоторое время знали, что орудует какая-то очень хитрая шайка, – сказал инспектор. – Они изготовляли полукроны тысячами. Нам даже удалось проследить их до Ридинга, но и только. Они заметали свои следы так ловко, что, несомненно, имели большой опыт. Но теперь, благодаря этой счастливой случайности, думается, они у нас в руках.

Но инспектор ошибся, и этим преступникам не было суждено ответить перед законом. Подъехав к эйфордской станции, мы увидели гигантский столб дыма, поднимающегося из-за купы деревьев поблизости и колоссальным страусовым пером повисающего над окрестностями.

– Горит какой-то дом? – спросил Брэдстрит, когда поезд, разводя пары, покатил дальше.

– Да, сэр, – ответил начальник станции.

– Когда пожар начался?

– Я слышал, будто ночью, сэр, а затем усилился, и весь дом заполыхал.

– А чей это был дом?

– Доктора Бичера.

– Скажите, – вмешался инженер, – доктор Бичер немец, очень худой и с длинным острым носом?

Начальник станции расхохотался:

– Нет, сэр. Доктор Бичер англичанин, и во всем приходе ни у кого жилет так туго не натянут на животе. Но у него проживает джентльмен, пациент, как я понимаю. Вот он иностранец, и, судя по виду, добрая беркширская говядина ему никак не повредит.

Не успел начальник станции договорить, как мы все уже поспешили к месту пожара. Дорога вела на гребень невысокого холма, и нашим глазам открылся вид на большое длинное выбеленное здание, из всех окон и щелей которого вырывались языки пламени, а в саду перед ним три пожарные машины тщетно пытались совладать с огнем.

– Тот самый дом! – вскричал Хэзерли в страшном волнении. – Вот подъездная дорога, мощенная гравием, а вон розовые кусты, в которых я лежал. Я выпрыгнул вон из того второго окна.

– Ну, вы хотя бы отомстили им, – сказал Холмс. – Само собой понятно, что пожар вызвала ваша керосиновая лампа, запалив деревянные стены, когда ее раздавил пресс. А они, без сомнения, были так поглощены погоней за вами, что не заметили огня вовремя. А теперь вглядитесь в толпу зевак, нет ли среди них ваших ночных друзей? Хотя боюсь, что они сейчас уже в добрых ста милях отсюда.

И опасения Холмса полностью оправдались. С того дня и по этот мы ничего не слышали ни о красавице, ни о зловещем немце, ни об угрюмом англичанине. В тот день рано утром некий фермер видел, как повозка с несколькими людьми и громоздкими ящиками быстро катила в сторону Ридинга, но затем все следы беглецов затерялись, и даже искусство Холмса не помогло обнаружить хотя бы намек на то, где они могли бы находиться сейчас.

Пожарных ввергло в большое недоумение странное устройство, которое они обнаружили внутри здания, и в еще большее – недавно обрубленный человеческий большой палец, найденный на подоконнике одного из окон третьего этажа. Впрочем, к закату их усилия увенчались успехом, и они наконец совладали с огнем, но не прежде, чем провалилась крыша и здание превратилось в такие руины, что кроме нескольких искореженных цилиндров да железных труб от машины, осмотр которой обошелся так дорого нашему злополучному знакомому, от него и следа не осталось. В сарае были найдены большие запасы никеля и олова, но ни единой монеты, чем, возможно, объяснялось наличие в повозке громоздких ящиков, которые упоминались выше.

Каким образом инженер-гидравлик оказался вместо сада под живой изгородью, могло бы навсегда остаться тайной, если бы не мягкая земля, поведавшая нам очень простую историю. Очевидно, его перенесли туда два человека, у одного из которых были поразительно маленькие ступни, а у другого – поразительно большие. Короче говоря, наиболее правдоподобным представляется, что молчаливый англичанин, будучи не таким смелым или же не таким кровожадным, как его товарищ, помог женщине отнести бесчувственного инженера подальше от опасности.

– Ну, – грустно сказал наш инженер, когда мы сели в поезд, чтобы вернуться в Лондон, – дело обернулось для меня лучше некуда! Я потерял большой палец, потерял пятьдесят гиней вознаграждения, а что я получил взамен?

– Опыт, – сказал Холмс, засмеявшись. – И косвенно, знаете ли, он может оказаться очень ценным: вам стоит только облечь его в слова, чтобы приобрести репутацию превосходного застольного собеседника до конца ваших дней.

1

Жених (фр.).

2

Зд. необычайным (фр.).

3

Зд. любовная интрига (фр.).

4

Зд. разрешение (фр.).

5

Вот и все (фр.).

6

Танцовщица (фр.).

7

Свершившийся факт (фр.).

8

Паштет из гусиной печени (фр.).

Content

Артур Конан Дойл
Приключение знатного холостяка

Приключение с львиной гривой

Приключение с установлением личности

Приключение знатного холостяка

Приключение с большим пальцем инженера

1