Уайлдер Джасинда

Там, где сердце

ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ

Автор: Джасинда Уайлдер

Жанр: Современный любовный роман

Рейтинг: 18+

Серия: Вне серии

Главы: 23 главы

Переводчики:Ольга З., DisCordia

Редактор: Ольга З.

Вычитка и оформление: Таня П.

Обложка: Таня П.

ВНИМАНИЕ! Копирование без разрешения, а также указания группы и переводчиков запрещено!

Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books)

ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Посвящение

Эта книга посвящается медицинским сестрам всего мира: вы невоспетые герои своей профессии.

Спасибо каждой из вас за все, что вы делаете.

***

Рассел Дирексон

«Принадлежу тебе»

Я словно парусник в подарочной бутылке,

Что моря не коснется никогда.

Стою на полке, всеми позабытый,

Мне ветер не наполнит паруса.

Мне нет пути вперед, а рядом никого — есть только я.

Средь миллионов лиц мне было одиноко.

Я, как погасшая в галактике звезда,

Блуждаю во вселенной, удивляясь:

Все остальные светят, но не я.

Но…

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь.

Обнять тебя — мне большего не надо.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

И, ощущая полную усталость,

Скитаюсь между улиц городских,

Я часть толпы,

Мой взгляд опущен вниз.

Теряюсь в звуке одинокой песни.

Мне не везло в игре — пусты карманы,

И с каждой ставкой проигрыш опять.

Живу, по-прежнему надеясь на победу,

И ставлю все, чтоб снова потерять.

Но…

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь.

Обнять тебя — мне большего не надо.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Плохое я уже не вспоминаю.

С тобой по-новому забилось мое сердце.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Я словно парусник в подарочной бутылке,

Что моря не коснется никогда.

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь.

Обнять тебя — мне большего не надо.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Плохое я уже не вспоминаю.

С тобой по-новому забилось мое сердце.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Блуждаю во вселенной, удивляясь…

Шоссе Пасифик Кост

К северу от Лос-Анджелеса, Калифорния

— Нет, — я всхлипываю.

— НЕТ, — отрицаю.

— НЕЕЕТ! — молю.

Солнце нещадно палит, бьет лучами в затылок, обжигает шею. Колеблющиеся волны раскаленного воздуха, поднимающиеся от дороги, видны невооруженным глазом. Плавящийся от жары асфальт обжигает кожу, когда я опускаюсь на колени у обочины. Пот стекает по вискам, и его липкие капли, словно щекочущий палец, скользят в ложбинку между грудей. Я качаю головой. Мокрые локоны спутанных каштановых волос прилипли к щеке и губам. Я наклоняюсь вперед и встряхиваю его неподвижное тело. Убираю руки. Липкие. Красные.

— Олли. Поговори со мной. Пожалуйста. С тобой все будет хорошо. Пожалуйста, — я знаю, что это бесполезно, но продолжаю умолять. — Вернись ко мне, Олли. Не оставляй меня, — я умоляю, но знаю, что услышит меня только призрак.

Оглядываюсь по сторонам и вижу неспешный караван автомобилей, проезжающих мимо нас, словно медленно текущая река из стали и стекла, замедляющаяся от патологического любопытства. Мне слышны обрывки разговоров.

— Мамочка, почему тетя плачет?

— Потому что дяде больно, милый.

Никто не останавливается. Никто не съезжает на обочину. Я падаю на тело Олли и ощущаю что-то мокрое и липкое под своей щекой. Его кровь. Я чувствую ее вкус.

— Мэм? — женский голос. Моих плеч слегка касаются руки в попытке оттащить в сторону. Спокойно и профессионально. — Мэм, пожалуйста, вы можете привстать?

Я качаю головой и сжимаю холодеющие руки Олли.

— Мне нужно осмотреть его, мэм. Я хочу, чтобы вы пошли со мной, хорошо?

— Он мертв. Вам не нужно его осматривать, потому что он мертв, — не открывая глаз, я просто лежу на теле Олли и цепляюсь за него в бессмысленных усилиях.

Теперь руки более настойчивы. Две пары. С силой оттаскивают меня. Что-то капает с моего подбородка.

— Вы ранены, мэм. Нам нужно осмотреть вашу руку, — тот же голос, та же женщина.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Молодая, светловолосая, красивая. На ней темно-синяя форма фельдшера. Волосы заплетены в косу. Она осторожно поддерживает мою левую руку у локтя и запястья. Я опускаю взгляд и вижу, что она сломана. Очень сильно и в нескольких местах. Белая кость торчит из кожи в области предплечья. После прикосновений фельдшера я понимаю, что у меня болевой шок.

Я кричу.

Кричу больше из-за Оливера, чем из-за собственной физической боли. Поднимаю взгляд и вижу двух санитаров, застегивающих «молнию» на мешке с телом Оливера и поднимающих его на каталку.

— Нет, нет… — я вырываюсь и, пошатываясь, иду к ним. — Позвольте мне попрощаться, позвольте… Дайте мне попрощаться, пожалуйста.

Женщина-фельдшер идет вместе со мной, каким-то образом предугадывая мои движения и умудряясь двумя руками поддерживать мою травмированную руку. Здоровой рукой я отпихиваю ее и ударяю сломанной конечностью по каталке, но боль ничто по сравнению с океаном горя и морем шока, бурлящими в глубине души и выжидающими момента, чтобы затащить меня в свой омут. Мне слишком хорошо знакомо это чувство.

Санитар опускает «молнию», чтобы я могла увидеть лицо Олли. Оно все разбито, в синяках и порезах. Часть лица просто отсутствует. Он был таким красивым, а сейчас… смерть изуродовала его. Но мне все равно. Я целую его в лоб — единственную часть, оставшуюся почему-то неповрежденной.

— Я люблю тебя, Олли. Господи, прости меня. Мне так жаль, — мои дрожащие ноги подкашиваются, и я снова оказываюсь на земле. — Мне так жаль.

На помощь мне снова приходят руки. Я делаю глубокий вдох, потому что сейчас пора включить свой собственный опыт. Я заставляю себя встать и стараюсь удерживать свое тело в вертикальном положении. С дрожью я откидываю со лба Олли прядь волос — черную, тронутую ранней сединой. Раньше я называла его перченым и шутила, что, когда он полностью поседеет, буду звать его соленым.

Такой талантливый, такой бесстрашный.

И все это ушло. Исчезло в один миг. За долю секунды его жизнь оборвалась.

Я снова наклоняюсь и целую его в лоб.

— Прощай, Оливер.

Мужчины смотрят на меня, и я киваю. Потом наблюдаю, как они снова застегивают мешок.

Оранжевые конусы, мерцающие огни, сирены, моргание фар. Сотрудники полиции регулируют движение, пожарный грузовик и машина скорой помощи углом отгораживают место аварии, чтобы скрыть его от зевак и любопытных. В нескольких шагах то, что осталось от нашей машины — перевернутая, дымящаяся, совершенно разбитая. Чуть дальше на шоссе опрокинутый тягач с прицепом, который врезался в нас. Я вижу другие машины, еще больше скорых и полицейских, еще больше оранжевых конусов и мигалок. Еще одна бригада медиков склонилась над кем-то другим.

Месиво. Чертово месиво.

Меня провожают к задней двери машины скорой помощи, помогают забраться внутрь и усаживают на кушетку. Светловолосая женщина-врач осматривает мою руку.

— Вы можете назвать свое имя?

— Найл Эмори Джеймс, — и вот тут наружу вырывается шок. Чувствую, как он волной прокатывается по мне, но я не борюсь с ним.

— Сколько вам лет, Найл?

— Тридцать два. Моего мужа зовут Оливер Майкл Джеймс… звали… звали Оливер Майкл Джеймс. Он… он был хирургом в организации «Врачи без границ». А у меня, видимо, шок.

— Это понятно. Кроме руки еще что-нибудь болит?

Она очень хорошая, эта врач. Отвлекает меня разговорами, пока трудится над моей рукой. Обездвиживает ее, пока мы не доедем до больницы. Перелом слишком сложный, чтобы гипсовать прямо здесь.

— Нет, только рука, — говорю я, но чувствую, что губы мои распухли и онемели, и слова словно сами по себе выскальзывают из моего рта.

Ее голос звучит как бы издалека.

— Можете рассказать мне, что произошло?

— Тягач. Кто-то подрезал нас, выскочив перед самым носом, и я резко перестроилась. Я была за рулем. И виновата. Мы спорили. О какой-то ерунде. Ничего серьезного, просто…одна из тех перебранок, которые возникают, когда оба в стрессовом состоянии, понимаете? Он хотел «Дорожное радио», а я хотела «Хит-1». Какая нелепица. Я отвлеклась. Тягач врезался в нас, и мы просто подлетели. Врезались в другой автомобиль. Вон в тот, — указала я дрожащим пальцем. — Не знаю. Мы перевернулись несколько раз. А когда остановились, то оба находились в сознании. Я попыталась вытащить его. Знаю, что не должна была его трогать, но он истекал кровью, и я обязана была его спасти. Я должна была… я пыталась… я должна была его спасти и не смогла. У него была повреждена бедренная артерия, плюс тяжелая черепно-мозговая травма и, как мне кажется, внутреннее кровотечение. Я пыталась. Я пыталась… Но не смогла спасти его.

Смотрю вниз на свои руки. Они красные. Полностью красные. Под ногтями толстый бурый слой. Вокруг ногтей красный ободок запекшейся крови. Складки кожи на запястьях — белые линии среди умерших клеток. Я прикасаюсь к лицу, ощупывая липкую кровь на щеке, на прядях волос.

— Вы не смогли бы его спасти, Найл. Я видела его. Вы ничего не смогли бы сделать. Здесь никто ничего не смог бы сделать. Даже если бы его довезли до больницы, думаю, это не помогло бы, — к этому моменту она уже закончила с моей рукой и вытирает мне салфеткой лицо. Смывает мертвую кровь Оливера.

— Эмили, вы там готовы? — я слышу хриплый голос санитара, заглянувшего в открытую заднюю дверь скорой.

— Да, увози нас.

Знаю, мне предстоит выплакать реки слез. Но прямо сейчас я не могу. Могу только сидеть и ощущать, как слезы жалят глаза. Могу только ждать, когда они прольются, и я наконец-то почувствую неистовую адскую боль, которая до сих пор почему-то далеко.

Это неправда. Это все пока еще не по-настоящему. Знаю, что в конце концов это станет реальным, но сейчас Оливер просто где-то в другом месте. Я буду ждать его возвращения домой, но он не придет. Но сейчас он еще не умер. Не в моей голове.

— Оливер, он… он донор. Донор органов.

— Спасает жизни, даже когда сам ушел, — говорит она.

Она понимает.

— У него была величайшая душа. Его сердце… он жил, помогая другим людям. Каждый удар его сердца был… для кого-то другого. Надеюсь, его сердце достанется кому-то хорошему.

Я словно парусник в подарочной бутылке…

Британские Виргинские острова.

Мне не стоит этого делать. Действительно не стоит. Мои врачи, армия юристов, черт, даже Лианна сказала бы мне ни хрена этого не делать.

И, конечно же, именно поэтому я сделаю это.

Я стою на этой отвесной скале в течение последних десяти минут, отсчитывая волны и наблюдая как разъяренный, бурлящий, разбрасывающий брызги поток накатывает и, вздыбившись, обрушивается в приливный бассейн прямо подо мной, заполняя его. Смотрю, как волна отползает обратно, открывая похожий на замочную скважину сводчатый проход, ведущий из бассейна в открытый океан. Этот прыжок — чертово самоубийство. Приливная волна безумна, а отливная убийственна. Открывающаяся арка, возможно, метра два в ширину и окружена с двух сторон неприступными стенами этих ужасных скал. Если я неправильно рассчитаю время прыжка, меня просто размажет. Если я не смогу задержать дыхание достаточно долго, меня размажет. Если не смогу плыть достаточно сильно, чтобы проскочить в эту «замочную скважину», меня затянет под воду и размажет. Ни хрена не удивительно, что я не должен делать этого.

Мои нервы гудят.

Сердце опасно сильно колотится.

Я с удвоенным вниманием слежу за тем, как поднимаются и опадают волны прибоя. Затем делаю три глубоких вдоха, четвертый задерживаю и, когда волна достигает наивысшей точки, прыгаю. Я отталкиваюсь настолько сильно, насколько могу, напрягаю руки изо всех моих сил и ныряю максимально глубоко, чтобы не раскроить себе череп об арку. Чувствую, как сила отлива тянет меня вперед, через отверстие арки. Чувствую, как вокруг пенится вода. Слышу, как гудит эхо прибоя, грохочущего надо мной. Вода белая, почти матовая, и я не могу видеть дальше нескольких метров в любом направлении.

Я плыву на пределе возможностей, чувствуя, что сердце колотится в опасно высоком темпе. Мне нужно вынырнуть. Нужно дышать. Чем дольше я нахожусь без кислорода, тем тяжелее приходится работать моему сердцу, а заставлять мое сердце работать сильнее, чем нужно — это полное безрассудство.

По крайней мере, так мне говорят лабораторные крысы.

Да пошли они.

Я продолжаю плыть, пока болтанка не стихает, пока грохот прибоя не успокаивается, пока сила отлива не ослабевает. Я начинаю всплывать, высовываю голову над поверхностью и смаргиваю из глаз соленую воду. Поворачиваюсь, выпрямляюсь, подгребая ногами, и оглядываюсь.

Я объявляю о своей победе громким воем и вздернутым вверх кулаком, когда мои спутники прыгают и одобрительно кричат на вершине скалы.

Ура! Я это сделал! И ни хрена не погиб!

В очередной раз.

Знай наших!

Я лениво плыву в противоположную сторону от горной стены, образующей бассейн и арку, туда, где стоит на якоре «Скиталец». Смотрю на остальных туристов, с которыми тусовался последние несколько дней. Мои «друзья на день» — так я называю своих временных, «одноразовых» друзей, которых завожу везде, куда бы ни приплыл. Они бегут босыми ногами по камням, спеша к моей лодке. Подплыв к борту, я взбираюсь по лестнице на палубу и плюхаюсь на спину, по-прежнему пытаясь взять под контроль биение своего сердца.

— Ты прыгнул? — раздраженно спрашивает Лианна.

— Черт возьми, да! — я вскакиваю на ноги, ликующий и раскрасневшийся от гуляющего в крови адреналина. — Я прыгнул! Я сделал это! Говорил же тебе, со мной все будет хорошо.

Скрестив на груди руки, она ворчит:

— А что, если бы у тебя не получилось, Лок?

Я подхватываю ее под руки и прижимаю к себе.

— Тогда я был бы мертв, но это ни фига не важно.

— Да уж, конечно, — теперь она шмыгает носом, пытаясь сыграть на моих чувствах.

Удачи с этим, дорогая.

Я заставляю ее замолчать быстрым крепким поцелуем.

— Ли, серьезно. Брось беспокоиться обо мне, детка. Со мной все будет нормально.

— В один прекрасный день все может стать далеко не нормальным, — она отворачивается. От шмыгающего носа не осталось и следа, и мы наблюдаем, как мои однодневные друзья спускаются по скале, ныряют в воду, подплывают к лодке и забираются на палубу, болтая друг с другом, со мной и с Лианной. Сегодня их шестеро. Я ни черта не могу вспомнить точно, кто есть кто, но знаю наверняка, что вон тот здоровяк — Карлос, высокая фигуристая темнокожая цыпочка с дрэдами — это Мэл, а скользкий низкорослый тип — Виктор. Трое остальных — новенькие. Они появились только вчера, когда заметили нашу разгульную вечеринку на палубе, и сами себя пригласили. По мне, это отлично, потому что, черт возьми, так веселее.

Карлос, Мэл и Вик — все трое туристы, зависающие на Британских островах: неделя солнца и веселья, включая много выпивки и секса. Кажется, Карлос из Испании, Мэл — откуда-то из Великобритании, а Вик из Италии. Это все, что я знаю. И это все, что мне нужно знать.

Как только все оказываются на борту, я поднимаю якорь и ловлю попутный ветер. Карлос знает толк в парусах, поэтому сразу же направляется к ним, помогая мне с отплытием. Прелесть конструкции «Скитальца» в том, что я могу управлять им полностью самостоятельно, но лишняя пара рук никогда не повредит. Как только паруса подняты и установлены должным образом, у меня рождается потрясная идея: шестнадцатилетний «Лагавулин»! (Прим.: известная марка шотландского односолодового виски) После совершенного прыжка я чувствую, что заслуживаю награды.

Мы направляемся в Тортолу, а конкретнее — в Роуд Таун. Путь туда займет не один час, а это значит, что у нас достаточно времени поразвлечься. Я наполняю здоровенные бокалы охрененным шестнадцатилетним напитком со льдом для парней и протягиваю по бутылке пива Мэл и Лианне. Ли пьет виски только тогда, когда мы вдвоем, а в компании предпочитает пиво.

Естественно, Карлос и Вик начинают оживленно спорить о футболе. Эти двое готовы обсуждать его от рассвета до заката, а если им добавить немного выпивки, то дело доходит до жарких споров. Тем не менее, всем весело. Лианна и Мэл держатся вместе и разговаривают… не знаю, о чем. Остальные однодневные друзья — Джон и Лэйси — пара из Коннектикута, проводят здесь медовый месяц. И еще одинокая девушка. В добавок ко всему, чертовски сексуальная одинокая девушка. Платиновые волосы, идеальная кожа, потрясающее тело и милый легкий скандинавский акцент. Ее зовут Астрид.

Я предлагаю ей пиво, но она приподнимает бровь и просто спрашивает:

— А нельзя ли мне виски? Или это только для парней?

— Ты хочешь виски?

— Пиво для малолеток или для тех, кто уже напился.

Я смеюсь.

— Ну, тогда ладно. Чистый или со льдом?

— Со льдом, пожалуйста.

— Сию минуту, — я наполняю бокал льдом, наливаю виски и вручаю ей.

— Итак, Астрид. Как тебя сюда занесло?

Она быстро пожимает плечами.

— Я только что закончила учебу в университете. У меня каникулы перед поступлением в докторантуру.

— Да что ты? Докторантура? По какой специальности?

Она отхлебывает «Лагавулина» и глотает его, даже не поморщившись. — Медицинские исследования. Точнее говоря, исследования в области онкологических заболеваний.

— Черт. Впечатляет.

Она улыбается — не слишком робко, не слишком гордо. Нечто среднее.

— Наверное. А чем ты занимаешься, Лахлан?

— Зови меня Лок. Лахланом меня зовет только мама, — держа стакан с виски, я жестом обвожу свою лодку. — Этим. Хожу под парусом туда, куда хочу, и выпиваю с друзьями. Спонтанные приключения, когда душа их просит.

Теперь она смотрит задумчиво.

— Так ты ничем не занимаешься?

— Не все из нас могут быть исследователями рака, Астрид, — я встряхиваю свой стакан, чтобы перемешать лед.

— Не пойми меня неправильно, пожалуйста. Это замечательно, — она облокачивается на перила и щурится за солнцезащитными очками от яркого солнечного света, заливающего ее лицо. — Ты плывешь туда, куда хочешь, и делаешь все, что пожелаешь? В этом вся твоя жизнь?

— По большей части.

— Как тебе это удается?

Теперь моя очередь пожимать плечами.

— Ответ на этот вопрос только вызовет в тебе еще больше раздражения.

— Я не раздражаюсь. На самом деле, немного завидую, — она поднимает свой бокал, и мы чокаемся. — Итак, за счастливую жизнь!

— За счастливую жизнь, — соглашаюсь я.

Естественно, я о многом умалчиваю. Есть моменты, о которых я не рассказывал никому, даже Лианне. Она плавает со мной с тех пор, как четыре с половиной месяца назад мы познакомились в Южной Африке, но даже ей некоторые подробности неизвестны. Нет никакого смысла грузить кого-то своими проблемами, которые все равно не изменить.

— Тем не менее, я не думаю, что смогла бы сделать то же самое, — говорит Астрид. Она делает глоток, подтягивает лямку купальника, приподнимая груди вверх, а затем расправляет на них эластичную ткань, идеально размещая в чашечках эти большие бледные дыни. Я не могу не смотреть и знаю, что Астрид наблюдает за мной.

— Сделать что? — спрашиваю я.

Она делает такой же, как и я, жест стаканом.

— Жить, как ты. Я вынуждена работать. Мне нужно чувствовать себя полезной. Кроме того, мой выбор исследований рака — это не душевный порыв.

— Нет? Тогда что?

— Мой отец умер от рака. Как и моя тетя. Ужасно наблюдать, как кто-то умирает от рака. Я хочу внести свой вклад в разработку лекарства.

— Превосходно.

Я чувствую, как взгляд ее васильково-синих глаз перемещается ко мне — пронзительный и испытывающий.

— Превосходно? Почему это звучит как насмешка?

— Клянусь, вовсе нет. Это действительно превосходно. Я уважаю тебя за то, что у тебя есть цель и за то, как упорно ты к ней продвигаешься.

— Я много работаю. Мне двадцать три года, я закончила университет и аспирантуру. К двадцати пяти годам у меня будет степень доктора. К тридцати я стану самым востребованным диагностом в Европе. Вот увидишь.

— Черт возьми, девочка. У тебя есть цель. Такое действительно заслуживает уважения. И это не просто слова.

Она кивает.

— Конечно. Не имея цели, как ты узнаешь, какое направление выбрать для своей жизни? Ты будешь просто плыть по течению — бесцельно, как сбившийся с курса корабль, — она говорит это, глядя на меня. Это камень в мой огород. Завуалированный, но камень.

— Не все такое, каким кажется, Астрид, — бормочу я. Я не обязан ей ничего объяснять. — У меня есть цель.

— Например?

Дожить до тридцати одного года или умереть, пытаясь сделать это. Но я не говорю этого.

— Моя цель — это совсем не то, что ты вкладываешь в это понятие. Не сочти за обиду, но жизнь и ценность человека не может измеряться тем, что он сделал и чего достиг. Все не так просто, чтобы… — я делаю круговой жест рукой, — стричь всех под одну гребенку.

— Пожалуй, нет.

Мы с Астрид беседуем на протяжении всего пути до Тортолы, переводя темы разговора от философии и религии к политике и даже к обсуждению своих бывших. «Скиталец» подходит к берегу, я осторожно подвожу лодку к пристани и привязываю. К этому моменту «Лагавулин» закончился — по крайней мере, эта бутылка — и вечеринка как-то сама собой прекращается. Мэл, Вик и пара из Коннектикута отправляются на поиски новых развлечений. Карлос увлек Лианну какой-то неправдоподобно звучащей историей о дельтапланеризме в Бразилии. Лианна бросает взгляд в мою сторону, и я понимающе киваю. Она начинает ловко спускаться со «Скитальца», и Карлос тоже, помогая ей сойти на причал. Я наблюдаю, как они исчезают в толпе — Калос по-прежнему жестикулирует с типичной для латиноса экспрессией.

Астрид пьет уже третий стакан и выглядит расслабленной и довольной. Я сажусь рядом с ней на длинную, обитую подушками скамью у камбуза и закидываю руку ей за спину. Она наклоняется ко мне.

— Я думала, что вы с Лианной… — она делает неопределенный жест рукой, — что между вами что-то есть.

— На самом деле, нет. Нечто похожее, но не совсем.

— Что это значит?

— Это значит, что между нами существует договоренность.

— Между вами что-то есть, когда вам двоим это удобно?

— По большей части, да, — я поворачиваюсь, прижимаясь спиной к подушкам, и притягиваю ее ближе. — Просто это означает, что у нас свободные отношения. Она ушла с Карлосом. Утром вернется. Или решит, что хочет некоторое время побыть с ним на Тортоле, тогда… на здоровье. Завтра днем я отплываю на Сент Томас, и ей об этом известно. Если она остается здесь, на Тортоле, то зайдет забрать свои вещи.

— И ты не будешь по ней скучать? — Астрид упирается своим запотевшим, практически пустым стаканом мне в грудь и с любопытством смотрит на меня. — Вы, кажется, очень близки.

Я пожимаю плечами.

— Я буду скучать по ней. Мы плаваем вместе уже несколько месяцев. Она пересекала со мной Атлантику. У нас были хорошие времена, и она отличный попутчик. Умная, веселая, общительная, красивая, и отличный моряк. Но если она останется здесь, это будет ее решение. Мне будет ее не хватать, но это ее решение.

— И вы спали? Ты и Лианна?

Я киваю.

— Да. Она великолепная любовница.

Она хмурится.

— Это странные отношения. Ты так открыто об этом говоришь.

— Что есть, то есть. Она знала, как это будет. Я тоже. Мы все обсудили. У нас был чудесный месяц, когда мы были только вдвоем: начиная от отплытия из Южной Африки и до того момента, как причалили к берегу, переплыв Атлантику. Карлос, Вик и Мэл присоединились к нам совсем недавно. Так что у нас с Ли было много времени, чтобы не просто пообщаться.

— А это? — Астрид заглядывает в мои глаза, ее ладонь лежит на моей груди рядом с шеей. Она имеет в виду себя и меня. Астрид слегка пьяна, но мыслит четко и ясно. Ей хочется узнать итог. — Что это?

— Все что захочешь, сладкая, — я забираю у нее стакан и отставляю в сторону. Потом тяну ее на себя, обхватываю ладонями ягодицы и собираюсь уже поцеловать, но останавливаюсь. Не буду спешить с поцелуями. — Это может длиться одну ночь, а может дольше. Ты хочешь отправиться со мной на Сент Томас?

— Но это не будет ничего значить.

— Если захочешь, будет.

— Ты имеешь в виду, пока не появится кто-то другой.

— Неа. Если между нами что-то возникнет, значит, так и будет. И не будет никого другого, пока мы сами не решим, что наши пути расходятся.

— Но это «что-то» не навсегда.

— Нет ничего вечного.

— Есть кое-что.

— Ты настроена вернуться в Швецию в свою докторантуру?

— Да.

— Ты ищешь то, что будет навсегда?

— Не совсем так, но…

— Тогда зачем спрашиваешь об этом?

Она пожимает плечами — милый невинный жест.

— Интересная точка зрения. Когда я выпью, то пускаюсь философствовать.

— Моя философия такова: когда появляется что-то хорошее, наслаждайся этим столько, сколько возможно.

— И что это должно означать для меня? — вопрос звучит страстно, бедрами она прижимается к моим.

О, мужик, да она играет. Черт возьми, да.

— Это означает, что ты действительно хорошая, и я хочу наслаждаться тобой столько, сколько ты сама захочешь, чтобы это длилось.

— Хороший ответ, — губами она слегка касается моих, но сдерживается.

Я тянусь к ней с поцелуем, и она нетерпеливо отвечает на него. Понимая, что поцелуй — это только начало, я беру ее за руку и веду в свою каюту. На нас совсем немного одежды, так что скинуть с себя все это не занимает много времени. Затем она ложится на меня, и я сжимаю в горстях ее гладкие, по-славянски светлые локоны, показывая, как ей двигаться, чтобы мне понравилось. Она получает то, что хочет, и показывает мне, как доставить ей удовольствие. Ее движения быстрые и резкие. Она работает пальцами, помогая себе кончить быстрее. От ее оргазма у меня перехватывает дыхание, а от своего собственного сердце начинает тяжело колотиться, и я чувствую головокружение. Сердцебиение настолько сильное, что даже больно, и это действительно очень плохо.

Астрид безвольно лежит на мне, и в любой другой раз я был бы рад этому, но сейчас я не могу дышать. Не хочу ее волновать, поэтому стараюсь сделать так, чтобы она, как бы случайно, скатилась с меня. Потом прижимаю ее к своему боку — Астрид близко, ей уютно, но она больше не лежит на моей груди, не давит мне на легкие. Она лежит справа от меня, поэтому не может почувствовать, как безумно колотится мое сердце. Я обнимаю ее и сосредотачиваюсь на квадратичном дыхании.

Эту технику я изучил много лет назад, чтобы замедлять сердцебиение: сделать глубокий вдох, задержать дыхание на четыре секунды, сделать полный выдох, задержать дыхание на четыре секунды. И так, пока сердце не успокоится.

Спустя недолгое время я понимаю, что Астрид отключилась — виски в сочетании с оргазмом сделали свое дело. Вытащив из-под нее руку, я направляюсь к своей коллекции гребаных идиотских оранжевых пузырьков. Их в коллекции немало, и большинство из них нельзя сочетать с выпивкой, но шло бы оно на хер. Вот моя настоящая философия. Все по херу.

Я беру необходимую таблетку, наливаю еще выпить, проглатываю все вместе и возвращаюсь в постель к Астрид. Сейчас только поздний вечер, но день был долгий, поэтому я позволяю себе провалиться в сон. В какой-то момент Астрид будит меня, и мы заходим на второй раунд. Когда я снова просыпаюсь, уже рассвело, и ее нет. Но есть записка. «Лок, в одном ты неправ: единственная настоящая мера человека — это то, как он распоряжается своей жизнью».

Ох, Астрид, это немного грубо. Но, будь я проклят, если она не права. Проблема лишь в том, что для достижения чего-то в жизни нужно время.

А время — это та роскошь, которой я не обладаю.

***

Рио де Жанейро, Бразилия

Четыре недели спустя

Забавно, как все складывается. Между Лианной и Карлосом, как сказала бы Астрид, возникло что-то. И они оба на борту моего «Скитальца». Астрид ушла после первой же ночи, и с тех пор я ее не видел. Лианна теперь с Карлосом. И мне остается… Мэл.

Некоторое время мы тусили в Сент Томасе, но довольно быстро наигрались, поэтому решили направиться в Рио, чтобы посмотреть, не найдется ли хорошего места для стоянки на время карнавала. Я не особо завидую Карлосу и Лианне, но это не то, чего я ожидал. Я думал, что с Астрид все будет идти своим чередом — и у Карлоса с Лианной тоже — а потом все вернется на круги своя: я и Лианна, вместе путешествуем и трахаемся.

Это была хорошая схема.

Но, как я объяснял Астрид, у меня нет права ревновать с тех пор, как мы с Лианной пришли к мнению, что у нас ничего не получится, и заключили взаимное соглашение. Я и не ревную, потому что между нами ничего серьезного не было, а с Карлосом теперь есть. На самом деле, между ними действительно все здорово. И меня это злит.

Лианна рассказывала мне, еще в Южной Африке, что она сбегает от своей прошлой жизни, от всех и от всего хорошего, превратившегося в плохое. Она не хотела ничего воспринимать всерьез. «Просто забери меня куда-нибудь», — сказала она. — «Мы хорошо проведем время, и я, в итоге, найду место, где останусь, или вернусь в Йоханнесбург».

Лианна — отличный бармен, поэтому везде найдет себе работу. А Карлос… я не знаю. Непонятно кто, но с деньгами и кучей свободного времени. Он крут, обаятелен, с чувством юмора. И, черт возьми, мужик, это была моя роль. Но я не злюсь на парня. Видимо, он неплохой игрок, раз высаживается на берег с такой дикой цыпочкой, как Лианна. Они даже поговаривают о том, чтобы остаться в Рио после карнавала, поскольку у Карлоса, естественно, есть на примете отличное местечко, которое можно снять — прямо возле пляжа, рядом со всеми барами, где Лианна сможет найти работу, потому что сам он может работать где угодно.

Я могу только наблюдать, как они строят планы, и видеть, как укрепляется то хорошее, что между ними возникло. А между мной и Мэл — совершенно ничего. Мы, конечно, отрывались вместе, но она здесь для временного удовольствия. Как только золотой блеск свежего секса померкнет, она отправится своей дорогой.

А я буду один.

И это круто.

Совершенно круто.

Ну, а в данный момент у нас пешая прогулка по тропическому лесу за пределами Рио. Не туризм в прямом смысле слова, а просто прогулка. Карлос знает эти места достаточно хорошо, чтобы не заблудиться, поэтому идет впереди, а за ним по пятам следует Ли. Мы с Мэл идем в нескольких шагах от них.

Для меня это слишком скучно.

В моем состоянии пешие прогулки даются тяжело. Я могу их совершать, но мне нужно быть осторожнее. Если уж мне суждено отправиться на тот свет, то я не хочу умереть потным и задыхающимся на склоне холма. Если смерть неизбежна, то пусть это будет как-нибудь круто и дерзко: на покоренной вершине или ныряя со скал, или в постели с горячей цыпочкой. Риск должен быть сто́ящим — вот в чем секрет жизни, которой я живу. Рискуй по-крупному, либо не рискуй вовсе. Пеший туризм? Пффф. Тогда уж лучше сидеть на пляже, пить виски и наблюдать за виляющими бедрами красотками Копакабаны.

Или…

— Эй, Калос, — я бегу, чтобы догнать его. — Ты говорил, что летал здесь на дельтаплане, так?

Он останавливается и вытирает пот со лба.

— Да. Правда это было давно, но… да, летал.

— Звучит весело. Не хочешь попробовать еще разок?

Он довольно долго колеблется, и я начинаю задумываться о правдивости его рассказа.

— Конечно. Почему нет?

Лианна выстреливает в меня взглядом.

— Дельтаплан? Разве это не опасно?

— Конечно. Самую малость. Но зато весело, — я подмигиваю ей. Почему ее это волнует? За все месяцы, что мы плавали вместе, она насмотрелась на много чего безумного, во что я ввязывался, поэтому знает мою тягу ко всему, что дает выброс адреналина. Она видела, как я прыгал с утесов, плавал с акулами, наблюдала за моим занятием виндсерфингом в какую-то совершенно безумную погоду. Если это безумно и опасно, я сделаю. И каждый раз она ненавидела это. Лианна не понимает моей зависимости от острых ощущений, а я никогда не пытался объяснить ей. Она сразу попыталась бы опекать меня, волноваться, просить остепениться и напоминать, чтобы я не пил так много и вовремя принимал таблетки. В ней заложен ген беспокойства, а мне не нужна эта фигня. Нас не связывают никакие обязательства. Мы просто друзья — иногда с привилегиями — и ничего больше. Поэтому я буду держать ее в неведении как можно дольше. Однако, ей что-то известно, и я не запрещаю ей строить догадки. Просто мне не нужна жалость, не нужно сочувствие и не нужны лишние волнения.

На следующий день я договариваюсь с Карлосом, чтобы он отвез меня куда-нибудь, где арендуют дельтапланы. Нам удается это сделать, а потом мы долго едем вверх по охрененно высокому склону с привязанными к крыше древнего внедорожника дельтапланами. Ли и Мэл сидят с нами в машине, но они не полетят. Водитель отвезет их к подножию горы, и мы встретимся уже в квартире, которую сняли Ли с Карлосом.

Поездка занимает чертовски много времени, но, в итоге, мы все же добираемся до вершины, где у дельтапланеристов устроено некое подобие взлетной полосы, расположенное над крутым обрывом с видом на весь лес. А лес — это широкий, зеленый, изогнутый полумесяц, тянущийся в оба направления. Вокруг нас возвышаются горы. Сам город, приютившийся на краю пляжа, ползет вверх — от залива по подножию гор. Я вполуха слушаю инструктаж по технике безопасности, потому что буквально заворожен открывающейся панорамой. Вид просто потрясающий — больше и сказать нечего.

В этом вся моя жизнь. Вобрать это в себя. Запомнить эту красоту, впитать ее. Позволить ей заполнить пустоту в моей душе и залечить шрамы на сердце.

Позади меня Карлос, мямля и запинаясь, отвечает что-то на простой вопрос водителя.

— Ты ведь никогда не летал на дельтаплане? — спрашиваю я, не глядя на него.

Он застенчиво улыбается.

— Летал, но чуть не обосрался от страха.

— Только тогда и понимаешь, что живешь, — отвечаю я.

Водитель добирается до стоянки и помогает нам снять дельтапланы с крыши внедорожника. Он тщательно проверяет их на предмет безопасности, а затем жестами объясняет мне и Карлосу, что для нас все готово. Мы пристегиваемся, и я крепко сжимаю поручень обеими руками. А затем подбегаю к краю обрыва и прыгаю, словно пытаюсь кому-то что-то доказать. Сначала резкое падение, но я сразу ощущаю, как ветер подхватывает крылья дельтаплана, поднимая меня все выше, и выше, и выше. Земля отдаляется все больше, и внизу, в сотнях метров от меня, я вижу лес. Я издаю восторженный вой, чувствуя бьющий в лицо ветер и абсолютную свободу. Слегка надавливаю на одну сторону поручня, и желудок почти выпрыгивает из горла, когда я парю в свободном падении. Выравниваю дельтаплан, чуть задираю его нос, ловлю ветер и поднимаюсь выше. Выше. Выше. Яркий свет солнца ослепляет, но время от времени я вижу внизу людей, похожих на муравьев. А вокруг меня никого. Никаких условностей. Никаких гор таблеток. Никаких ограничений. Только я, дельтаплан, ветер, солнце и… свобода. Страх, бегущий по венам, напоминает о том, что я все еще жив. Понимание того, что ветер в любой момент может обрушить меня на лес, подсказывает мне, насколько опасно это безумство. В любую секунду я могу умереть. Ну и хер с ним! Предпочитаю умереть счастливым, парящим, безумным и свободным — как ястреб, как орел, кружащий над всеми.

Для меня в этом все. Стремление. Свобода. А все остальное в этот момент не важно.

Именно в этот момент я живу.

***

Я не пошел в квартиру встречаться с остальными, а вернулся на «Скиталец».

Один.

В любом случае, та фигня межу мной и Мэл исчерпала себя, и мы оба это понимали. Это продлилось недолго, но все хорошо, что хорошо кончается, поскольку химия между нами стала, мягко говоря, незначительной. Теперь мой план — пойти поплавать, напиться, а утром отчалить на юг. А потом, посмотрим, может, я смогу добраться до Магелланова пролива и совершить чертовски долгое путешествие на север, в Кали. А по пути наберу себе временную команду.

Искупавшись, быстро ополаскиваюсь под душем и вытираюсь. Я направляюсь за своими таблетками, а тут она — просто сидит на моей кровати, внимательно наблюдая, как я глотаю одну таблетку за другой и запиваю их «Перье».

— Ли… Господи, ты чертовски меня напугала, — я глотаю последнюю таблетку и оборачиваю полотенце вокруг талии. Мне нет нужды скромничать, ведь мы с Лианной провели достаточно времени голыми. Это больше из-за того, что я чувствую — она хочет поговорить. А вести серьезный разговор в присутствии голого человека довольно трудно.

— Что случилось, лютик? — я ерошу руками свои короткие светлые волосы, приводя их в полный беспорядок.

— Ты идиот.

— Хорошо. Давай не будем ходить вокруг да около, ладно? — я сажусь рядом и протягиваю ей зеленую бутылку газированной воды. — Это ни для кого не новость, детка. Мне жаль, что расстроил тебя.

Она делает глоток и передает воду обратно.

— Я не об этом. В смысле, да, ты идиот. Ты слишком часто рискуешь. И у тебя есть явное желание умереть. Это не новость, но я говорю о другом.

— Тогда в чем я идиот на этот раз?

Она наклоняет голову и отрывает свисающую из одеяла нитку.

— Ты знаешь, что я остаюсь здесь, в Рио? С Карлосом.

— Да, знаю.

— И ты так спокойно к этому относишься?

Я вздыхаю.

— Это из-за Астрид, верно?

Лианна разочарованно стонет.

— Нет, придурок. Дело не в этой гребаной Астрид. И не в том, что ты трахался с ней. Сегодня ночью я трахалась с Карлосом. У нас же договоренность. Так что дело не в этом.

— Тогда в чем? Если ты хочешь остаться в Рио — оставайся. В действительности, так всегда и было, Ли: ты ищешь то, к чему тебя потянет, и плаваешь со мной, пока не найдешь это. Кажется, ты нашла. Карлос хороший парень.

— Ты даже не будешь по мне скучать? Тебе все равно?

— Твою мать, — теперь настала моя очередь впадать в разочарование. Я сбрасываю полотенце, подхожу к шкафу, достаю пляжные шорты и натягиваю их на себя. — Перестань ходить кругами и просто скажи это, — я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к Ли. Она стоит в паре сантиметров от меня и пристально смотрит.

Господи, она великолепна. Среднего роста, с модно окрашенными волосами — светлыми у корней и темными на концах — подстриженными до линии плеч, чтобы подчеркнуть высокие скулы. Блестящие карие глаза. Загорелая кожа цвета карамели — она часами находилась на палубе под палящим солнцем в одном бикини, а иногда и без. Красивые крепкие бедра, сочная задница, накачанная бесчисленными занятиями йогой. В меру большие груди — каждая идеально помещается в ладонь. Ли подтянутая, гибкая, красивая. Милая. Умная. Все при ней.

Я идиот.

Особенно когда она произносит следующую часть своей речи. Она говорит мне это в лицо, глядя в глаза и положив ладони мне на грудь. Ее глаза широко открыты, полны эмоций и решимости сказать все начистоту.

— Я могла бы любить тебя, Лок.

Мое сердце сжимается. Ауч. Черт, я ненавижу себя, свою жизнь и проклятый перст своей гребаной Судьбы. Но она этого знать не должна. Пусть лучше считает меня бессердечным мудаком.

Я хватаю ее запястья; взгляд жесткий и сосредоточенный; эмоции загнаны в самую глубь и закованы в цепи — там им самое место. Я отвожу ее руки от себя.

— Знаю, Ли, что могла бы. Может, я и идиот, но далеко не слепой. Просто это… не для меня.

Ее черты искажаются гневом.

— Не для тебя? — она бьет меня по груди с такой силой, что на коже остается красный отпечаток ее ладони. — Что, мать твою, это значит? Очередной мудак говорит мне, что «дорогая, дело не в тебе, а во мне»?

Я стараюсь сохранить хладнокровие, непреклонность во взгляде и бесстрастное выражение лица.

— В принципе, да. Но у этой правды есть смягчающее обстоятельство. Я делаю это для тебя, Лианна. Карлос больше тебе подходит, чем я, и по гораздо большим причинам, чем мне хотелось бы. Пожалуйста, поверь в то, что я делаю тебе одолжение.

Теперь на ее лице читается отвращение.

— Господи, ты мастер вешать лапшу на уши, да?

— Крупнейший специалист.

Она смаргивает навернувшиеся слезы.

— Есть еще какая-то лапша, предназначенная для моих ушей?

Я на секунду задумываюсь.

— Ты можешь сделать кого-то по-настоящему счастливым. И мне просто хочется, чтобы этим парнем мог бы быть я.

Она кивает.

— Неплохо, но довольно избито. Еще?

— Думаю, это все.

Она делает глубокий вдох, и я, как последний мудак, любуюсь ее вздымающейся грудью.

— Ты невероятная.

Она разворачивается и делает несколько шагов по каюте в сторону двери, ведущей на заднюю палубу. Но потом останавливается.

— Знаешь, я действительно думала, что в тебе есть нечто большее, чем богатый плейбой с адреналиновой зависимостью. Честно. Я надеялась, что есть. Кажется, я ошиблась.

— Полагаю, что да.

Я позволяю ей сойти с лодки на пристань, прежде чем окликаю:

— Ли?

Она оборачивается, и, черт меня возьми, если в этих карих глазах не вспыхивает надежда.

— Знаешь, что самое отстойное?

— Видимо то, что я всегда западаю на мудаков?

— Ну да, и это тоже. Но я не об этом.

— Тогда что?

— Это не было лапшой. Каждое слово — правда.

Она качает головой, закатывает глаза, фыркает и, развернувшись на каблуках, быстро уходит.

Нет никакого смысла спорить. Я отпускаю ее, и как только она уходит, бросаюсь на скамью, идущую вдоль внешней стороны кормовой палубы. Открыв новую бутылку «Лагавулина», я прилагаю все усилия, чтобы отключиться. Во мне недостаточно сил, чтобы противостоять призракам всего того, о чем я сожалею.

***

Две недели спустя

Единственная мудрость, усвоенная мной за те две недели, что я болтался по островам у мыса Горн, заключается в том, что это совершенно безумная затея — попытаться совершить этот переход, независимо от выбранного маршрута: по Магелланову проливу между материком и Огненной землей или по проливу Бигл между Огненной землей и островом Наварино. Равно как и по множеству других маршрутов между островами архипелага Волластон и островом Гермит.

Проблема заключается в том, что — кто в курсе, подтвердит — все они опасны. Они узкие, чреваты опасными непредсказуемыми ветрами, сильными течениями, и в них полно айсбергов и подводных скал. Пролив Дрейка самый безопасный, самый широкий, хотя и самый южный, но все же, как ни крути, легким для прохождения его не назовешь.

Поэтому, конечно же, я выбираю самый сложный — пролив Бигл. На этот маршрут я набираю для своего экипажа опытных матросов — это плавание не для любования красотами природы.

Мы движемся по проливу. Быстро и упорно. Вода — нефритово-зеленая, неспокойная — швыряет нас вверх, вниз и в стороны. Она промораживает до самых яиц, а ветер воет и хлещет без остановки, режет, словно нож, и тащит нас на опасной скорости, даже при том, что паруса не слишком туго натянуты. Со всех сторон возвышаются горы с заснеженными и окутанными облаками вершинами. Несмотря на всю опасность, здесь потрясающе красиво.

Я позволяю ветру вести нас, раздувая и туго натягивая паруса, и игнорирую мудрые советы моей команды замедлить ход. Лодку кренит то на одну, то на другую сторону, ветер практически переворачивает ее — и если это опасно, то для меня только лишний стимул. Я чувствую себя живым, только если бросаю вызов смерти, если балансирую на самом краю безумия.

***

Сантьяго, Чили

Полтора месяца спустя

После изнурительного плавания вокруг мыса Горн, я решаю взять перерыв, чтобы отдохнуть, проверить состояние «Скитальца» и пополнить запасы. В Сантьяго я распускаю нанятый экипаж, добавив матросам нехилых бонусов с учетом того, какому риску подвергал наши жизни в этом плавании. Закупаю месячный запас продуктов и трачу кучу денег на новую защиту бортов, тросы и тому подобное, хотя, учитывая все обстоятельства, лодка в отличном состоянии.

Я уже давненько не поднимался в горы, и Сантьяго, кажется, ничем не хуже других мест, чтобы исправить эту ситуацию. Поэтому я приобретаю экипировку и нахожу группу, планирующую восхождение на дикое высокогорье. Оно начинается днем с довольно спокойного подъема на гору Судьбы, с постепенным усложнением маршрута. Я не новичок в этом деле, ибо дважды поднимался на Эверест, так что этот подъем для меня — просто детская забава.

Лично для меня восхождение оказывается слишком легким и действительно не вызывает никаких острых ощущений. Кроме того случая, когда моя рука начала скользить по рукояти ледоруба, и я должен был побороться за то, чтобы вернуть себе устойчивость, используя кошки и второй топор.

Когда к концу дня мы возвращаемся в город, я понимаю, что мне нужна задача посерьезнее. Мне скоро тридцать, и я хочу испытать что-то головокружительное — что угодно, лишь бы произошел такой желанный для меня выброс адреналина. На следующий день я отправляюсь на север, в Копьяпо, и нахожу приличного гида, который возглавляет подъем на вулкан Охос-дель-Саладо. Ни один из моих спутников не говорит по-английски, и только я немного говорю на испанском, хотя не думаю, что эти ребята понимают его. С помощью переводчика я договариваюсь, и мне сразу же дают понять, что или придется идти в их темпе, или остаться. Они не собираются ни тащить мою задницу наверх, ни ждать. Меня устраивает. Я никогда не просил помощи. Никогда не принимал никаких подачек, за единственным значительным исключением — я живу на деньги своего старого доброго отца. Я чертовски уверен, что справлюсь с подъемом на этот вулкан. Естественно, им я об этом не говорю, а просто соглашаюсь, подписываю отказ от всех претензий, улыбаюсь и угощаю всех выпивкой.

Когда мы подходим к месту сбора, я оглядываюсь по сторонам… и поднимаю взгляд вверх. Это то, о чем я говорил. Пустошь, открытая всем ветрам и холоду. Настоящая пустыня — ни травинки, ни былинки. Горное пространство — бескрайняя высь, покрытая камнями и валунами. Сам путь к базе у подножия вулкана уже рискованное предприятие, требующее опытного отважного проводника, который помогает нам в некоторых вселяющих тревогу ситуациях. Но затем мы достигаем лагеря, и гигантский вулкан — одна из двух самых высоких гор на континенте — возвышается перед нами, словно памятник неизвестному богу. Состоящий главным образом из вулканического камня и горной породы, Охос-дель-Саладо упирается в ошеломительно-голубую чашу неба.

Мы быстро расхватываем снаряжение и вслушиваемся в последние инструкции на ломаном английском языке. Я располагаюсь в центре идущей группы — трое передо мной и трое позади. Сразу за мной — переводчик. Все переговариваются друг с другом, обмениваются шутками, смеются и начинают резво взбираться, словно гребаные горные козы. Я не понимаю ни слова из того, что они говорят, но мне это и не важно. Я сосредоточен на подъеме, на небе над головой, на этой огромной горе подо мной и надо мной — на всем, что меня окружает. Я сконцентрирован на том, чтобы впитать и сохранить в памяти каждый миг.

Запомнить каждый момент.

Насладиться каждой секундой.

Живи так, словно каждая секунда — последняя. Потому что для меня это очень даже может быть.

Я иду с опущенной головой, и так сосредоточен на подъеме, переставляя ноги осторожно, шаг за шагом, что едва не пропускаю момента, когда мы достигаем вершины. Шучу конечно, потому что это основа всей моей проклятой жизни: сконцентрируйся на процессе и не думай о конечной цели.

Я чувствую похлопывание по плечу.

— Эй, американец. Посмотри.

Я выпрямляюсь и оглядываюсь.

— Господи-Боже!

— Это что-то, правда? — он немного моложе меня, немец, кажется, с черными взъерошенными волосами, лохматой бородой, крепкий, в дорогом снаряжении и видавших виды ботинках. Я могу только кивать и купаться в бескрайности мира, окружающего меня со всех сторон бесконечным пространством гор и неба. Даже при дневном свете здесь, высоко-высоко, видны бесчисленные миллионы звезд. В разреженном воздухе тяжело дышать, и мое сердце колотится так сильно, что я вынужден сесть.

Я чуть не плачу.

Вот оно.

Вот, ради чего я живу.

Грудь сдавливает, и мое сердце — в метафизическом смысле — переполняется. Я жив. Сегодня мой тридцатый день рождения, и я жив. И не просто жив — я буквально на вершине мира.

Я могу умереть, мое сердце бешено колотится.

Голова кружится.

В теле слабость.

Мое сердце отказывает.

Я ложусь на спину и кладу голову на острые обломки сланца и камней и смотрю на звезды в небе цвета индиго. Подходящий момент для смерти.

Я чувствую постукивание по плечу.

— Сейчас начинаем спуск, — все тот же чувак жестом указывает вниз.

Я качаю головой.

— Я… я до… догоню.

Какой-то латиноамериканец с обветренным лицом. Эквадорец? Чилиец? Бразилец? Я не знаю. Склонив голову, он смотрит на меня сквозь зеркальные защитные очки.

— Тебе плохо, — это не вопрос.

Я моргаю. Пытаюсь дышать. Твою мать, в груди такая боль, словно на ней сидит слон. Я чувствую каждый удар сердца, фокусируюсь на каждом из них и веду им подсчет. Когда сердце может остановиться в любой момент без предупреждения, ты как бы синхронизируешься с каждым его сокращением, улавливаешь малейший сбой и пытаешься настроить ритм каждого удара. Какого хрена мне вздумалось лезть в горы? Это последнее — в буквальном смысле последнее — что мне надо было делать. Но, согласно статистике, шансы найти для меня подходящее донорское сердце практически нулевые. Я слишком проблемный кандидат на пересадку, поэтому давно отказался от этой идеи. Моя единственная цель — дожить до тридцати одного года и за это время сделать и увидеть все мыслимое и немыслимое.

Отец умер в тридцать пять.

Дед — в сорок пять.

Прадед — в шестьдесят.

А я?

Тридцать один — предел мечтаний. Так было всегда.

Твою мать!

И теперь, будь все проклято, я умираю. Здесь, на горе. В полной глухомани. В окружении толпы незнакомцев. Все мои лекарства остались в Вильпараисо, на лодке. Ни при каких гребаных раскладах я не потащился бы в этот подъем с рюкзаком, полным медикаментов. Потому что на хрен их. Потому что я идиот с патологической тягой к смерти.

Если по существу, то я уже мертв, и уже какое-то время живу в долг. На самом деле у меня нет тяги к смерти. Действительно нет. Я люблю жизнь. Люблю каждое мгновение, пока мое сердце продолжает биться, но знаю, что после каждого его удара у меня в запасе становится на один меньше. Каждый его удар сокращает обратный отсчет до того дня, когда я умру, до того дня, когда мое сердце перестанет биться.

Небо надо мной уменьшается — туннельное зрение — а звезды начинают двигаться по кругу. Это как покадровый монтаж в кино, где гора остается статичным изображением, а небо вокруг нее розовеет, синеет, затем собираются темные тучи, а потом оно сереет, снова розовеет и проясняется. А звезды вращаются, перемешиваются, образуют движущуюся воронку, исчезают, а потом снова выглядывают, вспыхивают и становятся яркими.

Я не вижу проносящихся перед глазами кадров своей жизни — и это странно и печально, потому что некоторые действительно неплохие сиськи я не прочь был бы увидеть еще разок.

Боже, какой же я мудак! Думать о сиськах в момент собственной смерти. А что? Я должен распустить нюни и разводить дерьмовую философию? Ладно.

Женщины занимают огромное место в жизни. Они добавляют ей ценности. Больше, чем всплески адреналина. Больше, чем острые ощущения. Ради женщин я живу. Но не как большинство «плейбоев на раз». Нет. Я глубоко ценю каждый момент с любой из них. И всех их помню.

Лив. Лиза. Али. Астрид. Тони. Микаэла. Вивиан. Мими. Таня. Мэл. Лианна.

Господи, Лианна! Я сожалею о том, что должен был бросить ее.

Аня. Хейди. Еще одна Хейди — другая. Еще одна Лиза. Мишель. Джен — четыре разных.

Да, у меня было много женщин. Но я помню всех по именам. И каждую помню в лицо. Я помню, где провел ночь — или утро, или день, или выходные, или целую неделю и даже месяц — с каждой из них.

Рим. Константинополь и еще дюжины различных мест и портов в Карибском бассейне и Средиземноморье. Сотни мест в Индонезии. Гонг Конг. Прага. Париж. Лондон.

Господи, какая жизнь!

Я был везде. Я видел оба полярных сияния: северное и южное. Я ходил дорогами самого Иисуса в Израиле и Палестине. И знаете, чем памятно мне каждое из мест, где я побывал? Не приключениями, не тысячами способов, которыми я мог лишиться жизни. Не прыжками с парашютом, не покорением отвесных скал без страховки, не плаванием с аквалангом и нырянием за жемчугом, не гонками на мотоциклах или прокачанных автомобилях, и даже не практически разбитыми двумя арендованными в Монако «Бугатти» стоимостью два с половиной миллиона долларов… Черт, я могу перечислять бесконечно.

Нет, ничем из этого.

А женщинами.

Локоны, обрамляющие лицо Лианны, раздевающейся в свете звезд на палубе моей лодки, а вокруг на тысячи километров только океан. Ее бледные влажные груди, когда мы кувыркаемся голышом в теплом полуночном прибое на пустынном пляже Сент Джон.

Пробуждение среди ночи в маленькой палатке в Аргентинских пампасах, и Лиза, которую я заставил стонать так, что ей вторили гребаные волки.

Лунный свет на рыжевато-белых с красным и фиолетовым волосах — Боже, Вив была настоящей дикаркой. Она покрасила волосы в белый и фиолетовый цвета перед предстоящим футбольным матчем в колледже.

Кожа… Бледная, смуглая, загорелая, золотисто-коричневая — всех возможных оттенков.

Глаза… Голубые, зеленые, серые, карие.

И впрямь неплохой способ умереть — лежа на вершине горы и вспоминая лучшие моменты из жизни.

Хотя… боль отступает.

Головокружение замедляется.

Кажется, я снова могу дышать.

Может, в конце концов, я и не умру здесь.

Проходит еще несколько минут, и мне удается сесть.

В этот момент я понимаю, что мои спутники сдержали свое слово и осуществили спуск без меня. Скажу вам, вот это реальное испытание горами. Ха, я такой чертовски везучий. Хотя, в действительности так и есть. Но сейчас нужно взять свою задницу в охапку и спускаться в одиночку. Надеюсь, что не умру в процессе.

***

Беверли Хиллз, Калифорния

Десять месяцев спустя

Я не умер, спускаясь с Охос-дель-Саладо. Я сделал это и сумел попасть на один из последних автомобилей, покидающих лагерь. Погода резко поменялась, так что мне повезло, что я вовремя выбрался.

Остаток следующего года я провожу, медленно продвигаясь к западному побережью Южной Америки, потом вдоль Центральной и, наконец, добираюсь до Северной.

Я дома, в Беверли Хиллз, за два месяца до своего тридцать первого дня рождения. Здесь я только потому, что пообещал маме ради этого вернуться домой, и держу свое слово. Тут охренеть как скучно.

Я нахожусь в «саду» — этим причудливым термином именуется двор в сто квадратных метров в середине западного крыла имения. Пространство поражает количеством зелени, цветов, пальм и экзотических растений всех видов. Здесь есть скамейки и маленькие кованые столики со стульями, разбросанные тут и там в укромных уголках.

Я ненавижу это.

Но именно здесь мама «принимает» меня, словно она чертова королева или кто-то в этом роде.

— Ваша мать примет вас в саду, — говорит Хавьер.

Хавьер — дворецкий.

Да-да, дворецкий.

Вот почему я живу один на лодке и почему нахожусь обычно за тысячи километров отсюда. Мама до одурения претенциозная. Холодная и сдержанная с тех пор, как умер папа, и я не знаю, какой она была до этого, потому что на момент его смерти мне было шесть лет. Помню только, что улыбалась она больше, а пила, кажется, меньше, но мои воспоминания о детстве до смерти отца очень скудные.

Она управляет его компаниями железной рукой и острым, как бритва, умом. Ничто не может ускользнуть как от ее внимания, так и от гнева. Ради меня она натягивает маску сострадания, потому что я в таком «состоянии». И это еще одна причина, по которой я живу один на лодке за тысячи километров от этого гребаного поместья.

Я сижу здесь, потягивая какой-то до абсурда дорогой скотч, который ничем не лучше моего любимого «Лагавулина», хотя стоит втрое дороже. И жду. Она всегда заставляет ждать… потому что может себе это позволить.

За моей спиной раздается стук ее каблуков по каменной дорожке. Поднимаюсь, готовясь поприветствовать и вытерпеть ее идиотскую европейскую манеру — муа-муа — целования воздуха рядом со щекой, словно в этом есть какой-то смысл. Кто так делает? Все в этом проклятом городе — вот кто.

— Здравствуй, дорогой. Рада тебя видеть. Муа… муа.

— Привет, мам, — я терплю поцелуи, но не возвращаю их, а вместо этого дарю ей полноценные мужские объятия — чтобы просто позлить ее.

— Но ты не рад меня видеть, Лахлан?

— Мам, ты же знаешь, я ненавижу Беверли Хиллз. Я здесь только потому, что обещал тебе вернуться к своему тридцать первому дню рождения.

— Тебе тридцать один… знаешь, у меня все уже распланировано. Это будет изумительно. Я пригласила практически всех знакомых, а значит, это будет что-то!

Я с грохотом ставлю стакан на стол и стараюсь сдержать свое раздражение.

— Мам, я же говорил тебе. Никаких гребаных вечеринок.

— Я твоя мать. Тебе исполняется тридцать один год. Это важное событие.

— Только для меня. Я никогда не ожидал, что смогу его отметить.

— Но ты сможешь, несмотря на все твои усилия.

— Да, я дожил, несмотря на все мои усилия, — я доливаю себе еще скотча, потому что приказал Хавьеру оставить бутылку здесь. — Тридцать один — не значимая дата ни для кого, кроме меня, поэтому идея с большой вечеринкой просто… глупость. И, пожалуйста, отметь для себя тот факт, что я предупреждаю: никаких гребаных вечеринок!

— Если это важно для тебя, то важно и для меня, Лахлан.

— Ой, да ладно. Тебе просто нужен повод устроить один из своих помпезных приемов. Для всех твоих подруг, увешанных бриллиантами и накачанных ботоксом до состояния пластиковых кукол. Никто из них не может даже улыбнуться! — я делаю глубокий вдох, потому что мне не стоило так заводиться. Теперь нужно принять таблетку — конечно, не ради фуфловых понтов обитателей Беверли Хиллз.

Я простой человек. Дайте мне лодку, виски и женщин. Больше мне ничего не нужно. Это все, в чем я когда-либо нуждался.

— Лахлан, дорогой. Давай вернемся к главному, хорошо? К той причине, по которой твой тридцать первый день рождения так важен.

— Я не должен был прожить так долго. Я этого никак не ожидал, впрочем, как и все остальные. Даже ты.

— И я счастлива, что у тебя получилось! Поэтому… вечеринка.

Я вздыхаю.

— Это понятно. Я действительно смог дожить. Но твое представление о вечеринке и мое… несколько отличаются.

Мама делает кислую мину.

— Да. Действительно. Твое понятие вечеринки — это выпивка и стриптизерши. Мое — более утонченное.

— Ты меня обижаешь, мам, — я делаю глоток скотча. Господи, как прекрасно он обжигает горло. — Я никогда не стал бы платить женщине за то, чтобы она разделась. При моих внешних данных в этом нет необходимости, — я дарю ей широкую идиотскую ухмылку.

Это должно было быть шуткой.

В некотором роде.

В смысле, это все правда. Но сейчас это была шутка.

Мама ее не поняла.

— Ты сам слышишь себя, Лахлан Монтгомери? Ты свинья.

— Это была шутка, мам.

— Нет, не шутка.

Я склоняю голову набок.

— Если на то пошло, мне действительно никогда не приходилось платить женщине за то, чтобы она разделась… или сделала что-то еще. Но, тем не менее, сейчас это была шутка.

— Не смешная.

— Просто потому, что у тебя ни фига нет чувства юмора. Ты такая же холодная, скучная и высокомерная, как все твои друзья, — я встаю. — Мне пора. У меня дела.

— Лахлан, за всю свою жизнь ты не работал ни дня. Какие у тебя могут быть дела?

— Разве я не говорил? У меня намечена тусовка в поместье Тринидад.

— Лахлан.

Я качаю головой.

— Мам. Серьезно. Научись понимать шутки.

— Лахлан, по крайней мере хотя бы появись на вечеринке в твою честь. Пожалуйста. Это важно для меня.

Я допиваю скотч и разгрызаю кубик льда — просто чтобы позлить маму. Снова.

— Хорошо. Я появлюсь. Но не рассчитывай, что надолго. Выпью стакан-второй, и на этом все, — я ставлю стакан на стол и после недолгих сомнений забираю недопитую бутылку. — А потом уйду. Я купил место на ледоколе, который идет за Полярный круг.

— Ты шутишь.

— По поводу путешествий я никогда не шучу, мам. Это единственное, к чему я отношусь серьезно, — я салютую ей бутылкой. — Путешествия и женщины.

— Ты мог бы сделать со своей жизнью что-то стоящее, Лахлан.

Чтобы дать матери понять, что последнее слово за мной, я язвительно говорю на прощание:

— Возможно. Но я этого не сделал. Я потратил ее впустую, наслаждаясь коротким промежутком, отпущенным мне.

***

Два месяца спустя

Вечеринка оказалась именно такой, как я себе и представлял. Даже хуже. Масштабная. Тщательно продуманная. Помпезная. Дорогая. Тут и фейерверки, и какая-то известная поп-группа с причудливыми прическами, безупречными зубами и дерьмовыми голосами. Бред какой-то. Маленькие лампочки на тонкой серебристой проволоке обмотаны вокруг металлических стоек кованых беседок. Столы, покрытые скатертями. Открытый бар, полки которого заставлены ликерами и винами. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях. Скопление искусственных сисек и дорогих ароматов.

Я появляюсь в рваных джинсах и футболке с изображением Bullet for My Valentine (Примеч.: британская рок-группа). Конечно же, мама в восторге и хвалит мой утонченный стиль.

Ха. Как бы не так.

Она ругает меня за то, что оделся, как дегенерат, а потом пытается отобрать бутылку виски. Это ограниченный выпуск Michter`s Celebration Sour Mash — стоимостью почти четыре тысячи долларов и с этикеткой, покрытой восемнадцатикаратным золотом. И я пью его прямо из горла. Я думал умыкнуть Dalmor шестьдесят четвертого года из папиной коллекции, но не смог себя заставить, потому что такой виски требует к себе уважения и употребления по всем правилам, так что я оставил его на месте. Когда ясно даю матери понять, что не расстанусь со своим трофеем и что это мой себе подарок ко дню рождения, она предпринимает попытки представить меня богатым холеным дочерям своих высокопоставленных друзей.

Не поймите меня неправильно, я не прочь покувыркаться с богатой сучкой — или четырьмя — но они так раздражают, когда не раздеты, а их рты заняты не тем делом. С цыпочками, вроде этих, главный фокус — это найти им такое занятие, чтобы у них не было возможности говорить. Понятно, о чем я? Хотя флирт — это весело. Конечно, они все красивые, и я им всем нравлюсь. Я опасен. Я плохой мальчик. Настоящий бунтарь. Ведь я продал за баснословные деньги свою половинную долю от компаний отца в день своего восемнадцатилетия. И, поверьте, продал по самой высокой цене, потому что не идиот. Из меня мог бы получиться чертовски успешный бизнесмен, если бы я выбрал для себя этот путь. Но я использовал вырученные средства на постройку «Скитальца», а оставшихся денег с лихвой хватало на финансирование моих приключений последние двенадцать лет. Да, компания моего отца стоила, как целый монетный двор. И я продал ее, чтобы плавать по миру и жить в праздной роскоши. Настоящий блудный сын — это я.

Однако, мне становится скучно. Я закрываю бутылку и прихватываю ее с собой на вертолетную площадку в дальнем конце восточного крыла. По одну руку от меня манерная кокетка по имени Лана, а по другую — чересчур болтливая наследница миллионов Морган. Я знаю один заброшенный пляж в сорока минутах лету к северу от Лос-Анджелеса, и наш семейный пилот, Робби, доставит нас туда.

Он сажает вертолет прямо на пляже, я помогаю девочкам выйти и прошу Робби вернуться за нами через два часа.

Не теряя времени, мы раздеваемся, и на этот раз я позволяю себе только получать удовольствие, не заботясь об отдаче. Обычно я непреклонен в том, чтобы сначала удовлетворить партнершу — и желательно не один раз — а потом уж даю выход себе. Но сегодня все для меня и только для меня. Мне тридцать один, мать вашу! Я дотянул до тридцати одного.

Я позволяю им прикасаться, целовать и не сдерживаться, позволяю показать мне, что, да, если налью им выдержанного виски, то они проделают все то же самое друг с другом и со мной, и что… ну… лучше пусть это останется в моем воображении и в моей памяти.

Лунный свет, виски, груди, губы на всем моем теле, грохот океана и прибой, лижущий пальцы моих ног, и… как ее зовут? Ах да, Морган. Она лижет меня кое-где в другом месте… Это отличный способ отметить тридцать первый день рождения!

Пока все дерьмо мира не ополчилось против меня.

Перебор виски и очень интенсивный секс не лучшим образом сочетаются с врожденным пороком сердца. Но кто ж знал? Добавить к этому тот факт, что я нахожусь у черта на куличиках без каких-либо медикаментов и вне зоны действия мобильной связи.

Все началось после того, как я в третий раз кончил на — хорошо, по большей части на, и частично в — рот Лане. У нормального человека после удивительно мощного оргазма сердце сильно колотится, но примерно через минуту начинает успокаиваться, если только он не в плохой физической форме. Но это не про меня. Я в охрененно-фантастической форме, будь прокляты болезни сердца. Я голый и пьяный, в компании двух удовлетворяющих меня богатых, но безмозглых блондинок. Не то чтобы умных блондинок не существовало — привет, Астрид! — но стереотипы формируются не без причины.

Это похоже на то, что произошло в Чили. Но на этот раз мое сердце не замедляется. Оно колотится еще сильнее. Я перехожу на квадратичное дыхание, сосредотачиваюсь на подсчете ударов, стараюсь замедлить их. В конце концов я вынужден отойти от девочек, сесть на песок и, опустив голову на согнутые руки, дышать. Надеяться. Умолять, чтобы оно билось хотя бы еще один день.

Хотя бы день.

В том смысле, что умереть в свой тридцать первый день рождения?

Господи, какая насмешка судьбы.

Но это так.

Не на вершине горы в Чили, нет.

Дома, в Калифорнии.

На пляже, голым, в компании пары симпатичных девчонок.

Опять же, могло быть и хуже. Но правда в том, что в глубине души я совсем не хочу умирать. Я просто смирился с этим и всю жизнь держал всех в страхе, потому что рано или поздно это должно произойти. Я просто… всегда надеялся, что, может быть, смогу обманывать смерть день за днем, и она каким-то чудом не сумеет догнать меня.

Но она, как ни крути, все же догнала.

— Эй, Лок? Ты в порядке?

Это Морган. Во всяком случае, я так думаю. Точно сказать тяжело, потому что в ушах стоит гул, из-за которого с трудом можно что-то разобрать. В глазах двоится, и это не от виски. Зрение снова становится туннельным. В груди тянущая боль. Этот гребаный слон снова уселся на ней.

Снова здорово.

Я погружаюсь в размышления, потому что такая смерть занимает определенное время. По крайней мере, так мне кажется. У меня есть время взглянуть на волны и пожалеть, что я не там, в море: не качаюсь на водной глади, не взбираюсь по канатам «Скитальца», натягивая паруса, чтобы обогнуть рифы.

— Лок?

Это Лана. Я знаю это, потому что она прямо передо мной, и у нее клевое родимое пятно на левой груди. По форме похожее на очертания Италии, на самом холмике, с наружной стороны. — Лахлан?

Я отмахиваюсь.

— Я… сейчас пройдет.

— Уверен, что с тобой все в порядке?

Я качаю головой.

— Нет.

На этот раз ощущения не проходят. Я лежу на спине, хотя не помню, как ложился. Слышу шуршание и возню. Потом вертолет. Робби приземляется. Песчинки жалят глаза. Рядом со мной подол юбки — так вот, что шуршало — девочки одеваются. Кто-то усердно и с большим трудом натягивает на меня штаны. Я чувствую, как Робби взваливает меня на свое широкое плечо и усаживает в хвосте вертолета.

— Эй, Лок? С тобой все хорошо, парень?

Я со скрипом вдыхаю. Мое сердце… не пойму: то ли оно бьется слишком сильно, то ли недостаточно быстро. Поднимаю взгляд на Робби.

— Боль… — я с трудом выдавливаю из себя слова, — больница.

— У тебя лекарство с собой?

С большим трудом я отрицательно качаю головой.

— Черт, мужик. До больницы минут тридцать, и это по воздуху. Ты должен держаться. Девушки, садитесь и пристегивайтесь. Мы рвем когти, и полет не будет комфортным.

Робби бывший военный пилот, и я когда-то уговорил его показать мне некоторые трюки. Чувак охрененно летает. Это хорошо, потому что я уже с трудом что-то воспринимаю. С трудом вижу. С трудом дышу. Мне трудно все, кроме как таращить глаза и надеяться.

Я слышу всхлипы.

Лана плачет.

— Брось… это… сейчас же, — ворчу я. Ну ладно, не ворчу, а больше хриплю и задыхаюсь. — Сам… напрашивался. Всю… жизнь.

Робби оказался прав. Полет совсем не комфортный. Кажется, он ведет вертолет слишком низко и мчится, нарушая все правила.

Я понимаю, что моя голова на коленях у Морган. Это тоже тема: неплохо умереть, лежа головой на коленях симпатичной девчонки.

Темнота побеждает.

Я стараюсь держаться, но в данный момент у меня для этого не слишком много возможностей.

Все вокруг становится размытым.

Я чувствую… слабость.

А затем меня окутывает темнота.

Я умер.

Мой взгляд опущен вниз…

Больница Медицинского Центра Лос-Роблес, Лос-Анджелес, Калифорния

Шесть лет назад

— Подросток, двенадцать лет, множественные огнестрельные ранения, — выкрикивает Дэлани, пока бежит рядом с каталкой. Сегодня утром она дежурит в приемном отделении неотложной помощи. — Пульс нитевидный, угасающий. Группа крови первая отрицательная.

Я бегу рядом с каталкой, визуально оценивая пострадавшего. Юный, темнокожий, симпатичный. Наивный. Испуганный. Его блестящие глаза блуждают, ища, на чем бы остановиться. Он в агонии. Понимает, что умирает.

— Привет, милый, — говорю я, привлекая его внимание. — Как тебя зовут?

— Мал… Малкольм, — он с трудом дышит, воздух выходит со свистом. Совсем дерьмово. — Я… я умру? — его голос едва слышен.

Скорее всего. Я просто улыбаюсь ему — спокойно и по-доброму.

— Нет, солнышко. Конечно нет. Мы отлично о тебе позаботимся. Хорошо? С тобой все будет в порядке.

— Обещаете? Мама… мама нуждается во мне.

— Твоя мама здесь? — спрашиваю я.

— Нееет, — стонет он и выгибается на каталке от нестерпимой боли.

Мы завозим его в операционную и приступаем непосредственно к работе. Врачи скорой, которые доставили его, помогают нам. Дэлани отдает резкие приказы старшей медсестре, а я подключаю Малкольма к мониторам. Кровь хлещет, по крайней мере, из четырех ран, несмотря на попытки помогающих врачей скорой остановить кровотечение. Одна рана в груди, две в животе, четвертая в бедре. Чудо, что он вообще в сознании, не говоря уже об адекватности. Маленький боец.

— Ты знаешь, где она? — мне нужно поддерживать с ним разговор и не дать ему потерять сознание. — Малкольм? Твоя мама знает, что ты здесь?

Он вскрикивает, когда Дэлани начинает обкалывать ему местной анестезией рану в груди. И снова вскрикивает, когда она обследует ее изнутри, ковыряясь в ней, не дожидаясь, пока подействует лекарство.

— Нет, нет… Мама… мама на работе. Сейчас я должен быть еще в школе, — он пытается держаться по-мужски твердо, я вижу это. Сдерживает слезы и крики. Господи, мне бы такую смелость, как у этого маленького парнишки. — Она будет… будет очень сердиться на меня.

— Нет, дорогой, нет. Она не будет сердиться. Мама просто обрадуется, что с тобой все в порядке, понимаешь? Обещаю, она не будет на тебя сердиться.

Дэлани смотрит на меня, и мне реально не нравится ее взгляд. Так же, как не нравится замедление сигналов на сердечном мониторе. Глаза Малкольма закатываются. Даже сквозь окружающий шум слышен ужасный свист в его груди. Но рана в его животе смертельна. Кислота из желудка вытекает в полость тела.

— Я умираю, да? — он смотрит на меня, и даже после трехлетнего стажа работы в отделении неотложной помощи врать больным легче не становится.

— Нет, Малкольм, детка. Дэлани вылечит тебя, договорились? Мы позаботимся о тебе, обещаю, — я с безумным упорством стараюсь остановить кровотечение из раны в бедре. Оно не останавливается. Врачам со скорой удалось замедлить его, но остановить не получается. Я копаюсь в его бедре, охотясь на поврежденную артерию, из которой фонтаном бьет кровь. — Где ты был, Малкольм? Если ты не был в школе, тогда где?

Мы его теряем. Мое сердце сжимается. Этот день будет преследовать меня в ночных кошмарах. Эти глаза — испуганные и умоляющие спасти его.

— Играл… в мяч, — с трудом открыв глаза, выдыхает он. Находит мой взгляд. — Мне больно. Холодно. Я не хочу умирать. Я не… Мама?

На нем новые кроссовки «Джордан». Чистая белая кожа забрызгана кровью. Баскетбольные шорты. Немного великоваты. Зачем я отмечаю для себя все это? Обувь завязана тройным узлом, чтобы шнурки не мешались. На самом мыске левого кроссовка большая и идеально круглая капля крови. Я вижу, как поджимаются его пальцы, и вместе с ними сгибается кожа кроссовка.

— Малкольм? Оставайся со мной, малыш.

Я добираюсь до артерии, зажимаю ее гемостатами, но это его не спасет. Дэлани все еще трудится над его грудью.

— Малкольм? Кто твой самый любимый баскетболист? Малкольм?

Нет ответа. Он видит меня, но его взгляд мутнеет. Неровное моргание. Потом долгий взгляд в никуда. Веки подрагивают. Дыхание замедляется.

Мы продолжаем работать.

Нельзя останавливаться, даже когда понимаешь, что все безнадежно.

Дэлани смотрит на ровную линию монитора. Она хватает дефибриллятор и кричит, чтобы дали разряд.

— Отошли!

Мы все отступаем. Разряд! Ничего. Разряд! Ничего. Еще несколько попыток, но всем уже ясно, что он умер.

В итоге, тяжело дыша, Дэлани отступает. Это конец. Она вытирает лоб тыльной стороной запястья. Смотрит на часы на руке.

— Время смерти — одиннадцать двадцать три.

На работе я плакала всего два раза. Первый раз, когда это оказалась моя знакомая. Мы подружились, когда обучались сестринскому делу. Суицид. Она вскрыла себе вены. Никто и понятия не имел, что у нее были большие проблемы. А второй раз, когда на двести десятой улице столкнулись пятнадцать автомобилей. Множество пострадавших, шестеро погибших — двое из них маленькие дети. Которых пыталась спасти я.

И потеряла.

Чем-то сходно с потерей Малкольма.

Я не могу с этим справиться. Дэлани видит это.

— Возьми перерыв, Найл.

Я не решаюсь, и она делает суровое выражение лица.

— Иди. Сейчас же. Десять минут.

— Ладно. Десять минут, — я просто повторяю ее слова, потому что чувствую головокружение. В такой ситуации единственный выход — повторить приказ. Убедить, что ты в порядке. Я почти уже на улице, когда меня хватает за руку дежурная сестра. — Хммм… Найл?

Я останавливаюсь и пытаюсь сфокусироваться на ней. Смаргиваю слезы. Молодая женщина в зеленом форменном костюме, азиатка, жестом указывает на мои руки. — Давай я возьму это? Я отнесу их.

Не понимаю, о чем она говорит. Опускаю взгляд и вижу, что на мне до сих пор окровавленные латексные перчатки, а руки мертвой хваткой сжимают гемостатические щипцы. Обернувшись, я вижу, что закапала кровью весь коридор. Позволив медсестре забрать зажимы, я ныряю в туалет, снимаю перчатки, заворачиваю их в серое бумажное полотенце и выбрасываю. Потом мою свои сотрясаемые мелкой дрожью руки.

Меня всегда трясет после операций или реанимационных мероприятий. Во время работы никогда.

Выбравшись наконец наружу, я потерянно озираюсь, в поисках места потише. Мне хочется побыть в одиночестве. Подальше от прибывающих к воротам отделения машин скорой помощи. Подальше от пациентов и посетителей у главного входа. В итоге я просто плюхаюсь на бордюрный камень под высокой пальмой. Закрыв лицо руками, стараюсь не всхлипывать. Пытаюсь отогнать видение Малкольма — умирающего, растерянного, испуганного. Рядом раздается звук чьих-то шагов по бетонной дорожке и, сморгнув с глаз соленую пелену, я вижу пару военных ботинок и линялые, потрепанные на подворотах голубые джинсы. Парень усаживается рядом со мной. Я откашливаюсь и быстрым движением руки смахиваю слезы.

— Вот, — я слышу спокойный, располагающий к себе мужской голос. Недостаточно низкий, но приятный. Я поднимаю взгляд и вижу большую мужскую руку — с волосками и шрамами на суставах — протягивающую мне сигарету.

— Я не курю.

— Я тоже, — он протягивает руку — бесцеремонно, если хотите — и вставляет мне между губ фильтр сигареты. Щелчок зажигалки, и она горит. — Но в такие моменты это нужно.

Я зажимаю сигарету между средним и указательным пальцем — тысячу раз видела, как Дэлани это делает — вынимаю ее изо рта и наконец бросаю взгляд на своего собеседника. Ой. Вау. Ладно. Он похож на Мак-Дрими из «Анатомии страсти» (Прим.: американский телесериал, в центре сюжета которого жизнь интернов, врачей и прочего персонала больницы Сиэтл Грэй. Мак-Дрими — это прозвище врача Дерека Шепарда, в сериале переводимое как «красавчик»).

Чуть старше тридцати, густые черные волосы, зачесанные назад, чуть посеребренные сединой на висках. Недельная щетина — бородой ее пока назвать нельзя — тоже с проседью. В уголках карих глаз морщинки от улыбок и солнца.

— Затянись, — уговаривает он. Мягко, но настойчиво. — Доверься мне.

Я делаю затяжку.

— А теперь вдохни. Ты закашляешься, но оно того стоит.

Я вдыхаю. Привкус мяты… ментол. Потом такой кашель, словно у меня эмфизема, но результат… того стоит. Точно, как он сказал. Я протягиваю ему сигарету, но он качает головой.

— Раньше я курил только после каждой операции, потом стал только после реально сложных, — он потирает уголок рта подушечкой большого пальца. — Это такая уловка, чтобы не стать зависимым. Можно выкурить одну сигарету, когда чувствуешь, что готов сломаться.

— Ты врач?

Он кивает. Наблюдает, как я еще раз затягиваюсь и снова кашляю.

— Хирург из ВБГ.

ВБГ? Звучит так, будто я должна знать, что это.

— «Врачи без границ» — уточняет он.

— Я точно слышала, но мало что об этом знаю.

— Некоммерческая международная гуманитарная медицинская помощь. Мы собираем команды медиков со всего мира и ездим по горячим точкам оказывать медицинскую помощь. Гражданские войны, стихийные бедствия, эпидемии.

— А где побывал ты?

Судя по его взгляду, он видел ад.

— Южный Судан, Уганда, Камбоджа, землетрясение на Гаити. Несколько лет проработал в Кот-д`Ивуаре, — он указывает на мои все еще дрожащие руки. — У меня тоже так. Трясутся, когда все кончено.

— Потеряла пациента, — это все, что я могу из себя выдавить.

Он кивает и щурится, когда выглянувшее из-за облаков солнце заливает светом наши лица. Стандартная жара Лос-Анджелеса.

— Легче никогда не станет. Если хочешь знать, становится даже труднее.

— Ему было двенадцать. Четыре огнестрельных ранения. Он просто… истек кровью.

— А ты обещала ему, что спасешь его.

Я могу только кивнуть, а он каким-то образом оказывается ближе, вроде бы при этом не двигаясь, и подталкивает меня плечом.

— Никогда не переставай обещать этого. Им нужна эта ложь, и нам тоже. Мы должны врать сами себе — именно поэтому мы не опустим рук даже тогда, когда все безнадежно. Мы лжем и работаем так, чтобы эту ложь, по возможности, превратить в правду.

— Я ненавижу эту ложь.

— Я тоже, — он протягивает мне руку. — Оливер Джеймс.

Я принимаю его руку. Не трясу, а просто держу ее. Словно глупая попрошайка в ожидании милости. — Найл Маккензи.

А потом тишина. Успокаивающая. На самом деле я не курю сигарету, а просто держу и пускаю дым, но действие успокаивает. Утешает. Притворство… оно необходимо. Я понимаю, что он имеет в виду.

Через несколько минут Оливер встает.

— Пора возвращаться, мне нужно проведать отца.

Я тоже встаю.

— Он пациент?

Оливер кивает.

— Да. Шунтирование. Повторное. Старый упрямый баран не может изменить Биг Маку, понимаешь?

— Спасибо, Оливер.

Он улыбается мне, и, Господи, у него потрясающая улыбка. Точно красавчик Мак-Дрими. Но потом к нему возвращается серьезность.

— Ты вносишь свой вклад. Каждому пациенту — спасаешь ты его или теряешь — ты нужна.

Это не помогает мне успокоить беспорядочные мысли и эмоции.

— Спасибо. Это много значит.

Он машет легким движением руки. Но, не сделав и нескольких шагов, оборачивается.

— Думаю, вряд ли ты говоришь по-французски, да?

Я хмурюсь.

— На самом деле, говорю. Не идеально, но довольно неплохо. Я учила его в средней и старшей школе, а потом в колледже. На курсах медсестер моей соседкой была девушка из Квебека, так что я в некоторой степени владею разговорным.

— Мы от «Врачей без границ» через пару месяцев отправляемся в Центральноафриканскую Республику, но наша команда не укомплектована. Нам катастрофически требуются медсестры, говорящие по-французски и обученные оказанию экстренной медицинской помощи, — он подходит ко мне и вручает визитку, на обороте которой быстро пишет номер телефона. — Если тебя это заинтересует, позвони по этому номеру завтра утром и спроси Доминик. Сегодня вечером я замолвлю за тебя словечко.

Я задумываюсь над его предложением.

— Работа такая же? — я жестом указываю на больницу.

Он качает головой.

— Хуже. Работать придется там, где вокруг стреляют пушки, рвутся мины. Где вспыхнувшие эпидемии уничтожают, подобно лесному пожару, целые города. Что сейчас творится в Африке? Это ужас. Но если ты можешь заниматься этим, — он кивает в сторону больницы, — то справишься и там. Кроме того, я тоже буду там — мы одна команда. Если ты поплывешь с нами, я всегда буду рядом с тобой.

Не дав мне возможности ответить, он просто уходит. Не то чтобы с самодовольным видом, но близко к этому. Сексуальной походкой уверенного в себе, но не высокомерного, мужчины.

Я прячу визитку в задний карман форменных штанов и возвращаюсь к работе. А уже следующим утром, сидя за чашкой кофе, я не свожу с нее глаз. В тяжелых раздумьях я беру в руку мобильный телефон и набираю номер.

— Алло? — я слышу заметный французский акцент.

— Привет, это Доминик?

— Да, это я.

Я начинаю свою речь на английском в надежде, что она меня понимает.

— Меня зовут Найл Маккензи. Я, хм, вчера познакомилась с доктором Оливером Джеймсом. Он сказал, что поговорит с вами обо мне. Я медсестра. Медицинская сестра неотложной помощи. Он сказал, вам требуется…

— Олли действительно говорил со мной, — отвечает Доминик на беглом французском. — Какая у вас квалификация?

Я вынуждена быстро перестраиваться на французскую речь. Секунду трачу на то, чтобы перевести с английского свои мысли.

— Я дипломированная медицинская сестра, получила диплом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Три года работаю в отделении неотложной помощи в Лос-Роблес, — тот факт, что я говорю это на свободном — если не на безупречном — французском, свидетельствует о моем уровне владения этим языком, поэтому об этом я даже не упоминаю.

— Почему вы хотите работать с «Врачами без границ»?

Почему? Я не могу ответить сразу и беру паузу, чтобы сформулировать свои мысли.

— Я хочу делать что-то значимое. Спасать жизни. Помочь как можно большему количеству людей. Поэтому я и стала медсестрой, — я говорю это по-английски. Говорить, что, кроме прочего, хочу уехать, чтобы быть ближе к Оливеру — скорее всего, не самая лучшая идея. Все сказанное мной — правда, но есть кое-что еще. Я не упомянула о глубинной причине, по которой желаю настолько изменить собственную жизнь. Честно говоря, к Оливеру это не имеет никакого отношения. В смысле, да, он красивый, сексуальный — кто ж его не захочет? Но… Это необходимо мне самой. Не знаю, чем до конца объяснить это самой себе. Видимо, желанием сделать шаг вперед и стремлением испытать предел своих возможностей. Работа медсестрой в больнице Лос-Анджелеса чертовски близка к работе на передовой. Ты сталкиваешься с совершенно дерьмовыми ситуациями во всех самых ужасных их проявлениях. Но как бы сильно я ни начинала ненавидеть все это, что-то внутри меня требовало дальнейшего движения. Адреналин. Неистовое желание помочь пациенту. Спасти ему жизнь. Стараться изо всех сил, даже если потерплю неудачу. Знать, что я помогла. Быть нужной, как выразился Оливер.

На том конце повисает пауза.

— Если Олли говорит, что я должна взять вас, то мне этого достаточно, — говорит Доминик по-английски. — Он ни разу не ошибся. Ни в одном человеке, — она диктует мне адрес, просит принести резюме и подготовится к более детальному собеседованию. Но тут же добавляет, что это простая формальность и что, если я хочу, место мне обеспечено, потому что меня рекомендовал Оливер.

Когда я заступаю на свою очередную смену, то, появившись на работе, сообщаю Дэлани новости и подаю заявление об уходе. Со слезами на глазах она улыбается и обнимает меня.

— Ты слишком способная, чтобы вечно торчать здесь. Я всегда знала, что рано или поздно кто-то переманит тебя отсюда, — она берет меня за руки и смотрит в глаза. — Просто убедись, что ты действительно этого хочешь. «Врачи без границ» — это… просто жесть. И большая опасность.

— Знаю. Возможно, это сумасшествие, но… если говорить откровенно, частично из-за этого я туда и иду.

Дэлани усмехается.

— Ты всегда впереди планеты всей, даже если все паршиво. У тебя будет все отлично. Просто… береги себя, ладно?

— Дэлани, я не уеду еще ближайшие два месяца.

Она шмыгает носом.

— Все равно. Я не буду прощаться. Когда соберешься, просто уходи. И знай, я буду скучать по тебе.

Дэлани — моя лучшая подруга. Она училась сестринскому делу в Лос-Анджелесе на курс старше меня. Первая устроилась сюда на работу и заслужила место старшей медсестры. А в скором времени сможет возглавить отделение. Даже представить не могу, как буду без нее. Почти каждую смену мы работаем вместе. Бок о бок, по двенадцать-четырнадцать часов каждый день. После работы мы вместе можем выпить бутылку вина — или три — и смотреть «Реальных домохозяек», разговаривать о парнях, но никогда о работе.

А теперь я оставляю ее.

Мы бросаем разговор на эту тему и начинаем готовиться к ночной смене и приему пациентов. Ночные смены в выходные дни всегда тяжелые и изматывающие: огнестрел, колотые и резаные раны, сотрясения и ушибы, автомобильные аварии и сердечные приступы. Но, сталкиваясь со всем этим, мы сохраняем спокойствие, потому что это наша работа. По мере того, как смена подходит к концу, я позволяю себе ненадолго задуматься о будущем. Интересно, как это будет? В Африке?

***

Банги, Центральноафриканская Республика

Шесть месяцев спустя

— Найл! Тащи сюда свою задницу! — кричит Оливер из другого конца палатки.

— Олли, я очень занята! — кричу в ответ.

— Я закончу, — говорит мне по-французски Франсуа, подходя ближе и принимаясь накладывать шов вместо меня. — Ему ты нужнее. Там совсем все плохо.

Я снимаю перчатки, бросаю их в мусорку и, достав из коробки новую пару, иду к столу Оливера.

Твою мать.

На его столе мужчина лет пятидесяти. Живот разворочен, кишечник вытащен наружу, и Олли пытается найти поврежденное место. Кровь льется похлеще, чем в фильмах Тарантино. Одна нога оторвана до колена, обрубок обуглен и кровоточит.

Мина или автомобильная бомба.

Оливер по локоть в крови. Лицо закрыто маской, но я вижу его глаза, предельно сфокусированные на том, что делают его руки. Он чувствует, что я подошла. Нет нужды говорить, что ему нужно. Один взгляд, и я на месте. Перехватываю щипцы и, удерживая их, промокаю кровь, чтобы Олли мог видеть то, что делает. Нам удается остановить внутреннее кровотечение, после чего Олли помещает кишечник обратно в полость, и мы оба наблюдаем, как он самостоятельно принимает нужное положение. Оливер стягивает края зияющей в животе раны и оставляет меня накладывать швы, а сам перемещается к ноге. Удаляет осколки, чистит рану, прижигает и перевязывает.

Закончив, Олли отходит и передает пациента кому-то еще, чтобы отвезти его в палатку для послеоперационных больных. Мы снимаем с себя пропитанную кровью форму и выходим из палатки под палящее африканское солнце. Оба идем молча и притворяемся, что наши руки не трясутся.

— Ты не имеешь права на гребаные сомнения, Найл, — говорит он уставшим голосом с нотками злости.

— Я не сомневалась. Просто пришивала на место чью-то руку, ясно? — защищаюсь я.

— Если я нуждаюсь в тебе, значит, ты нужна немедленно. Оставь кого-то доделать твою работу и пулей туда, где ты нужнее. Я лучше знаю, что важнее — в этом ты должна доверять мне.

— Прости, — мне хочется думать, что я сама знаю не хуже, но он хирург, а я медсестра. У него большой опыт. Моя задача — доверять ему.

— Как ты, держишься? — он прислоняется к двухтонному грузовику и потирает глаза.

— Нормально, —вздыхаю я, — а ты?

— Ну, если не брать во внимание, что я не спал тридцать часов, то просто превосходно.

Я собираюсь сказать еще что-то, но на территорию полевого госпиталя с ревом въезжает грузовик, и воздух заполняется криками на французском, английском и каких-то африканских диалектах. Дальше все активизируются, вытаскивая из кузова грузовика пропитанные красным тела и перенося их в смотровую палатку.

— Олли! — настойчиво кричит Доминик. — Ты нужен немедленно!

Он вздыхает.

— Здравствуйте, очередные тридцать часов, — Олли кладет руку мне на затылок и потирает его. — Ты отлично справляешься, Найл. Но доверяй мне, хорошо?

— Буду. Я имею в виду… да, — я смотрю на него. Наши взгляды встречаются, и между нами пробегает искра. Мы были слишком заняты, чтобы между нами успело что-то произойти, но оба понимали, что это не за горами. Если у нас когда-нибудь будет отдых. Если когда-нибудь войны прекратятся. Несколько раз, когда дело становилось совсем плохо, военные ООН нас почти уже эвакуировали. Но Доминик отказывалась уходить, а за ней и все остальные. Мы нужнее там, где самые страшные бои. Чтобы вытащить отсюда, нас придется связать.

Это наша работа.

А конкретно сейчас: бегом к смотровой палатке, пулей натянуть перчатки, надеть чистый фартук и осмотреть поступивших раненых. Отсортировать умерших от тех, кому нужна срочная операция, вызвать Олли для работы с самыми сложными случаями и встать рядом ассистировать. Мы не нуждаемся в словах — я и Олли. Мы просто знаем. Я знаю, как он работает и что ему может понадобиться. Он знает, что я не уйду, не подведу. Не буду сомневаться, не заболею, не устану. И с этим ничего нельзя поделать, пока все не закончится. Только после этого можно устраивать истерику.

И у нас у всех они случаются.

Следующие одиннадцать часов — это неистовое безумие среди крови, швов, ампутаций. К северу от нас между сектами произошла перестрелка. Десятки раненых, и все они на пути сюда. Однозначно, это худшее из того, что когда-либо было. По крайней мере, за то время, пока я здесь.

Из тридцати восьми пострадавших, прошедших через нашу палатку, пятеро умерли, а еще семеро вряд ли доживут до утра.

Наконец, чуть за полночь Доминик отпускает нас. Я валюсь с ног и спотыкаюсь. Оливер едва может шевелиться. Он не спал и работал сорок восемь часов подряд. Не останавливаясь и не отвлекаясь ни на что, пока последнему пациенту не была оказана вся необходимая помощь. Я держусь за него, а он за меня. Привалившись друг к другу, стараемся не упасть. Мы находим местечко прилечь — на дне кузова старого раздолбанного пикапа Nissan, используемого для перевозки провианта на территории лагеря. Ложимся рядом и смотрим на звезды. Просто дышим. Голова кружится. Состояние похоже на то, когда наконец-то останавливаешься после многих часов беспрерывного движения. Как после целого дня в парке аттракционов — закрываешь глаза и кажется, что ты все еще на американских горках. Точно так, но бесконечно хуже. Руки все еще тянутся шить, перевязывать, накладывать скобы, бинтовать. Глаза до сих пор видят раны, умоляющие взгляды. Даже всхлипы слышатся. Ты видишь это, слышишь это, чувствуешь это даже после того, как закончил работу.

Олли приподнимает бедро, сует руку в задний карман и вынимает оттуда сплющенную мягкую пачку Camel Lights с зажигалкой. Зажимает сигарету между губами, прикуривает и затягивается. И вот тогда я понимаю, что он на грани. До сих пор Олли не курил. Он выдыхает дым, и это получается с дрожащим болезненным звуком.

— Господи-Боже, это было ужасно.

— Да.

Он передает мне сигарету, и мы молча курим ее на двоих.

— Вот что я здесь ненавижу — такие ночи, как эта. Я ненавижу людей. Ненавижу то, чем мы занимаемся. Меня бесит, что люди так сильно и без причины могут ненавидеть друг друга и запросто убивать один другого. Из-за чего? Я даже не представляю. Из-за убеждений? Традиций? Политики?

Я смотрю, как он подносит сигарету к губам, и наблюдаю за мерцающей в темноте оранжевой точкой. Вижу в тусклом свете, как дрожат его пальцы, когда он затягивается.

— Это настолько бессмысленно, — я не знаю, что еще сказать. Мне комфортно только тогда, когда нахожусь в гуще событий. В остальных случаях я становлюсь… косноязычной.

Он дает мне затянуться сигаретой, забирает окурок и выбрасывает его. Приподнимается на локте. Звезды освещают его красивое лицо. Даже усталое, изможденное, осунувшееся — оно великолепно. Он опускает взгляд на меня, и мое сердце начинает дико колотиться.

— Сейчас я поцелую тебя, ладно? — взгляд его глаз напряженный, пронзительный.

Я просто киваю и тянусь к нему. Прижимаюсь ближе. И мы целуемся.

И во время этого поцелуя ко мне приходит понимание.

Это он.

Он только мой.

А когда Олли, отстраняясь, разрывает поцелуй, я понимаю, что он чувствует то же самое.

— Мне очень нравится целовать тебя. Правда-правда, — в его голосе слышен акцент, которого я раньше не замечала.

— Возможно, потому, что ты чертовски в этом хорош, — отвечаю я.

— Много практиковался.

— Мне, наверное, не стоит в этом признаваться, но я так не думаю, — я усмехаюсь, потому что мне нравится подшучивать над ним. Это отвлекает.

— Уупс.

— Откуда ты, Олли?

Он ложится на спину рядом и переплетает свои пальцы с моими.

— Ты уловила акцент, да?

— Да, едва заметный.

— Ардмор, Оклахома. Это на самой границе Техаса, — он делает вид, что снимает воображаемую шляпу. — К вашему сведению, я настоящий потомственный ковбой.

— Ты серьезно?

Он смеется.

— Серьезнее не бывает. Я вырос на ранчо в две с половиной тысячи гектар, ловко управлялся с лассо и объезжал диких лошадей. Мой отец дал мне пинка под зад, когда я уехал в Лос-Анджелес учиться на врача. Пришлось передать ранчо моему младшему брату, который, хочу сказать, ездит верхом гораздо хуже меня.

— Как же твой отец оказался в итоге в Лос-Роблес?

— Это долгая история. У Маркуса есть еще одно ранчо на окраине Ардмора, но мама с папой несколько лет назад отошли от дел и переехали в какую-то глухомань в северной Калифорнии. Где-то в графстве Гумбольдт. Безлюдная и суровая местность, как им нравится. На самом деле, я и сам до конца не уверен, как он оказался в этой больнице. Знаю только, что мне позвонила мама, поэтому я и приехал. Как раз, когда встретил тебя. Папа — старый упрямый неразговорчивый засранец. Из него и пары слов не вытянуть.

— Тогда в кого же ты такой разговорчивый? — с моего лица не сходит широкая ухмылка.

— Это в маму. Тут они с папой совершенно разные. Если отца в принципе трудно разговорить, то заставить маму замолчать еще труднее. Я, вроде как, нечто среднее между ними.

— Похоже, они друг друга стоят, — понимаю, что в моих словах звучит горечь и легкая зависть.

— А твои родители — какие они? — спрашивает он, но, думаю, заранее понимает, каков будет ответ.

Я не могу сдержать вздоха.

— Мой отец сбежал с няней, когда мне было одиннадцать, бросив маму со мной, братом и кучей долгов. Мама была не совсем… готова решать проблемы матери-одиночки с двумя детьми и одновременно справляться с колоссальными долгами. Поэтому я заканчивала школу, живя с ее родителями — моими бабушкой и дедушкой. Они умерли, когда я училась в медицинском колледже, а с матерью я так и не разговариваю, ведь она бросила меня — так же, как и отец. Нейт, мой брат, проблемный ребенок. Всегда был таким. То сидит в тюрьме, то его выпускают; то подсаживается на наркотики, то бросает их употреблять. Его уже ничего не изменит — поверь, я пыталась. Я выросла в Сан-Франциско, потом переехала в Лос-Анджелес поступать в медицинский колледж — мне было восемнадцать — и ни разу не пожалела. Я не знаю, где мама, не знаю, где отец и не знаю, где Нейт. У меня есть лучшая подруга — Дэлани. И, на самом деле, она моя единственная семья.

— Господи, детка. Это ужасно.

— Но так и есть, — я пожимаю плечами. — А теперь я здесь.

— Теперь ты здесь, — соглашается он. Касается кончиками пальцев моего подбородка и целует нежно, сладко и успокаивающе. — И теперь у тебя есть я. Всегда буду.

Мы снова целуемся, и этот поцелуй ведет нас к большему… намного большему.

Он приводит к тому, что после проведенного года в Африке мы возвращаемся в Штаты и женимся.

Он приводит к шести потрясающим годам вместе с Олли. Шести годам любви, секса, споров. Шести годам военных зон, эпидемий, ураганов, тайфунов и даже цунами.

Шесть лет.

И я на все сокровища мира никогда не променяю ни одно мгновение этих шести лет.

Живу, по-прежнему надеясь на победу…

Клиника Майо

Рочестер, Нью Йорк

Я помню свет. Белый свет. Мне всегда думалось, что это чушь собачья. Но это чертова реальность. Этот гребаный белый свет был, и я вошел в него. Я помню умиротворение. Помню, что как будто плыл. Я помню это… небытие. Прекрасное, всеобъемлющее, успокаивающее небытие. И никогда уже не забуду этого чувства умиротворения.

Я не умер. Не знаю, почему, но я этого не сделал. Робби вовремя доставил меня в больницу, и мне помогли остаться в живых. Я ничего не помню, потому что жизнь во мне поддерживалась аппаратами. Я находился в искусственной коме и просто ждал.

Это бесполезно.

Я никогда не получу трансплантат. Они могут поддерживать во мне жизнь сколько угодно времени, пока не отключат эту машину. Но без пересадки сердца я никогда не покину постель.

Нахер мне это нужно?

Я давным-давно подписал форму DNR (Do Not Resusciatate — не реанимировать). Если я буду умирать, то дайте мне умереть. Не подключайте меня к аппаратам искусственного кровообращения, не поддерживайте во мне жизнь, привязывая к чертовым насосам и прочему дерьму. Но, думаю, мама обошла стороной мои пожелания и оставила меня в живых. Однако, «живой» — довольно относительное понятие. Мой мозг функционирует, но сердце бесполезным комком лежит в груди. Я без сознания. Если отключить аппарат, то я умру.

Что, собственно, и должно было произойти. Я должен был умереть в больнице Лос-Анджелеса. Так почему, черт возьми, я очнулся на больничной койке? Потому что существую. И мне нужно время, чтобы во всем разобраться, прийти в себя и оценить реальность. А реальность заключается в том, что я жив. У меня стоит катетер — унизительно, конечно, ну и хрен с ним. Пучки проводов тянутся к мониторам, отслеживающим частоту сердечных сокращений, артериальное давление, пульс и все такое. Но аппарата искусственного кровообращения нет. Нет жужжащих насосов, с хлюпаньем двигающих туда-сюда свои поршни. На лице нет маски, в горле никаких трубок. Ну, в носу стоит канюля, но это обычное дело для послеоперационного ухода.

Двигаться трудно.

Есть какая-то тянущая боль, но она нигде конкретно не локализуется, а просто… болит везде.

Подождите-ка.

Послеоперационный уход?

Нет.

Твою мать, нет.

Я с трудом передвигаю пальцы по кровати и нажимаю кнопку вызова.

Меньше чем через минуту быстро заходит средних лет женщина с темными волосами, стянутыми в тугой пучок — эталон медсестры и верх дружелюбия.

— Мистер Монтгомери. Рада, что вы очнулись. Как себя чувствуете?

Когда я начинаю говорить, мой голос скрипит, как наждачная бумага.

— Ж… живым.

— И разве это не чудесно?

— Нет.

Она отводит взгляд от моей кардиограммы.

— Нет? Что значит «нет»? Это чудо, что вы выжили. Что нашлось сердце, подходящее вам, и что ваш организм принял новый орган… Это чудо. Вы настоящий счастливчик, мистер Монтгомери.

— Я подписал чертов отказ от реанимации.

— Ваша мать утверждала — и весьма убедительно — что вы подписали этот документ, находясь в состоянии умственного и эмоционального расстройства и были не в состоянии самостоятельно принимать адекватные решения.

— Это было мое гребаное решение.

— Теперь объясняйте это Господу-Богу и своей матери.

— На хер бога, на хер мою мать, и вас тоже на хер.

— Что ж, это не очень вежливо. Я просто выполняю свою работу, мистер Монтгомери. А моя работа — это помочь вам восстановиться, чтобы вы могли выйти отсюда. Из чего следует вывод: вы можете злиться на меня за то, к чему я не имею никакого отношения, и мы будем враждовать, или вы с пониманием отнесетесь к тому, что я всего лишь медсестра и нахожусь здесь, чтобы помочь вам, и тогда мы сможем отлично поладить. Решайте.

— Я не хочу здесь находиться.

— Это яснее ясного. Поэтому в ваших же интересах сотрудничать со мной. Тогда мы сможем выписать вас отсюда, и вы вернетесь к своей жизни.

— У меня нет жизни, к которой надо возвращаться.

— Тогда вы сможете начать новую, — она улыбается мне, и ее улыбка теплая, искренняя и, как и сама эта женщина, хитрая. — Ты родился заново, Лахлан Монтгомери. Это избитая фраза, но глубинный смысл ее действительно очень правдив. Предполагалось, что ты умрешь. Ты должен был умереть. И ты умер. А теперь снова жив. У тебя в груди новое здоровое сердце, и перед тобой опять вся жизнь.

Я с трудом сглатываю. Все бессмысленно. Эмоции в совершенном хаосе. В голове диким, безумным, неистовым ураганом проносится такое количество всякой ерунды, что я ни за что не могу зацепиться. Болит все, но это не физическая боль. Эмоциональная. Я жив. И я не знаю, как осознать это. Наклонив голову, я разглядываю тонкую белую простынь, укрывающую мои колени, и пытаюсь отогнать странные слезы, обжигающие глаза и туманящие зрение. Медсестра суетится рядом, не глядя на меня, проверяет диаграммы, заносит в карту показания мониторов. Она дает мне возможность наедине с собой разобраться с непривычными эмоциями. Господи, я плачу? Какого хрена? Я не плачу. Никогда не плакал. Тогда какого черта я плачу? Я жив. Радоваться нужно. Я всю жизнь думал, что умру. Ждал смерти. Знал, что умру. А теперь я жив, и…

И что теперь?

***

Тринидад, Калифорния

Три с половиной месяца спустя

Я отказывался видеться с матерью на протяжении всего послеоперационного периода. Отказывался впускать ее в свою палату. Когда она входила, я отказывался говорить с ней.

Детский сад? Да.

Но я не знал, как со всем этим справляться. Не знал, как поступить с тем фактом, что из-за нее остался жив, когда ясно просил об обратном.

Я не знаю, что значит быть опять живым.

Я ни хера не понимаю, что с этим делать.

После трансплантации я пробыл в больнице две недели, а потом три месяца проходил реабилитацию в клинике Майо — бесконечные анализы, проверки функций дыхания, ЭКГ, ЭХО… Когда все это закончилось, врачебный консилиум сообщил, что мой организм успешно принял новое сердце. Узнав эти новости, я вернулся в дом моей матери в Лос-Анджелесе, собрал свое барахло и отправился на север. У отца там была недвижимость в округе Гумбольдт. В сравнении с остальными, это был маленький домик. Всего-то триста квадратных метров, стоимостью, наверное, миллионов пять, в отдаленном городишке под названием Тринидад. По сравнению с особняком в Беверли Хиллз и огромным поместьем во Франклине, этот дом просто ничто. Но, когда отец умер, дом перешел мне. Думаю, папа знал, что когда-нибудь это место мне пригодится. Возможно, он хотел, чтобы я приехал сюда умирать.

Дом мой, но я не был здесь много лет. Неделю, или около того, я провел здесь после окончания школы, пока ждал достройки «Скитальца», и с тех пор не возвращался. Конечно, здесь есть смотритель — местный старикан, которому больше нечем заняться, кроме как периодически заглядывать сюда с проверкой. Время от времени его жена пылесосит, поддерживает чистоту в доме и обновляет в шкафчиках запасы консервов и бакалеи. Я позвонил им после того, как покинул клинику Майо, и попросил открыть дом, затарить холодильник и все в таком роде.

Господи, это потрясающе! Дом стоит на отвесном берегу океана, а из окна каждой комнаты открывается новый вид: лес и городок Тринидад, раскинувшийся в низине. В ясную погоду дом видно издалека.

Я паркую свой новый грузовик на подъездной дорожке, выхожу и, встав на подножку, разглядываю дом, а потом перевожу взгляд на блики подмигивающего мне океана. Набираю в легкие чистый свежий воздух.

Я упомянул про новый грузовик, потому что продал «Скитальца». А еще я продал «Пагани». (Прим.: итальянский производитель суперкаров).

Господи, я продал «Пагани». Эта машина была ребенком для моего отца, как для меня «Скиталец». Я собрал все свое барахло — одежду, пару ящиков «Лагавулина», байдарку, доску для серфинга и скалолазное снаряжение. В них вся моя жизнь, и эти вещи прекрасно уместились в кузов «Форда» модели F-250 «Король ранчо». Я решил, что начну жить с нуля. Во-первых, я направлялся в округ Гумбольдт, а это суровый и дикий край, и, значит, «Пагани Зонда» здесь будет не совсем практична. Во-вторых, я взял с собой все пожитки, потому что не знаю, чем буду заниматься, куда направлюсь дальше и где остановлюсь. Скорее всего, останусь пока здесь, в Тринидаде, но не думаю, что осяду тут навсегда. Истинная правда в том, что я не знаю даже, как быть с самим собой. Всю жизнь я жил в полной уверенности, что не дотяну до тридцати одного года. Ну что ж, вот он я. Мне тридцать один, я жив, и передо мной открыты все пути.

И я чертовски сильно напуган.

Смущен.

Честно говоря, парализован.

Грегор, смотритель, находится на заднем дворе, покрывая последним слоем краски перила веранды. Он слышит мои шаги из-за угла и поворачивается. В одной руке банка с краской, в другой — кисть. Седые волосы, голубые глаза и обветренная морщинистая кожа. Он дружелюбно улыбается.

— Мистер Монтгомери. Рад видеть вас, сэр.

— Зови меня Лок. Все в порядке, Грегор?

Он кивает и возвращается к покраске.

— Не сомневайтесь. Просто решил подкрасить веранду, потому что краска немного облупилась. Моя жена все купила для вас, холодильник полный. Все продукты свежие — мясо, рыба — все местное. Вам должно понравиться, но, если понадобится что-то еще, у вас есть мой номер телефона.

— Спасибо, Грегор. Думаю, мне все понравится.

Он делает еще несколько взмахов кистью, а потом останавливается и смотрит на меня.

— Должен сказать, Лок, я рад тебя видеть. Действительно рад. Я никогда не думал… — его слова обрываются. Он не знает, как закончить фразу.

Я сжаливаюсь над ним.

— Я тоже не думал. Именно поэтому я здесь.

Он кивает.

— Твой отец… Он приезжал сюда как раз перед смертью. Думаю, он купил этот дом, чтобы… попрощаться с жизнью… и подготовиться. Он знал, что это случится, и… ему нужно было… подготовиться.

— Он завещал дом мне, чтобы я мог сделать то же самое.

Грегор снова кивает.

— Ну, теперь… ты здесь по прямо противоположным причинам. И это… это чертовски здорово.

— Ты знал папу?

Он качает головой.

— Не очень хорошо. Здесь бывают туристы, случайные проезжие, люди каждый год приезжают сюда в отпуск и все такое, но, в основной массе, они держатся особняком. А твой отец был… другим. Имея деньги — много денег — он вел себя, как местный. Со всеми дружелюбный, щедрый, любил выпить в местных забегаловках. Здесь все его любили.

— Он часто бывал здесь?

Грегор опять кивает.

— Конечно. Ближе к концу он бывал здесь чаще, чем где-либо еще. Думаю, он хотел… совсем переехать сюда, но твоя мать отговорила его. Мне так кажется… ну, это мое предположение, а сам он никогда об этом не говорил. Ты здесь — и это главное. Мое старое сердце радуется. И это все, что я хочу сказать.

Я разгружаюсь, раскладываю и развешиваю вещи по шкафам, убираю снаряжение в гараж. Такое странное чувство — раскладывать вещи, стоять на твердой земле, находиться в одном месте после стольких лет путешествий. Пол под ногами не качается. Идти некуда. «Друзей на один день» нет. Нет новых приключений в погоне за впечатлениями.

Как только все вещи разложены, я…

Я понятия не имею, что делать дальше. Мама сказала, что приедет на выходные. Я приложил все силы, чтобы отговорить ее, но она не из тех женщин, кто принимает отказ. Уверен, что не хочу и не нуждаюсь в няньках, но иногда ей проще уступить.

Грегор ушел, и в доме воцарилась полная тишина. На борту «Скитальца» всегда были какие-то звуки. Крики чаек, плеск волн, свист ветра, металлическое дребезжание мачт, хлопанье раздувающихся парусов. И, как правило, музыка, женский смех, шутливые мужские перебранки. А теперь… ничего. Двери и окна закрыты. Ни музыки, ни голосов. Просто… абсолютная тишина.

И я не знаю, чем заняться.

Я редко бывал один.

Меня редко окружала тишина.

Я редко оставался один на один с собственными мыслями. Редко давал волю своим эмоциям. А теперь их целая куча, и я не знаю, что с ними делать.

Раздвигаю ставни, открываю окна и через заднюю дверь выхожу на веранду. Но это не помогает, потому что здесь океан. Море всегда было для меня Сиреной, манящей к себе. И вот она снова рядом. Прямо здесь. Широкая синяя бесконечность, нашептывающая мне. «Пойдем», — говорит она. — «Исследуй мои течения. Объезди мои ветра».

Но я не могу. Это было в моей прошлой жизни. А здесь у меня новая. Если я отсюда уйду, то никогда уже не вернусь. Я снова стану собой прежним. А сейчас это уже… кажется расточительством.

Такое ощущение, словно убегаешь от чего-то. Я прижимаю руку к груди и чувствую биение сердца. Гулкие удары в груди сильные, ровные, уверенные. Никаких сбоев. Никаких остановок. Я дожил отпущенный мне срок и пережил его. Я живу.

Где-то на уровне подсознания я понимаю, что у меня есть всего несколько часов для себя, прежде чем приедет моя старая добрая матушка. Со странным чувством осознаю, что нахожусь уже на крыльце, хотя не помню, как выходил. Спотыкаясь о заросли кустарника, иду босиком в сторону деревянной лестницы, ведущей к океану. Она очень длинная — сотни ступенек вниз. Я начинаю спуск, и мой пульс остается стабильным и ровным. В такой ситуации мое старое сердце колотилось бы с бешеной силой — напоминая, не позволяя забыть о себе. В конце концов я дохожу до пляжа. Под ногами холодный песок, а передо мной океан — лазурный и бесконечный. Грохочет прибой. Кричат чайки. Ветер треплет волосы и ласкает лицо. Я зарываюсь ногами в прибрежный песок, и Тихий океан лижет пальцы моих ног ледяными волнами. Куда ни глянь — никого. Ни лодок, ни соседей. Только я, океан и мои мысли. Есть сильное искушение открыть бутылку «Лагавулина». Промочить горло. Хочется утопить эти ощущения. Не хочу ни думать, ни чувствовать. Не хочу выбирать. Все, что мне нужно — это пить, пить, пить. А потом прийти в себя и начать сначала.

Черт, желание избавиться от сумбура в голове настолько сильное, что возникает соблазн нырнуть в ледяную воду и плыть, пока не откажут руки, ноги и легкие.

У прадеда не было такого шанса.

У деда тоже.

И у отца.

Почему я?

Почему я продолжаю жить?

Почему отцу не сделали трансплантацию? Почему я не мог расти и видеть его?

У меня никого нет. Никто не переживает за меня. Никто меня не ждет. Никого не заботит, пришел я или ушел.

Всем все равно.

Я в этом убедился.

Господи, я больше не в состоянии сдерживать эти мысли.

Возвращаюсь к лестнице и поднимаюсь наверх. Удивительно, с какой легкостью я взбегаю по ступенькам. Чувствую, как сердце бьется все сильнее и сильнее. Но нет ни страха, ни волнения, ни головокружения, ни слабости. Интересно, чье сердце у меня в груди?

***

Я сижу на веранде с зажатой между ног бутылкой «Лагавулина». Слабак. Чертов слабак. Не нужно было пить. Вообще. Кстати, это пункт номер один в списке предписаний врачей. И все же я здесь, на веранде, напиваюсь, как последний дурак.

Слышится звук открывающейся двери, но уже слишком поздно прятать улики, поэтому, задрав ноги на перила, откупориваю бутылку и делаю глоток как раз в тот момент, когда на веранду входит мама. Она одета в «повседневное», а это значит, что ее дизайнерская одежда стоит десять или пятнадцать тысяч, а не двадцать и выше, как обычно. Ее волосы — она натуральная блондинка, как и я — уложены в высокую прическу. Картину довершают солнечные очки от «Шанель», венчающие ее густые локоны. На запястьях, шее, пальцах и в ушах бриллианты. Туфли на высоких каблуках — даже здесь. Просто обычный вид для прогулки на побережье.

Едва увидев меня, она впадает в состояние полного безумия.

— Лахлан Майкл Томас Монтгомери! Ты пьешь? — она выхватывает бутылку и, прежде чем я успеваю остановить ее, выливает содержимое за перила. — Это должно прекратиться. Ты же знаешь, это чуть ли не единственное, что тебе нельзя! Врачи предельно ясно выразились по этому поводу, Лахлан. Твоя печень и так достаточно натерпелась, а теперь ее нагрузка вдвое больше, чтобы справиться с «Циклоспорином» и другими лекарствами, — она делает паузу, чтобы перевести дух. — К слову об этом, ты принимал сегодня свои лекарства?

— Господи, мама. Всего пара глотков. В этом нет ничего страшного, — я пытаюсь встать, но тут же сожалею об этом, потому что результат опровергает мое утверждение.

У нее в глазах слезы.

— Ведь это может убить тебя. Тебе спасли жизнь, Лахлан, — она обхватывает мое лицо ладонями, заглядывает в глаза и шепчет дрожащим голосом: — Я могла потерять тебя. Ты умирал. Я была там… я видела тебя… я смотрела… Я смотрела, как ты умираешь. Но потом поступило сообщение, что нашли донорский орган, идеально подходящий тебе. Поэтому ты жив. Не пренебрегай этим, Лахлан. Пожалуйста… не трать этот шанс впустую.

— Я не знаю, как этого не делать, мам, — чувствую, как слова сами собой слетают с губ. — Только это я и умею делать.

— Видимо, настало время учиться, — она отворачивается, опуская на глаза солнцезащитные очки, чтобы скрыть эмоции. В этом мы с ней похожи. — Ты единственный мужчина в нашей семье, получивший возможность жить, имея такое заболевание. И ты обязан этим всем им, если не сказать больше. Ты обязан Томасу — своему отцу. Дедушке Майклу. Ты обязан этим мне.

— Тебе? ТЕБЕ? — выкрикиваю я. — Ты лишила меня выбора. Я подписал отказ от реанимации. Я хотел умереть. И не хотел воскресать. Как не хотел и оставаться в живых.

— Мне хотелось, чтобы у тебя был шанс.

Ну вот, опять. Она шепчет еле слышно. Кажется, ее голос никогда еще не звучал так тихо и беспомощно.

— Это был мой выбор, мама.

— Я не могла потерять тебя, Лахлан! С твоим отцом мне было отпущено всего тринадцать лет. Я заслуживаю большего. Мне было известно, что с тобой у меня будет всего тридцать, а потом я потеряю тебя. Им едва удалось вернуть тебя к жизни, но даже после этого не было никаких гарантий, что когда-нибудь найдется подходящее сердце. Ты хоть представляешь, каково это для меня, Лахлан? Сидеть у твоей постели битых два месяца и наблюдать за собственным сыном, лежащим без сознания и живущим только за счет аппаратов? И понимать, что я должна стать той, кто прикажет им выдернуть вилку из розетки? Знаю, что ты не хотел продолжать жить таким способом. И я… я заключила сама с собой сделку. Подождать три, может, четыре месяца, и если за это время не найдется донор, то я… я отпущу тебя. И я сделала бы это. Но… ты даже представить себе не можешь, каково это. Знать… понимать, что мне придется увидеть, как ты умрешь во второй раз?

Она стоит очень близко — думаю, настолько она ко мне никогда не приближалась. Нас разделяют всего несколько сантиметров. Я даже чувствую запах ее духов, вижу макияж на веках и ресницах и помаду на губах.

— Не… не трать впустую этот шанс, Лок. Пожалуйста… пожалуйста, не надо. Знаю, ты злишься на меня. Я понимаю это. Возможно, я этого заслуживаю. Пусть так. Но не надо… не растрачивайся впустую.

После этого она оставляет меня и возвращается в дом, тихонько прикрыв за собой дверь. А я остаюсь на веранде — наблюдать за садящимся солнцем и трезветь — снова и снова повторяя себе ее слова.

Не трать впустую этот шанс.

Мне нет пути вперед, а рядом никого — есть только я…

Ардмор, Оклахома

Я осторожно помещаю наконечник термометра под язычок маленькой девочки.

— Вот так, теперь просто нужно подержать его несколько секунд. Сделай это для меня, хорошо? Молодец, Ева, ты отлично справляешься. Теперь мне нужно посмотреть твои ушки, ладно?

Я работаю на автомате. Температура, уши, рефлексы, нос, все остальное. Стандартное обследование. То же самое со следующим пациентом. И со следующим. Потом приходит молодой парень с растяжением запястья и сотрясением мозга — его сбросил мул, и падение оказалось неудачным. В общем, ничего необычного, если вы работаете ассистентом врача в небольшом городке на периферии. Так и проходит день. У кого-то температура. Кому-то наложить швы. Выписать рецепт. Провести плановый осмотр.

Поскольку я ассистент врача, то девяносто процентов пациентов проходит через меня. Доктору Амосу Бердсли достается процентов на восемьдесят меньше, потому что он работает непосредственно с теми, кто уже давно наблюдается, так что мне остаются все остальные — обычные посетители, рядовые осмотры, уколы, швы и переломы, сотрясения мозга и вопросы типа «а эта сыпь не заразная?».

Это работа.

Она дает мне ощущение занятости, а мне больше ничего и не нужно.

К тому времени, как осмотрен последний посетитель, все остальные уже собрались и закончили работу. Но только я готовлюсь завершить свой рабочий день, как появляется девочка-подросток, которая сильно боится и стесняется задавать своим родителям вопросы о контрацептивах.

И вот — наконец-то! — я хватаю сумку и направляюсь к машине. Уставшая и с огромным желанием оказаться в постели. Сейчас семь часов вечера. Я проторчала в приемной с семи утра и не успела даже пообедать. На мне по-прежнему больничная форма, а на шее болтается стетоскоп. Запрыгиваю в свой грузовик и закрываю дверцу. Опускаю стекла на обоих окнах, чтобы впустить теплый летний воздух Оклахомы. Я уже вся потная, хотя нахожусь в машине всего пару секунд. А будет еще хуже, потому что в этой старой развалине не работает кондиционер. Конечно, я могу себе позволить новый автомобиль, потому что зарабатываю приличные деньги. Но это был грузовик Олли. Он сам его собирал — еще в старшей школе. Когда я впервые приехала сюда после того, что случилось, то встретилась с Маркусом — младшим братом Олли. Но общего языка мы не нашли. Он был деревенским парнем, а я… нет. Просто мы по-разному смотрим на мир, и, я думаю, трагедия потери Оливера сильно повлияла на каждого из нас. Однако, Маркус посочувствовал моему горю и понял, что мне нужно дать что-то, связанное с Олли. Поэтому отдал мне этот грузовик. Я заплатила за то, чтобы его весь проверили и починили то, что сломано. Скорее всего, он не стоил таких затрат и по-прежнему постоянно ломается. Кондиционер сломался в начале лета, и у меня все никак не доходят руки его отремонтировать. Это не так уж страшно, учитывая то, что я на работе от рассвета до заката шесть дней в неделю, поэтому редко езжу на нем во время настоящей дневной жары. И я буду ездить на этой старой груде железа, пока он окончательно не сломается, потому что в нем я чувствую запах Олли. Вижу его. На приборной панели его фотография — случайное фото, сделанное мной в Африке. Он, весь забрызганный кровью, стягивает перчатки. Уставший — под глазами видны темные круги. Но счастливый. Просто, неожиданно для него, я сказала ему, что люблю. Ему нужно было это услышать — я это знала, поэтому крикнула через всю палатку: — Эй, Пеп! Я люблю тебя! (Примеч.: Пеп — Pep — сокращенно от Pepper — перец. В первой главе Найл вспоминает, как дразнила его Перченым за темные с сединой волосы). Он поднял на меня взгляд, улыбнулся, и я щелкнула фотоаппаратом. Я заставила его улыбаться — момент счастья в кромешном аду.

Поворачиваю ключ в замке зажигания и двигатель, дергаясь и чихая, заводится. Радио включено — оно всегда включено — и кабина заполняется кантри-музыкой. Любимой музыкой Олли. Это местная радиостанция — та же самая, которую настраивал он. Хэнк Уильямс, Джонни Кэш, Уэйлон Дженнингс, Рэнди Трэвис, Алан Джексон, какие-то старые композиции Тима МакГроу и компании. Ничего нового. Это саундтрек всего городка Ардмор — звенящий перебор металлических струн и песни о потерянной любви и удаляющемся в облаке пыли свете фар.

Терпеть не могу.

Но старая радиостанция никогда не менялась. Никогда и ни за что я не сменю ее. Раньше, работая с «Врачами без границ», мы забирались в тот старый Nissan, Олли доставал свой старый добрый iPod, заполненный до отказа всеми мыслимыми и немыслимыми песнями в стиле кантри, вставлял мне в ухо левый наушник, себе — правый, и мы слушали эту музыку, позволяя себе пару минут передышки между подъезжающими грузовиками с окровавленными ранеными.

Там я на всю жизнь возненавидела кантри.

Но все равно слушаю.

Мой дом на окраине города, в двадцати минутах езды. Окраина, возможно, громко сказано. У меня маленький деревянный домик с одной спальней. Он стоит в самом конце длинной грунтовой дороги на небольшом — в двадцать соток — участке посреди бесконечных, заросших травой, полей. Соседей у меня нет, кроме Дженсенов, живущих в километре отсюда и владеющих этими землями, на которых пасется дюжина — или около того — лошадей. Уединенный уголок, по ночам погружающийся в гробовую тишину, нарушаемую лишь уханьем случайно пролетающей совы, стрекотанием сверчков и жужжанием линии электропередач на самом краю моего участка. Он маленький, зато мой.

У меня есть диван, телевизор, несколько заполненных книжных полок, кровать и комод — в любом случае, здесь больше ничего не поместится. Да мне больше ничего и не нужно.

Я бросаю сумку и халат на диван, стягиваю брюки и бросаю их в корзину для белья. Сбрасываю спортивный бюстгальтер и трусики и иду в душ, чтобы смыть с себя дневную усталость. Потом вытираюсь, расчесываю волосы и надеваю старую футболку Олли. Раньше она хранила его запах, но теперь он исчез, хотя я старалась не часто ее стирать в попытке сохранить его хоть немного. Пеп — мой кот и единственный друг — ждет, когда я усядусь с книгой на диван, чтобы подойти и поздороваться. Это был маленький, черный с белым котенок, поэтому, естественно, я назвала его Пеп.

Первое, что я сделала, приехав сюда — это взяла котенка, потому что кошка может спокойно оставаться дома весь день, а мне нужен был кто-нибудь. И, Господи, Пеп идеально мне подходит. Это мой маленький друг. Я люблю сидеть на диване со скрещенными ногами, а ему нравится свернуться между ними, как запятая, и мурчать, словно маленький моторчик, пока я глажу его по спинке или чешу за ушками. Ночью он спит на подушке рядом со мной, а когда утром я встаю, то перебирается на мое теплое место.

Я читаю, пока глаза не начинают слипаться, а в голове не возникает туман. Тогда я ложусь в кровать, устраиваю на подушке рядом с собой Пепа и засыпаю. Потом утром просыпаюсь, и так изо дня в день — с тех пор, как приехала сюда. Мне просто нужно было куда-нибудь уехать, и родной город Олли показался мне не самым плохим местом, тем более, что его родители больше здесь не живут. Они переехали куда-то в Северную Калифорнию, иначе мне трудно было бы находиться рядом с ними. Голосом Олли был похож на отца, а лицом — на мать. При виде их двоих у меня разрывалось бы сердце. А находиться в Ардморе — еще один способ не отпускать Оливера от себя, быть с ним наедине. Способ оставаться как можно ближе к нему.

Чувствовать его. Видеть.

Он пил молочные коктейли в закусочной, купил свою первую пару Tony Lomas в магазине в нескольких кварталах отсюда. (Прим.: Tony Lomas — обувная фирма, выпускающая ковбойские сапоги). Водил свою первую подружку в кинотеатр напротив городской площади. Каждая часть этого города связана с ним, и это в равной степени успокаивает и причиняет боль.

Я не позволяю себе плакать и не спать по ночам. Я перестала это делать много месяцев назад. Я больше не шепчу его имя, когда мне одиноко, потому что мне всегда одиноко. У меня больше не дрожат руки, потому что я не делаю ничего опаснее, чем накладывание швов на случайные порезы. Естественно, из «Врачей без границ» я ушла. Не смогла вернуться туда после потери Олли. Не смогла встретиться ни с одним из них. Я не могла снова видеть Африку. Без него — нет.

У меня нет сил жить без Олли.

Я не знаю, как это делать.

Знаю, что вести себя так ненормально. Я застряла на одном месте. А не двигаясь дальше, я не смогу исцелиться. Я до сих пор скорблю, но не могу перестать. Не могу остановиться. Без него я не могу дышать. Он ушел, и я стала бездыханной.

Поэтому я здесь — в Ардмор, Оклахома.

Одна.

Это единственное, что мне по силам.

Ну, по крайней мере, у меня есть Пеп.

Скитаюсь между улиц городских…

Тринидад, Калифорния

— Простите, но я не могу дать вам такую информацию, — голос на другом конце линии тихий, но твердый, и звонок заканчивается щелчком.

— Боже мой! — я бросаю телефон через комнату, и он приземляется на кровать.

Я так старался узнать, чье сердце у меня в груди. Не знаю почему, но я должен знать.

Я должен знать.

И никто мне не скажет.

Так что, хоть я и ненавижу это делать, придется позвонить одному человеку. Поэтому я звоню ему.

— Алло?

— Привет, Ларри.

— Лахлан. Чем обязан?

Это Ларри Картер, семейный адвокат и хорошо оплачиваемый бульдог моей мамочки.

— Мне нужна услуга, Ларри.

— Ну, не могу ничего обещать. Скажи, что тебе нужно, и я посмотрю, что могу сделать. Естественно, согласно стандартному тарифу.

— Такая хрень... — я мнусь, вздыхая. — Мне нужно знать, кто мой донор.

— Я... что? — впервые слышу, как Ларри теряет дар речи. В качестве адвоката нескольких ультрасостоятельных клиентов он работал с кучей разных дел.

— Сердце. Мне нужно знать, кто донор. Никто мне не говорит, и если кто-то и сможет получить информацию, то только ты.

— Посмотрим, что можно сделать. Такую информацию будет трудно получить. Я перезвоню.

— Благодарю.

— Конечно, — следует пауза. — Как ты?..

— Я в порядке, Ларри. Просто выясни, кто донор, ладно?

— Да, сэр. Не думаю, что это займет много времени.

— Хорошо, — я вешаю трубку и выхожу на палубу.

Делаю глоток «Перье». Теперь я пью только «Перье». Весь «Лагавулин» под бдительным оком моей матери был передан Грегору. Она сама обыскала дом и убедилась, что я действительно все отдал. Не знаю, что и думать, ведь я никогда не считал себя алкоголиком. Я не пил каждый день, а напивался и того реже.

Ладно... может, это и ложь.

Я много пил, и теперь, теперь это понимаю.

Почти каждый день.

Начинал уже с утра.

Иногда до отключки.

Я не видел причин бросать, понимаете? Я все равно собирался умереть, так какая разница: печеночная или сердечная недостаточность? Что-то должно было отказать первым, и это оказалось мое сердце. Так что я пил, пока мог.

Но теперь, когда это важно, теперь, когда я осознаю необходимость трезвого образа жизни, мне действительно, черт возьми, трудно бросить. Я хочу выпить каждую чертову минуту каждого проклятого дня. Я не курю и никогда не курил. А сейчас и не пью, потому что нельзя. Может, я смогу справиться с этой тягой. Наверное. Но что, если не смогу? Что, если я настоящий чертов алкаш, которому нужно бухать до отключки? Тогда что дальше? Если я все же алкоголик, это дерьмово.

Нет, не иметь будущего — вот, что дерьмово.

Я вообще ничего не делаю. И не умею ничего, кроме как ходить под парусом, пить и трахаться. Но проблема в том, что если я собираюсь сосредоточиться на первом, пора завязывать со вторым. И сейчас, как ни странно это понимать, мне совсем не до третьего.

Конечно, мне одиноко. Я никогда раньше не был один, не знаю, каково это. Но вот я один, весь день, каждый день.

Я много бегаю. Несколько километров по пляжу и обратно. Купаюсь в холодной воде. Прочитал за это время много книг — в основном классиков. Пока учился в колледже, толком и не читал.

У меня нет таланта.

Нет бизнеса.

Навыков.

У меня нет... ничего стоящего.

Я — никто.

Сука ты, Астрид, вложила мне в голову эту гребаную мысль. «Ты ошибаешься в одном, Лок: единственная настоящая мера человека — это то, как он поступает со своей жизнью».

Теперь я не могу забыть эту херню, не могу перестать осознавать— снова и снова, снова и снова — что это правда. И она гложет меня изнутри.

Что я делал со своей жизнью? Да ни хера…

Чего я стою? Да ни хера.

В смысле, финансово я много чего стою. Мама вернула акции, которые я продал несколько лет назад, и недавно передарила их мне. Так что теперь я снова стою кучу денег.

Супер круто.

Но... что мне с этим делать?

Забавно, как устроена жизнь. Живешь так, словно умираешь — я и умирал — и наслаждаешься каждым моментом, зная, что все закончится слишком рано. Но теперь, когда у меня есть будущее, я ненавижу себя, ненавижу каждый момент своей жизни. Вот так-то, у меня нулевая самооценка.

Нет цели.

Нет плана.

Нет причин, чтобы жить.

Раньше у меня была причина: жить так, словно я умираю, как поется в той старой песне Тима МакГроу.

Сейчас я живой и здоровый, но у меня нет причин жить.

***

— Лахлан, это Ларри, — на другом конце линии шелестит бумага. — У меня есть информация.

— Офигенно. Говори.

— Донор — человек по имени Оливер Джеймс. Врач, хирург, работавший в составе «Врачей без границ». Погиб в автокатастрофе. Ему было тридцать шесть. Женат, детей нет. В списке ближайших родственников есть родители, они живут недалеко от тебя. В Книленде или рядом.

Он дает мне адрес и просит позвонить, если еще что-нибудь понадобится.

Не знаю, что я там увижу. Я даже не знаю, чего ищу. Просто знаю, что больше не могу здесь оставаться. Мне нужно... даже не знаю. Но если смогу узнать что-то об этом Оливере Джеймсе, чье сердце бьется в моей груди, то, может быть, я…

Может, я что? Я не знаю.

Но я не сомневаюсь в необходимости поездки. Бросаю рюкзак и кое-какие вещи в кузов моего грузовика и направляюсь в Книленд.

***

Черт... вот это глушь. Настоящая глухомань. Какие-то редкие ранчо, фермы, и старые дома на холмах, за которыми шелестит старый лес.

Даже после того, как нахожу правильную дорогу, мне требуется еще тридцать минут, и наконец я вижу почтовый ящик с нужным номером дома. Выезжаю на длинную, извилистую, пыльную дорогу, которая, в свою очередь, ведет меня обратно в лесистые холмы. За спиной убегают поля, впереди возвышаются деревья высотой метров тридцать, раскачивающиеся под мягким ветерком. У меня в машине открыты окна, и я слышу запах воздуха, хруст гравия на грунтовой дороге и шорох шин.

Сам дом — крошечная развалюха, которой, наверное, лет сто, а может и больше. Дым вьется из трубы, несмотря на лето. Маленькое обшитое сайдингом крыльцо, старый белый «Сильверадо» с ржавым задним бампером припаркован на углу газона возле входной двери. Ледник справа и конюшня с загоном слева. Пара пятнистых лошадей спокойно пасется за углом. Лошади покрыты большими коричневыми и рыжими пятнами. Краска, может быть? Я мало что знаю о лошадях.

Я паркуюсь за «Сильверадо» и выскакиваю наружу. Конечно, в этих краях чужаков слышно за версту, так что, когда кто-то подъезжает, его уже ждут у двери.

Он старый. Семьдесят, может быть, восемьдесят лет. Высокий, прямой, крепкий мужчина, который когда-то был важной шишкой, и даже сейчас производит такое впечатление. Седые волосы зачесаны назад, пронзительные, глубоко посаженные карие глаза. Рука на сучковатой трости.

Я медленно делаю шаг вперед.

— Здравствуйте.

— Чем могу помочь, сынок? Вряд ли ты заблудился здесь.

— Нет, сэр. Я не заблудился.

— Тогда чего ты хочешь? Я ничего не покупаю, и с Богом в ладу.

Провожу рукой по волосам. Я оброс, даже усы появились. Нет смысла хорошо выглядеть, когда никто не смотрит на меня, кроме меня самого. В общем, в последнее время мне стало наплевать.

— Не знаю, как начать, сэр, так что просто скажу прямо...

— Всегда лучше говорить прямо. Ходя вокруг да около, точно ничего не добьешься.

— Меня зовут Лахлан Монтгомери.

— Причудливое имя.

— Да, наверное. Я родился с врожденным пороком сердца, и мне сказали, что, скорее всего, не доживу до тридцати.

— Жаль, что так вышло. Какое отношение это имеет ко мне?

Я вздыхаю. Противный старый пердун.

— Так и получилось около полугода назад. Я умер, но врачи вернули меня к жизни. Я наверняка бы не оклемался. У меня редкий тип крови, мне было очень тяжело найти подходящий донорский орган.

Старик прищуривается. Он начинает подозревать, куда я веду.

— Сынок, просто скажи.

— Ваш сын, Оливер...

Я не успеваю закончить. Старик толкает меня назад, прижимает толстую палку к горлу и притискивает меня к капоту грузовика.

— Нет, сынок. Ты не мог прийти в мой дом только для того, чтобы говорить о моем сыне. Ты хочешь чего-то другого.

— Сэр, я просто...

Он отпускает меня, хватает за рукав и толкает к машине.

— Нет. Я знаю, к чему ты ведешь, и не хочу этого слышать. Он умер, вот и все. Лучше убирайся отсюда, пока не вышла моя жена. Ты доведешь ее до истерики. Слышал меня? Уходи.

— Я просто хотел узнать, каким он был.

— Он был чертовым героем, вот каким он был. Был лучшим человеком на Земле. Спасал жизни каждый чертов день. Вот каким был мой Оливер. Теперь иди.

Я сажусь в свой грузовик. Запустив двигатель, слушаю, как урчит мотор.

Дыши, держись, Лок.

В окно стучат костяшками пальцев. Это старик. Он стоит, потирая кулаком лоб.

— Возможно, я немного вспылил, поэтому извиняюсь.

Я качаю головой.

— Нет, сэр. Мое появление было неожиданным и неприятным. Это я должен извиниться. Просто... с момента трансплантации я... — я замолкаю и снова качаю головой. — Прошу прощения, сэр. Я поеду.

Он смотрит на меня исподлобья, почесывая обветренную морщинистую щеку.

— Ты в поисках чего-то.

— Да.

— Здесь не найдешь. Он никогда не жил здесь, — он делает паузу и задумчиво смотрит на меня. — Продолжай искать, сынок. Никогда не знаешь, что там можно найти, но ты выглядишь достаточно сильным.

Я не понимаю, что это значит.

— Спасибо, мистер Джеймс, — говорю я. — Удачного дня.

— И тебе, сынок.

Я машу рукой, разворачиваюсь и уезжаю из Книленда.

Понятия не имею, куда ехать дальше, но точно не на север, не обратно в Тринидад.

Как только мобильный ловит связь, я звоню Грегору. Он отвечает на третьем гудке.

— Лок, чем я могу помочь сегодня?

— Я уезжаю, Грегор. Пожалуйста, закрой дом.

Он долго молчит.

— Жаль, что ты уезжаешь, но я понимаю. Я позабочусь обо всем.

— Спасибо, Грегор.

— Не проблема.

Я еду несколько часов, направляясь на юг.

Вдруг меня осеняет догадка, и я набираю номер Ларри.

— Лахлан.

— Привет, Ларри. Родители Оливера Джеймса не захотели говорить. Так что мне нужно еще кое-что. Ты сказал, что он был женат?

— Да. На... — я слышу шорох бумаги. — Найл Джеймс. Тридцать три года. Работала с Оливером в ВБГ.

— ВБГ?

— Да, «Врачи без границ». Это французская организация.

— Где она сейчас?

— Вроде как... — снова слышен шорох. — Ардмор, Оклахома.

— Оклахома. Ясно. Спасибо, Ларри.

— Что ты хочешь делать?

— Черт меня дери, если я знаю, Ларри, — говорю я и вешаю трубку.

Останавливаю машину и вбиваю «Ардмор, Оклахома» в GPS. Оказывается, Ардмор находится на границе с Техасом, довольно далеко отсюда.

Ладно. Долгая поездка — звучит здорово.

***

Будь проклят тот, кто придумал долгие поездки. Два дня — и монотонность бесконечного асфальта начала и меня вгонять в депрессию.

Долгие поездки за рулем — это самое дерьмовое, что может быть для одинокого человека на планете. По крайней мере, на лодке есть море в качестве компаньона; ты все время то возишься с парусами, то следишь за ветром и за штурвалом, то проверяешь течение и небо. Время от времени видишь косяки дельфинов или проплывающих китов. Но за рулем? Все скучно и монотонно. Ничего, кроме радио, ничего, кроме бесконечных желтых и белых линий, асфальта, ферм, пустынь и прерий, и огромная пустота впереди, а еще большая позади.

Ничего не остается, кроме как думать.

И это ни к чему хорошему не приводит. Бесконечные сожаления. Я заново проживаю последние двенадцать или тринадцать лет своей жизни, и да, конечно, есть и хорошие воспоминания. Я не жалею ни о чем. Я просто... не знаю.

Что это такое?

Столкнувшись со смертью, вроде как прозреваешь. Мог бы я сделать что-нибудь иначе? А если бы я посвятил свои последние дни тому, чтобы добиться чего-то, стать кем-то, чтобы сделать что-то стоящее? Где бы я оказался?

Этого не узнать никогда.

Я думаю об Астрид, о ее целеустремленности и тонко замаскированном неодобрении роскоши и излишеств моей жизни. Я просто бил баклуши, а для людей, вроде нее, это равносильно анафеме. Она использовала меня, чтобы хорошо провести время, но не стала бы меня жалеть ни при каких обстоятельствах.

Удивительно, но мысль о том, что Астрид использовала меня в качестве секс-партнера — и только — причиняет боль. Ей просто было хорошо со мной, и ничего больше.

Забавно, как все это ощущается теперь, когда мы поменялись ролями.

Мне казалось, у нас были хорошие отношения, мы мило провели вечер. Я не доучился в колледже, но я много читал. В открытом море делать нечего, кроме как читать, поэтому я много читал, и у меня были разные интересы. Я читал биографии, исторические книги, книги по психологии, философии и антропологии, фантастику всех жанров. Это было бессистемное самообразование, но оно давало мне возможность общаться на различные темы с кем угодно.

Но Астрид? Она была высокообразованной, очень сложной. Мы провели вместе всего несколько часов, но наш разговор все еще отзывался эхом в моей голове.

Она застряла в моей голове.

То, что она сказала. Записка, которую она оставила. Я имею в виду, она даже не удосужилась попрощаться, позавтракать, не захотела проснуться рядом со мной. Ничего. Только утро и записка.

Это все, что я для нее значил. Почему?

Потому что для нее человек определялся тем, что он делает. А я? Я на самом деле не делал ничего — только устраивал вечеринки и ввязывался во всякие опасные приключения. В ее глазах я был никем.

Черт побери, она была права.

И об этом я думаю во время долгой поездки на юго-восток, к Оклахоме.

***

Первый намек на перемены для Лахлана Монтгомери появляется в виде едва не случившейся аварии на шоссе.

Я устал, но все еще за рулем после хорошего тринадцатичасового нон-стопа. Голоден, в глазах двоится. Всю прошлую ночь ехал с открытыми окнами и орущим вовсю хеви-метал радио.

Это двухполосная магистраль, проходящая через дикие пустыни — километры пустоты со всех сторон, километры сельскохозяйственных полей, ничего не видно, кроме каких-то мазков кукурузы, пшеницы или сои, или что это там выхватывают из темноты фары. Иногда я пересекал еще одну маленькую дорогу или колею, или видел дом вдалеке — с бело-желтым светом над амбаром.

Дорогая пустая, и у меня слипаются глаза.

Еще мгновение — и огромная коричневая фигура возникает прямо посреди дороги, глаза отражают свет фар. Я чертыхаюсь, вжимаю в пол тормоз, дрифтую, торможу и едва не сбиваю то, что выскочило мне навстречу. Маленький олень или большая собака. Койот? Я не знаю. Все произошло мгновенно.

Я стою боком прямо посреди дороги, а фары освещают шоссе ярким светом.

Что-то большое и темное сидит в тени, спрятавшись от света моих фар. Я выхожу из машины и осторожно иду вперед.

Слышу рычание, низкое и злое.

Я пячусь, приседаю, и уже готов бежать к открытой двери грузовика.

Но затем силуэт скользит вперед, на свет…

Это собака, фух. Ирландский волкодав, если я не ошибаюсь. Огромный, действительно огромный. Лохматый серо-коричневый мех выглядит свалявшимся и грязным. Собака ужасно худая. Бездомная?

Я встаю на колени и щелкаю языком.

— Иди сюда, мальчик. Все в порядке.

Это кобель? Пока неясно. Собака приседает, голова опущена, хвост прижат. Она рычит, но осторожно приближается.

Я похлопываю по бедру, стараясь выглядеть спокойно.

— Давай, давай же. Я не причиню тебе вреда. Иди сюда. Все хорошо.

Мне приходится постараться, но после долгих уговоров собака, наконец, решается подойти ко мне, а потом вдруг переворачивается на спину: лапы в воздухе, хвост колотит по асфальту — это девочка.

— Привет, девочка, — я нежно глажу ее живот, подбородок, уши.

Она перекатывается обратно и садится. Боже, да она огромная — я сижу на коленях, и она выше меня. Она будет выше меня, стоя на задних лапах, а на четырех лапах легко достает мне до бедер. Я ищу ошейник у нее на шее, и мое сердце сжимается. Ошейника нет — просто старая веревка с размочаленным концом. Веревка так туго сжимается вокруг ее горла, и это просто чудо, что она может дышать. Иисусе.

У меня в кармане есть складной нож. Я вынимаю его, осторожно разворачиваю лезвие, и, бормоча что-то успокаивающим тоном, скольжу лезвием между кожей и веревкой, осторожно разрезая. Мне приходится постараться, и я рычу от нетерпения. Но вот веревка разрезана, собака подпрыгивает и, словно улыбаясь мне, гавкает.

— Ну, девочка. Что теперь? — я оглядываюсь, но, ясное дело, вокруг нет ничего и никого. — Хочешь поехать со мной? Правда, я не знаю, куда еду.

Она трясет головой, как будто понимает, а потом бежит к грузовику и садится рядом. Умная псина, да? У меня на заднем сиденье есть старое шерстяное одеяло. Я расстилаю его для нее и хлопаю ладонью. Она легко запрыгивает, ложится на одеяло, а морду кладет на лапы. Виляет хвостом, глядя, как я усаживаюсь на водительское сиденье.

Я оглядываюсь на нее.

— Думаю, мы теперь друзья, да? Как мне тебя называть?

Мягкая морда, большие коричневые глаза пялятся на меня.

Смотрю на GPS. Я в Юте, так что...

— Эй, подружка, как делишки? — я смеюсь над своей глупой шуткой: пою кантри собаке, а ведь мне даже не очень нравится кантри-музыка. Я счастлив, вот что. — Как насчет Юты?

Она громко гавкает, ее уши приподняты, голова наклонена вбок.

— Юта?

Еще один «гав».

Либо эта собака меня понимает, либо я сумасшедший.

Наверное, оба варианта.

— Хорошо, Юта. Привет, Юта. Меня зовут Лок. Готова ехать?

Она снова кладет голову на передние лапы, ее веки трепещут и закрываются. Думаю, она готова.

Продолжаю путь, пока не натыкаюсь на один из тех крошечных городков у шоссе, в которых есть пара закусочных, приличный мотель или что-то в этом роде, более или менее сносный супермаркет, две или три бензоколонки и торговый центр.

Уже очень поздно, но мне удается найти мотель и заплатить наличными за номер на первом этаже. Я паркуюсь перед дверью, опускаю окно для Юты, приношу ей немного воды в ведерке и даю напиться. Как только она угомонится, я зайду в номер и посплю пару часов. А утром загляну в ближайший магазин, чтобы прикупить кое-что для своей новой подружки.

«Что я делаю?» — спрашиваю я себя, проходя мимо полок с собачьими принадлежностями. Почему я беру на себя ответственность за собаку? Это глупо. Собака — последнее, что мне нужно.

Но почему-то мне кажется, что Юта — именно то, что мне нужно.

Я покупаю поводок, ошейник, мешок собачьего корма для собак крупных пород, пару мисок для еды и воды, пару галлонов воды, пару игрушек, мяч, собачьи лакомства и массажную щетку. Везу Юту обратно в мотель и украдкой завожу ее внутрь. Вообще здесь не позволено находиться домашним животным, но и проституткам нельзя, а меж тем, одну в номере по соседству я уже видел. Завожу Юту в ванную и усаживаю под душ, обещая вкусности.

К счастью, лейка душа снимается, и я могу хорошенько помыть собаку. Я ожидаю неприятностей: воя, сопротивления, каких-то причуд. Но что же славная добрая Юта? Она просто стоит там, большая и мокрая, с ухмылкой на морде, пока я снова и снова промываю бесплатным шампунем ее густой мех. Чтобы отмыть ее, уходит целая бутылка. После того, как грязь, трава и листья смыты, в шерсти Юты все еще остаются колтуны, так что я сушу ее, используя все полотенца в ванной комнате, а потом хорошенько прочесываю. После хорошего двадцатиминутного расчесывания и аккуратной работы ножницами мне удается убрать большую часть колтунов.

Ладно, я и не собираюсь быть профессиональным собачьим парикмахером, но она чистая и хорошо выглядит. Это шаг в правильном направлении, и она на сто процентов меньше похожа на бездомную.

Собака съедает две полные миски еды и выпивает уйму воды, а затем просто подходит к входной двери, садится, поворачивает голову и смотрит на меня. Клянусь, на ее морде совершенно красноречивое выражение: «Ты идешь или как?»

— Ладно, ладно, — говорю я, собирая свои вещи, — иду. Тебе нужно выйти, да?

Она снова гавкает и бьет хвостом по полу.

Я выпускаю ее, и она, выбежав наружу, несется к чахлым кустикам на пустыре по соседству. Пока я укладываю вещи, Юта бегает вокруг. В конце концов она делает свои дела — большие, и маленькие — и рысью несется обратно, чтобы усесться у задней двери грузовика.

Мне остается только изумленно таращиться на нее.

— Ты, типа, самая умная собака, да?

ГАВ!

Я смеюсь и открываю для нее дверь.

Юта забирается внутрь, но тут из соседнего номера выходит служащий мотеля.

— Она была с вами в номере?

Не вижу смысла врать, тем более что мог бы купить это место, сделав всего лишь пару телефонных звонков.

— Я мыл ее.

— У нас строго запрещено размещение домашних животных, сэр. Боюсь, придется заплатить штраф за уборку.

Через два номера от нас открывается дверь. Пожилой мужчина с обвисшим животом и в грязной сальной одежде выходит из номера, роясь в кармане. Он достает пару купюр. Женщина неопределенного возраста — мне кажется, ближе к сорока — забирает деньги. Она не прячет их ни в карман, ни в бюстгальтер, потому что у нее нет ни того, ни другого. На ней тонкий шелковый халат, наброшенный на плечи и свободно завязанный, а то, как он запахнут, оставляет для фантазии ноль целых ноль десятых процентов простора.

Я смотрю на нее, она смотрит на меня, а служащий переводит взгляд с меня на нее и обратно.

Я ухмыляюсь.

— Полагаю, насчет проституток тоже есть строгий запрет?

Женщина сверлит меня взглядом.

— Иди в пи...

— Для этого тебе придется заплатить мне, милая, — говорю я.

Она поворачивается лицом к нам обоим и позволяет халату сползти еще ниже — наверное, считая свою позу соблазнительной.

— Конечно, есть строгий запрет, — она подмигивает. — Но Рикки любит рисковать, правда, Рикки?

Я смеюсь.

— О, вот как, — я не очень вежливо пихаю Рикки плечом. — Она бесплатно оказывает вам услуги, и вы закрываете глаза на ее трюки.

— Она платит за аренду, — бормочет Рикки, потирая руку.

— Спорю, что так и есть, — я рывком открываю дверь своего грузовика. — Соответственно, и я не плачу штраф за уборку или что-то там еще.

Рикки отворачивается, его внимание сосредоточено на проститутке. Наверное, в мыслях уже рисует минет, который его ожидает.

— Нет... ничего страшного.

— Так и думал.

Я уезжаю. В зеркале заднего вида я вижу проститутку, которая тащит Рикки в комнату, на ходу расстегивая ему ремень. Неплохо устроилась, вонючая гребаная шлюха.

Не мое дело, конечно. Мне нравится сексуальность и развязность, но не... такая. Что бы это ни значило.

Не могу даже описать словами то, что чувствую, так что оставлю впечатления при себе.

Просто... фу. И хватит об этом.

***

У меня никогда не было собаки, и должен признать, что быть хозяином собаки — это здорово. Юта спит некоторое время, пока я за рулем, а затем прыгает на переднее сиденье рядом со мной. Я опускаю для нее окно, и она высовывает голову, наслаждаясь ветром. Мне нравится смотреть, как она развлекается, трясет головой, забрызгивая своими слюнями заднее окно и дверь грузовика.

Мне хочется передохнуть, и я торможу, оглядываясь. Вокруг только пустыня. Я выпускаю Юту и бросаю ей теннисный мяч. Она несется за ним, находит, приносит мне, кладет к ногам и лает, чтобы я снова его бросил. Так мы проводим полчаса. Я бросаю Юте слюнявый грязный теннисный мяч и чувствую себя так хорошо, как не чувствовал уже давно. Мне весело. Мне... хорошо.

Она принимает меня без вопросов. Ей ничего не нужно обо мне знать, ничего не важно, кроме того, чтобы я заботился о ней, кормил, мыл и обращал на нее внимание.

Вернувшись в грузовик, Юта как-то ухитряется уложить свою слоновью тушу на переднее сиденье, кладет голову на консоль между нами, и я, пока еду, глажу ее и чешу меж ушей.

Открытые окна, музыка, солнце в лицо, собака рядом.

Мне нравится.

***

GPS обещал, что я доберусь из округа Гумбольдт, Калифорния до Ардмора, Оклахома примерно за тридцать два — тридцать три часа. Но я не спешу, так что путь занимает три дня.

Ардмор, Оклахома. Унылый, скучный, раскаленный. Центр города по-своему мил, хотя когда-то этот район был настоящим Диким Западом. Узкие улочки в центре города, дома, стоящие вдоль обочин, и припаркованные на каждом углу автомобили. Большинство зданий с традиционным кирпичным фасадом, и все они похожи одно на другое.

Это точно не Калифорния.

Я паркуюсь перед кофейней, пристегиваю поводок к ошейнику Юты и решаю пройтись по тротуару.

Все здесь дружелюбны и приветливы. Не раз меня останавливают совершенно незнакомые люди: почесать Юту за ушами и выразить свой восторг по поводу ее размера и воспитанности.

Частенько меня спрашивают, что я делаю в этих местах. Это понятно — городок маленький, незнакомцы все наперечет. Я говорю им правду: просто проездом. Видимо, у меня вид калифорнийца. Раньше я никогда не задумывался над тем, как выгляжу со стороны: богатый испорченный засранец из Беверли Хиллз, ни дня в своей жизни не работавший. Ходил, куда хотел, делал, что хотел. Искал себе на задницу приключений и опасностей. Такого раздолбая трудно не заметить.

Я объездил весь мир и считаю себя образованным, много повидавшим, интересным. Большинство людей, с которыми мне доводилось встречаться, тоже так думали.

А здесь? Просто богатый бездельник из большого города, который никого тут не знает.

Ларри не дал мне адреса и не рассказал, где найти Найл Джеймс, поэтому я иду в открытое уличное кафе, чтобы Юта могла пока побегать, а сам звоню ему.

— Лахлан, как дела? Где ты?

— Хорошо, Ларри, я в порядке. Я в Ардморе, но понятия не имею, как найти эту девушку.

Ларри вздыхает.

— Я разузнал немного больше, заранее понимая, что ты, скорее всего, позвонишь опять. Проблема в том, что она не хочет, чтобы ее нашли. Я не понимаю, что не так, но... у нее нет проблем, она не скрывается от закона, ничего такого. Но она явно не хочет, чтобы ее нашли. Ни номера телефона, ни домашнего адреса. Ее последний адрес — в Лос-Анджелесе, но это было больше семи лет назад. Она была с ВБГ шесть лет, и когда ее муж умер, просто... исчезла. Нет адреса пересылки, просто ящик до востребования для почты. Собственно, так я ее и нашел. Но если ты настроен решительно, то можно нанять детектива. Почтовый адрес — это все, что у меня пока есть. Так что... скажи мне, как ты хочешь поступить. Частный детектив найдет ее достаточно легко, но... честно говоря, Лахлан, это кажется немного чрезмерным, если не сказать бесцеремонным. Я не собираюсь учить тебя, как поступать, но чувствую, что должен попытаться. Она потеряла мужа. Ее явно не обрадует незваный гость, если ты понимаешь, что я имею в виду. Так что, если ты действительно хочешь просто... поговорить с ней, я бы посоветовал тебе действовать по старинке: сочетанием обаяния и терпения

— Я хорошо помню первое, но не уверен со вторым, Ларри.

— Тут я тебе вряд ли смогу помочь.

— Видимо, придется научиться, — говорю я со вздохом.

— Вот что я тебе скажу — она медсестра. Так что, скорее всего, она вернулась к тому, что хорошо знает. Какая-нибудь больница, скорая помощь, медпункт — что-то в этом роде. Поспрашивай. Ее имя... Найл... Наверняка кто-то знает ее или слышал. Не может быть на Земле слишком много женщин с именем Найл Джеймс, понимаешь?

— Я понял. Спасибо, Ларри.

— На здоровье, Лахлан.

Он вешает трубку, и я убираю телефон в карман, непроизвольно почесывая Юту за ушами.

Как мне поступить?

Нет, детектив — не самая лучшая идея. Она наверняка испугается, если заметит его. И, если я найду ее, то как объясню, каким способом сделал это? Да, кстати, Найл, я нанял частного детектива, чтобы выследить вас.

Идея разыскать ее и так не самая блестящая, да еще и детектив? Не прокатит.

Придется, как сказал Ларри, искать ее самому, по старинке.

Средь миллионов лиц мне было одиноко…

Ардмор, Оклахома

Наши дни

Сегодня один из самых тяжелых рабочих дней за долгое, долгое время. На самом деле, просто ужасный день. Две медсестры больны, а доктор Бердсли уехал на охоту, и это значит, что я замещаю троих, плюс стараюсь выполнять и свои обязанности. Я бегаю, словно белка в колесе.

Сегодня утром меня разбудил телефонный звонок с просьбой выйти на работу. Звонили на телефон, который я оплачиваю и держу на случай чрезвычайных ситуаций. Я спала мертвым сном... редкость для меня, потому что я уже давно плохо сплю.

Этим утром я могла бы выспаться, потому что на работу мне нужно было явиться в полдень. Но Линдси, старшая медсестра, позвонила и сказала, что Найоми и Мишель заболели. Мэри уехала из города — она по графику в отпуске — а Эми в декрете, так что больше никого не осталось. К тому же, доктор Бердсли на охоте, и его телефон вне зоны действия сети. Так что, не могла бы я, пожалуйста, прийти пораньше и чуть-чуть помочь?

Конечно.

Сильно помочь, на самом деле. Этим я и занимаюсь.

Не помогает ни кондиционер, ни двойной кофе, ни прохладный воздух из открытых окон. К тому времени, как последний пациент покидает холл, я едва переставляю ноги. Конечно, это ничто по сравнению с шестидесятичасовой сменой в Африке с Олли, но все равно полный отстой. Даже еще фиговее, потому что скучно, нет подгоняющего шевелиться адреналина, нет опасности. Я едва двигаюсь и с трудом держу глаза открытыми.

Доползаю до своего грузовика, вручную опускаю стекла и пытаюсь завести двигатель. Он кашляет, чихает, фыркает, хрипит... и отказывается заводиться.

Я так устала и просто хочу домой. Свернуться калачиком в постели с Пепом, электронной книгой и кружкой чая.

Я делаю еще одну попытку, борясь с желанием плюнуть на все и просто расплакаться.

Наконец, старый двигатель заводится, и я выезжаю со стоянки. Находясь уже на полпути домой, вспоминаю, что продукты закончились и нужно что-нибудь купить. Так что разворачиваюсь и направляюсь в противоположную сторону к «Чик-фил-Драйв», чтоб прикупить такой вкусный, но такой вредный фастфуд.

И, естественно, в нескольких километрах от дома мой грузовик снова начинает «кашлять». Я поворачиваю налево, и прямо посреди перекрестка педаль газа перестает работать, а двигатель замирает. Я давлю на педаль, но ничего не происходит. Машина замирает прямо посреди перекрестка, двигатель не подает признаков жизни.

Я делаю еще несколько попыток, поворачивая ключ в замке зажигания. Вокруг сигналят.

Ничего.

Борясь со слезами, я в отчаянии ударяю по рулевому колесу.

Гудят клаксоны, люди орут и сыплют проклятьями.

Включаю нейтралку, выхожу из грузовика, и, положив одну руку на руль, а другую на дверную стойку, начинаю толкать — сильно. Но эта старая развалина весит чертову тонну, в буквальном смысле этого слова. Я изо всех сил стараюсь заставить ее двигаться, и не могу.

И хоть кто-нибудь пришел мне на помощь?

Фиг там.

Я не могу остановить слезы, мне просто хочется доехать до дома. Хочется съесть свой дурацкий чикенбургер и идиотские вкуснейшие чипсы.

И тут я чувствую, что кто-то стоит за моей спиной.

— Садись.

Голос глубокий, раскатистый и низкий, но мягкий, как бархат. Хрипловатый, мягкий, сексуальный и сильный.

Я поворачиваюсь, и передо мной стоит... бог.

Я застываю на месте, как дура.

Ростом метр девяносто точно. Дикие, ничем не связанные, длинные светлые волосы, развевающиеся на ветру, и густая спутанная борода. Он похож на божество пустыни из далекой страны. Глаза яркие, сине-зеленые — цвета моря. В уголках глаз морщинки, как будто он слишком много времени проводил на солнце.

— Я сказал: садись, милая, — он жестом указывает на сиденье.

Милая? Это приводит меня в чувство.

— Я справлюсь.

— Позади нас уже собралась пробка, а этот грузовик наверняка адски тяжелый. Просто садись в машину и позволь мне помочь.

Я не собираюсь уступать. Никто не называет меня милой — никто! Но он прав, и я устала. Так что послушно сажусь. Он занимает мое место, упирается руками в дверь и в руль и начинает толкать. Его напряженные мышцы бугрятся. И, Боже, мы начинаем двигаться.

Я взволнована, и это само по себе странно. Не то чтобы в Ардморе не было мужчин. Они есть, и некоторые довольно привлекательны. Крутые деревенские парни, ковбои. Не совсем в моем вкусе, конечно, но ковбои — это правда круто.

А что особенного в этом парне?

Я не знаю, и от этого раздражаюсь еще сильнее, поэтому просто сижу, сложив руки на коленях, пока он выталкивает мой грузовик с перекрестка на ближайшую парковку.

Освободив дорогу от моего заглохшего рыдвана, мой спаситель наклоняется к открытой двери и проводит рукой по волосам.

— Вот. У тебя страховка есть?

Я пожимаю плечами.

— Нет.

— Кто-то, кто мог бы приехать за тобой?

Еще одно пожатие плечами.

— Нет. Но я живу недалеко отсюда. Все будет хорошо. Спасибо.

Я беру ключи, перекидываю ремень сумки через плечо, забираю белый пакет с сэндвичем и картошкой фри, стакан с газировкой и закрываю окна и дверь.

И ухожу.

Сказав, что мне недалеко, я слегка солгала. Или не слегка: я в восьми километрах от дома, а ноги еле идут. Но я не позволю этому мистеру Совершенство отвезти себя домой. Одного его внешнего великолепия недостаточно, чтобы вот так запросто начать ему доверять.

Или доверять моим внезапно проснувшимся в его присутствии гормонам. Честно говоря, второй пункт представляется мне наибольшей проблемой.

— Я не позволю тебе идти одной через весь город. Темнеет, — говорит он, догоняя меня.

— И что?

— А то, что для одинокой женщины это небезопасно.

Я смеюсь, жестом обводя наш маленький городок.

— Оглянись вокруг, — говорю я и иду дальше. — Уверена, со мной все будет в порядке.

Он не отстает.

— Послушай.

Я останавливаюсь и разворачиваюсь лицом к нему.

— Нет, это ты послушай. Спасибо за помощь, я действительно ценю это, но все в порядке. Пожалуйста, уходи.

Он поднимает руки в жесте капитуляции.

— Хорошо, хорошо.

Он не обижен, во всяком случае, мне так кажется. Спокоен, уравновешен, словно мои слова его совершенно не задели.

Возможно, зря я так с ним. Он поступил как джентльмен.

Но в моей жизни нет места вежливым, привлекательным джентльменам.

Ни в моей жизни, ни в моем сердце… черт, кого я обманываю? У меня больше нет сердца. Я похоронила его вместе с Олли.

Так что продолжаю идти, не оглядываясь. В какой-то момент слышу глубокий рев мотора большого пикапа и вижу, как мимо меня проезжает новый, но пыльный черный F-250. Окна открыты, играет какая-то музыка, и это точно не кантри. Калифорнийские номера. Огромный лохматый пес высовывает голову из пассажирского окна, язык болтается по ветру. За рулем мой белокурый бог-спаситель — рука высунута из открытого окна, голова качается в такт музыке. Он смотрит на меня и машет рукой — вежливый, дружеский жест.

А ведь прямо сейчас я могла бы быть в этом грузовике. Сидела бы на кожаном сиденье, под кондиционером, рядом с симпатичным парнем, руку лижет собака, играет музыка — не кантри.

Но увы. Я иду пешком — в сумерках, восемь километром на гудящих ногах. Одна.

Вдали от центра города ночь наступает очень быстро. В маленьком городке освещаются только центральные улицы, а в переулках чаще всего темно, разве что случайно попадет свет от уличного фонаря. А это значит, как только я выйду за пределы центра города, то растеряю всю свою храбрость. Конечно, здесь все мирно. Но кто может знать наверняка, ведь правда?

Мне требуется больше полутора часов ходьбы, чтобы добраться до дома.

Ноги горят и болят, а под ребрами словно засели ножи. Я вся в пыли, во рту тоже пыль. Купленную еду я уже успела прикончить по пути, и это значит, что я снова голодна, а дома только паста, но без соуса, и пара кусков зачерствевшего хлеба.

Поэтому разогреваю пасту, ем ее без соуса и оставляю хлеб на завтрак.

Но у меня есть еще кое-что.

Вино.

Моя собственная версия снотворного.

Я наливаю большой бокал и выпиваю его в постели, пытаясь одновременно читать.

Проходит еще немного времени, и наконец-то я достаточно пьяна, чтобы уснуть.

Но что происходит, когда я засыпаю?

Мне снится Олли.

Во сне мы лежим в кузове нашего старого Nissan — еще там, в Африке. Металл все еще горячий под нашими спинами — я чувствую его тепло. Я чувствую запах пыли. Я чувствую запах крови.

Я чувствую Олли, но не вижу его. Но чувствую и знаю, что он рядом со мной. В своем сне я ощущаю отчаянное желание, потребность, эту пробирающую до костей панику. Мне нужно его увидеть. Не знаю почему, но я должна его увидеть. И не могу повернуть голову. А если не поверну голову, чтобы посмотреть на своего любимого Олли, то больше никогда его не увижу.

Если я не посмотрю на него, он умрет.

Это единственный способ спасти его.

ПОВЕРНИ ГОЛОВУ, НАЙЛ!

Я кричу. Изо всех сил напрягаюсь и пытаюсь повернуться.

Но голова словно застряла в липкой тягучей паутине, которая удерживает меня. Я не могу повернуть ее. Я НЕ МОГУ! НЕ МОГУ!

Олли, Олли, пожалуйста, не уходи.

Не умирай, Олли.

Я не могу посмотреть на него, а время уходит.

Он зовет меня.

НАЙЛ. НАЙЛ. НАЙЛ. Я не слышу его, голос Олли тих, но я знаю, что он зовет меня.

Я рыдаю. Я его не вижу. Я не успею вовремя. Голова начинает поворачиваться, но очень медленно. Я его не вижу, он мне нужен, и все происходит слишком медленно. Паника пробирает до самых костей, и если бы я могла, то обхватила бы голову руками и повернула ее — только бы посмотреть на Олли, только бы спасти его. Но руки тоже застряли в этой паутине

А потом время внезапно перескакивает вперед, и я поворачиваю голову…

Я вижу Олли. Он лежит в синем стареньком Nissan рядом со мной. Его глаза открыты, но он меня не видит. Его глаза… эти прекрасные, цвета расплавленного шоколада, глаза — они мертвы и безжизненны. Кровь сочится из его рта. Голова разбита, и я вижу, как мозг вытекает и смешивается с кровью на его щеке.

Кровь — липкая, клейкая, густая — настолько темная, что имеет почти черный цвет. В его груди зияющая рана. Он только что умер. Еще теплый. Кровь сочится, струится по лбу, и я слышу, как он, хоть уже и мертвый, хрипит, задыхаясь от крови в горле. Мне жарко. Солнечный свет обжигает меня, наказывает за то, что я позволила Олли умереть. За споры о глупой музыке. За то, что не обращала внимания на дорогу, не видела, как в нашу сторону вылетел тягач, как зацепил нас и, подбросив, закружил…

Мы сейчас на трассе. В машине. Я вижу тот тягач, и не могу ничего сделать. Вижу огромный бампер, который ударяется в нас и несет, и кружит. Я наблюдаю, словно в замедленной съемке, как Олли вылетает из машины через лобовое стекло. Я вижу, как он летит, а машина переворачивается и, ударившись о землю, катится и приземляется вверх колесами. Через разбитое боковое окно я вижу Олли.

С переломанными ногами и руками.

Безжизненного.

Истекающего кровью.

Еще живого.

И я должна добраться до него.

Мой ремень безопасности заклинило, все тело болит, и мне нужно добраться до Олли, но я не могу.

Я не могу.

Я должна посмотреть на него, но не могу, потому что паутина вернулась, и я не могу повернуть голову.

И Олли, он по-прежнему мертв.

Но почему-то смотрит на меня. Его глаза вращаются, поворачиваются и находят меня. Он моргает.

Он ничего не говорит, но осуждает меня.

Он ненавидит меня.

Он винит меня в своей смерти.

В реальной жизни Оливер не стал бы ненавидеть меня, не стал бы обвинять или осуждать.

Но этот Оливер из моего сна о его смерти.

И я не могу спрятаться от его злобного взгляда, не могу не смотреть в его холодные, мертвые глаза.

Он истекает кровью, он ненавидит меня.

Я просыпаюсь. Вся в поту. Рыдающая. Во рту сухо. Мне так хочется пить, что больно глотать. Голова болит. Я задыхаюсь от слез.

Я падаю на пол, позабыв о жажде, и стараюсь представить себе Оливера — живого Олли. Его многообещающую улыбку. Улыбку, которая без всяких слов говорила мне, что после работы мы запремся в нашей маленькой палатке в лагере ВБГ, он разденет меня, мы заберемся под простыни и займемся любовью. Так было. Даже когда мы оба смертельно уставали, проводя сутки на ногах, даже если от усталости мы практически не могли ходить и видеть. Он занимался со мной любовью и смотрел на меня из-под своих темных волос с проседью, упавших ему на глаза.

— О, Боже, милая, — шептал бы он мне. — Я кончаю. Ты со мной?

— Да... Боже, да, — шептала бы я ответ.

— Найл, о, Боже, Найл, милая моя, я кончаю, это так сильно...

И я бы кончила с ним, а потом мы бы перевернулись набок, и он обнял бы меня, притянув к себе и прижавшись членом к моим ягодицам, и мы бы так заснули.

Но вдруг почему-то я слышу другой голос, называющий меня «милой». Просто ничего не значащее слово, которым обычно парни называют девушек. Но то, как он произносит его — милая — заставляет что-то внутри меня сжиматься.

Сначала я слышала голос Олли перед оргазмом, но теперь это другой голос. Новый голос. Называющий меня милой, пока его обладатель кончает. Меня пронзает чувство вины, и я плачу.

Я рыдаю на полу, всхлипываю с дрожью, пока не начинаю задыхаться. Я не могу дышать, и меня тошнит от нехватки воздуха и слез.

Пеп находит меня. Усаживается передо мной, как сфинкс, и трогает мое лицо лапкой. Каким-то образом это меня утешает.

Я притягиваю Пепа к груди и держу, пока снова не обретаю способность ровно дышать.

И, кажется, засыпаю прямо на полу, потому что именно там и просыпаюсь — на полу возле ванной.

Раннее утро. Яркий солнечный свет, заливающий коридор.

Я поднимаюсь на ноги и бреду в кухню делать кофе — по крайней мере, у меня есть кофе, и слава Богу за это. Пока чайник бормочет и булькает, я выпиваю несколько чашек воды из-под крана, чтобы утолить жажду. Дешевое вино дает просто адское похмелье.

Над раковиной окно, которое выходит на дорогу и подъездную дорожку. Я вижу, как кто-то едет сюда. И если машина проедет мимо Дженсена, значит, едут ко мне, потому что дальше моего дома нет ничего, кроме заросшего травой поля. Облако пыли движется вперед по дороге. В последнее время стоит засуха, поэтому пыль столбом, и я не могу разглядеть приближающуюся машину, пока она не проезжает мимо дома Дженсена.

Это мой грузовик.

Какого черта?

Я, словно отупевшая с похмелья, стою у раковины в своей кухне со стаканом воды в руке и смотрю, как к дому едет мой собственный грузовик. Он паркуется на подъездной дорожке прямо у крыльца. И потом из кабины появляется белокурый бог — тот самый, что спас меня на перекрестке — а его чудовищная собака остается на пассажирском сиденье моего грузовика.

Попробуем еще раз... какого черта?

Я смотрю, как он приближается к входной двери.

Боже, какой красавец.

Вид у него растрепанный и дикий. Но тем не менее выглядит прилично. Крепкий, мускулистый. И его глаза — яркие, сине-зеленые, как самое глубокое море.

Он стучит в мою дверь, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять — да, надо подойти и открыть.

Я иду ко входу и открываю вторую дверь, оставляя первую — прозрачную — пока закрытой.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спрашиваю я.

Его глаза округляются, и взгляд медленно — намеренно медленно — проходится по моему телу. На меня еще никогда так не смотрели. Словно я — самая вкусная еда в мире, а он безумно голоден. Он не просто смотрит на меня, не просто разглядывает.

Он изучает взглядом каждый сантиметр моего тела, от пальцев ног до макушки, вверх и вниз. Дважды.

Пялится на меня так, будто никогда не видел ничего подобного. Его грудь поднимается и опадает, а пальцы сжимаются в кулаки. Глаза прищуриваются. Ноздри раздуваются. Клянусь, я даже вижу, как натягиваются его джинсы в паху.

Да, я тоже его разглядываю.

Но его взгляд, скользящий по мне... опьяняет. Загадочный, но в то же время дикий, горячий и какой-то хищный.

И только тут я осознаю, во что одета.

Или... не одета.

На мне футболка и… все. И под футболкой я не подразумеваю большую старую майку Олли с надписью «Университет Лос-Анджелеса». Это одна из моих футболок — старая и теперь уже не совсем подходящая мне по размеру. Я не ношу ее, только сплю в ней.

Она едва прикрывает задницу и сильно обтягивает грудь.

На мне нет бюстгальтера. Нет трусиков.

Только футболка.

Я не помню, как раздевалась, не помню, чтобы надевала эту футболку. Помню только, как смотрела по телевизору «Правила Вандерпамп», откупоривая вторую бутылку вина. (Прим.: «Правила Вандерпамп» — американский реалити-сериал). Понятно, что как-то потом я сняла одежду и натянула на себя эту нелепую футболку.

Хотя в ней нет ничего нелепого. Это моя вторая любимая футболка для сна после футболки Олли с надписью «Университет Лос-Анджелеса». Она удобная. И нет ничего странного в том, что я хожу голая в собственном доме. Соседей у меня нет, как нет и, думаю, не будет желающих заглянуть в гости, а значит, не имеет смысла беспокоиться о приличиях.

И вот я стою здесь — голая, полусонная— и таращусь на самого привлекательного мужчину, которого когда-либо видела в своей жизни. Понятное дело, у меня мало что прикрыто. Можно считать, что и груди мои тоже голые, потому что эта футболка стирана-перестирана столько раз, что стала почти прозрачной. Осознавая, что он видит все это, я чувствую, как соски встают и становятся тверже. Вижу, как его взгляд перемещается к ним.

И, да, выпуклость под молнией его джинсов увеличивается.

Я чувствую румянец на щеках.

— Трахните меня семеро, — бормочу я себе под нос.

— Всегда пожалуйста, — рокочет он и, клянусь Богом, кладет руку на ручку двери.

Что? Нет. Не делай этого.

Меня словно парализовало, я не могу двигаться. Он открывает прозрачную дверь, шагает через порог — и вот он уже передо мной. Нет, надо мной. Возвышается, словно башня. Я сама невысокая — метр шестьдесят, когда босиком. И этот парень со своим огромным ростом действительно возвышается надо мной. Он смотрит на меня, в очередной раз обводя мое тело своими лазурными глазами, как будто не в силах оторвать от меня взгляда.

Я и сама не могу перестать смотреть. Выпуклость в его джинсах просто огромная.

Но вот столбняк проходит, и я поднимаю взгляд. Тяну вниз подол футболки, чтобы прикрыть причинное место, но этим самым еще сильнее натягиваю ткань на груди. Кажется, тут без вариантов.

— Ты должен уйти, — говорю я.

— Не стоит в таком виде открывать дверь.

— Это непроизвольно. Я только проснулась, — не понимаю, что со мной. Мне следует выгнать его, а не вести разговоры. — И у меня похмелье.

— На дворе полдень, а ты только проснулась? — он улыбается. — Видимо, адское похмелье.

— На дворе... погоди, полдень?

— Да, — он проверяет часы на запястье — дорогие, водонепроницаемые. —Двенадцать тридцать четыре.

— Черт! — я забываю о нем, о футболке и о том, что я голая. — Я опаздываю на работу!

Мне нужно было быть на работе в одиннадцать. Я разворачиваюсь и, забежав в спальню, вытаскиваю из недр сумки свой мобильный.

Сдох.

Где, черт возьми, зарядное устройство? Моя комната — полная катастрофа, потому что я не самая аккуратная девушка в мире. Везде разбросана одежда: полдюжины медицинских штанов на полу, еще больше в корзине для белья, бюстгальтеры на дверных ручках и на полу вперемешку с трусами и полотенцами.

Я нигде не могу найти зарядное устройство.

— Черт!

— Что-то не так? — его глубокий голос звучит где-то за моей спиной.

Я сижу на полу возле прикроватной тумбочки и выискиваю в куче одежды и старых газет зарядное устройство.

— Да, все не так. Я должна была быть на работе полтора часа назад.

Наконец-то я нахожу зарядку в самом углу. Подключаю телефон, но он старый, и ему нужно немного зарядиться, чтобы включиться.

— И мой телефон сел.

— По крайней мере, у тебя есть твой грузовик.

Я смотрю на него. Он стоит в дверях моей спальни. Одет в тонкую черную футболку с V-образным вырезом, обтягивающую торс и бицепсы. Край футболки чуть задрался, и мне виден плоский живот с дорожкой светлых волос, уходящих под пояс джинсов.

— Мой грузовик? — я вспоминаю, с чего все началось. — Как ты пригнал его сюда?

— Я его отбуксировал, починил, а потом пригнал.

— Погоди, — я встаю и тут же вспоминаю, что голая, поэтому снова сажусь, прикрывая колени валяющейся одеждой. — Что ты делаешь в моем доме? Что ты делаешь в моей спальне? Знаешь, что? Не отвечай, лучше просто уйди.

— Ты можешь позвонить на работу с моего телефона.

Он лезет в карман, вынимает изящный смартфон и протягивает его мне.

Абсолютно невозмутимо. Как он все это время может сохранять такое спокойствие?

— Перестань быть таким милым, — я поднимаюсь с пола, прижимая к себе одежду, чтобы оградить себя от его взгляда и скрыть доказательства того, что я искренне и серьезно возбуждена. — Это пугает.

— С каких это пор?

— Никто не бывает милым без причины, — говорю я, набирая номер офиса.

— У меня есть причина, — он наклоняется с широкой улыбкой, бицепсы бугрятся под футболкой.

— Да? — на линии гудки, гудки, гудки. — И какая же?

— Причина такая, что мне не нужна причина.

— Глупость какая-то. Попробуй еще раз.

— Ладно, — он разглаживает бороду длинными, сильными пальцами. — Ладно... ладно, как насчет такой причины: ты очень сексуальная штучка, и я так мил с тобой, потому что мне просто понравились твои большие сочные сиськи.

На мгновение я лишаюсь дара речи.

— Господи, ну ты и свинья.

Он пожимает плечами.

— Ты сама спросила.

— Они не такие уж и большие, — я скрещиваю руки на груди, не то чтобы застеснявшись... хорошо, да, я стесняюсь.

— Достаточно большие, насколько я могу судить, а повидал я достаточно.

Я смотрю на него и разочарованно вздыхаю — трубку на том конце не берут.

— Мы можем перестать говорить о моих сиськах? — и ровно в этот самый момент трубку все-таки поднимают. Черт, конец фразы наверняка успели услышать.

— Э, здравствуйте? — растерянно отвечает Линдси.

— О, Боже, Линдси, привет, это Найл.

— Найл! Ты в порядке? Мы все беспокоились о тебе.

— Да, я... Я в порядке. Мой грузовик вчера вечером сломался, и я проспала. Прости, Линдси. Я буду у вас, как только смогу. Где-то через полчаса.

Линдси говорит с кем-то, слышно плохо.

— Ну, вообще-то здесь доктор Бердсли, и он говорит, что все нормально. Возьми выходной.

— О, нет, я не могу.

Слышно, как трубку передают из рук в руки, а потом меня оглушает техасский говор доктора Бердсли.

— Найл, дорогуша, ты остаешься сегодня дома, лады? У нас тут все отлично. Ты вчера здорово поработала, и, к слову, у тебя не было выходных уже... вообще никогда.

— Вы уверены, доктор Бердсли? Я могу приехать через полчаса.

— Может быть, я и старый, но умирать пока не собираюсь. Денек проскриплю.

— Если вы так уверены.

— Уверен. Теперь отдыхай. Увидимся завтра.

— Хорошо, Спасибо. И... простите. Со мной первый раз такое.

— Боюсь, это хоть раз да происходит даже с лучшими из нас. Однажды я сам на два часа опоздал на операцию.

Я смеюсь. В этом весь Амос Бердсли.

— Дайте угадаю, были на охоте?

— Найл, откуда ты все знаешь? Но ты права. Я подстрелил в тот день отличнейшего оленя, правда, потом пришлось иметь дело с вывихом колена, — слышится грудной смех, похожий на кашель — он всегда так смеется. — Так что слушайся меня, старого дурака. У меня пациенты, так что я пойду. Увидимся завтра, Найл.

— Пока, доктор Бердсли.

— Пока, дорогуша.

Я заканчиваю звонок, бросаю телефон в сумку, а потом, вспомнив, что он не мой, возвращаю его этому светловолосому качку.

— Так у тебя выходной?

Я киваю.

— Кажется, так.

— Что собираешься делать?

Я пожимаю плечами.

— А черт его знает. У меня не было выходных уже... очень долгое время.

— Могу я пригласить тебя на завтрак? Ну, на ланч. Бранч. Короче, пофиг. (Прим.: Бранч — в США и Европе приём пищи, объединяющий завтрак и ланч. Он подаётся между 11 часами утра и 16 часами дня).

— Ты можешь пригласить, но я могу и отказаться, — я не смотрю на него, потому что, как бы то ни было, а нормально поесть — это звучит здорово. У меня есть только черствый хлеб, и черствый он не потому, что засушен в тостере.

— Я вернул тебе грузовик, — он дарит мне очередную невыносимую улыбку. — По крайней мере, завтрак я заслужил.

— Да, кстати об этом. Как тебе удалось? Ключи-то у меня в сумочке.

— Запасной ключ в коробке под передним правым крылом. Это одно из мест для хранения запасного ключа, — он копается в кармане, достает ключ и протягивает его мне.

Вытаращив глаза, я беру его.

— Даже не представляла, что такое есть, — я смотрю на него. — Что с машиной?

— Кончился бензин, — уголки его губ подергиваются, как будто он изо всех сил пытается сдержать смех.

— Кончился бензин? — я озадаченно хмурюсь. — Но я его заправила всего пару дней назад. Этого не может быть.

— Утечка топлива. Ее быстро исправили.

— Сколько все это стоит? Эвакуатор и ремонт?

— Бранч.

— Что?

— Пообедай со мной — это плата за ремонт.

Я делаю несколько медленных вдохов и выдохов, пытаясь собраться с мыслями. Не стоит с ним обедать. С другой стороны, почему бы и нет?

Он спас меня вчера вечером.

Пригнал мне грузовик сегодня утром… вернее, днем. Он не просит денег.

Стоит здесь, в моей спальне, а я даже не знаю его имени. Я почти голая, и он ясно дал понять — ему нравится то, что он видел. И, судя по его словам, увидел он достаточно.

Это хорошо или плохо? Я не знаю.

Он выбил меня из колеи.

Мертвый взгляд Олли из сна снова всплывает в моей памяти. Ничего не могу с этим поделать. Вдруг становится трудно глотать. Если сегодня я останусь одна, то буду переживать этот сон снова и снова, пока не сойду с ума.

Так что, может, я и спятила, но…

—Ладно. Хорошо. Бранч. Но ты должен выйти, чтобы я могла одеться.

— Не стесняйся, я отвернусь.

— Он отвернется! Иисусе, — я качаю головой, удивляясь его нахальству. — Ты даже не знаешь моего имени.

— Найл Джеймс.

Я ошеломленно моргаю.

— Как… Откуда ты знаешь?

Какая-то тень пробегает по его лицу, но исчезает так быстро, что мне кажется, я ошиблась, и на самом деле ничего и не было.

— Твое имя написано на водительских правах. Я увидел их, когда искал в бардачке запасной ключ.

— Но я не знаю твоего имени.

— Лок.

Я хмурюсь.

— Лок?

— Сокращение от Лахлан, но никто не называет меня так, кроме матери, и то я с ней постоянно спорю.

— Лахлан. У тебя есть фамилия?

— Нет. Я клон суперсолдата, сбежавший из секретной лаборатории.

Ему удается сказать это с каменным лицом.

— Не будь мудаком.

Он смеется, и, Боже, этот смех чертовски сексуален. Ненавижу его за это. Или хочу ненавидеть, но не получается. Но хотя бы раздражение есть.

— Монтгомери, — говорит он. — Меня зовут Лахлан Монтгомери.

Я встаю, придерживая рукой одежду, чтобы прикрыть низ живота, и протягиваю ему другую руку для рукопожатия.

— Приятно познакомиться, Лахлан.

Он пожимает мне руку — Господи, его рука большая и сильная, а ладонь мозолистая, как наждачная бумага.

— Пожалуйста, зови меня Лок, — в его глазах снова что-то мелькает. — Приятно познакомиться, Найл.

— Отлично, мы познакомились. А теперь, серьезно. Убирайся к черту из моего дома, чтобы я могла одеться.

— Хорошо, хорошо, — он отступает с таким видом, словно ему невыносима даже мысль оторвать от меня взгляд. Так странно.

И немного радует.

Это не может радовать, черт побери. О чем я думаю?

Я только что согласилась на бранч с этим парнем? Почему? Зачем? Глупо, Найл, так глупо. Ты не можешь ходить на свидания.

Но это не свидание, правда?

Я размышляю над этим вопросом, когда слышу, как закрываются входные двери. И ответ, который приходит мне в голову, смущает. Да, это свидание.

Я согласилась на свидание с человеком, чье имя узнала уже после того, как согласилась. С мужчиной, который объявился в моем доме без приглашения и разглядывал мое почти обнаженное тело.

Черт возьми, но если это свидание, то я не могу просто собрать волосы в хвост и надеть спортивные штаны, не так ли? Поэтому я принимаю душ, брею все необходимые места, а потом сушу и завиваю волосы.

Это плохая идея. Олли очень любил, когда я вот так подкручивала волосы. Я делала это нечасто — главным образом, для особых случаев или в те редкие моменты, когда мы были не на работе и оставались наедине — в выходные дни между назначениями в ВБГ. А еще на нашу свадьбу.

И я плачу, завиваю волосы и думаю об Олли, собираясь на свидание с другим мужчиной.

Боже, я совсем запуталась.

Он накручивал кудри вокруг пальцев и тянул их. Прижимал меня к себе, запускал пальцы мне в волосы и, слегка потягивая их, сладко целовал меня. Мягко, нежно, не агрессивно, просто... с любовью и желанием.

Мне приходится сделать паузу, убрать плойку и прийти в себя. Сморгнуть слезы.

Зачем я это делаю?

Просто предложи ему денег и избавься от него.

Но я почему-то уверена, что Лок не возьмет денег. К тому же, я уже согласилась, так что отступать поздно, ведь правда?

Конечно, можно было бы. Но это будет невежливо, ведь он помог мне.

Он чего-то хочет от меня. Я имею в виду, мне кажется, что он чего-то хочет.

Он хочет одного, но скорее ад замерзнет, чем это произойдет.

Так почему же я побрила лобок, ноги и подмышки?

Почему завила волосы, подвела глаза подводкой, накрасила ресницы тушью и, впервые за целый год, прикоснулась к губам помадой? Почему втискиваю свою задницу в самые короткие шорты, а грудь — в рубашку на пуговицах с коротким рукавом? И почему, почему, почему, почему я оставляю первые три пуговицы расстегнутыми? Хорошенько подумав, я все-таки застегиваю третью пуговицу. Двух более чем достаточно.

«Он уже видел больше», — гнусно нашептывает мне внутренний голосок.

Просто мне чертовски одиноко, потому я и делаю все это.

Это ни хрена не значит. Просто приятно, когда тебя ценят за нечто большее, чем умение снимать швы и мерить температуру. Приятно чувствовать себя женщиной. Приятно быть желанной. Но это не значит, что я собираюсь чем-то с ним заниматься.

Я вдова, а не монахиня. Мне не обязательно быть одинокой.

К тому же, он такой сексуальный. Боже, эти глаза. Никогда не думала, что мне нравятся бороды, но на нем она смотрится очень горячо. Придает ему вид какого-то дикаря, который прошел моря, леса и горы.

Наконец, я готова. Сумка на плече, телефон снят с зарядного устройства, беру ключи и выхожу.

Лок сидит на борту кузова моего грузовика. У него в руках здоровенный сук от древа, которым он играет в перетягивание каната со своей лошадиного размера собакой. Он поднимает палку и держит ее над головой, чтобы собака не достала. Выглядит забавно хотя бы потому, что эта огромная собака может запросто подняться на задние лапы и схватить палку без особых усилий. Лок смеется, отскакивает от задней двери и, отпихивая собаку, машет палкой, а затем отбегает на несколько шагов, пытаясь удержать палку вне досягаемости. Но опять же, эта псина первым прыжком покрывает добрые два метра, а следующий позволяет ей ухватиться за палку и завладеть ею.

Забавно, и я не могу удержаться от смеха.

— У тебя чертовски большая собака.

— Да, не маленькая, — соглашается он, поднимая палку.

— Как ее зовут?

— Юта.

Собака подтаскивает палку к ногам Лока, а затем садится и ждет.

— Юта... иди, поздоровайся!

Юта наклоняет голову, следя за протянутой рукой Лока, и потом подходит. Охренеть, как страшно. Несмотря на явно приветливое поведение, когда на вас прыгает животное такого размера, это страшно. Она подходит, останавливается, поднимается и кладет лапы мне на плечи. Ей приходится наклониться, чтобы лизнуть меня в лицо. Я пытаюсь оттолкнуть ее, но это не так-то просто. Собака очевидно решила зализать меня до смерти.

— Юта! Отойди от меня! — смеюсь я.

И она тут же убирает с меня свои лапы и садится у ног. Ее морда достает мне до живота.

Я вытираю лицо.

— Итак. Каков план?

Лок швыряет ветку через дорогу, и Юта прыгает за ней. Спугнув кролика, засевшего в кустах, Юта несется за ним. На мой взгляд, у кролика мало шансов.

Кажется, Лок только что заметил, в каком виде я вышла из дома.

— Черт возьми, девочка, — он выпрямляется, расправляет плечи и, прищурившись, подступает ближе.

Я делаю шаг назад. В его глазах такая страсть, такой голод, что меня накрывает с головой.

— Хватит на меня так смотреть.

— Как я могу не смотреть на тебя, когда ты так выглядишь? — рычит он, останавливаясь в шаге от меня и не отводя своего взгляда.

Ну, не рычит. Скорее, мурлычет. В голосе и словах нет угрозы, только... обещание.

Я дрожу.

Или это трепет?

Я прохожу мимо него и делаю вид, что могу нормально дышать. Притворяюсь, что это не у меня полнейший сумбур в мыслях и эмоциях. Рывком открываю дверь грузовика, вставляю ключ в замок зажигания и пытаюсь запустить двигатель.

И, черт побери, он заводится с первой попытки.

Я слышу скрежет когтей по металлу, поворачиваюсь и вижу Юту. Она запрыгивает в кузов, дает три круга вокруг себя и ложится, укладывая морду на лапы. Лок усаживается рядом со мной. У меня небольшая машина. Одно сиденье, отсутствие консоли, старая, порванная в некоторых местах кожаная обшивка и две выцветшие потертые пряжки ремней безопасности.

Он занимает всю кабину. Переполняет ее, если честно. Широкие плечи, бедра, обтянутые джинсами, поношенные походные ботинки. На этот раз он причесан, но все еще выглядит, как дикарь. Эти его волосы — почти до плеч, густые и волнистые. И эта борода. Иисусе! Он ее расчесал, и мне кажется, от нее идет какой-то хвойный древесный запах. Не резкий. На самом деле, наоборот.

Двигатель звучит по-другому. Мерно. Даже певуче. Так еще и завелся с первого раза. Я переключаю передачу и задом сдаю на дорогу, а потом смотрю на Лока.

— Что еще ты отремонтировал?

Он опускает окно, высовывает руку, и, не глядя на меня, пожимает плечами.

— Я только сказал им починить ее. Не знаю, что они сделали.

— Вранье.

Теперь он смотрит на меня.

— Ты злишься.

— Не люблю быть кому-то должной.

— Ты мне ничего не должна. Проклятье, ты никогда мне не будешь ничего должна, — Лок говорит это с какой-то яростью. Слишком резко. Очень странно. Затем, кажется, понимает это и делает глубокий вдох, чтобы начать снова, уже спокойнее: — Стартер. Ремень привода. Топливный шланг. Тормоза... что еще? Думаю, все. О, нет, еще свечи зажигания.

Я резко вдыхаю. Механик мне так и говорил, и все это означало почти новый двигатель. У меня не было денег, чтобы исправить это сразу, а в последние несколько недель просто не было времени. Я знаю, сколько это стоит, потому что мне называли цену.

— Лок... это большие деньги, — я с трудом сглатываю. — Как тебе удалось это провернуть так быстро?

— Вчера вечером я его отбуксировал в автосервис. Как только ты ушла, я вызвал эвакуатор и механика. Просто сказал исправить все, что нужно исправить. Они работали допоздна и, наверное, доделали рано утром.

— Я верну тебе деньги. Это слишком дорого.

Он впивается в меня взглядом.

— Черт бы тебя побрал.

— Мне ни хрена не нужны подачки, Лок. Я не нуждаюсь в твоей помощи или твоих деньгах, и не собираюсь трахаться с тобой только потому, что ты был так со мной любезен.

— Не потому, что был любезен, нет. Но ты сделаешь это, — он снова мурлычет.

Я ударяю ногой по педали тормоза.

— Знаешь, что? Выметайся из моей машины, — мы резко тормозим, пыль летит через открытые окна. — Спасибо, что починил ее, было очень любезно, но совершенно излишне. До свидания, Лахлан Монтгомери.

— Эй, я просто...

— Ты не шутил, так что не пытайся подмазаться ко мне. Это может сработать с барными шлюхами — все эти мурлыканья и улыбочки. Но не со мной, нет. Так что убирайся.

— Улыбочки и мурлыканье? — он приподнимает бровь. — Тебе кажется, что я мурлыкал?

Со стоном я закрываю лицо руками.

— Господи. Ты не понял намека, да? УБИРАЙСЯ!

Он удерживает на мне долгий взгляд, и так тяжело противостоять песням Сирен в этих сине-зеленых глазах, но... Так или иначе, мне это удается.

Так или иначе.

И он выходит. Затем щелкает пальцами.

— Юта, давай, девочка. Пойдем, прогуляемся.

К счастью, собака тут же выскакивает из кузова и бежит к Локу, виляя хвостом с абсолютно довольным видом. Боже, как хорошо быть собакой.

Я смотрю, как они уходят.

Он это заслужил.

Плюс, прогнала я его еще и потому, что все эти улыбочки и мурлыканья все-таки работают на мне. Это меня бесит, выводит из себя, но одновременно смущает и вызывает легкий трепет в животе.

Дорога прямая, как стрела, на несколько добрых километров вперед, и я наблюдаю, как мужчина и собака медленно уходят прочь.

Но черт возьми.

Проклятье.

Я не могу позволить им уйти просто так. Там чертовски жарко.

— Найл, черт тебя дери, что ты делаешь? — спрашиваю я себя, заводя грузовик и следуя за ними.

Что я делаю?

Не имею ни малейшего понятия.

И ставлю все, чтоб снова потерять…

Господи, я мудак. Абсолютно полный придурок высшего разряда. Я клеился к ней. Многократно. Открыто. Нагло. И что хуже всего — грубо. Не потому, что ты добивался ее внимания. Но ты хотел этого. Кто говорит подобные слова кому-то, тем более… ей?

Я здесь, чтобы объяснить, почему я здесь, а не клеиться к ней.

Это проблема, потому как на самом деле я сам не знаю, почему нахожусь здесь.

Когда я остановился, чтобы помочь ей отогнать машину, то, естественно, понятия не имел, кто она такая. Просто маленькая женщина, пытающаяся сдвинуть огромный грузовик. Я мудак, придурок, скотина, ленивый бездельник, подлец, плейбой, ни на что не годное, испорченное, богатенькое отродье. Но я могу быть джентльменом. У меня есть некоторые смягчающие обстоятельства.

Она выглядела такой хрупкой в этих гребаных зеленых штанах и проклятом белом халате, толкая свой тридцатилетний пикап — во всяком случае, пыталась толкать, но безуспешно. Ей сигналили, но никто не помог. Движение на дороге затруднилось, если это вообще возможно в этом Мухосранске.

После того, как она недвусмысленно дала мне понять, куда я должен идти, я сделал вид, что уезжаю, потом развернулся и стал наблюдать, как она ходит туда-сюда, потягивая газировку и хрустя чипсами. С трудом переставляя ноги. Явно измученная. Так что я остановился снова возле ее машины и, заметив под ней лужу бензина, наклонился и увидел, что он капает из топливного шланга.

И, черт возьми, почему нет? В своей жизни я делал больше для себя, чем для других. Может, случайно совершив доброе дело для бедной женщины, я начну переход к своей новой жизни с чистого листа. Я не имею в виду ее бедность в финансовом плане. У нее сумка Coach (Прим.: Coach — знаменитая американская компания, специализирующаяся на производстве аксессуаров) и довольно дорогая ортопедическая обувь, предназначенная для тех, кто весь день проводит на ногах. Ухоженные накрашенные ногти, хотя она явно не из высших социальных слоев.

Да ну, брось…

Проведя достаточно времени в обществе богатых отдыхающих стерв, начинаешь разбираться, зачем девушке нужен маникюр. Скажу вам: только для одного. А если ты давно спишь с одной и той же, она будет хотеть тебя, пока ты за это платишь. Ну, не все поголовно…

Огульные обобщения оставим в прошлом для прежнего Лока — придется поставить крест на подобного рода заявлениях.

Я потираю кулаком лоб, сожалея о своем поведении. Скажу одно: ничего не могу с собой поделать, и, когда вижу чертовски сексуальную женщину, то пытаюсь оценить ее. Это укоренившаяся привычка. И, Боже, Найл Джеймс адски хороша. Не просто «хороша» или «горяча», или «сексуальна», а поистине великолепна.

Одри Хепберн. Рита Хейворт. Вивьен Ли. Мэрилин Монро. Вот настолько великолепна.

В халате, с темными кругами под глазами, валящаяся с ног от усталости, но, несмотря на это, все еще изображающая из себя бульдозер — она была сногсшибательна. Густые темные волосы, завивающиеся естественными спиралями, собранные заколкой на одну сторону. Никакого макияжа, широкие штаны… но я не мог отвести взгляда.

И теперь, в доме. Как она открыла дверь? Трахните меня семеро, у меня чуть не случился сердечный приступ. Мгновенный приапизм. (Прим.: приапизм — длительная, обычно болезненная эрекция, не связанная с половым возбуждением). Меня до сих пор штормит и не отпускает увиденное: тонкая старая выцветшая футболка защитного цвета — настолько короткая, что ее длина заканчивалась в миллиметре от сливочных бедер, между которых мне захотелось похоронить свое лицо. И это называется футболкой? Иисусе. Тонкая и прозрачная — Боже, восхитительно прозрачная — ровно настолько, чтобы я мог почти-но-не-совсем различить темные ареолы ее сосков размером с серебряный доллар. Грудь третьего размера, как я подозреваю. Большая, немного больше ладони, но у меня большие руки. Округлая, упругая, тугая. А когда она развернулась и побежала в свою спальню? Тоненькая короткая футболка задралась, открывая моему взору эту задницу. Задница этой женщины сделала мой день — я имею в виду, в самом лучшем смысле. Сочная, сердцевидная, плотная и идеально выпуклая. Так и тянет шлепнуть. Бледно-сливочная кожа — она вся такая — но эта задница… о, Боже. Я мог бы легонько шлепнуть по ней, и она стала бы прекрасно розовой, а шлепни посильнее — и она спружинит. Без макияжа, кучерявые волосы спутаны, словно крысиное гнездо — кучерявое, запутанное, с отверстием для ее лица. Смущенное выражение. Эти скулы, эти щеки. А эти губы? Пухлые, манящие укусить и поцеловать. Шея словно выточена из слоновой кости. Длинные трепещущие ресницы. А потом она выходит из этой дерьмовой части дома, называемой спальней, одетая в добытые там шорты и тонкую рубашку, небрежно расстегнутую. Волосы причесаны и завиваются, демонстрируя естественность локонов. На лице макияж.

Я увидел свое будущее, промелькнувшее перед глазами.

Мне доводилось видеть прошлое, проносившееся перед моими глазами в виде киноленты со всеми глупыми, удивительными, безумными, идиотскими, дерзкими, невероятными приключениями, которые я прошел в своей жизни. Но, учитывая, сколько раз я обманывал смерть, перед моими глазами никогда не проносилось будущее.

И это…

Это чертовски пугает.

Я почувствовал облегчение, когда она выпихнула меня из своего грузовика. Потому что, да, она идеально сложена и классически красива. На сто процентов утонченная, элегантная красота, если изысканность и элегантность — это облегающие совершенную задницу шорты, длинные ровно настолько, чтобы не казаться короткими. Она — совершенство в женском обличье, а я, доложу вам, эксперт в этом вопросе. Но что действительно меня заводит, так это ее язык. Едкий, огрызающийся — она не считается ни с каким дерьмом вообще — бесстрашный, решительный, немного вульгарный. Она отплатила мне моей же бесцеремонностью, вполне заслуженно вышвырнув меня из своего грузовика.

Я чешу Юту между ушей, а она смотрит на меня, высунув язык, и совершенно беззаботно бежит вприпрыжку рядом.

— Я совсем все испортил, да, девочка?

Гав!

— Да, думаю, мы оба знаем, что я облажался! Но эта лажа — высшего разряда.

Гав!

— Что бы я изменил? Все. Остался с другой стороны двери. Кто входит в чужой дом без приглашения? Особенно, когда она явно только проснулась и, в придачу, полуголая.

Я запускаю руки в волосы, испытывая к самому себе сильнейшую злость.

— Я такой проклятый идиот, Юта. Напомни мне в следующий раз вести себя прилично, хорошо?

Гав!

Я смеюсь, потому что, когда разговариваю с Ютой, она всегда отвечает. Позволяет чувствовать себя не так одиноко в этом мире — а это приятно. Но потом она останавливается, поднимает уши и поворачивает голову, оглядываясь — там, в самом центре облака пыли, грузовик Найл. Чувствую, как мое сердце начинает колотиться сильнее, во мне расцветает надежда. Может, у меня появится маленький шанс на это. На что «это» я до сих пор не уверен. Тут нужно поработать. Двухцветная укороченная «Шевроле» — мне даже не нравится кантри-музыка, так почему я думаю строчками из кантри-песен? — с урчанием останавливается, поднимая пыль вокруг нас с Ютой. (Примеч.: I go back to a two toned short bed Chevy / Двухцветный укороченный «Шевроле» / — строчка из популярной песни в стиле кантри «I Go Back» в исполнении Kenny Chesne). Найл откидывается в кабине, одна рука на руле, другая высунута из окна.

— Садись.

— Слушай, Найл, я должен извиниться перед тобой…

— Да, должен. Сядешь в машину и сделаешь это, потому что я голодна, а ты упоминал бранч.

Я смотрю на часы.

— Думаю, для завтрака сейчас поздновато. Поэтому назовем это обедом.

— Отлично. Как угодно. Просто залезай.

Я смотрю на Юту, опуская задний борт.

— Залезай, девочка! Едем на прогулку.

Юта лает, а затем запрыгивает в кузов, который я за ней закрываю. Залезаю в машину, обдумывая, как сформулировать фразу, потому что извинения даются мне нелегко. Видимо, я молчу слишком долго, потому что Найл бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Ты упоминал извинения?

— Да… я был мудаком. Прости.

Она выжидающе смотрит.

— И?

— И что? Мне жаль.

— Это дерьмовое извинение. Ты, по крайней мере, должен был сказать, за что просишь прощения.

— Хм, — я хмурюсь и тяну себя за бороду. — Я не должен был приставать к тебе. И мне не следовало приходить в твой дом. Или говорить о твоих сиськах. Или… ну, я прошу прощения за всю сцену целиком, — говорю я, махнув рукой в сторону ее дома.

— Ты не очень хорош в этом, да?

Думаю, она смеется надо мной. Это хороший знак.

— Да уж. Обычно я не извиняюсь.

— Даже когда ведешь себя, как похотливый кобель?

— Особенно тогда, потому что это мое обычное состояние, — я качаю головой. — По крайней мере, раньше. Я пытаюсь… обновить свою операционную систему, так сказать.

— Не знаю, что должна означать эта аналогия.

Я машу рукой круговыми движениями — ненавижу этот разговор.

— Открыть новый лист. Начать с чистого листа — это такое клише.

— О! — она смотрит на меня. Ее глаза мягкого коричневого цвета с прожилками зеленого. Необычные и гипнотические. — Почему?

Я не решаюсь. Вероятно, довольно долго.

— Уф, ну … Это долгая история.

Найл сосредоточена на дороге, а не на мне. Она постукивает по рулевому колесу средним, потом безымянным пальцем левой руки. Она все еще носит свои кольца. Оба — помолвочное и обручальное.

Господи.

Это режет меня прямо по сердцу, по внутренностям. По костям. По тому сердцу — бьющемуся в моей груди, сильному, стойкому, мощному сердцу — которое принадлежало мужу этой женщины. Пока я размышляю об этом, она задерживает дыхание, как если бы решилась на что-то важное.

— Ну, у меня весь день свободен.

Черт побери.

Мне нужно сказать ей.

Поэтому я проделал весь этот гребаный путь сюда, в Ардмор, в проклятую Оклахому.

Так почему так трудно просто… сказать это?

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь…

Его поведение меняется сразу же, как только он видит мои обручальные кольца. Один взгляд — и он замыкается. Интересно, почему? Он думает, что его шансы заполучить меня в постель свелись к нулю, когда решил, что я замужем?

Черт. А я до сих пор замужем? Я не могу допустить даже мысли не надеть кольца. Проверено. На следующий день после похорон я сняла их, но меня тут же охватила паника, и я вернула их на место. И с тех пор не снимаю никогда, за исключением похода в душ. Не могу. Просто не могу.

Я прижимаю ладонь к рулю, моя рука расположена так, что солнечный свет отражается от бриллианта. Камень небольшой, потому что Олли никогда не располагал большими деньгами. Полкарата максимум в огранке «принцесса», ободок из белого золота. Чисто символическое кольцо — не больше. Я бы и не хотела большой бриллиант, потому что не в этом главное. Настоящим сокровищем был Олли. Его любовь. Быть замужем за своей второй половинкой. Быть женой человека, который понимал и принимал меня. Который каждый день подталкивал меня к тому, чтобы я стала лучшей медсестрой. Бриллиант был просто символом, что мы принадлежим друг другу! Как же я могла снять его? Я всегда буду принадлежать Олли.

И вот я в старом грузовике Олли с другим мужчиной. И я думаю об этом мужчине, хотя он не Олли. Вынуждена признать, что хотела бы провести с ним время. Он привлекателен, полон жизни, великолепен. Он гипнотизирует и захватывает. Я хочу знать о нем больше. Хочу понять смысл этого отстраненного взгляда, который возникает в его глазах. Что скрывается за промелькнувшей в них темнотой? Хочу знать, что означает внезапная смена его настроения.

Он извинился. Извинился. Даже понимая, что неправ, что разозлил меня, Олли никогда не извинялся. Он сказал бы, что знает, что облажался, что такого больше не повторится, и могу ли я, пожалуйста, простить его? Но он никогда не говорил слов «извини» или «прошу прощения».

Пока веду машину, украдкой поглядываю на кольцо и задумываюсь над тем, что я делаю. Что все это означает? Что бы подумал Олли? Что бы он посоветовал в этой ситуации? Боже, это безумие. Если бы Олли давал мне совет, значит, он был бы жив, и я не находилась бы в этой машине с этим мужчиной. Я замечаю, что Лок тоже смотрит на мое кольцо. Его взгляд кажется таким отстраненным — его мысли очень далеки: темные, как полуночные тени, и бездонные, как океанские впадины.

Я верчу бриллиант вокруг фаланги большим пальцем, и Лок переводит взгляд на меня.

— Красивое кольцо.

Я с трудом сглатываю.

— Я не замужем.

Вздрагиваю, задерживаю дыхание, потому что все это не так, как я хотела. Делаю вдох и начинаю сначала.

— Я имею в виду, что была замужем. Теперь нет.

Черт. Это не лучше. Звучит так, словно я в разводе.

— Ты не обязана объяснять, — начинает он.

Я прерываю его.

— Эй, смотри, мы на месте.

Паркуюсь перед семейной закусочной, глушу грузовик и выпрыгиваю, прежде чем он успевает сказать что-то еще. Мне нужно взять себя в руки и справиться с этой ситуацией. Я просто хотела бы понять, что это за ситуация. Хочется понять, чего я хочу. Ну, это не совсем правда. Я знаю, чего хочу. И знаю, что моя интуиция, мое сердце, голова, душа и мое тело говорят мне каждый свое.

Часть меня говорит:

— Беги.

Другая говорит:

— Наслаждайся, пока есть возможность.

— Ты предаешь своего мужа, любовь всей твоей жизни, — требует какая-то часть.

— Тебе это НУЖНО!

— Как ты смеешь думать о другом мужчине?

Боже, он великолепен. Если бы обрезал эти волосы и эту бороду, то был бы… от него невозможно было бы оторвать глаз.

Я заказываю чизбургер с беконом, колу и фри, потому что нечасто себе такое позволяю. Обычно придерживаюсь здорового питания. Боже, кого я обманываю? Я давно нормально не ем. А должна бы питаться правильно, и часть меня хочет этого, потому что видно, как понемногу прибавляется объем моей задницы, бедер, спины и плеч, а еще живота. Но это неважно, правда? Потому что я одна. Олли умер. Его больше нет. Некому заметить несколько лишних килограммов. На самом деле, не так уж и много: достаточно для того, чтобы я заметила, но недостаточно, чтобы служить поводом для беспокойства. Олли заметил бы. И все равно любил бы меня. Его это не волновало. Он сказал бы мне наслаждаться жизнью и получать удовольствие, потому что именно так можно справляться со всем остальным. И я пытаюсь, Олли. Но те хорошие времена для меня закончились, потому что они связаны с тобой, а тебя нет. Что мне осталось для наслаждения? Одиночество? Бесконечно скучная работа у Бердсли? Это никогда не кончится, потому что старый Амос не становится моложе, и я рассчитываю заменить его, если побеспокоюсь о возвращении в колледж, чтобы получить степень в медицине. Но это нудная работа: наложение швов, измерение температуры и «вот рецепт на «Амоксициллин»». Никакого удовольствия. Никакого стимула. Это не заставляет мое сердце биться сильнее. Это не вызывает волнения, но и не требует от меня чего-то особого. Я совсем запуталась.

Набиваю рот жирным бургером, запихиваю картошку фри и, черт побери, наслаждаюсь этим, блуждая в своих чокнутых мыслях и игнорируя свидание.

Не свидание.

Или свидание?

А я хочу, чтобы это было свиданием?

И да, и нет.

— Это свидание? — спрашиваю я, проталкивая в горло слишком большой кусок. Господи, как некстати: откусывать больше, чем можешь прожевать. Именно это я и сделала, согласившись пойти с Локом.

— Я не знаю… да?

Он не подлизывается, не шутит, и я не думаю, что это просто слова.

Странно.

— Это не тот ответ, которого я от тебя ожидала.

Лок пожимает плечами.

— Это нестандартная ситуация. Я действительно не знаю, что это. — он говорит это, не глядя на меня, словно погружен в свои мысли, так что я не вполне могу разобрать сказанное. — Мое прежнее поведение было недопустимым.

— Ты обещал мне рассказать свою историю, — я задерживаю на нем свой пристальный взгляд, пытаясь понять, что прячется в глубине этих лазурных глаз.

— Нет, я сказал, что это длинная история, а ты сказала, что у тебя есть время.

— О! — я снова кручу кольцо вокруг пальца — привычка, которая появилась в попытках не думать об Олли.

— Если ты не замужем или больше не замужем, почему до сих пор носишь кольца?

— Господи, ты начинаешь сразу с самого сложного, да?

Он наклоняет голову.

— Прости. Это не мое дело.

— Да уж, черт возьми, не твое, — я перевожу дыхание. — Прости. Это было немного грубо.

— Нет, я это заслужил. Мне не нужно было спрашивать.

Несколько минут мы едим в тишине. И это не дружеская тишина. Она большая, плотная и настораживающая.

— Он умер, — выпаливаю я между порциями фри. — Мой муж… он умер. Я… я не могу заставить себя снять кольца.

Лок медленно выдыхает, вытирает салфеткой пальцы и встречается со мной взглядом.

— Должно быть, ты его очень любила.

— Он был… всем для меня. Так что, да. Я очень его любила.

Следует еще одно долгое молчание, как будто Лок пытается поймать то, о чем говорить дальше. Я бы хотела помочь ему с этим, но сама не знаю, что сказать.

— Могу я спросить, как… — начинает он, но останавливается. — Нет, это неважно. Слишком личное.

Я отряхиваю руки, оставляя крошки на столе. Надо бы убрать за собой, но меня разрывает изнутри, я не могу думать, не могу ничего сделать, кроме как выбежать из закусочной. Куда иду — сама не знаю. Я чувствую кого-то рядом: Юта, на этот раз с прикрепленным к ошейнику поводком, бежит впереди Лока, догоняющего меня на тротуаре. Некоторое время он молча идет рядом со мной. А потом говорит:

— Прости, Найл. Я не должен был спрашивать, — он издает горький смешок. — Знаешь, кажется, что за последние двадцать минут я извинился перед тобой больше, чем за всю свою жизнь.

— Кажется, у меня такое же ощущение, — говорю я.

И начинаю плакать. Не навзрыд. Просто по лицу ползут тихие слезы. Я даже этого не осознаю, пока Лок не протягивает руку — робко, нерешительно, почти со страхом — и не смахивает слезинку с уголка моего рта.

— Твою мать, — шепчет он. — Я заставил тебя плакать.

Я качаю головой, вытирая лицо.

— Нет. Нет, не ты. Это просто…— я смеюсь наполовину горько, наполовину печально. — На самом деле, это ты. Но не только ты.

Мы идем дальше. Впереди нас Юта, она нюхает, виляет хвостом, ухмыляется своим собачьим оскалом, приветствуя каждого прохожего. Лок идет рядом со мной. Так близко. Слишком близко. Я могу шевельнуть запястьем и взять его за руку. Могу опереться на него. Но не делаю ничего из этого, а просто иду и пытаюсь взять себя в руки, разобраться в мыслях и выбраться из океана своих противоречивых эмоций.

— Его звали Оливер, — не знаю, кто это сказал, кажется, точно не я. Однако слова непрошено льются из меня. — Он был врачом. Хирургом. Он мог бы работать в любом месте страны, открыть собственную клинику или работать в любой больнице мира. Он был очень талантливым хирургом, его рука не дрожала, несмотря ни на что. Просто… он был уверенным. И не терял уверенности при любых обстоятельствах. Никогда не паниковал, никогда не сомневался, всегда точно знал, что нужно сделать, и всегда именно так и поступал.

— Как вы познакомились?

Я пожимаю плечом, потому что боль в горле мешает говорить. Трудно рассказывать, не разразившись слезами. Трудно побороть желание убежать. Я не произносила имени Олли ни при ком с тех пор, как он умер. Не рассказывала о нем. Я действительно пыталась… не вспоминать его.

Сейчас мы на окраине города, вдали от центра. Впереди есть парк, и я использую время пути туда, чтобы сдержать неминуемый срыв. Мы садимся на скамейку — снова слишком близко — наши бедра и плечи соприкасаются. Он отцепляет поводок Юты, берет палку, валяющуюся в траве возле скамейки, и бросает. Юта же, вместо того, чтобы принести ее обратно, заваливается на траву рядом с упавшей палкой и принимается грызть ее.

Я вытираю щеки ладонями и делаю глубокий вдох.

— Я была медсестрой в Лос-Анджелесе. И только что… — черт, об этом все еще тяжело говорить, даже спустя семь лет, — только что потеряла пациента. Это был двенадцатилетний ребенок, получивший четыре пулевых ранения из проезжавшего мимо автомобиля. Он прогулял школу, чтобы поиграть с друзьями в баскетбол, но поймал те шальные пули и умер. Я не смогла спасти его. Мы с Дэлани сделали все возможное, но потеряли его. Мне пришлось взять перерыв, понимаешь? Нечто подобное не проходит бесследно. Я вышла, села одна, думаю, в попытке окончательно не потеряться в собственных дерьмовых мыслях. Олли подошел, сел рядом со мной и предложил сигарету. Я сказала: «спасибо, я не курю». И он объяснил, что тоже не балуется, но, когда проходишь через что-то исключительно трудное, иногда просто обязательно нужно курить. И потом он предложил мне уволиться из больницы и работать в международной ассоциации «Врачи без границ». Он понравился мне, а рассказывал так увлекательно и интересно, что я так и поступила. Покинула Лос-Анджелес, ушла из больницы, оставила своих друзей и присоединилась к «Врачам без границ». Отправилась в Африку и… — я качаю головой. — Ты не захочешь слушать про Африку. Это было… страшно. Но мы с Олли полюбили друг друга и, в конечном итоге, поженились. Недельное свадебное путешествие провели на Багамах, а потом Доминик позвонила и сказала нам, что на Гаити произошло землетрясение. Первое в 2010-м. Мы были там, в эпицентре. Это было… ужасно. Действительно ужасно. После этого у нас совсем не было свободного времени, пока мы не вернулись в Штаты для небольшой передышки. А потом, возвращаясь из Северной Калифорнии от родителей Олли, мы попали в аварию. Олли погиб.

Я не могу продолжать. Не могу находиться здесь. Просто не могу.

Поэтому снова встаю и ухожу. На самом деле, я бегу назад, к своему грузовику. Чувствую Лока позади меня, но игнорирую его, игнорирую Юту, игнорирую взгляды людей. С меня хватит. Я бегу и открыто рыдаю. Достигнув грузовика, кидаюсь в него. Пытаюсь засунуть ключ в замок зажигания. Поворачиваю, переключаю рычаг коробки передач на заднюю. Выруливаю слишком быстро, чуть не сбив Лока, и ударяю по тормозам. Он проскальзывает внутрь, Юта легко запрыгивает в кузов. Он смотрит на меня: в глазах беспокойство, брови вздернуты. Я ненавижу этот взгляд на его лице — жалостливый, сочувствующий. Понимающий.

Мне нужно домой! Не вспоминать ни о чем! Просто сидеть в тишине, вздыхать и плакать.

Окна опущены, горячий ветер Оклахомы дует пылью мне в лицо. И только сейчас меня осеняет, что в машине тишина. Радио выключено. Радио никогда не выключалось. Лок сидит на пассажирском сиденье, Юта — в кузове.

— Боже, почему ты не оставишь меня в покое? — рычу я.

— Потому что ты не хочешь быть оставленной в покое, — его голос звучит тихо, еле слышно. Мягко и сочувственно. Гребаное сочувствие. Оно делает меня неуверенной, злой и слабой.

— Не нужно убегать, если не хочешь, чтобы тебя догоняли.

— О, да? Откуда, черт возьми, ты знаешь?

— Детка, я создал целое искусство убегания от проблем. Ты говоришь с квалифицированным специалистом.

Я стучу по радио.

— Ты его выключил?

— Да. Терпеть не могу это звенящее из каждого бара кантри. Новые композиции еще ничего, но это? Он жестом указывает на радио, по которому сейчас звучит старая песня Хэнка Уильямса-младшего. — Терпеть не могу. Это не мое.

— Не трогай радио. Никогда, мать твою, не прикасайся, — я регулирую громкость: слышно, но не слишком громко. Как делал Олли.

— Хм, ладно. Извини?

Бедняга выглядит действительно сбитым с толку, и не без причины. Я — ходячая катастрофа. Я делаю прерывистый вдох.

— Извини, Лок. Я стерва. Ты не заслужил такого.

— Я просто не знал.

Моя левая рука лежит на рулевом колесе, и он совершенно нагло протягивает руку и захватывает мои пальцы, вертя бриллиант.

— Думаю, с этим никогда не получится по-настоящему смириться.

Я хочу обругать его, накричать, ударить. Потому что он прав, и я ненавижу его за это. Он не знает ничего обо мне, о моей жизни, о моем растрепанном эмоциональном состоянии. Поэтому, вместо того, чтобы сделать хотя бы одно из вышеперечисленного, я закрываю грузовик и, пошатываясь, прохожу мимо моего дома в сторону бескрайних полей, представляющих мой задний двор. Не знаю, куда иду и что собираюсь делать — мне плевать. Не знаю, идут ли за мной Лок с Ютой — мне плевать. Большей частью потому, что он снова чертовски прав: я убегаю, потому что хочу, чтобы меня догоняли. И я не хочу хотеть этого. Я хочу быть довольной одиночеством, хочу быть несгибаемой, сильной и чувствовать себя в порядке, но этого нет.

Мне одиноко.

Мои гормоны неистовствуют кипящим водоворотом. Я всегда легко заводилась. И еще до встречи с Олли я была далеко не монашкой, а после того, как мы, наконец, признали наши чувства друг к другу и начали жить вместе, то занимались этим очень часто. Трахались, как бешеные кролики, столько, сколько хотелось. И вот в один день Олли не стало. С тех пор я одна. Совсем одна. И эмоции мои стали настолько хрупкими — словно фарфор — что даже коснуться себя мне трудно. Я не могу. Это ощущается предательством по отношению к Олли — касаться себя, чтобы просто облегчить возникающую потребность. Это предательство: жить, чувствовать, хотеть, нуждаться — все это предает то, что было у нас с Олли, и в этом проблема.

Но с меня хватит.

Я не могу больше держать все в себе. Не могу больше барахтаться в этом. Я словно утопающий, с трудом держащийся на воде, почти захлебывающийся в обыденности.

Я сломлена.

Трава по колено, и, когда я падаю, она словно обнимает меня. Прячет. Щекочет мне шею и нос, что-то шепчет, шурша на ветру. Надо мной бескрайняя синева, усыпанная клочками белого. Я чувствую, что Лок лег на траву рядом со мной, слышу лай Юты, прыгающей и скачущей вокруг.

— Чего ты хочешь от меня, Лок? — мой голос дрожит, потому что я примерно в минуте от полного краха.

— Я не буду отвечать.

— Ты преследуешь меня. И я не знаю, что тебе от меня нужно.

Он вздыхает.

— Не знаю, Найл. Я просто… просто не могу оставить тебя в покое, не теперь, когда ты явно…

— На грани гребаной катастрофы?

— Ну, в принципе, да.

— Спасибо, — горько смеюсь я.

Но горький смех переходит в икоту, которая превращается в рыдание, и тогда меня прорывает. И я не могу остановить это. Все выходит: одиночество, тоска по Олли, осуждение себя. Ничем этого не выразить, кроме слез.

Когда крепкая рука притягивает меня, я не думаю, а просто бросаюсь к нему, зарываясь лицом в футболку.

— Я тоскую по нему, — бормочу я между всхлипами. — Я так сильно по нему тоскую.

— Черт возьми, да. Как же без этого?

— И мне так одиноко. Я хочу его вернуть, и мне так одиноко. Но я не знаю, как делать еще что-то, кроме того, что умею. Я не могу вернуться во «Врачи без границ», и просто… я хочу быть рядом с ним. Я переехала сюда, потому что здесь он вырос. Это его грузовик. Я сплю в его футболках, чтобы просто быть к нему ближе. Чтобы чувствовать его. Потому что… потому что не чувствую. Я больше не чувствую его и не знаю, что мне делать. Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Ты не должна ничего знать.

Его слова звучат прямо в моих волосах. Так близко. Слишком близко. Так правильно.

Я лежу на его левом боку и слышу биение сердца. Это стабильный, знакомый, успокаивающий звук, идущий откуда-то из глубины под моим ухом. На мгновение — всего лишь на мгновение — я позволяю себе просто… чувствовать его. Делаю вид, что все нормально. Притворяюсь, что мне это нравится, и я имею на это право. Я даже поднимаю лицо, заглядывая ему в глаза. Другой рукой он подпирает голову и смотрит на меня. Его взгляд такой, словно он шокирован и не может поверить в то, что я здесь, в его объятиях.

Я тоже не могу в это поверить.

Это ощущается правильным.

Это ощущается нормальным.

Его борода щекочет мое лицо, и я немного сдвигаюсь вверх. И потом… Господи, я не знаю, что со мной происходит, но это поглощает и захватывает меня. Что-то горячее и такое неуловимое, чего я никогда не чувствовала. Это желание, голод, животная потребность. Не знаю, что случилось со мной. Не знаю, кто я, какой гребаный кукловод дергает за мои нитки.

Я целую его.

Приподнимаюсь, сгребаю его густую бороду в горсть, притягивая к своему лицу, и целую. И на долю секунды, может, даже меньше, когда наши губы встречаются, все смешивается: жизнь и дыхание, небо над нами и земля внизу. Но потом ладонью он обхватывает мою щеку, большим пальцем приподнимает мой подбородок и языком скользит между моих губ; сильными руками обхватывает мои бедра, и я оказываюсь на нем.

И это разрушает чары.

— Черт! — я откатываюсь от него, буквально отползая по траве на четвереньках.

— Найл, подожди секунду, — говорит он, идя за мной.

Я поворачиваюсь к нему и бью кулаками по его груди.

— НЕТ! Тебе нужно оставить меня в покое. Просто оставь меня. Ты приводишь меня в замешательство, смущаешь. Для тебя все слишком просто. Когда ты рядом со мной, все теряет смысл.

Он нежно обхватывает пальцами мои запястья.

— Ты имеешь в виду, что все приобретает слишком много смысла, когда я рядом.

Я освобождаю свои руки и отталкиваю его.

— Не ходи за мной. Просто оставь меня в покое.

Я бреду по траве назад к дому. Не в силах совладать с собой, оглядываюсь. Убеждаю себя: нужно удостовериться, что он не идет за мной. Но это не так. Вранье.

Оглянувшись, я вижу, что он просто стоит там, наблюдая за мной. Пальцы прижаты к губам — к тому месту, где наши губы встретились. Потирает, словно… я даже не знаю, что. Я чувствую на губах покалывание от поцелуя, но должна побороть желание коснуться своего рта в месте прикосновения его губ.

Я запираюсь в доме. Стою возле раковины и сопротивляюсь необходимости наполнить новым содержанием старую форму. Через несколько минут к моему окну подбегает Юта, Лок держит ее на поводке. Высокий и шикарный, одна рука в заднем кармане брюк, другая сжимает поводок. Не спешит, как будто восемь километров обратно до города его совершенно не волнуют. Я должна была бы подвезти его, но не решаюсь. Покалывание на моих губах все еще ощущается. Желание продолжения все еще сильно. И никак не пойму, хочу ли бороться с этим. Я даже не понимаю, зачем с этим бороться. Было бы так легко просто сдаться и позволить себе это.

Позволить себе его.

Позволить себе несколько мгновений не быть одинокой.

Я смотрю, как он уходит, и любуюсь его задницей. Этому мужику Бог дал отличную задницу. Отличное все. Правда.

Господи, что со мной не так? Он целовал меня так, будто это что-то значит — вот что. Как будто этот поцелуй что-то значит для него. Не как какой-то придурок, надеющийся на быстрый перепих с одинокой вдовой. Как будто этот поцелуй для него был таким же, как и для меня: удивительным, останавливающим дыхание своей силой, изумительным.

Я хочу еще.

Вот, что со мной не так.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне…

Восемь километров, и я едва помню, как прошел их. Первые несколько километров я брел со стояком, вспоминая прикосновение губ Найл к моим, ее бедра в моих руках, ее грудь на моей груди. Но потом подумал о ее ухе, прижатом к моей груди и слушающем биение моего сердца. Я знал, что она слушает его. Не думаю, что узнала, но отстукивала пальцем ритм: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Она не знает. Не знает, чье сердце стучит в моей груди. Чье сердце проскакало километры после ее ухода. Чье сердце заставляет пульс оглушительно грохотать в ушах. Для нее это возможный шанс. Случайная встреча превращается в потенциальный роман. Она не знает, что я приехал сюда специально, чтобы увидеть ее, а встретил совершенно случайно, и это сводит меня с ума.

В какой-то момент я все-таки дохожу до своего грузовика и хлопаю по сиденью, призывая Юту запрыгнуть. Приехав в отель, где я остановился, потому что там разрешено проживание с животными, даю собаке поесть и ставлю миску с водой.

Я падаю на кровать.

Голова идет кругом. Не от жары и не от ходьбы.

Она поцеловала меня.

Она поцеловала меня.

Я должен уехать.

Она хочет, чтобы я оставил ее в покое.

Только полный идиот останется. Это неминуемая катастрофа. И это нечестно по отношению к ней. Она понятия не имеет, с кем связывается.

Но… я хочу ее.

Твою мать, я хочу ее. Безусловно, желания мне не чужды, и я не привык себя ограничивать. Я не привык говорить себе «нет». Вся проблемность этой ситуации заключается в том, что я не должен быть с ней. Нельзя поддаваться. Мой долг перед предыдущим хозяином сердца — уйти и оставить эту женщину успокаиваться по-своему, а не испоганить все еще больше, чем уже сделал. Боже, она так плакала — это раздирало душу ко всем чертям. Я не мог помочь, но мог обнять. Потому что, когда женщина плачет, ты ее утешаешь. Ты должен. Или это был не я. Я не жилетка, в которую плачутся. Я не тот, кто склеит, когда сердце разбито. Говорят, лучший способ покончить с кем-то — это завладеть кем-то другим. Я тот, кем вы вроде как завладели. Я хорош в этом. Я могу помочь вам забыться на время, а когда плохое пройдет стороной, вы вернетесь к своей жизни.

Я не утешаю.

Не слушаю сочувственно.

Не обнимаю, чтобы просто дать выплакаться.

Но именно это я и сделал.

Когда она поцеловала меня — это был сильнейший шок из всех, которые я когда-либо испытывал, потому что все, что я получал от нее до этого, шаг вперед и два назад. Любопытно, интригующе, но настораживающе. При каждой попытке сблизиться она огрызается.

Я придурок.

Я никуда не уйду.

Я должен сказать ей. Должен.

***

Сейчас восемь часов следующего вечера, и я сижу в полуторачасовом ожидании в кузове грузовика Найл. У меня родился план: я пошел и купил настоящую корзину для пикника, наполнил ее свежими фруктами, сыром, сухариками, колбасками; немного вина для нее и немного «Перье» для меня — надеюсь это не вызовет у нее вопросов. Захватил одеяло. Выбрал место. Отвел Юту в гостиницу для домашних животных, чтобы за ней было кому присмотреть в мое отсутствие, потому что не рискнул оставить ее одну в номере отеля — она бы скучала по мне и перевернула бы все вверх дном.

Это не попытка соблазнить Найл. Выглядит так, но, честно, это не входит в мои намерения. Я собираюсь сбросить на нее адскую бомбу и хочу иметь возможность… подготовить почву.

А что мне делать, если она снова поцелует меня?

Конечно, поцеловать в ответ.

А потом сказать ей.

И вот она подходит. Невысокая, изящная, с сочным телом, которое не может скрыть даже медицинская форма.

Твою мать, она такая сексуальная.

Успокойся, парень.

Я стою, опираясь ногой о заднюю дверь, надеясь, что выгляжу расслабленным и уверенным в себе. На самом деле нет: я нервничаю, трясусь, надеюсь и боюсь. Много чуждых и трудных для меня эмоций.

Она идет медленно, одной рукой вытирая лицо, другой размахивая связкой ключей на шнурке с логотипом «Врачей без границ». Зеленые штаны, белый халат, на шее стетоскоп. Она выглядит очень горячо — никогда не думал, что скажу это. Я знаком со многими врачами, но никогда не думал, что сочту этот вид таким сексуальным, пока не увидел ее.

Черт возьми, Лок, держи себя в руках. Перестань о ней так думать. Не сейчас. Сейчас речь не идет о твоем вышедшем из-под контроля либидо.

Она замечает меня и останавливается в нескольких метрах. Глубоко вдыхает, откидывая голову назад, и делает выдох. Рукой хватается за стетоскоп на шее.

— Что тебе нужно, Лок?

— Привет. Поужинаем? — я отхожу от двери и приближаюсь к ней. От меня не ускользает, как она напрягается и задерживает дыхание. Ее взгляд движется по мне — изучающий, ищущий. Чего — не знаю.

— Нет, но…

Я забираю у нее ключи, обнимаю рукой за талию и веду к пассажирской двери ее грузовика. Открываю дверь и слегка подталкиваю Найл внутрь. Она уступает, но без особого желания, и в знак несогласия оборачивается и смотрит, как я закрываю дверь.

— Лок? Что ты делаешь? — требовательно спрашивает она, когда я сажусь за руль и запускаю двигатель.

— Везу тебя на ужин.

Она одергивает свой больничный халат.

— Во-первых, я не одета для ужина. Во-вторых, я не собираюсь ужинать с тобой. Этого не будет.

— Мы не пойдем в ресторан. Клянусь, кроме тебя и меня никого не будет. Обещаю.

— Я не еду ужинать с тобой, Лок. Вылезай и уходи.

Я включаю радио погромче и опускаю окна.

— Все будет хорошо.

Она смеется.

— Хватит постоянно твердить, что «все будет хорошо» — она передразнивает мой голос, пытаясь сделать свой грубее и ниже, и это так мило, что в груди у меня что-то щелкает — но я говорю тебе «нет».

Однако, больше она не протестует, и я продолжаю ехать, пока мы не покидаем пределы города и не начинаем движение к пригороду по узкой двухполосной дороге. Сейчас лето, поэтому пока не стемнело, но дневной свет потихоньку меркнет, теряя золотой оттенок. Спустя некоторое время мы оказываемся в совершенно пустынном месте, где нет ничего, кроме линий электропередач и немногочисленных заборов из колючей проволоки. Я просто веду машину, позволяя тишине окружить нас.

— Куда мы едем?

Я машу рукой на дорогу.

— Просто… куда глаза глядят. Конкретно никуда.

— Господи, Лок, ты невозможен. Я устала. У меня был длинный день. Я пропустила ланч и не очень хорошо позавтракала, но у меня просто… у меня, честно, нет сил бороться с тобой сегодня.

О, черт. Это, вроде как, больно. Дело во мне?

Начинает звучать какая-то старая гнусавая кантри-песня — нечто нудное на слайд-гитаре с приторным содержанием.

— Господи, пожалуйста, можем мы послушать что-нибудь другое? — ворчу я. Даже не думая о том, что делаю, я просто протягиваю руку и кручу ручку настройки, пока в эфире не появляется что-то из нашего тысячелетия.

— НЕТ! — крик Найл резкий, неожиданный и расстроенный. — Я говорила тебе! Я, черт… проклятье, я же просила тебя не прикасаться к нему!

Она крутит ручку слишком сильно назад. Словно сумасшедшая, она вращает регулятор туда-сюда, пытаясь найти ту радиостанцию, которая была до этого.

— Это была его станция! Она никогда не менялась, ни разу, никогда! Это его музыка! Разве ты не понимаешь? Твою мать, теперь я не могу НАЙТИ ее!

Последнюю фразу она наполовину кричит, наполовину рыдает. Я останавливаюсь и хватаю ее за запястья, убирая руку подальше от радиоприемника.

— Все правильно, правильно. Я верну ту волну обратно, только дыши, хорошо? Просто дыши.

Она глубоко дышит, дрожит и трет себя ладонями по лицу. Я прокручиваю радиостанции, натыкаясь на тишину и разговоры, тишину и хип-хоп, но никаких радиостанций с кантри-музыкой. Попадается «Виски колыбельная». Брэд Пэйсли и… как ее там зовут? Элисон Крауссе. Я слышал ее однажды во время долгой поездки сюда, когда мне нечем было заняться, кроме прокручивания радиостанций. Я собираюсь проскочить ее, но Найл хватает меня за руку, останавливая.

— Подожди.

«…никогда не могу вдоволь напиться…»

Эта фраза останавливает ее. Мы сидим в машине на обочине дороги и слушаем. Господи, до чего херовая грустная песня! Навязчивая, опустошающая. Найл дрожит всем телом, руки на коленях, голова опущена, волосы выбились из косы и прилипли к щекам, губам, лбу.

— Это так верно, — шепчет она. — Ты никогда не можешь вдоволь напиться.

Я потираю челюсть, понимая, что вмешался в нечто священное для нее.

— Найл, прости. Я не хотел…

— Я никак не могла заставить себя сменить ее. Это одна из тех вещей, с которыми я просто не могу расстаться. Еще один способ попытаться удержать его.

Я тянусь к ручке.

— Я найду его радиостанцию.

Она хватает мою руку, и почему-то ни один из нас не разрывает это прикосновение.

— Нет, не надо. Теперь дело сделано.

Она вздыхает — протяжно, с дрожью, что говорит о напряженной борьбе за самообладание.

— Брось это. Просто… гони.

И я погнал. Километр за километром. То место, о котором я думал, мы проскочили. В любом случае, места здесь одно лучше другого. Даже не знаю, как далеко мы заехали. Но, когда остановились, вокруг была абсолютная темень. Найл молчала всю дорогу, глядя в окно. Ветер трепал ее волосы, высвобождая из косы все больше и больше прядей. В конце концов я замечаю небольшую грунтовую дорожку и сворачиваю на нее, с грохотом катясь по ухабам и корням деревьев. Она все еще держит мою руку в своей, и я не собираюсь этого менять; мое сердце стучит где-то в горле, потому что все это так непонятно и странно, что я сам не знаю, какого хрена делаю. Дорога заканчивается у ворот, прикрепленных одной стороной к дереву петлями, а другой — замком. Я паркуюсь рядом, вырубая фары и двигатель. Найл вздрагивает, словно приходя в сознание, и оглядывается вокруг. Кромешная тьма, но дорога по ту сторону ворот ведет через холмы, позади нас пустое шоссе, с двух сторон поля и звездное небо над нами.

— Где мы? — спрашивает Найл.

Я пожимаю плечами.

— Понятия не имею.

— Замечательно, — смеется она, но смех больше похож на вымученный хрип.

Я рывком открываю дверь, выхожу, подхожу к ее стороне и открываю дверь для нее. Протягиваю ей руку. Она сидит, вертя стетоскоп в руках, и смотрит на меня.

— Давай, — говорю я.

— Что это значит, Лок?

Я подхожу к кузову, вытаскиваю тяжелую корзину и одеяло, а потом беру ее за руку.

— Это пикник. Пойдем уже, я проголодался.

Она позволяет взять себя за руку и отвести на середину поля. В руке у меня электрический кемпинговый фонарь, дополняющий свет полной луны. Найл смотрит, как я расстилаю одеяло и ставлю на угол корзину, затем сажусь и начинаю вытаскивать еду. Она просто смотрит.

— В самом деле?

Я пожимаю плечами.

— Да.

— Если ты надеешься на повторение того, что было на днях, то тебе лучше еще раз подумать, — она садится рядом, но не слишком близко. Открывает корзину, отрывает виноградную гроздь и закидывает ягоды себе в рот. — Это было ошибкой.

Пытаюсь вести себя так, будто ее слова не причиняют боли, но это не срабатывает, так что я изображаю тупого.

— Повтори, что?

Она бросает на меня взгляд, наверное, в попытке понять мою игру.

— Ну… когда мы… — она разочарованно стонет. — Боже, ты невозможен. Тебе прекрасно известно, о чем я.

— А почему это было ошибкой, Найл?

Я хочу знать, потому что предполагаю, каков будет ее ответ.

— Просто было и все, — она возится с упаковкой сыра, пытаясь открыть. Я забираю ее у нее из рук, вытаскиваю из кармана свой универсальный нож и вскрываю упаковку. Отрезаю ломтик сыра для Найл и передаю ей. У меня не было других намерений, но она, вместо того, чтобы просто взять его, наклоняется и берет сыр из моей руки ртом. Непроизвольно, словно это была ее естественная реакция. Но потом, когда сыр оказывается во рту, она осознает, что сделала, и замирает. Не шевелясь, бросает на меня взгляд. А потом снова начинает жевать. — Ничего не говори, — она жует, прикрывая рот рукой. — Я не знаю, почему сделала это.

Я тоже.

И при этом не знаю, почему это заставило стучать мое сердце, как сумасшедший барабан. Так не должно быть, но оно есть. Она отклоняется от меня, возвращаясь к винограду.

— Так почему это было ошибкой, Найл? — снова спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Ну, просто было, — она делает паузу и смотрит на меня. — Почему мы говорим об этом?

— Ты сама начала этот разговор.

— А ты вывез меня на пикник, словно нам по шестнадцать и это наше первое свидание.

— Оуч, — выдыхаю я. — Мне просто хотелось сделать тебе что-нибудь приятное.

Она опускает голову и бросает ощипанную веточку винограда в корзину.

— Это просто… усталость. С нетерпением жду, когда приму душ и лягу в кровать. С бокалом вина, книгой и моим котом.

— Ты имеешь в виду, что именно так проводишь каждый вечер?

— Да, а что в этом плохого? — ее голос резкий и сердитый — она обороняется.

— Само по себе ничего. Но ты не можешь прятаться за этим всю жизнь. Только работать и возвращаться домой, чтобы почитать и выпить дешевого вина в обществе своего кота.

— И вылазка на этот пикник должна была стать чем-то вроде лекарства? Частью твоего плана по поддержке бедной вдовы Найл?

— В принципе, да.

Она поднимается на ноги.

— Пошел ты!

Я встаю, запоздало понимая, что не должен был этого говорить.

— Найл, подожди, — я нежно и осторожно беру ее за плечи. — Я не это имел в виду.

Она гневно поворачивается на месте.

— Но именно так это и выглядит, Лок! Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужна твоя поддержка. Я отлично справляюсь сама, спасибо большое!

— Сама? — не знаю, почему делаю на этом ударение, но, кажется, я прав.

— Да! — она отшатывается, часто моргая. — Да… — на этот раз она звучит менее уверенно.

— Я не пытаюсь изменить тебя, Найл. Я просто хочу…

— Чего? — она тычет пальцем мне в грудь. — Чего ты хочешь? Потому что я не могу понять.

Я отклоняюсь назад и отворачиваюсь.

— Я тоже.

Сажусь на одеяло, вытаскиваю бутылку вина и один стакан. Открываю пробку, наливаю полный стакан и передаю ей.

— Вот.

Она садится рядом, берет стакан и выпивает.

— Спасибо.

Между нами долго-долго витает напряжение. Затем она вздыхает.

— Итак, если ты не знаешь, чего хочешь от меня, и я тоже не знаю, чего ты от меня хочешь, тогда что мы делаем?

— И этого я тоже не знаю.

Я пью свою воду и стараюсь не думать о том, как мне хочется выпить вина. Я его даже не люблю, но сейчас было бы неплохо. Конечно, она замечает это.

— Ты не взял себе вина?

Я пожимаю плечами и качаю головой, стараясь говорить спокойно.

— Неа. Я не большой любитель вина. Просто подумал, что тебе немного не повредит.

— Чертовски верно.

Я ложусь спиной на одеяло, смотрю на звезды и пытаюсь подобрать слова, которые нужно сказать ей… о том, что должен ей рассказать.

— Раньше я подолгу смотрел на звезды, — говорю я, чтобы просто как-то начать. — Длинными-длинными ночами, просыпаясь в одиночестве на палубе, когда на многие тысячи километров вокруг ничего.

— Что ты имеешь в виду?

— Я прожил на яхте… офигеть… полжизни. У меня два кругосветных плавания.

— Правда? — она заинтригована.

— Да. Назови любое место, и, если там есть порт, значит, я в нем был. А также в большинстве стран мира. Кроме России, в которой я никогда не бывал… ну, в действительности, это не совсем так. Я плыл до Аляски через Берингов пролив, просто чтобы потом иметь возможность похвастать тем, что сделал это. Попал в сильнейший шторм и был вынужден укрываться в одной маленькой рыбацкой деревушке в России. Пустынное, одинокое, холодное маленькое местечко.

— Где ты был еще? — она садится рядом, собирая остатки еды с одеяла.

Я закидываю руки за голову.

— О, дружок, практически везде. Индия, большинство островов южной части Тихого океана, Япония, Вьетнам, Таиланд, Южная Африка, еще несколько портов на западном побережье Африки. Я проплыл через Босфор и некоторое время околачивался у берегов Средиземноморья. Карибский бассейн, Австралия, Новая Зеландия, Тасмания.

— Это звучит… поразительно. И ты плавал в этих местах один?

Я пожимаю плечами.

— Не всегда. То тут, то там я нанимал экипаж, и они плыли со мной до тех пор, пока не добирались туда, куда хотели. Там всегда кто-то готов работать за еду или чтобы просто добраться куда-то. На самом деле, сообщество странников оказывается довольно большим, когда попадаешь в него.

— Тогда как ты оказался в Оклахоме?

И тут мы подходим к главному.

— Это немного сумасшедшая история. Я делаю паузу, чтобы собрать все свое мужество. — На самом деле, я не случайно оказался здесь…

— ЭЙ! — раздается позади нас сердитый громкий голос. Я поворачиваюсь и вижу луч фонаря, направленный на нас. — Я вижу, вы не местные. Это моя земля. Здесь частная собственность.

Я встаю. Взволнованный.

— Извините, мы просто…

Пожилой человек стоит у открытой двери своего грузовика с дробовиком в руке.

— Я знаю, чем вы тут занимаетесь. Но я не позволю этого на своем поле. Никогда и ни за что. Сейчас же убирайтесь.

— Пойдем, Лок.

Я быстро собираюсь, перебрасываю через плечо одеяло, и мы начинаем выбираться с поля. Владелец одной ногой на пороге грузовика, с дробовиком наперевес. Немного тучный, седоватый.

— Мерзавцы. Нельзя просто так вторгаться на чужую собственность, когда вам этого захочется.

— Мы не собирались причинять вреда. Мы просто гуляли, — говорю я, засовывая одеяло в корзину и закрепляя ее в кузове. — Простите, что побеспокоили вас.

— Гуляйте подальше от моей толстой старой белой задницы. Есть только одна вещь, которой молодежь занимается ночью в поле.

— Мы уезжаем, — говорит Найл, запрыгивая на водительское место раньше меня. — Извините.

Я проскальзываю на пассажирское сиденье, и, после того, как хозяин отъехал и развернулся, мы выезжаем следом и возвращаемся в сторону города — к дому Найл. Я взвинчен, потому что был так близок к тому, чтобы рассказать ей.

Я все еще могу это сделать.

Все еще должен.

Но момент упущен, и мое сердце по-прежнему колотится. Почему так страшно при мысли о разговоре с ней? Потому что это будет конец. Как только я скажу ей, это будет концом всему, что между нами происходит.

На обратном пути мы разговариваем о моих путешествиях — в основном, невинные рассказы о тех местах, где я бывал, что видел, не особо углубляясь в какие-то безумные приключения. Не успеваю я опомниться, как мы уже на подъездной дорожке перед ее домом. Паркуемся. Двигатель заглушен, радио включено, окна опущены. Звезды мерцают над нами. Поют сверчки. Ухает сова. Между нами внезапная тишина. Я настраиваюсь, чтобы начать снова, вытащить это из моей груди. Найл ковыряет свои ногти, глядя вниз. И затем поднимает взгляд на меня. Ее глаза, как и в прошлый раз, исследуют мои. Высматривают что-то. Смотрят в меня. Может, если она будет всматриваться внимательнее, то увидит правду и мне не придется говорить ей.

— Да шло бы оно все на хер, — шепчет она. Это было адресовано ей самой. Не мне.

А потом она снова целует меня. Хватает за бороду и притягивая ближе. Запускает пальцы в мои волосы и наклоняется, отстегивая ремень безопасности. Затем нащупывает мой. Я слышу щелчок и чувствую, как он повисает на моей руке. Скидываю его, чтобы он смотался обратно в катушку. Ее губы теплые и влажные. Со вкусом вина. У меня голова идет кругом. Пытаюсь приказать себе отстраниться, сказать ей, что я не могу, что мне нужно кое-что сообщить, но не могу. Я не могу.

Проклятье, я не могу.

У меня нет сил.

Все, на что меня хватает, — это положить ладонь ей на шею, сдвинуть ее волосы в сторону и провести большим пальцем по уголкам ее рта. Скользнуть легкими касаниями по ее плечам и рукам к талии. Притянуть к себе. Целовать до изнеможения. Прервавшись на мгновение, Найл, тяжело дыша, чуть-чуть отстраняется и смотрит на меня, словно оглушенная поцелуем. Она изучает меня, пальцами от моих волос спускается к шее, желая почувствовать напряженные мышцы плеч.

— Господи, — шепчет она. Опять же, больше себе, чем мне. — Так хорошо. Мне нужно это… я…

Вместо того, чтобы закончить фразу, вместо того, чтобы сказать мне, что ей нужно, она практически ложится на меня. Каким-то образом мы оказываемся в горизонтальном положении: я внизу, спиной на сиденье, Найл на мне сверху, одно ее колено между моих бедер, руки на моем лице… нет, они везде. Касаются груди, щекотно прослеживают линию ребер. Она целует меня. Господи, ее поцелуй почти любящий. Он выворачивает меня наизнанку, обещая стать самым грандиозным поцелуем из всех, что когда-либо у меня были. Она целует всем: губами, языком, зубами — это голодный, отчаянный, пожирающий поцелуй.

Это сильнее меня, и я целую ее в ответ.

Это сильнее меня, и я не сдерживаю свое желание к ней.

Она полностью на мне. Частично опирается на колени, но в основном на меня. И это ощущается так хорошо, так идеально. Одной рукой я обхватываю ее затылок, а другой позволяю лечь на поясницу — в том месте, где ее халат задрался и сдвинулся на одну сторону. Мягкое теплое тело. Упругие мышцы, нежная кожа, пышные изгибы. Я касаюсь ее, продвигаясь сантиметр за сантиметром. Выше, выше, к нижней кромке ее бюстгальтера. Ниже. Спускаюсь ниже, ближе и ближе к манящей выпуклости ее задницы. Скольжу рукой под шнуровку пояса ее брюк и глажу ягодицы. Она стонет, что-то бормочет мне в рот и разрывает поцелуй, упираясь лбом в мое плечо. Я сжимаю упругие круглые ягодицы, и она выдыхает так, словно это прикосновение достигло не только тела, но и некоторых давно забытых уголков ее души. Она приподнимает голову, ее глаза открыты, а взгляд прикован ко мне. Припухшие влажные губы чуть приоткрыты и поблескивают в свете звезд. А потом она медленно, очень медленно прижимается ртом к моему, и на этот раз поцелуй мягкий и нежный, сладкий и тягучий, как патока.

И я теряюсь в нем.

Я хочу этого больше, чем когда-либо.

Но разрываю его. Она сбита с толку. Найл приподнимается, опираясь руками мне в грудь, и, гребаный ад, мне открывается чертовски удивительный вид на ложбинку между ее грудей в вырезе халата. Ощущаю ее соски, когда она освобождается от лифчика. Боже, я твердый, как камень, и знаю, что она это чувствует.

Мы не можем этого сделать, — я должен произнести эти слова.

— Ты самая красивая женщина из всех виденных мной, — вот, что в действительности я говорю.

Ее губа дрожит, глаза закрыты. По щеке скатывается слеза.

Ну, и что я сделал?

Плохое я уже не вспоминаю...

Как он мог знать? Неужели заметил, как сильно мне нужно было это услышать? Мне стыдно за слезы, непроизвольно текущие из глаз. Я лежу на этом роскошном парне, целуя его со всем накопившимся во мне отчаянием — это и так перебор. И вот теперь еще и пла́чу. Он растерялся и с милой неуверенностью тянется ко мне — словно сомневается, имеет ли на это право — вытереть мои слезы.

— Что я сказал? — спрашивает он.

— Правильные слова. Впервые.

— Ой. Тогда почему ты плачешь?

Я качаю головой. Как это объяснить? Я не могу. Это займет слишком много времени, а я не хочу разговаривать.

Я хочу снова поцеловать его.

Хочу потеряться в этом.

Боже, я уже потерялась в этом. Чувствую его вкус на своих губах, его руку на моей заднице. Чувствую, как он исследует все мои изгибы. И я хочу большего. Намного больше. Это было так давно, и я была так одинока, находясь взаперти в этом маленьком, Богом забытом городке, доведена до такого отчаяния, что сейчас просто не могу отступить. Не могу больше сопротивляться этому. Это нелепо. Я едва его знаю. Он странствующий бродяга. Он уйдет. Но прямо сейчас меня это не волнует. Все, что меня волнует — это желание.

Я сажусь и тяну его за собой. Открываю свою дверь, выхожу, оборачиваюсь и смотрю на него.

— Пойдем ко мне.

Жду перед машиной, пока он выходит и закрывает за собой дверь. Беру его за руку, надеясь на очевидность моих мыслей и желаний. Я должна нервничать, должна быть напугана. Прошло много времени с тех пор, как я делала это с кем-либо, не говоря уже о том, что ни с кем, кроме… нет. Не вспоминай его имя, не сейчас. Я делала это очень-очень давно, и сейчас только это имеет значение. Но мне не страшно, и я не знаю, почему. Знаю, что помешалась на этом. На Локе. На его руках, его губах, на том, как чувствую себя рядом с ним. На том, как я, надеюсь, буду чувствовать себя, когда мы окажемся в доме.

Поднимаюсь на крыльцо и открываю дверь. И в этот момент руки Лока оказываются на моей талии, разворачивая меня на месте. Дверь со стуком захлопывается, и он прижимает меня к себе. Обхватывает одной рукой мое бедро, а другую кладет мне на щеку. Его губы легко, словно прикосновение перышка, скользят по моим.

— Лок, зайди ко мне, — снова шепчу я, протягивая руку и хватаясь за его запястье.

Серебряный свет луны отражается от моего бриллианта. Я вижу, как взгляд Лока перемещается с моих глаз на камень, и вот так просто магия разрушается.

— Твою мать, — с рычанием вырывается у Лока. Он отступает. — Черт возьми, что ж я за ублюдок.

Он резко разворачивается, спрыгивает с крыльца и убегает прочь.

— ЛОК! — я выкрикиваю его имя. — Подожди. Просто… подожди.

— Не могу, Найл, прости. Мне жаль. Мне очень жаль.

Он во дворе. Пятится назад, ерошит руками волосы. Растерянный. Злой. Но не на меня. Я так не думаю. На себя?

— Я не могу их снять, Лок. Просто… вернись.

Он трясет головой.

— Ты не понимаешь. Ты не можешь, нет. Проклятье!

С последним ругательством он снова начинает бежать. В прямом смысле убегает от меня.

Он прав. Я не понимаю. Единственное, что сейчас знаю — я взвинченная, обезумевшая, возбужденная, яростно нуждающаяся в нем, заведенная и брошенная с этим желанием. И он свалил от меня.

Я так растеряна.

Вваливаюсь в дом, не удосужившись запереть за собой дверь. Бездумно ковыляю в свою комнату и падаю на кровать. Пальцами прикасаюсь к губам — они припухли от поцелуев. Соски напряжены до боли. Внутри все пульсирует. В животе трепет. И, Боже, мои мысли? Это безумие. Сумасшествие. Я все еще вижу его, чувствую его. В тот момент с Локом, до того, как он удрал, я чувствовала себя такой… живой.

Я чувствую его сильные руки, гладящие и сжимающие мою задницу. Я чувствую его губы на моих губах. Чувствую, как его борода щекочет и царапает мое лицо. Чувствую хвойный запах его одеколона — пьянящий, мужественный. И, гребаный ад, я чувствую его эрекцию. Толстую твердую выпуклость между нами. Она ощущалась такой большой, такой твердой, и я почти осязаю ее в своей ладони. Теплая, нежная кожа в моей руке. Я могу почувствовать каждый сантиметр, и, судя по тому, что ощущалось через джинсы, много сантиметров.

Дергаю шнурок своих штанов. Представляю Лока голым. Начинаю с его торса… обнаженного, мускулистого. Представляю, как он снимает футболку: скрестив перед собой руки, он хватает ее за край и стягивает, играя мускулами груди и пресса. В моей фантазии он ведет себя со мной развязно. Возможно, мы в поле, под лунным светом, как было немного раньше. Но одни. В километрах от всех. Черт, мы могли бы выйти через заднюю дверь и через десять минут оказаться совершенно одни — сразу за тополиной аллеей не было бы никого, кто мог бы увидеть или услышать нас. В своей фантазии я прислоняюсь спиной к стволу дерева, наблюдая за Локом. Он отбрасывает футболку в сторону. Слегка наклоняется, расстегивая пуговицу на джинсах. Потом «молнию». Подходит немного ближе. Джинсы сползают вниз, на бедра, открывая резинку боксеров. И выпуклость, натягивающую ткань белья. Сексуальная буква V под мышцами пресса ведет прямо вниз, к Земле Обетованной. Его взгляд пылает, словно солнечный свет, отраженный от морской глади. Он останавливается в нескольких сантиметрах от меня, провоцируя своим пристальным взглядом. И, можете делать ставки, я бы рискнула.

Я бы протянула руку и спустила джинсы вниз. Он бы перешагнул их, пнув в сторону. Ничего, кроме трусов. Большая выпуклость молит о моем прикосновении. Я представляю свои руки, скользящие за эластичный пояс его белья, находя возбужденное, толстое тепло. Он негромко стонет, возможно, двигает бедрами в безмолвной просьбе прикоснуться к нему еще. Черт, да! Коснуться его еще. Сомкнуть пальцы вокруг него и скользнуть вниз.

В реальности же — в печальной реальности, где я одна в своей комнате, лежу полностью одетая на кровати рядом со смотрящим на меня котом — пальцами я проскальзываю в трусики, вниз, к центру нервного напряжения. Я представляю Лока без нижнего белья. Он стоит передо мной обнаженный, его восхитительная эрекция в моей руке. Он смотрит на меня. Отчаянно нуждающийся, умоляющий. Полностью в моей власти. Он хочет этого. Но прежде чем дать ему то, чего он хочет, я заставляю его дать то, что нужно мне. Он медленно освобождает меня от одежды, не отводя своего пожирающего взгляда. Возможно, осыпает меня поцелуями, пока раздевает. И когда я полностью раздета, дрожащими пальцами касается меня.

Но я не этого хочу. Если бы я хотела пальцы, то использовала бы собственные. Что, в общем-то, сейчас и делаю, касаясь себя, все ближе и ближе подводя к оргазму. Но в фантазии я хочу больше, чем его пальцы. Я подхожу, кладу руки ему на плечи и опускаю его на колени. —Боготвори меня своим ртом, — сказала бы я ему. Как в книге, которую недавно читала.

И он делает это.

У него ловкий опытный язык. Может, он использует и пальцы тоже. Пальцы и язык. Быстрее и быстрее. Теплый, влажный, сильный, умелый. Возносит меня все выше и выше, беря не спеша.

Я полностью ушла в фантазию. Воображаю себе это. Представляю его густую светлую гриву между моих бедер, почти ощущаю внутри себя его пальцы вместо моих собственных, почти чувствую его язык, скользящий по моему клитору. Почти реальность. Да. Да. О, Боже!

Слышу какой-то шум, но, полагаю, это скорее всего кот. Меня это не волнует. Я здесь, мои бедра раскинуты на кровати, вспышки молний пронзают меня.

— Лок! Я выкрикиваю его имя, потому что в моей фантазии именно он подарил мне этот оргазм — первый более чем за год.

— Найл, я… ох, святой Боже!

Я слышу его голос.

Мои глаза распахиваются. Он здесь.

Реально.

В моей комнате.

Наблюдает, как я кончаю. Наверняка слышал, как я выкрикнула его имя. Смотрит, как я кончаю, представляя себе его.

Пошло все на хер. Я смотрю на него и довожу себя до края, вызывая движениями пальцев еще несколько всплесков теплой дрожи, не разрывая при этом зрительного контакта с ним.

— Господи, — он трет лицо обеими руками.

— Что ты делаешь в моем доме, Лок?

Я убираю свою руку, но не завязываю шнурок на штанах. Не сажусь на постели. Оставляю брюки спущенными на бедрах. Оставляю на виду свои трусы — простые черные шорты — ничего сексуального. Но его взгляд задерживается на них. Моя рубашка задралась, оголив живот и слегка обозначив бордовый бюстгальтер. Неосознанно его тело само реагирует эрекцией.

— Я… я не мог просто так убежать. Оставить тебя думать, что не хочу этого, — он ерошит пальцами волосы, сжимает руки в кулаки и делает шаг ко мне. — Это не из-за тебя. Я хотел объяснить… Я постучал, подождал… Я беспокоился о тебе.

— Ты часто врываешься в дома одиноких женщин, которых едва знаешь?

— Нет… я… нет. Прости.

Его взгляд, правда, не извиняющийся. Он горит желанием. Пенящиеся штормовые волны. Глаза цвета бушующего моря.

— Ты звала меня по имени.

— Ты оставил меня на взводе.

— Я и себя оставил на взводе.

Он приближается еще на шаг. Грудь вздымается, глаза прищурены, брови сведены, челюсти стиснуты, кулаки сжаты. Страшное, огромное, первобытное воплощение мужественности. Дикие распущенные волосы, черная футболка плотно облегает крепкие мускулы.

Боже, я не могу выбросить из головы свои Лок-фантазии. Я сажусь на краю кровати.

— Почему ты убежал, Лок?

— Мы не должны.

Он здесь. Прямо сейчас. В сантиметре от меня. Я раздвигаю колени, и он помещает свои бедра между ними. Мне нужно посмотреть вверх, чтобы увидеть его глаза.

— Не должны что? — спрашиваю я почему-то шепотом.

— Делать этого, — бормочет он тихо, словно от громких слов все разрушится.

— Делать что? — не шепчу, а выдыхаю я, неспособная говорить громко.

— Это.

Он склоняется надо мной, прижимая спиной к кровати. Он на мне. Боже, это даже круче, чем моя фантазия. Этот поцелуй не отчаянный и нежный, не сомневающийся или безумный. Он целенаправленный. Обещающий. Этот поцелуй говорит о том, что Лок знает, как целовать; знает, как свести меня с ума просто при помощи губ и языка. И, Боже, когда-нибудь ему это должно удаться. Его язык порхает, толкает, дразнит, касаясь моих губ, зубов, языка. Он отстраняется, отбрасывая назад пряди волос.

— На самом деле, мы не должны делать этого.

Лок просовывает пальцы правой руки под резинку моих трусиков и тянет их вниз вместе со штанами. И вот так просто я оказываюсь обнаженной ниже талии.

— Или этого.

Он распахивает на мне рубашку и сдвигает чашечки бюстгальтера вверх, обнажая грудь. Целует меня в губы. Один раз. Коротко. А затем опускается ниже.

— Больше всего, безусловно, не должны делать этого, — говорит он и целует мою грудь, втягивая в рот сосок.

— Почему… о, черт…— я выгибаю на кровати бедра, когда пальцами он находит мой вход и погружается внутрь: сначала один палец ловко скользит внутрь и наружу, затем второй, пока ртом он отдает щедрую дань моей груди. — Почему… почему нет?

— Потому что ты многого обо мне не знаешь, — говорит он и снова прижимается ртом к моему соску.

— Будет ли это… ох, ох, ох, Господи-Боже… ЛОК! — я прямо здесь, в секунде от края. И это край? Если оргазмом, который я сама себе подарила, меня словно скинуло с обрыва, то сейчас, благодаря Локу, меня сбрасывает с самого края мира. — Это изменит мое сильное желание к тебе?

— Это изменит положение вещей.

— Я не об этом спросила.

Он прижимается губами к моим губам, и сейчас наш поцелуй горячий, глубокий и медленный. Сокровенный. Предназначенный вести дальше и дальше.

— Я не знаю.

— Это может изменить… все, что я не… о, Боже… о, Боже мой… все, что я не знаю о тебе? — я извиваюсь под его прикосновениями, раскинув бедра. Мое дыхание — лишь прерывистые вдохи.

— Да.

— И это будет означать, что ты не должен будешь делать этого со мной.

Мне нужно остановиться, вобрать немного воздуха, собрать свою выдержку, ждать, оттягивая оргазм, чтобы насладиться этим, впитать, запомнить каждое ощущение, которое Лок дает мне, словно приносит в дар. Он вряд ли понимает, что дает мне, что это значит для меня, какой прекрасной и живой я себя чувствую, и какой увядшей, безжизненной и непривлекательной ощущала себя до его появления. Он и не должен понимать. Меня не волнует, если он не поймет. Мне просто это нужно. Меня не волнует ничего, кроме конечных ощущений. И, Боже, каких ощущений! Он настолько хорош, насколько я себе и представляла. И даже больше! И он даже еще не голый. Пока.

— Тогда я не должна — действительно не должна — делать этого.

Я расстегиваю пуговицу на его джинсах, тяну «молнию» вниз и запускаю руку между хлопковой тканью и телом. Пробираюсь вглубь, жадно захватываю ствол Лока всей ладонью. И, Господи, он такой большой в обхвате. Мои пальцы не смыкаются, не в состоянии полностью обхватить его. Я стону, заполучив это в свои руки, и охаю от восхищения, проведя пальцами сверху вниз.

— Нет… — задыхается он. — Ты действительно не должна.

— Но я все равно буду, — я пользуюсь моментом, понимая, что наше время ограничено. Секунды бегут одна за другой, приближая нас к тому, когда, по его словам, все изменится, поэтому я сдергиваю с него штаны и использую свои ноги, чтобы стянуть их с его лодыжек. Он сбрасывает обувь и освобождается от штанов, а затем, прямо как в моей фантазии, срывает с себя футболку. Точно, как я и представляла. Отклоняется, скрещивает перед собой руки и рывком снимает ее. И, чееерт, он даже сексуальнее, чем в моих фантазиях. Километры мышц, поджарый, крепкий, с выпуклыми мускулами. Рельефные предплечья, толстые бицепсы, рифленый, словно вырезанный бритвой, пресс и эта аппетитная V внизу живота, которую так и хочется облизать. Он похож на воина из прошлых эпох, как раз с этими шрамами на его груди и руках. На груди шрам совсем недавний, хирургический.

Я не трачу слишком много времени на это. Не имеет значения.

Значение имеет только то, что он снова в моей руке, что он целует меня, что его пальцы скользят во мне и напротив клитора. Я испытываю боль. Дрожу. Готова взорваться. Сейчас настало мое время касаться его, исследовать. Обхватываю, обвиваю, поглаживаю, потираю большим пальцем кончик. Боже, я тосковала по этому. Мне это просто необходимо. Знаю, позже мне придется иметь дело с морем эмоций: вероятно, не исключены сожаление, раскаяние, чувство вины и стыд. Но прямо сейчас все, что я знаю — это власть настоящего. Как прекрасны эти ощущения. Какой красивой и желанной я себя чувствую. Его взгляд на мне повсюду. Его руки, пальцы. Он не может остановиться, но знает, что должен по каким-то имеющимся у него причинам, которые явно гложут его. Но он не может. И мне нравится, что он не может. Я не хочу, чтобы он мог остановиться. Это означает, что он опьянен мною так же, как и я ним. Значит, во мне еще что-то есть, что может соблазнить мужчину, хотя я думала, что потеряла это безвозвратно. Долгое время я лишь существовала, перемещаясь из одного дня в другой, просто двигаясь и ничего не чувствуя. И, конечно, не чувствуя себя женщиной, которая снова может быть объектом желания мужчины, не говоря уже об ощущении этого мужского желания внутри себя.

Я думала, что тоже умерла в тот день на шоссе.

Но нет.

Я чувствую, как Лок приподнимает меня и расстегивает мой лифчик. Нетерпеливым рывком я сдергиваю рубашку и отбрасываю бюстгальтер. Быть обнаженной перед Локом не странно, не неловко, не стыдно. Он окидывает меня пожирающим взглядом — точно так, как в моей фантазии.

— Боже, Найл, — он проводит ладонью по моему боку вниз, обхватывая бедро. Проталкивает колени между моими бедрами и нависает надо мной. — Ты… — он, кажется, не способен закончить фразу.

— Что, Лок? — я глажу его. Касаюсь его пресса, поглаживаю ладонями мышцы его груди, вокруг бицепсов, вниз от талии к подтянутой, крепкой, потрясающе круглой заднице. — Я что?

— Чертовски прекрасна.

Его ладони такие шершавые, словно наждачная бумага. Должно быть больно, когда он сжимает мою грудь, но это не так. Трение его мозолистой руки по моей нежной чувствительной коже очень приятное, вызывает покалывание во всем теле, заставляет дрожать.

— Самая прекрасная из всех, что я когда-либо видел. А я видел много чего красивого, что существует в мире.

Горло перехватывает, в нем образуется густой горячий ком.

— Не останавливайся. Ты не представляешь, насколько мне нужно услышать это. Особенно, если ты действительно так думаешь.

Он смеется, сверкая белыми зубами.

— Я действительно так думаю, Найл. Но правда в том, что мы не…

— Знаю, — говорю я, прерывая его. — Мне плевать. Что бы это ни было, не говори мне. Пока нет. Просто… просто дай мне это, хорошо? Пожалуйста? Я хочу этого. Я хочу тебя. Да, мы только познакомились и, по сути, ничего не знаем друг о друге. Меня это не волнует. Да, ты бродяга и все равно уйдешь. Ладно, хорошо. Просто подари мне этот момент. Мне нужно это, Лок. Я так чертовски сильно в этом нуждаюсь и не собираюсь извиняться ни за это, ни за то, что веду себя безрассудно — я в отчаянии. Конечно, может быть, то, чем ты собираешься со мной поделиться, имеет первостепенную важность. Может, я возненавижу тебя и никогда больше не захочу общаться. Хотя не могу понять, что такого ты можешь сказать, чтобы заставить меня чувствовать себя подобным образом. Меня это не волнует. Пока нет. Не сейчас. Вероятно, потом. Но прямо сейчас я просто… хочу заняться с тобой сексом. Хочу, чтобы ты заткнул мне рот поцелуем и не останавливался. Хочу, чтобы ты заставил меня почувствовать то, чего я не ощущала так долго. Слишком долго. И если утром ты уйдешь…

Его рот обрушивается на мой, затыкая меня, как я и просила, поцелуем. Его руки на мне повсюду: на груди, на животе, на бедрах, на лице. Проникают между моих ног, возвращая обратно неистовый жар своими прикосновениями. Он прокладывает дорожку легкими поцелуями вдоль моей нижней челюсти, по шее, между грудей.

— Я не уйду утром, — говорит он. — И я оставляю за собой право рассказать тебе позже то, что собирался.

Я зарываюсь пальцами в его волосы, раздвигаю колени и вцепляюсь ему в голову, когда он устраивается между моих ног, нежно касаясь губами внутренней поверхности бедра. Внутрь. Ближе. И потом, черт возьми, да! Его язык и губы там, где я хочу, и это бесконечно лучше, чем я когда-либо мечтала. Он намного искуснее в этом, чем я считала возможным. Он очерчивает мои контуры, используя и пальцы тоже, подводя меня к самому пику наслаждения, а потом отступает, но быстро вновь доводит до края. Вперед-назад. Снова и снова. Пока я не начинаю злиться, испытывая необходимость освобождения.

— Достаточно, Лок, — задыхаюсь я. — Позволь мне кончить.

Он издает урчащий смешок, а потом дает то, о чем я прошу. Делает какое-то движение пальцами и языком, дотягивается и щипает мой сосок, а потом я, сотрясаясь, выкрикиваю его имя. Все вокруг вспыхивает белым огнем, голова кружится, и я взрываюсь. Мои бедра конвульсивно приподнимаются над кроватью, во мне словно замкнули оголенные провода. Впрочем, это не останавливает его. Он продолжает, пока я лежу обмякшая и безвольная, и не останавливается до тех пор, пока я снова не кончаю. Сильно. И затем чувствую его перемещение вверх по мне. Чувствую его на себе. Ощущаю его вес.

Сначала его борода щекочет меня, а потом он снова дарит мне поцелуй. И я чувствую, как он толкается в меня. Жесткий, толстый, горячий, гладкий. Я опускаю руку между нами, захватывая его член. Поглаживаю по всей длине. Поглощаю его поцелуй и приподнимаю бедра, направляя его в меня. Это так невероятно ощущается, что я плачу. Всхлипываю в его поцелуй, вцепляюсь пальцами в его густые волосы, чтобы он не мог перестать целовать меня, и обвиваю ногами его бедра, чтобы он не мог остановиться и выйти из меня.

Он начинает двигаться.

И это рай.

Я кусаю его плечи, царапаю спину, вонзаю ногти ему в ягодицы, притягивая ближе. Такую я себя не знала. Я животное — безрассудное, дикое, полное кипящего желания, жаждущее большего, всего этого. Я слышу собственные… крики. Отчаянные, эротичные, дикие крики. Пронзительные вопли, хриплый плач. Его умышлено медленные движения делают меня еще безумнее, потому что я хочу жестче. И он дает мне то, чего я хочу — жестко и быстро. А потом снова замедляется, двигаясь легко, нежно и неглубоко. Когда я начинаю хныкать от неудовлетворенности, он толкается глубже, ускоряя темп.

Виртуозно. Господи, как виртуозно.

Он точно знает, чего я хочу, что мне нужно, но отказывается дать это, пока я не готова вслух умолять его. Он играет на мне, словно на музыкальном инструменте, перебирая струны моих потребностей и желаний. Губами Лок движется по моему телу, посасывая, целуя, облизывая языком снова и снова. Боготворит меня. Я двигаюсь вместе с ним, уступая его мастерству и следуя туда, куда он ведет, принимая то, что он дает. Он чувствует мое напряжение, чувствует, как я сжимаюсь, слышит мое дыхание — прерывистое и поверхностное — и движется все быстрее и быстрее, подводя меня к краю. И вот я снова падаю — на этот раз с края всей Галактики — в новый горячий эпицентр оргазма, настолько интенсивного, что он захватывает мое дыхание, мои чувства, все, что я сдерживала и ограничивала в себе и могла бы забыть. Чувствую, как ритм его движений сбивается, бицепсы напрягаются, мышцы пресса сжимаются.

— Найл, Боже, я больше не могу… я так… черт, я так близко, — выдыхает он мне в ухо.

Он выходит из меня, я беру его обеими ладонями, размазывая смесь наших соков по всей длине, и двигаю руками быстро, жестко и беспощадно, пока он не издает хриплый львиный рык. В мучительных спазмах он толкает свою эрекцию в мои ладони. Его тело вытягивается в струну, лицом он прижимается между моих грудей, а дыхание переходит в стоны. Я двигаю рукой жестче и быстрее, чувствуя приближение его оргазма, чувствуя его освобождение, ощущая струю на своем животе, проложившую горячую влажную линию вдоль моей диафрагмы. И тогда я даю ему то, что он давал мне: мягкие, бесконечно нежные прикосновения, пока он не обмякает в моих руках.

Обессилевший, Лок валится на спину рядом со мной. Но тут же обнимает меня, притягивая к левой стороне своего тела. Я придвигаюсь ближе, тесно прижимаясь к нему бедрами, и кладу руку на его живот. Меня не заботит, что я пачкаю нас обоих. Прижимаю свое ухо к его груди — к тому месту, где бьется сердце. И в этот момент меня переполняют эмоции. Это из-за звука бьющегося сердца в его груди. Удары сильные и быстрые, громко отдающиеся в моем ухе, постепенно замедляющиеся, ритмичные, такие знакомые, такие прекрасные в своей близости. Находиться вот так, когда тебя держат, укрывают и защищают крепкие мужские руки… само по себе является лучшим способом опьянения. Так же, как и сам секс.

Я смотрю на Лока и понимаю, что он находится в водовороте собственных эмоций. И, судя по выражению лица, внутри него происходит какая-то борьба. Я думаю, он тоже проиграл.

И я эгоистично выбираю ожидание.

Подождать, чтобы насладиться этим так долго, как смогу.

Тук-тук… тук-тук… тук-тук.

И ставлю все, чтоб снова потерять…

Она спит. Простыни сбились под ее идеальной круглой попкой. Она лежит на боку, одна рука под подбородком, другая откинута назад. Пружинящие кудри спутаны и беспорядочно рассыпаны, словно взорвалась бомба коричневых локонов. Длинные, густые, темные ресницы отбрасывают тени на ее щеки.

Невинная. Умиротворенная. Идеальная.

И сердце молотом стучит в моей груди, а внутри все скручивается в узел. Чувство вины — острое, словно бритвенное лезвие — поднимается во мне. Смятение зажимает сердце в тиски. И паника — эта змея — впрыскивает яд в мои вены. А в основе всего — полное, абсолютное отсутствие сожаления за то, что мы только что сделали. Потому что это было… Я даже мысленно не могу сформулировать только что произошедшее. Что это сделало со мной.

Моя душа полностью смещена со своей оси.

Я не знаю, как из этого выбраться.

Я не нытик, и не стану рвать на себе волосы и расхаживать взад-вперед. Я не меланхолик, копающийся в себе. Потому что никогда не брал обязательств ни перед чем и ни перед кем. Для меня ничто никогда не имело большого значения.

Я знаю Найл всего два гребаных дня, и то, что сейчас произошло, было…

…у меня нет ни одного проклятого слова для этого.

Это было слишком впечатляющим.

Проклятье, я в ужасе.

Я должен встать. Должен идти. Я не могу дышать в одной комнате с этой женщиной, даже если она спит. И не только потому, что она так невероятно, неизгладимо прекрасна, и какая-то неумолимая сила вынуждает меня просто смотреть на нее, когда я рядом. И не только потому, что она такая проницательная, умная и милая. Такая страстная. Господи, не просто страстная, а, черт возьми, хищная. Она была ненасытной тигрицей, рычащей, как зверь, когда буквально распадалась на части подо мной. И я хочу этого. Хочу заставлять ее делать это снова и снова. Бесконечно.

Именно из-за этого я в ужасе. Это слово, это понятие — бесконечность. Вечно, без конца.

Это попахивает обязательствами.

Это попахивает значимостью, ответственностью, целями, уязвимостью и правдой. И я неопытен в отношении любого из этих пунктов.

Я трахал ее до потери сознания, а она до сих пор не знает правду. Я пришел сюда, чтобы сделать, кто его знает, что, и по не вполне понятным мне причинам. Тем не менее, здесь я попал в заваруху, устроенную собственными руками.

Боже мой, я чудовище!

Это разрушит ее. И, в свою очередь, уничтожит меня.

Я встаю, покидаю ее комнату и выхожу через заднюю дверь. Я все еще голый, но мне плевать. Ближайшие соседи в километре отсюда, а ее дом находится в лесополосе среди дубов и кленов. Вокруг нет никого, чтобы увидеть меня. И даже если бы могли увидеть — мне плевать, пусть смотрят. Ее заднее крыльцо — просто ужасно. Какие-то полдюжины неокрашенных, необработанных досок, лежащие поперек нескольких шлакоблоков. Ни перил, ни ступеней — ничего. Но, гребаный ад, какой вид!

Луна просто гигантская. Серебристо-белый диск в небе, словно яркий бриллиант, заливает все вокруг нежным светом. Бесконечные поля простираются на долгие мили во всех направлениях, трава по пояс колышется от легкого ветра, плотная стена тополей уходит вдаль, их ветки качаются на ветру, словно танцуют под какую-то недоступную слуху музыку.

Умиротворение.

В некотором смысле напоминает океан. Легкое колебание, шорох ветра, невероятное спокойствие и неподвижность. Я глубоко вдыхаю, пытаясь впитать часть мира, пропустить это по венам.

Но я все еще паникую.

Мой рефлекс бегства взбесился, вразумляя меня на инстинктивном уровне: беги, беги, беги, беги, беги, беги…

Но я не могу.

Не буду.

Я обязан этой женщине… кое-чем.

Я должен сказать ей правду.

Я сказал ей, что буду здесь утром, и я, мать вашу, буду.

Это будет равносильно самоубийству. Я выплесну на нее всю правду, а потом уеду. Но от мысли о том, чтобы сказать ей всю правду, мои внутренности сжимаются все сильнее и сильнее. Я не хочу говорить ей. Не хочу уезжать. Мне нравится здесь. Огромные открытые пространства напоминают мне океан и заполняют похожую пустоту во мне. Я не хочу говорить ей, потому что не хочу отказываться от нее. Мне хочется уложить ее в постель и показать, как это ощущается, когда тебе поклоняются должным образом; каково это, когда к тебе относятся так, как такая богиня и заслуживает. Я хочу проводить час за часом, целуя каждый миллиметр ее тела, заставляя кончать снова и снова, пока она уже больше не сможет. Я хочу ощущать ее губы на мне. Хочу видеть, как она опускается на колени. Хочу смотреть на этот сочный рот, вбирающий меня. Хочу поставить ее на локти и колени и толкаться в нее, как животное. То, что мы разделили — это только начало. Намек на то, что могло бы быть. Я хочу баюкать ее на своей груди и любить ее медленно.

Твою мать, это слово реально непроизвольно проносится в моей голове.

Господи Иисусе.

Я схожу с крыльца в прохладную траву, ощущая, как она щекочет и покалывает. Бреду сквозь нее, словно пробираясь через море. Смотрю на луну и отрекаюсь, отрекаюсь, отрекаюсь от всего, что было раньше. Куда я, черт возьми, ввязался? Я совершенно не готов иметь дело с чем-то подобным. Я совершенно не умею обращаться с такой женщиной, как она.

Она заслуживает гораздо большего, нежели я могу дать. Деньги для нее не имеют никакого значения. Ни одно из моих безумных приключений не произведет на нее впечатления. Мой укомплектованный портфель акций — благодаря маминым финансовым гуру, а не моим заслугам — ни черта не значит. Кто я сам по себе — вот что будет иметь для нее значение.

Ну, и кто я?

Я не знаю.

Твою мать, это больно. Я не знаю, кто я.

Боже, мне нужна гребаная выпивка.

С тобой по-новому забилось мое сердце…

Я просыпаюсь в одиночестве. Кровать рядом со мной пуста, простыни холодные, словно на них никто не спал. Тело все липкое, и это вызывает улыбку на моем лице. У меня все болит, но этот факт тоже заставляет улыбаться. Прежде всего бегу в туалет, потом полощу рот освежающей жидкостью, запрыгиваю в душ и отмываю кожу. На полу спальни обнаруживаю футболку Лока — значит, он где-то рядом. Проскальзываю в его футболку и, клянусь своей задницей, замираю на секунду, чтобы вдохнуть его запах и насладиться ощущением мужской одежды на своем теле.

Я нахожу его в кухне. На нем ничего, кроме джинсов — расстегнутых и одетых на голое тело с полным отсутствием нижнего белья. Самый офигенно-сексуальный вид из всех, что я видела. Заставляет все внутри меня трепетать. Или это воспоминания о том, что он делал со мной и как невероятно заставлял себя чувствовать? Думаю, все вместе.

Он сидит за столом, ноги скрещены под стулом. Напротив него завалявшаяся у меня открытая бутылка виски — мой стратегический запас для чрезвычайных ситуаций. В руке один из купленных мной на распродаже стаканов, наполовину наполненный напитком. На самом деле, этот виски не очень хороший. Я редко пью его, но иногда бывало — в самом начале, когда рана была еще слишком свежа, и я периодически без причин тонула в своем дерьмовом состоянии. Просто из-за незначительных моментов, вроде воспоминаний о том, как Олли сказал или сделал что-то. Или инстинктивно звала: «Эй, Олли…», а потом осознавала, что его больше нет. Так вот, иногда, когда подобное случалось, я выпивала рюмку или две виски, и обжигающий напиток помогал бороться со слезами. Со временем я перешла на тот этап, когда мне перестал требоваться крепкий алкоголь, и это была победа, достигнутая с таким трудом. Я овладела искусством эмоционального онемения и научилась строить хорошую мину при плохой игре.

Мгновение я смотрю на Лока из коридора. Не думаю, что он может увидеть меня, поэтому есть возможность понаблюдать за ним незамеченной. В одной руке у него стакан, и, совершенно очевидно, он с силой его сжимает — костяшки его пальцев побелели. Он подносит стакан к носу и глубоко вдыхает. Делает это так, как голодный человек вдыхает запах еды — с наслаждением и предвкушением. Подносит край стакана к губам. Наклоняет. Но потом опускает его — медленно, обдуманно, — словно каждый сантиметр к поверхности стола является победой в сражении. С нежной заботой он ставит стакан на стол. Отпускает его. И его рука дрожит.

Он алкоголик? Так вот что такое человек, борющийся с демоном.

А потом, без предупреждения, жутким ударом кулака он сбивает стакан со стола.

— ТВОЮ МАТЬ! — кричит он, и стакан разбивается о стену.

Это такая внезапная и неожиданная ярость, что я подпрыгиваю и визжу от испуга, прижимая руки к груди. Хотя уже ровно через мгновение я около него.

— Господи, Лок. Какого черта?

Он откидывается на стуле, его голова глухо ударяется о спинку.

— Прости. Прости. Я все это уберу.

Лок пытается встать на ноги, но я давлю ему на плечи, усаживая обратно.

— Нет. Все нормально. Я сама.

Я подметаю и выбрасываю осколки, а затем вытираю виски, разбрызганный по стене и полу. Потом сажусь на стул по диагонали от него и придвигаю бутылку ближе к себе. Подальше от него.

— Лок, ты… ты алкоголик?

— Не знаю, — он хватает крышку, закручивает бутылку и отпихивает ее в сторону. — Мне нельзя пить.

— Для меня звучит как алкоголизм, — я касаюсь его руки, накрывая ее своей. — Я не… все хорошо. Это не должно иметь большого значения.

Он трясет головой — больше в знак бессилия, чем отрицания.

— Это… сложнее. Да, я привык много пить. Но это было за компанию. Я говорил тебе, что много путешествовал по миру, верно? Это включало в себя множество вечеринок. Когда я активно путешествовал по миру, стараясь найти время для каждого порта, тогда у меня не было ни дня в неделе, чтобы я не пил или хотя бы не выпивал немного. Я не напивался до обморочного состояния. Это не было проблемой. Это было частью моего образа жизни. Но если бы ты поговорила с кем-то, кто знал меня тогда, они бы не сказали, что я был алкоголиком или имел проблемы с выпивкой.

— Тогда, думаю, я запуталась.

Он делает глубокий, очень глубокий вдох.

— Как я уже говорил, это сложно.

Лок таращится в стол и целую минуту не издает ни звука, явно перерабатывая то, что собирается сказать. Я чувствую, что это важно, и даю ему время подумать. Наконец, он переводит взгляд на меня. Его глаза цвета морской волны полны боли, неуверенности и тоски.

— Ты готова к этому?

Я мотаю головой из стороны в сторону.

— К тому, как ты реагируешь, боюсь, никогда не смогу быть готовой. Нет. Наверное, нет.

Из него вырывается еще один вздох.

— Хорошо. Значит, так… — но затем качает головой, не говоря ни слова. — Черт, почему это так чертовски трудно?

Он вскакивает на ноги и отходит. Облокачивается на край стола, упираясь обеими руками в край. Голова поникшая. Мышцы напряжены, будто он буквально, физически ведет войну с самим собой. Я должна встать, должна подойти к нему. Ему больно, и я ненавижу смотреть на это. А еще здесь есть что-то, пугающее меня, но я игнорирую это. Подхожу к нему сзади и мягкими круговыми движениями ладоней поглаживаю его спину. Выпрямившись и повернувшись ко мне лицом, Лок хватает меня за запястья, прижимая к себе. Мое ухо у его груди, и я снова слышу, как бьется его сердце.

— Слышишь это? — бормочет он.

Я киваю, прижатая к его телу.

— Да. Это стучит твое сердце.

— Это сердцебиение, которое ты слышишь… — он делает глубокий судорожный вдох и еще более нервный выдох. — Оно Оливера.

Я потрясена до глубины души.

— Ч-что? Что ты имеешь в виду?

— Сердце в моей груди, биение которого ты прямо сейчас слышишь, это сердце Оливера, — его голос тихий, низкий, словно он вытягивает эти слова из глубины своего существа. — Его фактическое, физическое сердце — орган, находящийся в моей груди.

— Лок, зачем… какого хрена ты говоришь это?

Глаза жжет. Сердце дрожит, словно у загнанного кролика. Легкие не могут вдохнуть. Колени дрожат.

— Что это значит?

Рукой, обернутой вокруг моей талии, он прижимает меня к нему. Слишком крепко. Словно удерживает от побега. Думаю, это разумная предосторожность. Он молчит. Я чувствую, как его трясет, словно человек его комплекции и силы дрожит от страха.

— Лок? Поговори со мной. Ты не можешь сказать что-то подобное, а потом замолчать.

— Я родился с врожденным пороком сердца. Мой прадед имел тот же дефект и умер в шестьдесят. Мой дед — в сорок пять. Отец — в тридцать пять. Мне врачи сказали, что вряд ли доживу до тридцати.

— О, Боже мой, Лок.

— Это случилось в тридцать один. Сердце не выдержало на тридцать первый день рождения. На самом деле, я умер на операционном столе, но они смогли меня вернуть. Поддерживали с помощью всех этих машин и разной другой херни. Я говорил маме, что не хочу, чтобы во мне поддерживали жизнь, но она… знаешь, сейчас это не важно. Главное, что у меня самая редкая группа крови в мире, плюс необычно большое сердце. Шансы найти донорское сердце, которое примет мое тело, были… по сути, равны нулю.

Я на грани обморока.

Встряхиваю головой.

Нет. НЕТ. НЕТ.

Этого не могло случиться.

Лок делает еще один прерывистый вздох.

— Не было никакой надежды. Мне предстояло жить с помощью сраных машин, пока мама, наконец, не скажет им вытащить вилку из розетки. И она собиралась. Я подписал добровольное согласие, подтверждающее, что не хочу существовать таким неестественным образом. Прямо сейчас я должен быть мертв. Но тут произошло чудо. Вот так проклятые врачи называли это — гребаное чудо. Донор. Вопреки всему. Сердце достаточно большое. Та же группа крови. Они пересадили это сердце в мою грудь, заставили пройти через реабилитацию, наблюдение и месяцы анализов и исследований. А потом… послали меня подальше. Сказали, что я «заново родился»: иди, живи, будь свободен! Горький жестокий сарказм. Какого хрена я должен теперь делать? Я всю жизнь жил, собираясь умереть. У меня были чрезвычайно низкие шансы на трансплантацию. Я слышал, как они не раз говорили моим родителям готовиться к худшему. Моя жизнь всегда имела гребаный срок годности. Так я называл это. Срок годности — какой-то черный нездоровый юмор. Не очень смешно, когда ты неизлечимо болен. И потом вот так просто — бум. Кто-то умер, и я снова могу жить.

Он трет лицо обеими руками.

— Черт возьми, послушай, сделай это для меня. Это просто не я. Забудь весь этот бред, который я сейчас наговорил.

— Лок… я не… я не понимаю.

Я до сих пор прижимаюсь к его груди.

Слушаю его сердцебиение.

Сердцебиение Оливера?

Это возможно? По его словам, так и выходит.

— Оливер погиб в автомобильной аварии на Тихоокеанском шоссе. Его органы были извлечены и пожертвованы для трансплантации, и его сердце… его пересадили в мою грудь.

Он берет мою руку, проводя пальцами по этому шраму.

Я качаю головой.

— Ты лжешь.

— Хотел бы.

Я отступаю. Смотрю на него, с трудом моргая из-за потока слез.

— Это сердце Оливера? В твоей груди?

Он кивает.

— Да.

— И под это сердцебиение я засыпала, слушая его прошлой ночью?

— Да.

— После самого… самого сокрушительного секса, который когда-либо был в моей жизни?

— Для меня это тоже было так, — он говорит тихо, как если бы требовалось много усилий, чтобы признаться в этом.

Я пячусь назад, но ноги меня не держат, и я неизящно плюхаюсь задницей прямо на пол. — И ты знал? Ты… ты знал все это время?

— Поэтому я в Оклахоме, Найл. Я приехал найти тебя.

— Когда накрылся мой грузовик, ты спас меня… — все вокруг меня начинает вращаться, миллион мыслей и догадок проносятся в мозгу, заполняя сознание и вызывая головокружение. — Все это было…

Он становится на колени передо мной.

— Нет, Найл, нет. Это была просто случайность. Или судьба, или… совпадение. Я видел, как ты пыталась толкнуть грузовик, и должен был помочь. Я не знал, что это была … ты … — женщина которую я искал, пока не подошел помочь. В бардачке я нашел твои права, и именно тогда понял, что это ты. Но я бы все равно искал, потому что знал — ты где-то здесь. Просто понятия не имел, как найти. А потом… — он пожимает плечами. — Ты оказалась там. И все было так реально. Я не вру ни о чем.

Я отъезжаю на заднице по полу подальше от него, потому что не знаю, что думать в этой ситуации. Просто не могу. Это слишком неожиданно для меня, и я рыдаю, потому что слышала биение сердца Оливера. Я слышала, как бьется его сердце. Одна мысль об этом режет меня на куски, и я, окончательно обессилев, падаю на пол, заваливаюсь набок и сворачиваюсь в позе эмбриона. — Олли… мой Олли… он умер, а ты живешь.

— Да.

Я сглатываю ком в горле. Дышу сквозь всхлипы. Слова выходят через боль.

— Ты знал. Ты целовал меня, ты… мы занимались любовью… мы трахались, или назови это как хочешь — и все это время ты знал?

— Да.

Я не могу понять этого. И, глядя сейчас на Лока, вижу, что и он тоже.

— Прости, Найл. Я… — он качает головой, как будто не может договорить остальное, или ему нечего договаривать. — Если бы я мог все вернуть, если бы я мог отдать свое сердце, чтобы Оливер был жив… Я бы сделал это. По всему видно, что он был лучше меня во всех отношениях. Я не… я никогда не просил об этом.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Я пытался. Хотел. Но я просто… не смог. Потому что, представь себе, я прихожу и говорю: «О, кстати, это может звучать странно, но сердце вашего покойного мужа пересадили в мою грудь», — он издает невеселый смешок. — Как думаешь, что бы тогда произошло?

— Было бы лучше, чем сейчас, — я сворачиваюсь в еще более плотный клубок. — Ты должен уйти. Мне нужно немного времени.

— Я… да. Хорошо.

Я смотрю сквозь раздвинутые пальцы рук, как он застегивает пуговицу на джинсах. «Молнию». Медленно бредет в комнату, находит свою обувь, садится на край кровати и, натянув носки, засовывает ноги в ботинки. Сует трусы в карман. Направляется — все еще без футболки, потому что она на мне — в сторону двери. Открывает ее и останавливается в проеме. Оборачивается и смотрит на меня.

— Я не думал, что это зайдет так далеко. Я никогда не хотел причинить тебе еще больше боли. Я… — он медленно закрывает глаза, словно вызывает что-то изнутри. — Ты застала меня врасплох.

— Я застала тебя врасплох? — моя очередь горько рассмеяться. — Все с точностью до наоборот, приятель, — я заставляю себя подняться на ноги и двинуться к нему.

— Я провел свою жизнь, ничего не делая, Найл. Избегал всего и всех, потому что чувствовал — это все не имеет значения. Для меня ничего не имело значения, потому что вскорости я собирался умереть.

Он пристально смотрит на меня, его черты отражают эмоции, кипящие внутри — слишком сильно, слишком много, слишком глубоко, чтобы их определить.

— Ты застала меня врасплох. Я никогда не предполагал… почувствовать…

Он замолкает.

— Почувствовать что? — спрашиваю я слабым голосом.

Он неопределенно машет рукой.

— Так… много. К одному человеку. Не к тому человеку. Это вообще ничего бы не значило, остановись я помочь кому угодно во всем гребаном мире. Но это была… ты.

Лок снова вздыхает. Клянусь, он на грани срыва.

— Это была ты.

Я качаю головой.

— Господи, Лок. Ты не можешь этого делать. Ты не можешь этого делать со мной.

Я готова разрыдаться снова. Но не делаю этого. Просто подхожу достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему. Кладу руку ему на грудь. Чувствую, как бьется его сердце. Сердце Олли. И вот теперь я плачу.

— Ты не можешь так поступать со мной, Лок. Я этого не вынесу.

— Знаю. И это еще одна причина, почему я ненавижу себя. Хотя нет недостатка и в других причинах, — он отстраняется от моего прикосновения, выходя из зоны досягаемости. — Пока, Найл.

Разворачивается и сбегает вниз по ступеням. В сторону от грунтовой дороги. Все еще без футболки. Я выбегаю за ним. Не знаю, почему. Не хочу, чтобы он уходил. Но мне нужно, чтобы он ушел, а я могла бы подумать. Забегаю вперед и сталкиваюсь с ним, вынуждая его остановиться. Я стою перед ним и вглядываюсь в его глаза. Поднимаю руки и медленно стягиваю ее через голову. Стою перед ним совершенно голая, по лицу текут слезы, внутри бушует эмоциональный хаос. Даже сейчас я хочу его. И даже сейчас его голодный взгляд цепляется за меня, словно он не может насмотреться.

— Господи Иисусе, Найл. Ты должна была просто оставить эту проклятую футболку.

— Зачем?

— Затем, что ты выглядишь так, словно… ты смотришь на меня так… как смотрела, и… — он хватает меня и прижимает к себе, сжимает пальцами мои кудри и чертовски крепко целует. — Потому что ты вынуждаешь меня сделать это, когда выглядишь вот так.

— Это просто я. Такая, какой обычно и выгляжу.

— Именно так.

Мое желание такое сильное, но внутри я совершенно запуталась. И ему, очевидно, еще хуже. Я отступаю.

— Где ты остановился?

— «Ла Квинта», — он достает из кармана маленький конверт, в котором лежат две ключ-карты. Одну он протягивает мне. — Двести девятнадцать.

— Не уезжай из города, Лок. Пожалуйста.

Он вздыхает.

— Если ты этого хочешь.

— Я не знаю, чего хочу. Просто знаю, что мне нужно время, чтобы разобраться во всем. И не хочется, чтобы ты уезжал, пока я этого не сделаю.

— Хорошо, — говорит он, как будто это согласие ему тяжело дается. — Я не уеду, пока ты не попросишь меня. Он берет свою футболку и натягивает ее на меня через голову. — Это моя любимая футболка, так что она будет своего рода страховкой.

Он отходит от меня с таким видом, словно это причиняет ему физическую боль — быть вне зоны моей досягаемости. Отступает еще на несколько шагов, а затем, тяжело вздохнув, поворачивается и бежит по дорожке. Легкими движениями он быстро приближается к шоссе. Я наблюдаю за ним, пока он не исчезает из виду.

***

Он не врал тогда, да? Когда говорил, что ему есть чем поделиться, и это может изменить все? Я первой должна была позволить сказать ему. Но, в то же время, рада, что не сделала этого, потому что, черт возьми, это было круто. Лучший секс в моей жизни. И, Боже, на фоне этого так тяжело думать обо всем. Потому что всего так много, что я запуталась. Слишком много, чтобы понять. Слишком много, чтобы почувствовать. Слишком много, чтобы бороться с этим.

Я любила Олли. Этого мужчину я любила до чертиков. Обожала его. Уважала его. Почти поклонялась ему. Нуждалась в нем. И он любил меня. Хотел меня. Секс с Олли был… ну, он всегда был любовью. Сладкий, чувственный, обволакивающий, спокойный, знакомый, красивый. Я любила секс с Олли так же сильно, как и его самого. Но то, что я испытала с Локом… это совсем другое. Не из этого мира. Сокрушительно. Безрассудно. И, на самом деле, это даже не ход ва-банк, как могло бы быть. Он кончил не в меня, а на меня. И, черт возьми, это было горячо. Мне понравилось. Боже, я чувствовала себя, как шлюха, но мне это нравилось. Сжимать его в кулаке, ощущая наши смешанные соки на гладкой поверхности его плоти, скользить по ней все быстрее и сильнее, чувствовать, как он теряет контроль, слышать его хрипы и стоны, ощущать толчки в моей руке, когда он кончал, выстрелив струю горячего семени на мой живот.

Черт, я опять возбудилась, просто подумав об этом.

Сразу несколько мыслей вертятся в моей голове. Ему хватило хладнокровия не кончить в меня, потому что он не надел презерватив. Он совершенно точно знал, что делать и как заставить меня кончить быстро и сильно. И он впечатляюще вынослив. Я снова хочу его. Хочу раскатать презерватив по всей его длине и почувствовать его внутри себя. Почувствовать, как он снова теряет контроль. Только в следующий раз я хочу почувствовать внутри себя, как он кончает. И в глубине души — в той самой глубине, где хранятся мысли, в которых даже себе признаться стыдно, — я хочу, чтобы он был без защиты. Как прошлой ночью. Но я хочу, чтобы он взял меня всеми способами. Хочу чувствовать его освобождение внутри меня, когда нас ничего не разделяет. Хочу чувствовать этот жар, эту теплую влажность внутри меня… Боже, я хочу этого.

Секс с Локом не обязательно лучше, чем секс с Олли. Он просто… другой. Не сладкий и знакомый. Не проникающий глубоко в душу ощущением единения двух любящих сердец. Это страсть между Локом и мной. Первобытная, чувственная, животная. Очень-очень бурная. Я не могу перестать думать о сексе с Локом, правда. Я хочу этого слишком сильно. Мое либидо разбужено после долгой спячки. А оно у меня более, чем здоровое — сексуальное желание, пытаясь насытить которое, Олли доходил до изнеможения. Если не перестану думать о Локе, то сделаю одно из двух: либо кончу от собственных пальцев, либо прыгну в машину и поеду искать его в гостинице.

Я фантазирую о том, что может произойти, если найду его. Я стучу в дверь, и он открывает ее — возможно, только что из душа, с полотенцем, обернутым вокруг бедер. Влажные волосы зачесаны назад, борода мокрая, бисеринки воды стекают вниз по этим широким, крепким, бугристым плечам вниз, между его мощными грудными мышцами, ниже, ниже, ниже. А может, он в халате. Я распахиваю его на нем и следую за этой капелькой воды вниз, к самой эрекции, где и слизываю ее языком. Облизываю его всего, и буду продолжать облизывать, пока он не кончит, возможно, мне в горло.

У меня нет большого опыта в том, как доставить парню удовольствие. Когда я только начала активную сексуальную жизнь, то прошла через множество экспериментов — то, чем ты занимаешься в семнадцать, восемнадцать лет. В действительности, ты не знаешь, что делать и пробуешь что-то — неумело, но с энтузиазмом. Занятия оральным сексом в реальности никогда не возникали на моем радаре: мне хотелось чего-то настоящего, и я проходила это позже, закончив среднюю школу и колледж. А потом я встретила Олли. И мы, чаще всего, были слишком заняты или слишком утомлены для чего-то большего, чем неторопливое занятие любовью в темноте, прижимаясь друг к другу и целуясь — обычное супружеское занятие любовью. Не было ни времени, ни сил на долгие прелюдии… у каждого из нас. Я никогда не скучала по этому, и, уверена, Олли тоже.

Но с Локом дела обстоят иначе. Он доставлял мне удовольствие, как профи. Заставил меня кончить так сильно, что я увидела звезды. Трахал так, словно я — единственная во всем мире, и мое удовольствие — его единственная цель. Каждый толчок был для меня, и только для меня. И… он просто великолепен. С головы до ног. Он очень красивый мужчина — в диком и порочном смысле. И я хочу чего-то.

Я хочу чего-то с ним.

Чего-то неприличного.

Чего-то, чего я никогда не делала. Или не делала в течение долгого-долгого времени. До Олли я была немного дикой. Студентка. Одинокая, не склонная сомневаться в себе и не уверенная в том, чего хочу. Я много пила и трахалась с горячими парнями из колледжа. И вы никогда не услышите, что я жалею об этом. Это были хорошие времена в моей жизни. У меня были друзья, я хорошо выглядела, получала удовольствие от учебы — какой бы сложной она ни была — и у меня никогда не возникало проблем подцепить какого-нибудь милашку после вечеринки для порции неплохого и ни к чему не обязывающего секса. Я не жалею об этом и не стану извиняться. Потом был Олли, и с ним был немного другой вид секса. Похожий на тот, что я знала, но во всех отношениях лучше, потому что так много для нас значил.

И вот теперь Лок. И это что-то совершенно новое, чего я никогда не испытывала.

Опытный. Раскованный. Дикий. Сексуальный.

Чистая неутолимая похоть.

Думая о Локе, я оказываюсь на своем диване. Вспоминаю, как он прижал меня к двери и поцеловал так, что перехватило дыхание. Как он предупреждал меня, что мы не должны этого делать. Я подумываю отправиться к нему в отель и проделать все это с ним. Отсекая, забывая всю мою подавленность и запреты, чтобы получить от него все, что смогу. Заставить его показать мне дикую сторону секса. Толкнуть его на диван, содрать с него эту глупую одежду и сосать до тех пор, пока он не потеряет возможность говорить. Высосать прямо из него все его логические доводы.

Мои пальцы живут своей жизнью. Черт, мой разум живет своей жизнью — по своему усмотрению, если быть точной.

Я представляю Лока в темноте на диване. Шторы опущены, только пробивающаяся узкая полоска дневного света освещает его. Он садится на край, распахивает и сбрасывает халат, обнажаясь для меня. Я бы встала на колени между его ног. Он погрузил бы руки в мои волосы, наматывая кудри на свои кулаки, и сражался бы за контроль, когда я поместила бы его толстый длинный член между своими губами. По мере того, как фантазия разыгрывается, мои пальцы начинают двигаться жестко и быстро, надавливая в нужной точке. Я тяжело дышу, рот приоткрыт, голова откинута на спинку дивана, глаза закрыты.

Я представляю Лока. Его потрясающую эрекцию в моих руках, во рту. Возможно, я бы показала ему лучшее порно-представление, сделав минет, который он никогда в жизни не сможет забыть. Я не смотрю порно и никогда не хотела, но это не имеет отношения к моей фантазии. Я представляю, как он сопротивлялся бы, готовый кончить, показывая свою заботу обо мне и говоря, что хочет большего и не должен кончать раньше меня. Как это делают мужчины в любовных романах. Он бы попытался меня поднять, но я бы упорствовала. Я сосала бы сильнее, дразнила и мучила, пока у него не осталось бы другого выбора, кроме как уступить. Я бы заставила его кончить так, как никогда прежде.

О, Боже. Я представляю, как Лок со стоном кончает мне в рот. Возможно, несколько капель остались бы на моем подбородке, когда я выпускала его изо рта, и стекали бы на мою грудь, оставляя влажные линии.

О… Ох, черт…

Он такой крепкий, влажный от моей слюны, и я взяла бы его снова, чтобы высосать все до последней капли, а потом, выпустив изо рта с громким ЧМОКОМ, вобрала бы опять, сев на колени. С сексуально-самодовольным выражением на лице. И тогда он схватил бы меня, не спрашивая, не настаивая, но оторвал бы мое тело от пола, меняя нас местами. Он встал бы передо мной на колени, и его неистовый язык погрузился бы в меня, как это было прошлой ночью.

О, Боже. Твою мать. Я кончаю так сильно, что соскальзываю с дивана, охая и постанывая, ничего не соображая и находясь в полнейшем беспорядке.

Прихожу в себя на полу перед диваном, футболка Лока скомкана между моих бедер. Я почти ждала, что он здесь и снова смотрит на меня. Но нет. Он в «Ла Квинта».

«Ла Квинта»? Серьезно?

Я сама отослала его.

Смотрю на бутылку виски на стойке и… Который час? Я даже не знаю. Но для виски слишком рано, это точно. Знаю, почему мне хочется выпить. Почему я мастурбировала, думая о Локе. Потому что это проще, чем думать о том, почему я заставила его уйти. На меня накатывают рыдания. Без предупреждения. Просто внезапный всплеск неприятного плача, вызванный мыслями об Олли. О его смерти. Воспоминаниями об ощущениях от его потери. Снова. Мыслями о том, что кто-то резал истерзанное тело Олли, извлекал его органы, складывал их в те специальные холодильники и отправлял, чтобы пересадить кому-то другому. Я задумываюсь: у кого еще есть какая-то частица моего Олли?

Черт, черт, черт.

У него сердце Олли. Я слышала, как реальное, физическое сердце Олли бьется в груди Лока. Я чувствовала его удары под своим ухом, под своей рукой. Это сердце вернуло Локу жизнь. Это сердце — сердце моего Олли — качает кровь, текущую в теле Лока. Я не могу остановить слезы, потому что все это чертовски запутано. Я хочу Лока. Я не хочу больше быть одинокой. Я хочу чувствовать. Хочу быть желанной. Но как позволить этому случиться? Как можно предать память Олли, особенно с Локом? С человеком, в груди которого сердце моего погибшего мужа. Как я могу это сделать?

Ответов нет. Черт, четких вопросов тоже.

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь...

Я один в гостиничном номере. Юта спит на полу, сопит и фыркает, дергая во сне лапами. Шторы задернуты, и я прямо в джинсах лежу на кровати, лениво переключая каналы.

Скучно.

Стараюсь не думать о Найл.

Стараюсь не переживать каждый момент снова и снова. Пытаюсь удержать себя от прыжка в машину, чтобы умчаться к ней и, прижав ее к кровати, трахать до тех пор, пока никто из нас не сможет ни видеть, ни дышать, ни думать.

Но, черт возьми, это трудно.

Очень трудно.

Мне трудно.

Стоило прийти в голову одной шальной мысли, и у меня снова сильнейший стояк. Я имею в виду… Господи! Я, как идиот, опять вломился в ее дом и застал мастурбирующей. Застал в тот момент, когда она сама себе дарила чудовищной силы оргазм… выкрикивая мое имя. Она представляла меня, когда мастурбировала. Боже, это было так горячо. Адски горячо. Видите? Я снова тверд, как камень, представив ее в своем воображении: ее рука быстро движется под штанами, бедра ходуном ходят вверх-вниз, голова откинута, глаза закрыты, на лице это прекрасное, почти страдальческое выражение в момент оргазма. И она выкрикивает мое имя.

А прошлой ночью? Я с трудом вовремя из нее вышел, и она обернула эту маленькую, нежную, идеальную руку вокруг моего члена, помогая мне кончить. Помогая мне кончить по всему ее животу. В порыве непонятно чего, по пути домой я остановился у аптеки и купил немного презервативов, и — просто, чтобы почувствовать себя лучше — воду и баночку кешью. Я покупал презервативы, чертовски надеясь на еще одну попытку с Найл Джеймс.

Чертовски сильно пытаюсь держать свои мысли подальше от нее, но это невозможно. Эти пружинящие каштановые кудри. Эти восхитительные изгибы ее бедер. Эта задница — такая сочная, такая округлая и готовая для множества всего развратного. Эти проклятые идеальные сиськи. Четвертого размера — я случайно увидел маркировку на ее бюстгальтере. Бледная нежная кожа. А ее глаза? Сверкающие. Светло-карие. Самые выразительные глаза, в которые я когда-либо имел удовольствие заглядывать. В них появляются прожилки зеленого, когда взгляд выражает злость или насмешку. А когда она просила меня о большем, и в них сквозила дикая, голодная мольба, они становились карими. Миндально-карими — именно такой оттенок я бы назвал. Она была просто… всем. Вся она. Я хочу всю ее.

Я боролся с этим несколько часов. Даже делал какие-то упражнения. Отжимания, подтягивание на турнике, болгарские сплит-приседания с дивана, пока мышцы не начали трястись, и я не вспотел настолько, что стал адски вонять. Отправляюсь в ванную, и все то время, пока принимаю душ, вынужден сражаться с собой — бороться, чтобы держать свою руку подальше от члена, а мысли — подальше от Найл. Не следует дрочить, представляя ее. Я достаточно сделал ей, чтобы использовать еще и таким образом.

Но… охренеть. Просто охренеть.

Выхожу из душа, вытираюсь полотенцем и заворачиваюсь в один из тех толстых махровых халатов, которые часто предоставляют отели для гостей. Хожу по кругу и борюсь со своими мыслями, пытаясь игнорировать боль в яйцах. Пытаюсь унять стремление поехать к ней, использовать ее рот и всю ее до тех пор, пока оба не выдохнемся. Проклятье, ничего не могу поделать со своими мыслями, которые направляются в ее сторону с самыми грязными намерениями. Как бы я повернулся и силой подмял ее под себя. Ее руки на мне. Она рывком расстегивает мои джинсы, и делает это с таким остервенением, словно нуждается во мне прямо сейчас и не может ждать. Она точно знает, чего хочет, и не стесняется идти на это. Я представляю все то, что хочу сделать с ней и для нее. Поставить ее раком на этой самой кровати.

Я распластался на спине на своей постели, халат распахнут и держится только на слабо завязанном поясе. Телевизор включен, но я не обращаю на него никакого внимания. Смотрю в потолок, кулаки сжаты, челюсть напряжена. Изо всех сил стараюсь направить свои мысли подальше от Найл. И проигрываю.

— Твою мать, — рычу я.

Сдаюсь. Боже, я ненавижу себя за это, но бой проигран. Все тело болит. У меня стоит уже несколько часов, и я готов взорваться. Хватаю член в кулак, закрываю глаза и представляю Найл. Такую, какой я увидел, впервые появившись в ее доме. На ней ничего, кроме тонкой футболки. Большие прекрасные груди натягивают тонкий хлопок. Соски напряжены — большие, жесткие. Из-под подола виднеется ее тугая киска, коротко подстриженная. Не полностью выбритая, не глупо выстриженная, а просто хорошо подстриженный и ухоженный пушок. Идеально. Абсолютно женственно. Эти бедра, касающиеся друг друга, но все же с небольшой, словно замочная скважина, щелочкой между ними. Если она сделает глубокий вдох, ее груди приподнимутся, а вместе с ними и футболка, и я смогу увидеть ее киску полностью. Тесная, тугая, блестящая влагой от желания. Черт, даже лучше — мокрая от моей слюны.

Я поглаживаю себя, думая о ее теле, о ее киске — как сладок был ее вкус на моих губах, как быстро она реагировала, как подпрыгивали ее сиськи, когда она извивалась в моих руках, рассыпаясь на части и кончая. Боже, мой член болит и пульсирует!

Я слышу посапывание Юты в соседней комнате и ее легкое рычание, пока она кружится на подстилке, пытаясь найти удобное положение, чтобы улечься. Есть и другие звуки, но я не обращаю на них внимания. Я сосредоточиваюсь на образе Найл и погружаюсь в него. Случайно моргнув, открываю глаза и на мгновение понимаю, что, должно быть, в своей агонии довел себя до галлюцинаций или исключительно яркой фантазии. Потому что, могу поклясться, что Найл здесь, в моем гостиничном номере, наблюдает, как я дрочу. Рука прижата ко рту, глаза широко открыты. Стоит, прислонившись к дверному косяку.

Я резко отпускаю себя. Сажусь и моргаю. Но видение Найл не исчезает. Ее волосы свободно рассыпаны по плечам, только сверху заколоты, открывая лицо. И она одета… Боже, святой ад, на ней сарафан длиной до колена, облегающий, с узором из красно-белых зигзагов. Обтягивающий ее задницу и бедра настолько сильно, что сразу ясно — под ним ни черта нет нижнего белья. Без рукавов — только тоненькие лямочки на плечах. Верхняя часть, тоже облегающая, поддерживает ее великолепную грудь. Это повседневное летнее платье. Цыпочки носят такие платья все лето. Но на Найл? Это абсолютный грех.

Чистое искушение.

С ее руки свисает небольшой клатч. Она его роняет. Брови приподняты, глаза широко открыты, и в них все — терзание, желание, сомнение.

— Не останавливайся, — шепчет она.

Боже, она реальна.

Она здесь.

Я не могу вникнуть, не знаю, что мне делать. Я дрожу. В голове грохочет, как в барабане, от стресса и возбуждения, а еще оттого, что, будучи готов кончить, вынужден остановиться.

— Лок, не останавливайся. Продолжай, — нежно шепчет она.

— Чего ты хочешь от меня, сладкая? — мой голос, как пьяный хрип — грубый, резкий, низкий.

— Продолжай трогать себя, — она делает шаг ближе, чувственно покачивая бедрами. — Ты ведь думал обо мне, не так ли?

— Да, — хриплю я, — я думал о тебе.

Хватаю себя дрожащей рукой, крепко сжимая. В восхищении смотрю, как плавно, словно призрак, словно мечта, словно демон, приближается ко мне Найл. Видно, что внутри нее идет борьба, как и во мне. Но она так же, как и я, не в состоянии противиться этому.

— Трогай себя, — медленно произносит она чувственным шепотом, — и думай обо мне. Как до этого.

— Я бы лучше потрогал тебя.

— Знаю. Я тоже.

Она забирается на кровать, и член в моем кулаке напрягается до боли.

— Но сначала я хочу этого. Хочу смотреть, как ты это делаешь, — она становится на колени на краю кровати у меня в ногах. Вне зоны досягаемости. — Чтобы ты видел меня.

Я стону.

— Боже, Найл. Ты сводишь меня с ума.

— Все это действительно безумие, но, кажется, я не могу остановиться, — она чуть-чуть придвигается. — Погладь себя.

Моя рука скользит вниз от головки до основания, один раз, медленно.

— Вот так?

Она издает тихий горловой стон.

— Боже, да. Вот так.

Найл кладет ладонь поверх моей, удерживая меня, чтобы я мог чувствовать только свою руку на стояке и ее нежную ручку сверху — это дразняще и мучительно. С легким нажимом она показывает, как ей хочется, чтобы двигалась моя рука. Медленно. Плавно.

— Вот так.

Я сдерживаюсь, чтобы не улететь за край, борюсь за контроль. И проигрываю.

— Господи, Найл. Боже…Мои бедра дергаются, живот напрягается, но я с трудом сдерживаюсь, держа глаза открытыми.

Одной рукой она стягивает платье и приподнимает обнажившуюся грудь.

— Это поможет?

— Боже, Найл. Ты такая…

— Какая, Лок?

Я вспоминаю ее слова о том, как сильно ей хотелось услышать от меня, что она восхитительна.

— Прекрасная, Найл. Ты совершенство. До боли красивая.

Со стоном я приподнимаю задницу над кроватью, чувствуя приближение оргазма, заставляющего меня дрожать и вызывающего звон в ушах и гул в голове. Но все еще пытаюсь бороться с этим — на этот раз при помощи мышечного контроля.

— Боже, я хочу прикоснуться к тебе. Хочу, чтобы ты прикоснулась ко мне.

Ее рука соскальзывает с моей, пальцы обхватывают член выше моих. Тоненькие и бледные, над моими большими и загорелыми. Мы ласкаем меня вместе. Наши движения синхронны.

— Я хочу смотреть, Лок, — она приближается еще немного. Закусив губу, пытается бороться с запретным, неуемным желанием, отражающемся на ее прекрасном лице. — Ты смотрел на меня, когда пришел в мой дом; слышал, как я, кончая, выкрикивала твое имя. Теперь моя очередь.

Она находит мою вторую руку, сжатую в кулак, поднимает ее и кладет ладонь себе на грудь. Я беру тяжелую округлость в руку, сжимаю, сминаю, легко потираю большим пальцем сосок. Она восторженно наблюдает, пока наши руки в едином ритме движутся на моем члене, и не сводит с меня глаз, когда я все больше приближаюсь к потере контроля. Но я не хочу, чтобы это закончилось. Хочу ощущать это вечно: ее присутствие здесь со мной, ее прикосновения, мягкую грудь в моей руке. Видеть жажду в ее глазах и знать: как только я кончу, то хорошенько постараюсь заставить и ее почувствовать нечто подобное. И даже лучше.

Она склоняется надо мной, касаясь грудью моей груди, и целует. Это нежный, медленный поцелуй. И очень короткий. Она отстраняется, целует уголок моего рта, обещая продолжение, а затем смещается и целует мою грудь. Живот. Ее рука все еще движется над моей. Она целует низ живота. Нерешительно взглядывает на меня, а потом убирает руку.

— Не смей останавливаться, Лок, — говорит она. — Ты уже близко. Я это вижу. Не останавливайся.

Я двигаю рукой вверх-вниз и смотрю, как она прокладывает дорожку из поцелуев на моем теле. Поглядывает на мою реакцию. Достигает кончика моей эрекции. Снова смотрит на меня взглядом полным желания, тревоги и еще стольких эмоций, которые я не в состоянии перечесть. Кладет ладони на мои бедра. Скользит ими вверх по телу, потом снова вниз. Обводит ладонями мой член и мошонку, поглаживает, обхватывает, а потом снова перемещает их вверх, на живот.

Целует одно бедро. Потом другое.

Боже мой. О, Господи.

И сейчас я уже не могу сдержаться.

— Боже, Найл. Я так близко. Я кончаю.

— Да, Лок. Кончи для меня. Покажи мне. Я хочу это видеть, — шепчет она над натянутой кожей моего члена. Я выгибаю бедра навстречу движениям своей руки, которая сейчас скользит вверх-вниз сильно и быстро. Найл касается моего запястья. — Помедленнее. Не торопись. Делай это подольше.

Я замедляюсь, но невозможно сделать это подольше, когда я так близко. Но она кладет свою руку на мою, как раньше, чтобы почувствовать, как я ласкаю себя. Настолько медленно, насколько могу. Не спеша. Для нее. А потом. Черт, черт, о, чеееерт! Она берет меня в рот. Просто слегка пробует на вкус. Я почти отключаюсь, но у меня получается собраться. Ведь тогда я не смог бы сдержать оргазм. Не сейчас, когда она делает это снова. Берет меня в рот — такой влажный, теплый, нежный, такой офигенно потрясающий. С протяжным стоном я произношу ее имя. Невольно сгребаю в кулак ее волосы. Веду битву за собственный контроль. Она по-прежнему держит свою руку на моей, регулируя ритм моих движений. Языком слегка щелкает и облизывает кругами головку. Я выгибаюсь на кровати, собирая все самообладание, чтобы не кончить ей в рот без предупреждения; чтобы не трахать ее в рот, как дикое животное, каковым я себя сейчас ощущаю.

—— НАЙЛ… черт, черт, Найл, ты должна остановиться. Я… Боже, Боже, о, Господи, ты должна остановиться, или я… твою мааать, я кончаю. Прямо сейчас. Я кончаю, Найл…

Я чувствую это и не могу остановить. Больше никакого контроля. Она отстраняется в последнюю секунду, выпуская мой член изо рта с громким чмоком, а потом я хватаю свой ствол рукой поверх ее ручек. Корчусь в судорогах и кончаю на себя, заливая спермой свои руки, живот и всю ее.

Когда первая волна спазмов проходит, она отбрасывает мою руку и хоронит член между своими губами, собирая языком остатки спермы, высасывая все из меня, постанывая, мягко скользя и сжимая по всей длине — вверх-вниз, вверх-вниз — пока я, клянусь, не приготовился кончить еще раз, и даже больше. Как это назвать, кроме как очередным мощным, разрывающим на части, судорожным взрывом опустошающего блаженства. Я ловлю ртом воздух и с трудом шевелюсь.

— Боже, Найл. Святое дерьмо.

Она вытирает меня халатом, а потом тянет махровый узел пояса и выдергивает его из-под меня. Вытирает свои и мои руки, свой рот, и отбрасывает халат в сторону. Я слежу за ее действиями, практически задыхаясь. Мотаю головой, потрясенный и потерявший дар речи от ее облика. Она на коленях. Обнаженная грудь над спущенным сарафаном. Волосы растрепались и локонами обрамляют ее лицо. Юбка задрана и закручена вокруг бедер.

Рванувшись вперед, я обхватываю руками ее бедра и сжимаю их, ощущая упругие мышцы под нежной светлой кожей, а потом перемещаю ладони на ягодицы. Тяну ее ближе и ближе. Она перемещается на коленях, чтобы оседлать меня. Платье скользит по ее ногам и задирается на бедрах. Я поднимаю подол, обнажая ее киску. И да, на ней нет трусиков. Я оказываюсь между ее ногами, и она продолжает двигаться по мне: по моим ногам, по моим бедрам. Позволяет скользнуть моему расслабленному члену между ее бедер, потираясь об него. Ее кожа сейчас горячая и нежнее шелка. Я ложусь на спину, притягивая ее ближе. Смущенная, она подчиняется моим прикосновениям и перемещается вверх по моему животу и груди. Практически падает вперед, хватается за спинку кровати и изумленно смотрит на меня сверху.

— Лок? — ее голос дрожит.

Сейчас у меня нет для нее ни слова. Только мои губы и язык, скользящие по всей поверхности ее бедер к самой сердцевине. Она покачивается и стонет. Вкус такой сладкий и пряный, что я могу слизывать его вечно, и все равно будет мало. Одной рукой обхватываю ее попку, поощряя к движениям. Предлагая объездить меня. Вхожу в нее двумя пальцами, слегка поворачивая их. И, Боже, она такая тугая, даже для двух пальцев. Она стонет и дрожит, раскачивается надо мной.

— Лок, о, черт, Лок! Боже, это ощущается невероятно.

Она отрывает одну руку от спинки кровати и запускает пальцы в мои волосы, сгребая их в горсть и притягивая мое лицо ближе к себе, заявляя права на все, что она хочет от меня. Она вращает бедрами, и я чувствую, как ее киска сжимается вокруг двух моих пальцев. Она стонет и хнычет, глядя на меня сверху вниз широко открытыми глазами с выражением дикого, неконтролируемого желания, соперничающего с удивлением и блаженством, и находясь в совершенном замешательстве относительно того, что, черт возьми, между нами происходит. Но это не останавливает ее — она продолжает объезжать мой язык до тех пор, пока не сбивается с ритма и не начинает дрожать, до боли сжимая в кулаках мои волосы.

— Лок, Лок… ЛОК! — и тут она сдается, выкрикивая мое имя, содрогаясь, раскачиваясь, беззвучно плача, с силой прижимаясь ко мне, пока я вылизываю ее, а мои пальцы продолжают скольжение вперед-назад. Она безвольно склоняется вниз и, сползая по моему телу, ложится сверху, непроизвольно вздрагивая от проходящих сквозь нее толчков удовольствия.

— Черт, Лок. Я ничего, подобного этому, не испытывала, — Найл качает головой у меня на груди и пожимает плечами. — Наверное, никогда, — она приподнимается, брови приподняты, глаза широко распахнуты, губы дрожат. — И это пугает меня до чертиков.

Я рисую ладонью круги у нее на спине.

— Понимаю, о чем ты.

— Да?

Я киваю.

— Да. Что я ощущаю рядом с тобой, какие чувства ты во мне вызываешь? — я пожимаю плечами, не в состоянии подобрать слов. — Я никогда ничего подобного не чувствовал. Не знаю, что это значит или что с этим делать, но ощущения рядом с тобой настолько сильные.

— Я не об этом, хотя… — она выводит пальцем узоры на моей груди. — Я говорила не об этом.

— Тогда о чем?

Следует долгая пауза, а затем она шмыгает носом и прижимает открытую левую ладонь к моей груди — она сняла кольца. На их месте бледные, незагорелые полоски кожи.

— У меня было что-то удивительное с… с… с Оливером. Это было действительно удивительно. По-настоящему. Когда-то, в той прекрасной жизни. Но… это? — она снова всхлипывает, прижимая кончики пальцев к моей груди. — То, что происходит между нами — это какое-то сумасшествие. Это так… сильно. Я что-то чувствую, Лок… я что-то чувствую рядом с тобой. То, чего никогда раньше не чувствовала. Я даже не подозревала о существовании таких сильных, диких ощущений. Мне от этого больно. Это сбивает с толку. И сильно затягивает.

— Найл, я…

Она не дает мне закончить.

— Я хотела тебе сказать, чтобы ты уезжал. Не знаю, как… как примириться с тем фактом, что у тебя… у тебя…— она, видимо, даже не может произнести этого, поэтому кладет свою левую руку мне над сердцем, ощущая его удары, словно стук барабанов в моей груди, и продолжает прерывистым шепотом, — у тебя его сердце. Ты не такой, как он. Я не имею в виду, что это плохо. Просто вы совершенно разные. Но в тебе его… сердце. У тебя мое… у тебя сердце моего Олли, — на этом слове ее голос срывается.

Я делаю еще одну попытку, хотя не знаю, к чему это приведет.

— Черт, Найл. Мне жаль. Я хотел бы …

— Нет! — огрызается она. —— Оставь эти свои гребаные попытки. Это не вернет его, и я не собираюсь больше думать, что лучше бы ты не жил. Потому что… потому что я, наконец, начала чувствовать, Лок. С самого момента его смерти я находилась словно в оцепенении. Все, что я чувствовала — это боль, гнев и смятение. Я была совершенно потеряна. И не могла продолжать испытывать эти чувства, не могла прогнать их или взять под контроль, поэтому я просто… заставила себя оцепенеть. Вино, виски, работа, дом. Каким-то образом заставить себя уснуть, а утром снова отправляться на работу. Я просто… существовала, пока не оцепенела. А потом появился ты… и я… Я, наконец, снова ожила, Лок. И дело в том, что снова стать живой чертовски больно. Это так сильно больно, Лок.

Теперь она плачет, говоря все это сквозь слезы.

— Это больно. Я чувствую боль. Не знаю, как можно жить без Олли. Не знаю, как… как позволить себе чувствовать что-то хорошее, не ощущая себя виноватой, потому что его здесь нет, чтобы разделить это со мной. Потому что кто-то другой вызывает эти хорошие чувства во мне. Как я могу это допустить? Он был любовью всей моей жизни. Но он ушел, и я не должна больше чувствовать себя хорошо, так ведь? Но я… я хочу получить все эти радости. И я ни хрена… Боже, я не могу насытиться теми ощущениями, которые вызываешь во мне ты. Я ненавижу себя за это, но… хочу большего и не могу остановиться. Я тоже мастурбировала, представляя тебя, перед тем, как сюда приехать. Ничего не могла с собой поделать. И, приходя сюда, я тоже не могла справиться с собой, хотя знала, что мы сделаем это, знала, какие чувства это вызовет во мне — мне будет так хорошо и так плохо одновременно. Не просто хорошо или плохо, а будет противоречивое состояние. Вина. Боль в животе и головокружение от предвкушения, и сильное желание получить больше, которое я не в силах сдерживать. Мне это нужно, Лок. Нужны эти ощущения, которые ты пробуждаешь во мне. Ведь это означает, что я живу. Я не могу чувствовать себя живой без Олли. Но знаю, что должна. Должна жить. Должна… двигаться дальше. Должна отпустить его. Но как? Как, Лок? Как мне это сделать?

— Я не знаю, — шепчу я. — Не знаю.

Внутри у меня сейчас столько всего. Вина. Желание. Смущение. Страх. Все это ложится друг на друга слоями вокруг другого чувства — нового, которому у меня нет названия. Оно даже не укладывается у меня в голове. Это огромной силы эмоция, сконцентрированная вокруг Найл, и, на самом деле, секс здесь ни при чем. Как и ее тело. И даже не мое сердце — то сердце, что у меня в груди. Это… нечто большее. Нечто более глубокое. Ощущается острее, масштабнее. Это режет. Разрывает. Нарастает и вызывает ощущение, будто в груди открылась рана. Чувство головокружения, как перед падением с обрыва. Мне довелось ощутить это однажды, случайно сорвавшись в горах. Я поднимался по отвесной скале в одной из отдаленных рыбацких деревень в Китае, где вершины гор торчат прямо из моря. Всего я не помню. Помню только, что был на тридцати метров без страховки: только руки, ноги и камни. Схватился за выступ и почувствовал, как меня сорвало со скалы порывом ветра и швырнуло, словно куклу, в космос. Свободно падая, я руками пытался изменить траекторию и, едва не разбившись о скалы, рухнул в воду, как тонна кирпичей, ударившись так сильно, что остановилось дыхание. Только инстинкт самосохранения спас меня. Я сражался за то, чтобы удержаться на поверхности и дышать, несмотря на то, что это было мучительно больно. Казалось, что в результате падения все мои кости раскрошились. И именно так я чувствую себя сейчас. Я тону. Свободное падение в неизвестность, желудок в горле, нет ни верха, ни низа, нет поверхности, на которой надо удержаться. И только что-то острое и тяжелое тянет меня вниз, чтобы разбить на куски.

И здесь она. Изливает мне свою душу. Выливает все. Она храбрее, чем я сам когда-либо надеялся стать. Я не могу говорить. Меня словно лишили способности разговаривать, вырвав язык. Страх в моей груди, словно змея, заполняющая вены ядом. Мне хочется бежать. Но я не могу. Не могу. К тому же, я и не хочу убегать, потому что она в моих объятиях, и ничто больше не ощущается так хорошо, никто не дарит мне таких чувств, как она. Боже, в моей жизни никогда не было никого, подобного ей, и раз я заполучил ее в свои руки, то не имею права выпустить. Никакого долбаного права.

Но, Боже, это настолько парализует, что даже больно. Я не дышу. А потом она приподнимается, упираясь руками мне в грудь. Ее дикие волосы свободными локонами рассыпаны по моей коже, пальцы бессознательно постукивают в ритм с моим сердцебиением, глаза цвета и формы миндаля с прожилками зеленого смотрят на меня. Проникновенно, видя так много. Слишком много.

— Лок? — она ищет взглядом мои глаза. Видя все или ничего — я не знаю. — Скажи что-нибудь.

— Я… — я качаю головой, словно встряхиваю рассыпанные в ней слова. — Найл…

Что мне сказать? Как выразить словами то, чему я даже в мыслях не могу дать названия? Все, что я могу — это поцеловать ее.

Я перекатываюсь вместе с ней, беру ее лицо в ладони и целую, пытаясь передать через поцелуй то невысказанное, необъяснимое чувство, которое не могу выразить словами. Надеюсь, что поцелуй объяснит ей то, в чем я так чертовски не уверен. Рискую прозвучать, как конченый мудак… но я целовал множество девушек. У меня было бесчисленное количество офигенно горячих поцелуй-сессий, так что целоваться я умею и знаю, как при помощи всего лишь поцелуя охмурить женщину.

Но ничто в моей жизни — ни женщины, ни свидания, ни поцелуи — не могли подготовить меня к тому, что произойдет в ближайшие шестьдесят секунд. Я точно знаю, что это длилось ровно шестьдесят секунд, потому что перед тем, как поцеловать ее, часы на тумбочке переключились с 11:31 на 11:32. Я вижу, как красные линии перестраиваются, изменяя цифру, и в этот момент наклоняюсь, наши губы сливаются и моя жизнь изменяется навсегда.

Мы целуемся.

Это не первый наш поцелуй, но эта минута, знаю, неизгладимо запечатлеется в моей голове как самый важный поцелуй, самая важная минута в моей жизни. А потом я открываю глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, как цифры на часах сменяются с 11:32 на 11:33.

Этот поцелуй не описать словами. Это гораздо больше, чем просто встреча губ. Гораздо больше, чем сплетение языков. Это… Видите? Я даже не знаю. Это чувство, словно мое сердце разорвали, и по давно пустующему полю моей души проложили свежую борозду. Это чувство принадлежности — совершенно чуждое ощущение для кого-то, вроде меня. Это желание принадлежать. Нуждаться в чем-то, чего я раньше никогда не хотел. Что-то, как сказала Найл, о существовании которого я даже не подозревал. Исключая то, что она говорит о физических ощущениях, а для меня это… глубже. Нечто… большее… И, да, то, какие чувства она во мне вызывает, и все, что связано с ней, ощущается чем-то намного бо́льшим. Мы не делаем ничего, чего бы я не делал раньше, и не думаю, что все это ново для нее. Но между нами это происходит… по-другому. Что-то бо́льшее — другого слова я не могу подобрать. Настолько бо́льшее, насколько температура солнца больше температуры пламени костра. Один этот поцелуй, и я понимаю, что чувствую. Я просто не был готов принять это чувство. Не мог допустить. Не способен понять. Я не могу даже думать об этом. Это не отрицание. Это явная неспособность уложить в голове само это понятие: такое невообразимое, непостижимое, огромное и удивительное.

Я просто не могу.

Не могу.

Все это за шестьдесят секунд.

Одна минута поцелуя с женщиной, и я — мужчина, вывернутый наизнанку и бродящий по кругу, не в состоянии найти выход, не в состоянии твердо стоять на двух ногах. Я сокрушен. Поцелуем.

Я отрываюсь от нее, перекатываюсь и сползаю с кровати, отшатываюсь назад и вытираю запястьем рот, как бы стирая знак перемен. Словно мог бы стереть эффект от этого поцелуя. Словно мог бы обратно превратиться в того человека, каким был до этого мгновения.

Слово пробивается в мой разум и грохочет, посылая в душу огненно-белую молнию из букв: ЛЮБОВЬ.

Слово возникает в моем мозгу незвано, без контекста, без сопутствующих мыслей. Словно неоновая вывеска, такая блестяще понятная, как озарение.

И как мне с этим справиться?

Я — гребаный урод.

Плохое я уже не вспоминаю…

Я никогда не забуду выражение его лица, когда он скатился с кровати и отшатнулся от меня. Выражение потрясения и полного непонимания. Он не понял, что так поразило его. Не знал ни что это, ни что сказать, ни что чувствовать, ни как с этим справиться. Я не знаю, что он чувствует, о чем думает, чего боится и что его так смутило. Просто знаю, что он абсолютно сокрушен.

Я понимаю. Этот поцелуй был одним из самых впечатляющих поцелуев в моей жизни. Возможно, самым впечатляющим. Я понимаю, но ничего не говорю, потому что не могу помочь ему в этом. Либо он мужчина, способный справиться сам, либо нет. Я вижу это в нем: борьба, страх и паника. Чувствую, что он напуган, и не отважусь относить все это на свой счет, потому что сама в панике. Конечно, этого не может быть. Этого слова, этого чувства, этого волнения.

Но что, если это так?

Если он окажется мужчиной — достаточно смелым — чтобы стать тем, в ком я нуждаюсь и пройти через боль, то между нами все может быть прекрасным. Но все это зависит от него. И я чувствую, что он не привык в чем-либо прилагать усилий. Он путешествует по жизни. Никто никогда не полагался на него, никто никогда от него ничего не ожидал. Что можно построить на этом? От него потребовалось бы многое. Я бы многого от него ожидала.

— Лок, — я шепчу, потому что чувствую, что громкий голос может испугать его. — Лок, просто… дыши. Все нормально.

— Я не понимаю, что с этим делать, — он не шепчет. Его голос низким рокотом звучит по всей спальне.

Обнаженный и такой великолепный. Все его сильное тело залито лунным светом: крепкие мускулы, загорелая кожа, вздувшиеся от напряжения вены, настолько четко очерченные, словно высечены на гранитной плите. Густые взлохмаченные волосы свободно спадают на плечи, борода спутана. Совершенный мужчина — крепкий, мужественный, чувственный, сексуальный.

— Ты не должен понимать, —— говорю я ему. — Не сразу. Мы вместе можем выяснить это.

— Я не знаю, что это.

— Черт, я тоже.

Слезаю с кровати и встаю в паре шагов от него. Мое платье в полном беспорядке: верхняя часть спущена под грудь, подол закручен вокруг бедер. Я стою перед ним. Хочу его. И не желаю в данный момент разбираться в этих эмоциях. Мне нужна физиология. Хочу его руки, его рот, его мужское естество. Я хочу забыть все эти переживания и просто почувствовать себя… женщиной. Снова. На какое-то время я забыла, что это значит, как это ощущается.

Мне это необходимо.

Страсть, чувственность, сексуальность. Знать себя. Знать свои желания и без страха следовать им. Я выдыхаю, потому что пришла сюда к нему, желая его, желая чего-то еще. Не очень уверена, могу ли на это претендовать, но так сильно хочу попробовать. Вроде ничего запретного, но ощущается чем-то непозволительным. Мы два взрослых человека, никто из нас не связан с кем-то еще. И это проблема, по крайней мере, для меня. Я связана с кем-то, но он мертв. И его сердце бьется в груди мужчины, которого я хочу.

Черт, это сильно сбивает с толку. Легче просто не думать. Проще позволить гормонам заглушить мои мысли. Проще смотреть на прекрасное тело Лока. Проще думать об этих больших талантливых руках на моем теле. Об этом ловком языке — влажном и настойчивом — смакующем каждую мою эрогенную зону, о некоторых из которых я даже и не подозревала. Проще убедить себя, что позже будет достаточно времени, чтобы все обдумать; что позже будет время навести порядок в сердце, мыслях и теле. Я слишком долго жила исключительно разумом, отгораживаясь от мира, от чувств, от потребностей и желаний тела. Я плыла по жизни и в последнее время была больше существом, нежели человеком.

А сейчас?

Я полностью здесь: со своим разумом, сердцем и телом. И прямо сейчас я хочу думать только о настоящем.

Не знаю, как долго мы стоим — неподвижные оба. Но знаю, в какой момент тонкие путы, сдерживающие меня, оборвались.

Срываю с себя платье и отбрасываю в сторону. Плавно скольжу к Локу. Он издает мучительный стон. Я придвигаюсь ближе, пока между нами не остается какой-то сантиметр, потом меньше, а затем наши тела соприкасаются: моя грудь прижата к его груди, наши бедра задевают друг друга, его естество толкается ко мне. Я скольжу ладонями по его груди, плечам, вниз по бокам. Обхватываю его крепкую подтянутую задницу, стройные узкие бедра. Опускаю руку между нами. Поглаживаю его.

— Это ничего не решит, — шепчет он.

— Не решит, — соглашаюсь я.

Боже, он такой идеальный на ощупь. Твердый, как сталь. Такой толстый, что кончики моих пальцев не соприкасаются, когда я беру его в руку. А кожа, словно бархат. Лок тяжело дышит, руки опущены вдоль тела, кулаки сжимаются и разжимаются. Он борется за контроль. Борется с самим собой. Его взгляд, словно лабиринт, в котором я заблудилась. Дикий сине-зеленый лабиринт. И у меня нет путеводного клубочка, чтобы найти свою дорогу. В любом случае, я ныряю в этот омут с головой. Двигаю кулаком вверх и вниз по всей его длине, пока он непроизвольно не начинает отзываться на мои прикосновения.

— Найл, черт… — бормочет он, а потом хватает мои запястья в свою руку, и я взлетаю в воздух.

Поддерживая рукой за задницу, он несет меня через всю комнату, после чего укладывает спиной на матрас. И целует. В этот раз поцелуй не похож на цунами ни по интенсивности, ни по нежности — это было раньше. В этот раз поцелуй яростный, голодный и крайне сексуальный: с клацаньем сталкивающихся зубов и громкими звуками засасывающих губ — пожирающий и требовательный. Руками он прижимает мои запястья над головой, отпускает мои губы и перемещается на грудь. Я извиваюсь под этими прикосновениями, борясь с его хваткой в желании коснуться, обнять, поддержать. Но он не отпускает. Он облизывает мои соски, слегка покусывает, делая гиперчувствительными, напряженными, жесткими, просящими большего. Мои бедра дрожат, а клитор пульсирует, требуя внимания. И, Боже, он дарит его. Пальцами он скользит по мне, влажной и готовой, и я издаю стон облегчения, когда он умело начинает заставлять меня буквально корчиться от желания. Своим неистовым ртом он терзает мои губы и соски, а пальцами ускоряет круговые движения. Он приподнимается надо мной, целует, касается меня, и затем я больше не чувствую его руку. Я слышу какой-то хруст и открываю глаза, чтобы увидеть, как Лок вскрывает зубами упаковку презерватива и раскатывает резинку по всей своей длине одним плавным движением. Отбрасывает обертку в сторону и толчком колена разводит мне бедра, по-прежнему удерживая мои запястья над головой. Я борюсь, но он не отступает. Кусает мою нижнюю губу, оттягивая ее зубами резко, но, в то же время, нежно, и скользит своим членом к моему входу.

— Лок, — я не знаю, что говорить или о чем просить.

— Ты хочешь его? — горячо дыша, шепчет он мне в ухо.

— Да, Боже, да, — я знаю, чего просить.

— Скажи это, Найл.

— Я хочу его. Дай мне его. Пожалуйста, Лок. Мне нужен ты.

Сейчас не время для разговоров.

Он напрягается, его грудь раздувается от ускоренного тяжелого дыхания. Челюсти напряженно сжаты. Лок всматривается в меня этим своим взглядом цвета бушующего штормового моря. А затем входит сильным рывком, и я хнычу, когда он растягивает и заполняет меня. Я чуть ли не плачу от блаженства, ощущая его внутри себя. Напрягаюсь, пытаясь вырвать свои запястья из его захвата, вращаю бедрами, тянусь, пытаясь укусить или дотянуться губами и зубами до всего, чего смогу. Подбородок, щеки, губы, шея, плечи — все это я целую, кусаю, оттягивая кожу. Мой рот умоляет, молча прося о большем.

— О, черт… — его голос срывается. Как будто он сдается. — Боже, Найл. Ты ощущаешься…

Я затыкаю его рот поцелуем, чтобы заставить замолчать, как он сделал это со мной. Двигаю бедрами, молча умоляя действовать. Он разрывает наш поцелуй, вонзаясь в меня настолько глубоко, насколько может войти, и замирает, удерживая позицию, прижимая меня бедрами к кровати со сцепленными над головой запястьями. Мое дыхание переходит в неудовлетворенное удушье, от чего мои груди трясутся и раскачиваются. Я выгибаю спину, подталкивая их к нему, нуждаясь в том, чтобы на них снова оказался его рот. Не понимаю, почему мне нельзя прикоснуться к нему. Но он не дает. Не сдается. Удерживая мой взгляд, не моргая, он начинает двигаться. Медленно. Нежно. Мучительно.

И теперь я начинаю понимать, почему он это делает, не позволяя мне прикоснуться к нему. Если я коснусь его — он погиб.

Он думает, что может это контролировать. Остановить это. Убедившись, что я не смогу касаться его, он пытается сдержать то, что возникает между нами — и я говорю не об оргазме.

Мальчишка! У меня есть новости для него. Я могу прикоснуться к нему чем-то гораздо большим, чем руками.

Не знаю, зачем делаю это, ведь возникающее между нами чувство для меня не менее непонятное и страшное, но я провожу пальцами ног вдоль его икр легкими щекочущими прикосновениями и начинаю двигаться синхронно с ним, найдя идеальный, неторопливый, чувственный ритм, дыша медленно… вдох… и… выдох. Медленно. Он задает темп, и я ему следую. Это идеально. Это так великолепно. Я сгибаю ногу и снова провожу ею по его икре, вверх до колена, затем ласково снова вниз, заворачивая свою ступню за его ногу, сплетая их. Скольжу второй ногой по его икре и сплетаю их в области колена. И теперь уже обе мои ноги тесно обвивают его. Подтягиваю его ближе к себе. Приподнимаю спину и выгибаюсь, потираясь сосками о его грудь, превращаю каждое движение в толчок моих бедер ему навстречу. Прислоняюсь ближе к его уху и нашептываю, стараясь передать ему все удовольствие от моих ощущений, пока он уворачивается от моих губ. Я вкладываю в голос все наслаждение, которое испытываю. Стону ему в ухо. Мягко вздыхаю, всхлипываю, шепчу его имя, пока он скользит во мне вперед-назад, вперед-назад — так медленно, что от этого мы оба начинаем сходить с ума. Поняв мою игру, его лицо отражает еще большую муку, когда он чувствует тесную связь, окутывающую нас. Все плотнее, плотнее, плотнее.

— Проклятье… — стонет он и опускает голову между моих грудей. Лок выпускает мои запястья, и я спешу обнять его. Глажу его накачанную, бугрящуюся мускулами спину, обхватываю упругие ягодицы и толкаюсь к нему. — Найл… Боже, Найл.

Я не отвечаю ему. Могу только стонать возле его шеи и всхлипывать возле уха. Руками скольжу по всему его телу — везде, куда могу дотянуться — очерчивая каждый мускул, каждую жилку. Он сверху, но контроль уже не у него.

У меня.

Я ускоряю движения, мои бедра извиваются и прижимаются к нему, дыхание ускоряется, стоны становятся громче, увлекая его за мной.

— Найл, — он сдается. Сейчас. Спина выгибается. Бедра ударяются об меня с хлопающими звуками. Дыхание рваное, ускоренное. Руками, практически сдирая кожу с моих бедер, жестко тянет меня ближе. Лицо спрятано у меня на груди.

Я обхватываю ладонями его щеки и приближаю лицо к моему.

— Поцелуй меня, Лок.

— Черт возьми, Найл, — он пытается вырваться, пытается сопротивляться этому.

— Поцелуй меня, когда будешь кончать, Лок.

Я тяну его за бороду, требуя губы. И он отдается мне. Целует, дрожа и сотрясаясь, пока кончает. Я тянусь рукой между нами и касаюсь клитора, доводя себя до сотрясающего тело оргазма, корчась под Локом и целуя его.

В наступившей тишине, мы лежим, сотрясаемые дрожью.

— Проклятие, Найл, — он тяжело дышит, его голос срывается и хрипит. — Какого черта ты делаешь со мной?

Хотела бы я знать.

Я, как погасшая в галактике звезда…

Черт. Гребаный черт.

Найл Джеймс взорвала мой мир. Выбила почву из-под ног. Оставила меня бездыханным и опьяненным, переполненным эмоциями и паникующим. Что это такое мы только что делали? Это не был просто секс. Это не был просто перепих.

Это было…

Боже, если бы я знал.

Я чувствовал ее.

Я чувствовал ее душу.

Она сделала мне дар, драгоценный подарок, открывшись до конца. Она доверилась мне, показала все недра своей души. Она испугалась, как и я, но все равно пошла до конца. Она знает, что я чувствую, и, мне кажется, понимает это лучше, чем я. В ней было что-то, чего я даже не мог вообразить. И она этого лишилась. Напоминание о том, что она имела и чего лишилась, тяжестью лежит у меня на сердце, и я чувствую его биение у себя в горле и под ребрами. Наверняка она его слышит. Чувствует под своей щекой.

Я лежу на спине и обнимаю Найл. Ее голова на моей груди, рука лежит на моем животе, а колено — на моем бедре. Эта интимность настолько ошеломляющая, что я просто не могу дышать. Эта нежность, это чувство принадлежности — прямо сейчас, в этот самый момент, с этой самой женщиной — оно настолько всепоглощающее и острое, что я просто плыву. Я словно пьяный, все как в тумане. Но мое сердце — мое метафизическое сердце — разорванное на части кровоточащее месиво. Застывшее. Окостеневшее. Я так долго им не пользовался, так долго заполнял его пустотой — ничем не заполнял. А теперь я чувствую, и мое бедное сердце просто не справляется с этими ощущениями.

Я никогда никого так не обнимал.

Никогда. Ни разу.

У меня было столько секса, и все же я никогда не обнимал женщину так. Никогда даже не думал об этом, ни с одной женщиной. Даже с Ли, единственной из женщин, которую я трахал более или менее постоянно. Мы никогда после секса не лежали в постели. Она выбиралась из моей кровати, шла мыться и потом возвращалась в свою каюту. Мы могли встретиться позже в кают-компании, поболтать, выпить.

Но я даже не думал о том, чтобы сделать что-то вроде этого. Мы закончили, я перекатился на спину, и она следом за мной — улеглась щекой мне на грудь, расслабилась в моих объятьях. И все это так чертовски правильно, так офигенно идеально. Лучше, чем, поймав парусом ветер и натянув канаты, отплыть в море; лучше, чем лежать на спине на носу корабля и смотреть в бесконечное небо, полное звезд. И этот жар, этот выброс чистого адреналина, прошивший меня насквозь, сильнее, чем все, что я когда-либо испытывал раньше, когда делал все те опасные, чертовски безумные вещи.

Скайдавинг? Несравнимо. Гонка на мотоцикле по извилистым итальянским двухполосным дорогам? Даже близко не то. Свободный подъем на скалу без страховки? Совсем не катит.

Умереть и возвратиться к жизни? Нет, даже это не сравнить.

Прошло несколько минут, а никто из нас не сказал и слова. Мы только что пережили такооое… что можно после этого сказать?

Я чувствую, как она засыпает. Ее дыхание становится глубже, медленнее, мягче. Ее пальцы на моем животе подергиваются. Она прижимается ближе. Мое сердце ломается. Истекает кровью. Я вдыхаю ее запах и крепче сжимаю объятья.

Крепче, потому что я на волоске от побега.

Мне нужно выпить.

Мне нужно уйти.

Она заслуживает лучшего, чем я.

Я не заслуживаю ее.

Я не знаю, как это сделать.

Я в жизни своей не плакал, но сейчас так близок к этому. Думая о ней. Пытаясь понять свои чувства. Как может один-единственный человек пробраться в самую мою суть? Как я могу уговаривать себя остаться, одновременно убеждая себя в том, что надо просто исчезнуть, раствориться в ночи, как полный ублюдок — кем я и являюсь?

Я просто пытаюсь дышать и лежать рядом с ней. Знаю, что не смогу заснуть, поэтому даже и не пытаюсь.

Просто смотрю на нее в лунном свете, наблюдаю за тем, как она спит, и чувствую, как все мои внутренности рвутся на части.

Я не знаю, как это делается.

Я не знаю, каково это — любить кого-то.

Особенно, если этот кто-то видел слишком много. Она такая сильная, такая красивая.

В какой-то момент, уже ранним утром, она откатывается от меня, демонстрируя изгиб спины, и завитки темных волосы падают по обеим сторонам ее лица на подушку. Она подкладывает руку под голову, и губы ее чуть приоткрываются.

И, Боже, Боже, Боже — она слегка похрапывает. Этот звук ломает меня. Он такой мягкий, милый и нежный, что сердце в груди просто заходится. Такой сладкий звук, что мне хочется поцеловать ее, пока она спит.

Я соскальзываю с кровати, неспособный дышать, неспособный проглотить комок. Тихо одеваюсь. Упаковывать ничего не надо, мне нужно только взять сумку, еду и миску для Юты.

Как и жена Лота, я тоже совершаю смертельную ошибку и оглядываюсь. Она выглядит просто богиней под этим одеялом, спущенным до талии. Черт. Черт. Как я могу просто уйти от такой женщины?

Но именно это я и делаю. Я думал, что сумею, но я не могу. Я не тот мужчина, который ей нужен. Я просто не знаю, каково это — быть тем самым мужчиной.

У окна стоит стол со стопкой бумаги и парой ручек с логотипом отеля. Я пишу ей записку.

Найл.

Прости меня. За все. За то, что приехал. За многое, наверное. Я не тот парень, который остается до утра, и я не знаю, как им стать. Ты заслуживаешь лучшего.

Я хотел бы, чтобы все было не так. Я хотел бы найти слова, чтобы объяснить, как это невероятно — знать тебя. Время, которое я провел с тобой… самое лучшее, что у меня было. И будет, наверное. А ты? Ты самая красивая женщина, которую я знал и когда-либо узнаю.

Прощай.

И прости меня.

Лок.

Я тихонько подзываю Юту и выхожу.

И вот мы в грузовике — покидаем Ардмор, пока солнце еще не встало.

Блуждаю во вселенной, удивляясь…

Черт тебя дери, Лок.

Я обещала себе, что не буду плакать из-за всего этого, но знаю, что все равно расплачусь. Как только доберусь до дома.

Но у жизни, судьбы, или как ее там, были другие планы.

Раннее утро. Шесть часов, примерно? Я принимаю душ перед тем, как покинуть номер, мою волосы и с остервенением скребу мочалкой кожу, безуспешно пытаясь стереть гораздо большее, чем просто ночь любви. Я надеваю платье, жалея о том, что решила прийти сюда в таком виде. Без лифчика, без трусиков, в одном только гребаном платье, а это почти ничего. Вчера все казалось таким сексуальным, но сейчас? Все совсем не так.

Боже, я чувствую себя настоящей идиоткой. Как я могла подумать, что парень вроде Лока сможет изменить своей натуре?

Но я хотела этого. Я даже позволила себе надеяться.

А эта записка? Что за хрень, Лок? Это все, на что ты способен? Если ты собираешься оставить записку, хотя бы постарайся написать что-то рациональное. То дерьмо, которое ты написал — отстой. Полный и беспросветный.

Я добираюсь до дома и переодеваюсь в чистое. Осознаю, что мне сейчас совсем не до работы, так что сказываюсь больной и решаю просто прокатиться. Мне нужно время, чтобы расставить все по местам. Я выбираю направление и просто еду. И думаю. Об Олли. О Локе. О потере, о смерти, о себе. Мои мысли — водоворот, проделывающий путь в миллион километров за несколько часов, идущий напролом, как торнадо по Оклахоме, и его не остановить.

Опускаю окна и включаю радио. Я ищу что угодно, кроме кантри. Поп-музыку, что-то новое, бодрое и оптимистичное.

Боже, Олли. Ну почему ты должен был умереть? Почему я не смогла тебя спасти?

Почему Лок ворвался в мою жизнь? Почему я позволила? Ведь сейчас я хочу большего. Хочу вернуть его. Хочу, чтобы он стал мужчиной, которым может стать, если попытается.

Я еду так долго и так далеко, что теряюсь. Понятия не имею, где нахожусь. Я так глубоко задумалась, что, когда, наконец, вышла из своего транса, обнаружила, что погода изменилась самым драматичным образом. Рассвет был ясным и день обещал быть солнечным, но сейчас небо затянуло облаками — низким, тяжелым покрывалом туч. И пока еду, начинаю понимать, что это не просто серые облака, и это не просто тучи. Это грозовые облака. Низкие, тяжелые, темные, вспыхивающие молниями.

Я продолжаю ехать, но теперь нервно поглядываю на небо.

На лобовое стекло падают первые капли дождя. Потом их становится больше. Закрываю окна и убавляю звук радио. Километр за километром я еду сквозь дождь, который становится сильнее и сильнее, а небеса все темнеют, становятся сначала свинцовыми, а потом и вовсе черными. Трудно поверить, что на дворе середина дня — кажется, что уже сумерки и скоро наступит ночь.

В окно видно, как ветер треплет невысокие деревца.

Живот тревожно сжимается. Я замедляюсь, сканируя взглядом горизонт. Порывы ветра ударяют в грузовик, заставляя его раскачиваться. Даже с закрытыми окнами вой ветра кажется оглушительным. Мне нужно развернуться, ехать домой. Но я понимаю, что забралась слишком далеко и вряд ли успею вернуться до того, как разразится гроза. И что-то подсказывает мне, что лучше не быть на дороге, когда это случится.

Я нажимаю на газ. Знак впереди показывает, что до ближайшего городка осталось меньше пятнадцати километров.

Дождь с громким стуком бьет в лобовое стекло, его тяжелые крупные капли сливаются в ослепительный поток, и от дворников совсем нет толка. Ветер завывает и раскачивает грузовик, толкает сзади и сбоку с такой силой, что я едва не улетаю на обочину. Сердце колотится в горле, пульс зашкаливает, кулаки мертвой хваткой сжимаются на руле.

Я ни хрена не вижу. Снаружи кромешная мгла, и только редкие вспышки молний где-то вдали озаряют поглощаемый ураганом мир.

Наконец впереди появляются признаки цивилизации: улица с бензоколонкой, кафе, аптекой, винным магазином с одной стороны, и гаражами, магазином электроники, супермаркетом и автосвалкой на другой. Я вижу церковь, обрамленную широкой полосой газона, и маленькое кладбище. К главной улице примыкают еще несколько, и я вижу торговый центр, медпункт, видеопрокат и бар. Подъезжаю к заправке — просто чтобы съехать с дороги и выйти из грузовика. Останавливаюсь рядом с передней дверью магазинчика, выхожу из машины и на всех парах лечу внутрь. До магазинчика пара шагов, но я успеваю промокнуть до нитки. Ветер рычит, крутит на столбах дорожные знаки, заставляет мигать уличные фонари.

У двери припарковано еще несколько машин, а старенький «бьюик» пристроился у бензоколонки. Один из грузовиков кажется мне знакомым, но я едва отдаю себе в этом отчет. Забегаю внутрь. Несколько мужчин сидят рядом с кофейным автоматом, пьют кофе из бумажных стаканчиков и говорят об урагане.

— Приближается довольно сильный ураган, — гнусавит один из них, седовласый старик. — Сильный, я те говорю. Те лучше доехать до дому и залезть в подвал, если, канеш, у тя есть. Будет торнадо. Большое, если, канеш, меня чутье не обманывает. Городок-то потреплет как пить дать.

Голос, раздавшийся следом, заставляет дрожь волной пронестись по моей спине. Сердце дает сбой.

— Вы уверены?

Это Лок. В штате столько людей, столько мест, но именно он должен был оказаться здесь, на этой заправке.

— Сынок, я провел всю жизнь в этих местах. Побывал с стольких переделках — даж сосчитать не могу. Тут будет на «четверочку», а мож, и больше. Мож, и на «пятерочку». И если в твоей большой бородатой голове есть мозги, тебе лучше поискать надежное место.

— Я тут просто проездом. Мне некуда пойти.

Я стою у двери, промокшая до нитки, примерзшая к месту при одном только звуке его голоса.

— Ну, сынок, у меня есть убежище, так что добро пожаловать. Езжай по улице пару километров на север. Там будет большой красный амбар, и рядом с ним белый домик. Убежище как раз за домиком. Просто спускайся вниз и запрись покрепче.

— А вы где будете?

Старик испускает хриплый смешок.

— Здесь. Ребяткам надо будет помочь, когда эта хрень закончится.

— Ну, в таком случае, я останусь с вами.

— Ты когда-нибудь бывал в болтанке?

Голос Лока звучит так, словно он пытается подавить смешок.

— Нет, сэр, но я…

— Это те не гребаная прогулочка, парень. Иди в убежище.

— Я не переживал торнадо, но я плавал в море, и там повидал много штормов и ураганов. Два раза чуть не перевернулся, потерял грот-мачту, а однажды моя лодка чуть не разломилась пополам. Думаю, с торнадо я справлюсь. Кроме того, может, я смогу помочь, когда все закончится.

Старик дергает плечом.

— Ну, ладно. Сам себе приговор подписал. Старайся не попасться в воронку и, когда все кончится, нюхай воздух — ищи газ. Если будет замыкание, мы тут все на воздух взлетим из-за одной искорки.

— Понял.

Наконец, старик замечает меня.

— Ты заблудилась, куколка?

Я качаю головой.

— Нет, я просто… Я просто тоже хотела бы переждать здесь ураган.

Лок слышит мой голос и резко поворачивается. Его глаза, словно лазерные лучи, сканируют меня.

— Найл, — он делает ко мне шаг. — Что ты здесь делаешь?

Я не знаю, что на это сказать. Если открою рот, польется яд — это я знаю. Я зла на него, и вот он прямо передо мной. Есть желание все ему высказать. Надрать задницу за то, что оказался таким козлом.

Я делаю глубокий вдох и произношу очень медленно:

— Я поехала развеяться.

— Ты в двух часах езды от дома.

Прищурившись, я заставляю свой голос звучать резко и холодно.

— Да, я в двух часах езды от дома. И, знаешь ли, очень весело в двух часах езды от дома нарваться на тебя.

— Найл…

— Оставь это, Лок. Не место и не время.

И, словно ставя точку в нашем разговоре, в магазин врывается громкий воющий звук сирены. Старик закрывает стаканчик с кофе крышечкой и устремляется к двери.

— Вот и воронка, — говорит он. — Она опустилась.

Он забирается в старый, потрепанный, но еще мощный Ф-150, заводит мотор и отъезжает прочь.

Останавливается у главной дороги и, Бог знает зачем, поворачивает направо. Собирается поохотиться за ураганом, наверное.

Взгляд Лока возвращается ко мне.

— Здесь небезопасно.

— Везде небезопасно.

— Нам стоит поехать к убежищу, о котором упоминал тот старик, — говорит Лок. — Два километра на север, большой красный…

— У меня есть уши.

Сирена все еще воет, но теперь рев ветра так силен, что заглушает даже ее громкий звук. Снаружи дождь поливает дорожные щиты, огни светофора пляшут и мигают на ветру. Голубой пластиковый надувной бассейн, кувыркаясь, летит вдоль дороги, следом за ним — батут, следом знак «стоп» и куча другого мусора. Мужчины, оставшиеся в магазине, застыли на месте, сжимая в руках стаканчики с кофе, и хмуро смотрят в окна, пытаясь сохранить серьезное выражение на лицах, хотя наверняка им страшно.

А если уж боятся даже они — старые фермеры и пастухи — выросшие в местности, где торнадо частый гость, то… черт. Это реально плохо.

Лок смотрит на меня, потом глядит на улицу за окном, потом снова на меня. Желваки на челюсти ходят ходуном, кулаки сжимаются и разжимаются, плечи напряжены. Мне это знакомо: он борется сам с собой и проигрывает.

— Черт, — рычит он. — Идем.

Он хватает меня за руку и тащит за собой прочь из здания к своему грузовику. Обогнув его спереди, открывает пассажирскую дверь и буквально впихивает меня внутрь.

— Лок, я не…

— Ты едешь со мной. Точка.

Его голос резок и полон раздражения. Он тянется через меня и застегивает ремень безопасности, а потом хлопает дверью так сильно, что она ударяет мне по колену.

Юта высовывается с заднего сиденья и пытается лизнуть меня. Лок добегает до моего грузовика, забирает мою сумку и ключи, а потом запрыгивает на водительское сиденье — мокрый и прекрасный… и злой. Что я ему сделала? Это мне нужно злиться.

Он рывком поворачивает ключ в замке зажигания, задним ходом сдает на дорогу по широкой дуге, и вот уже мы едем вперед, пробуксовывая на мокром асфальте, когда Лок дает газу. Выезжаем на главную дорогу и поворачиваем направо. Мотор ревет, мы мчимся вперед, турбодизель рычит, высвобождая свою силу. Я слышу ветер — он по-настоящему дикий, сильный, ужасающий. Я трясусь на своем сиденье и не свожу глаз с горизонта.

Облака низкие, тяжелые, почти черные. Закручиваются ветром в огромные спирали. Я чувствую, как тряхнуло порывом ветра грузовик, и смотрю на Лока. Сжав руки на руле так, что побелели костяшки пальцев, наклонившись вперед и играя желваками на челюсти, он сканирует взглядом горизонт в поисках торнадо — так же, как и я.

— Твою мать. Господи, — в его голосе звучит ужас, он почти шепчет. — Гребаный ад, эта штука… огромная.

Он указывает пальцем чуть левее.

Я слежу за его рукой, и дыхание вырывается из меня испуганным «ух!».

Мы едем на север. Справа от нас, на востоке, солнце еще видно за грядой облаков, тонкий оранжевый луч еще играет на их границе. Слева же — настоящий ад. Освещенная солнцем стена облаков кажется неприступной крепостью, а за ней бушует огромная злая жестокая чернота с неистовым водоворотом ветра, дождя и града.

Воронка?

Огромная воздушная масса, где-то в километр шириной и сотни метров высотой. Я даже на расстоянии вижу, как она вращается. Мы едем параллельно торнадо, по тому же пути, что и воронка… и она нас догоняет. А потом смерч поворачивает на восток, прямо к нам.

Звук? Я читала разные описания: приближающийся поезд, двигатель самолета, и еще куча разных сравнений.

Но это не описать словами.

Смерч в пятистах метрах от нас, но даже при закрытых окнах его рев… оглушающий. Как будто бы сами небеса заговорили вдруг гремящим сверхчеловеческим голосом. Это крик, рев, вой — такой громкий, что любой разговор становится невозможным. Уши заложило от этого запредельного шума.

Сердце колотится в груди, а я, как зачарованная, все смотрю и не могу отвести глаз.

Град стучит по крыше грузовика, выбивая оглушительную дробь. Кусок льда размером с мячик для гольфа попадает в лобовое стекло, и на нем тут же образуется трещина. Струи дождя бьют в нас почти горизонтально.

Лок давит на газ, выжимая из грузовика, наверное, километров сто сорок в час, пытаясь убежать от торнадо. Но я читала, это самое худшее, что можно было бы сделать.

Он опускает свое окно, и в ушах у меня звенит от ужасной какофонии звуков. Как будто бы стою в паре шагов от ревущего мотора «Боинга-787» без берушей. Я закрываю уши руками, пытаясь дышать ровно, стараясь не закричать.

Юта сползает с сиденья на пол, завывая во все горло — хвост поджат, в глазах страх. Я знаю, что она чувствует.

Мы оказываемся на пути смерча. Он вдруг резко разворачивается на девяносто градусов и летит нам навстречу, как какой-нибудь огромный танк. Он прямо за моим окном, отрезает нас от остального мира. Черный, как ночь, карающий перст какого-то мстительного бога. Я вижу обломки чего-то, подхваченные несущимся навстречу вихрем — не просто камни и щепки, а целые куски конструкций: крыши домов, двери машин, ворота амбаров. Я смотрю, как ураган вырывает с корнем огромный столетний дуб, поднимает его в воздух, и большое дерево теряется где-то наверху, поглощенное этим циклоническим демоном.

Край воронки скользит по земле и задевает дом. Я вижу, как он срывает крышу, подбрасывает ее в небо, и она исчезает.

Я кричу, пытаясь сдержать себя, но уже не в силах справиться с ужасом.

Страх сжимает горло, требуя выхода.

Мимо нас пролетает машина — как ракета. Она крутится. Переворачивается. Выделывает мертвые петли.

Успеваю заметить в ней лицо человека, и машина улетает прочь.

Педаль газа Лок давно вдавил в пол. Я чувствую, как отчаянно наш грузовик пытается прорваться сквозь ураган — меня вжимает в сиденье, когда он увеличивает скорость. А потом нас отбрасывает вбок, когда Лок резко поворачивает, пытаясь уйти от столкновения. Это корова, поднятая вверх от земли, а потом сброшенная с небес и превратившаяся в лужу крови и куски фарша прямо посреди дороги. Я кричу, когда нас начинает мотать, поднимать на задние колеса. Ветер пытается подхватить нас, оторвать от земли, перевернуть. Каким-то образом Локу удается вывернуть руль, и машина снова встает на все четыре колеса. Он снова давит на газ, и мы несемся вперед. Вокруг нас ветер поднимает и кружит деревья, части домов, заборы и животных. Я не слышу ничего, кроме рева урагана. Часть дома — кажется, обломок крыши — врезается в землю в двадцати метрах перед нами, разлетаясь на тысячи щепок. Ветер, дующий со скоростью триста километров в час, как заправский бейсболист, начинает швырять в нас все подряд. Длинное бревно летит прямо на нашу машину. Нельзя свернуть, нельзя избежать столкновения. Лок жмет на тормоз, нас швыряет к приборной панели, мы прикрываем руками головы и лица, и бревно пробивает лобовое стекло прямо между нами.

Я не могу дышать, не могу плакать, не могу кричать. Я просто в шоке. Пригнись я на секунду позже, это бревно могло размозжить мне голову. Лок снова жмет на газ, и мы едем вперед, лавируя между обломками.

Воронка несется нам наперерез. Она движется быстрее, чем можно себе представить. Обломки летят во все стороны — амбары, фермерский домик, целые тысячи гектар посевов, выдранных из земли за пару минут.

Смерч снова поворачивает, и Лок крутит руль, заставляя грузовик съехать с шоссе на обочину и дальше — в поля. Ремень впивается в грудь, почти ломая мне ребра, и мы летим, мчимся, несемся по полю. Ветер пытается оторвать нас от земли, комья грязи со стуком отлетают в крышу.

Я поворачиваю голову и вижу приближающийся конец — воронка словно гонится за нами, повторяя каждое наше движение, твердо решив поймать и поглотить нас. Мы в ловушке посреди поля, и спрятаться негде. В воздухе клубится пыль вперемешку с грязью. Я продолжаю наблюдать за воронкой, и — возможно, это шутки моего воображения — кажется, что она становится меньше, у́же, тоньше. Все еще смертоносная, все еще преследующая нас, но готовая сдаться. Я на это надеюсь.

Наконец, мы выигрываем какое-то расстояние. Обломки больше не кружат и не падают вокруг, но шум все еще болезненно бьет по ушам, а дождь и град по-прежнему сильны.

Теперь я могу дышать, но это больно. Почему-то больно. Я пока не хочу знать, почему и что болит. Не сейчас.

Поворачиваюсь на сиденье и вижу, что смерч все еще крутится, но стал уже вдвое меньше и больше похож на простую спираль, чем на настоящее торнадо. Он прыгает и дергается, выбрасывает из себя грязь, траву и всякие обломки, вгрызается в землю, но с каждой секундой становится слабее.

А потом вдруг исчезает.

Лок сосредоточен на дороге и не замечает этого. Все так же мчит вперед по полю — пальцы намертво сжимают руль, брови нахмурены.

Я касаюсь его руки.

— Лок. Стой. Воронка исчезла.

Мой голос надломленный, тихий.

— Исчезла? — он замедляется, глядя назад.

— Да, распалась.

Он останавливает грузовик. Затем следует момент тишины. Лок выпрямляется, все еще держась за руль, глубоко и шумно вдыхает, а потом разжимает кулаки — медленно, один палец за другим.

Бревно все еще разделяет нас. Лок выталкивает его через лобовое стекло, и оно падает, ударяясь о бампер с глухим стуком.

Потом он отстегивает наши ремни безопасности и, притянув меня к себе, прижимает к своему большому, сильному, горячему, мокрому телу. Тяжело дыша, прижимает мою голову к своей груди.

Я замираю, стараясь не думать о том, как же хорошо мне вот так, в его объятиях. Но я не в силах. Просто не могу сейчас с собой справиться.

— Господи, — голос Лока по-настоящему срывается. — Просто… Господи.

— Да.

— Я видел ураганы и тайфуны. Я прыгал с самолетов. Срывался с горных обрывов. Забирался на Килиманджаро и Эверест. Плавал с акулами — без клетки, без страховки. Они просто появились откуда-то и окружили меня. Но это… было самое чертовски ужасное из всего, что случалось со мной.

— В меня стреляли. Я видела, как грузовик с солдатами, которые защищали наш госпиталь, подорвался на мине. Я пережила землетрясение на Гаити. Но это было самое ужасное, что когда-либо случалось со мной.

Лок наконец отпускает меня из своей мертвой хватки. Открывает свою дверь и помогает нам обоим выбраться из грузовика. Потом выпускает Юту, чтобы она могла сделать свои дела. Мы стоим на растерзанном поле, глядя туда, где когда-то был маленький фермерский городок.

Ничего не осталось. Руины.

Поперек дороги валяются деревья. Посреди поля и у остатков строений валяются перевернутые машины. Бревна вбиты ветром в бетон. Дым спиралями поднимается ввысь, упирается в небо тонкой черной колонной. Что-то горит.

— Господи, — снова говорит Лок. — Ничего не осталось.

— Мы должны помочь, — ненавижу это ощущение — страх, беспомощность, ужас. Знаю, с чем придется столкнуться, и мне страшно от этого. — Наверняка есть раненые. Я должна помочь им.

Лок кивает, на его лице появляется ухмылка.

— Да. Пойдем.

— Что ты собираешься делать?

Он хмурится, глядя на меня.

— Все, что смогу. Что должен.

Мне хочется съязвить в его адрес, потому что по каким-то причинам в этот момент в моем горле комом встает злость — горячая и кислая, как рвота.

Но я ничего не говорю. Я проглатываю свою реплику, отворачиваюсь, хватаюсь за крышу грузовика и забираюсь внутрь. Нельзя показать ему, что мне больно. Это бревно не прошло для меня даром — оно врезало мне по ребрам. Я чувствую, что ранена, и знаю, что идет кровь, но несильно. Ничего не сломано и не ушиблено. Мне повезло. Но я не хочу, чтобы Лок стал изображать из себя мачо и не позволил мне сделать то, что я должна.

Наверное, он что-то прочел на моем лице, потому что, забравшись на свое место за рулем, Лок смотрит на меня.

— Кажется, ты удивлена тем, что я предложил помочь.

— Ну, в твоем духе было бы просто сбежать куда подальше.

Офигенно, и это так работает мой план по борьбе с гневом?

— Ух. Ладно, — он потирает лоб костяшками пальцев. Грузовик начинает движение обратно, через все поле в сторону дороги. — Кажется, я это заслужил.

— Кажется, да.

— Найл…

Я поднимаю руку.

— Слушай, мне сейчас не до болтовни с тобой. Нужно сосредоточиться на работе. Я дам тебе шанс объяснить все позже, если, конечно, есть что объяснять. Но не сейчас. Не сейчас. Мне нужны материалы, плюс надо найти место для лагеря.

Лок не отвечает. Или просто молчит. Он аккуратно ведет машину между обломков, возвращаясь на дорогу тем же путем, каким ее покинул. Мы добираемся до парковки у торгового центра и останавливаемся у входа в медпункт. Входная дверь сорвана с петель, битое стекло устилает тротуар. Разбросанные бумаги разлетаются по парковке, как сюрреалистичные снежинки. Часть крыши просто снесло, ветер утащил ее прочь. Мы выбираемся из грузовика и осторожно направляемся к двери. Света нет — наверняка, как и во всем городе. Но поскольку и крыши тоже нет, мы можем видеть, что творится вокруг. Стойку администратора прижало к двери, блокируя выход. Наверху, зацепившись колесиками за стеллаж, висит инвалидная коляска.

— Э-эй! — кричит Лок. — Есть здесь кто-нибудь?

— Эй! —издалека доносится в ответ слабый женский голос. — Здесь! Дверь заклинило.

Лок определяет местонахождение голоса — кажется, он идет из кладовки. Дверной проем деформирован, дверь заклинило.

— Отойдите так далеко, как сможете. Я попробую проломить дверь.

— Ну, нас тут вроде как зажало, — отвечает голос. — Далеко не отойдем.

Лок ударяет в дверь плечом, и она хрустит, но не поддается. Он снова ударяет — раз, два, три — и дверь, наконец, встает на место. Механизм щелкает, и она открывается. Около полудюжины женщин спрятались в кладовке, вокруг них швабры, метлы и прочий уборочный инвентарь. Слезы катятся по их лицам, они поддерживают друг друга.

— Есть раненые? — спрашиваю я, когда они выбираются.

Все они качают головами.

— Нет, — говорит одна из женщин. — Все целы. Напуганы, но целы.

Они оглядываются по сторонам и застывают, ошеломленные увиденным.

— Боже, поглядите на это, — говорит одна из медсестер, качая головой, и ее голос срывается. — Все просто… уничтожено.

— И так по всему городу, — говорит Лок. — Вам повезло, что здание устояло. Многие разрушены.

— Боже… воронка появилась просто из ниоткуда, — говорит все та же женщина.

Другая, в деловом костюме под медицинским халатом — судя по всему, врач или фельдшер — выпрямляется и прочищает горло.

— Нам пора выбираться и начинать оказывать помощь.

— Я для этого и пришла, — говорю я. — Я медсестра полевого госпиталя. Мне нужны медикаменты: бинты, шприцы, иглы, шины и все в этом роде. Нужно где-то обустроиться.

— Тогда будем держаться вместе, — говорит она. — Давайте соберем все, что есть. Мелани, неси все бинты, шины и перевязочные пакеты, которые найдешь. Люси, на тебе обезболивающие. Кажется, морфина у нас нет, поэтому неси, что найдешь. Элли, шовный материал. Давайте-ка выбираться отсюда, леди. Кажется, у нас море дел.

Женщины стряхивают оцепенение и берутся за работу.

— Мне кажется, этого не хватит, — говорю я. — Я работала с «Врачами без границ». Видела кучу природных катастроф. Но эта… кажется, просто ужасной.

— Согласна, — говорит она и протягивает мне руку. — Я — Грета, фельдшер.

Я пожимаю ей руку.

— Найл.

— Я Лок, — он машет рукой снаружи. — Я подгоню грузовик к двери. Мы сможем все погрузить, и потом я помогу вам найти хорошее место.

Не требуется много времени, чтобы вычистить все запасы медпункта. Не густо, явно недостаточно, но хоть что-то для начала. Надеюсь, нам помогут власти или кто-то еще. Лок грузит ящики и коробки в кузов, а потом помогает забраться туда медсестрам. Юта высовывает голову из окна — Лок открыл его, как только ураган кончился. Сейчас, когда буря утихла, быстро накатывает духота.

Мы все в сборе, и Лок ведет грузовик вдоль по улице. Главная дорога превратилась в заваленное чем попало пространство, проехать мы не смогли. Одно из зданий полностью снесено, другое же, совсем рядом с ним, осталось в целости и сохранности. Бензоколонка и аптека на месте, но гаражи, супермаркет и винный магазин повреждены. Частные владения и фермы вдалеке, кажется, пострадали больше всего. Лошади исчезли. Деревья вывернуты с корнем. Машины разбиты, покорежены, смяты. В небо поднимается дым. Запах природного газа наполняет воздух.

Я показываю пальцем в сторону церкви.

— Туда. К церкви, — я смотрю на Лока. — Мне понадобятся палатки. На худой конец, тенты. Самые обычные, просто опоры и ткань сверху. Все, что сможешь достать.

— Сколько и какие по размеру? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Возможно… три? Смотровая, операционная, палатка для тех, кому уже оказали помощь. Четвертая для припасов — вода, продукты. Давай все сделаем, как положено. Людям просто нужно место, где собраться. В таких ситуациях им просто нужно знать, что кто-то этим занимается. Некое подобие штаба.

Он кивает.

— Понял.

Лок съезжает с тротуара и останавливается посреди двора. Медсестры тут же начинают выгружать вещи из грузовика, и я присоединяюсь к ним, рассортировывая медикаменты и материалы. Лок запрыгивает обратно в грузовик, выезжает и направляется в сторону магазина запчастей. Я сосредотачиваюсь на деле. Скоро начнут прибывать люди.

К горлу подкатывает тошнота. Я не готова к этому. Не хочу это делать. Я буду постоянно искать взглядом Олли, а его здесь нет.

Мне нужно это сделать.

Олли умер.

Я должна это сделать, я знаю свою работу.

Я смогу.

Лок здесь. Лок поможет.

Я подавляю рыдание, потому что слезами тут не поможешь.

Лок все еще в магазине запчастей, когда появляется первый человек. Это пожилая женщина с ужасной ссадиной на лбу и обломком доски в плече. Грета усаживает ее на траву. Я распускаю свой конский хвост и быстро заплетаю волосы в косу. Потом хватаю пару перчаток. Натянув их, беру из коробки столько, сколько могу, и рассовываю их по карманам.

Опускаюсь перед женщиной на колени, обрабатываю рану на лбу и накладываю повязку. Потом изучаю рану на плече. Деревяшка длинная — наверное, сантиметров тридцать. Один из краев надломлен и торчит с противоположной стороны, как острие ножа. Обломок прошел прямо насквозь.

Грета старается успокоить женщину, пока я достаю из раны деревяшку. У нас нет морфина, так что процесс долгий и мучительный. Женщина кричит и выдирает траву, пока я извлекаю обломок из раны. Но это только начало. Мне еще нужно прозондировать рану на предмет обломков.

Я чувствую упавшую на лицо тень, закрывающую палящее солнце, но не отвожу взгляда от раны.

Знаю, это Лок устанавливает тент. Рядом валяются связанные веревками колья. Лок работает быстро и ловко.

Я не могу дышать от напряжения. От желания оглянуться вокруг в поисках Олли. Он должен быть там, заботиться о пациентах.

Но его нет.

Есть только я.

Я чувствую Лока позади себя. Когда заканчиваю и поднимаюсь на ноги, он протягивает мне бутылку с водой.

— Вам наверняка понадобятся столы, — говорит он. — Я разговаривал с пастором этой церкви, они принесут.

— Как там? Плохо?

Он хмурится.

— Очень плохо. Очень. Ребята обещали прийти помочь с тентами. А я поеду искать людей.

— Будь осторожен, — вырывается у меня.

Я все еще злюсь на него, но за этой злостью скрывается потребность в нем, влечение, нежность. И я не могу это отрицать.

Он вытирает пот с лица и кивает мне.

— Все будет нормально. Я привезу людей и буду здесь. Дай знать, если тебе что-то понадобится.

Вскоре подъезжает квадроцикл, таща привязанный сзади лист гофрированной жести. На нем лежит несколько человек, все они ранены. Времени для разговоров не осталось. Побледневший и потрясенный увиденным, Лок помогает водителю переместить раненых на столы, которые к этому времени как раз заканчивает устанавливать пастор. Еще две женщины несут из церкви длинный стол. Они ставят его на ножки и закрепляют. Одного из раненых сразу же помещают туда.

Медсестры тут же приходят в движение, оценивая, накладывая повязки на легкие раны.

Я вижу Лока, метнувшегося к своему грузовику — он открывает дверь, наклоняется и обнимает себя за плечи. Похоже, его тошнит.

Мужчина, над которым я склонилась, выглядит плохо. Не думаю, что он выживет. На него упала стена. Грудная клетка проломлена, живот превратился в окровавленное месиво. Он едва дышит, и дыхание затрудненное и свистящее. Выглядит ужасно. Не удивительно, что Лока затошнило при виде этого.

У него в крови рубашка. И руки.

Он смотрит на меня, и я пытаюсь изобразить подбадривающий взгляд — он справится, все будет нормально.

Лок кивает и выпрямляется. Он с видимым усилием заставляет себя прийти в чувство. Запрыгивает в грузовик и уезжает в направлении частного сектора.

Я теряю ощущение времени.

Кто-то приносит несколько коробок — вода, бинты, пластыри, лекарства, иглы, гемостатики, даже морфин. Я вижу Лока то там, то тут — он постоянно в движении. И с каждый разом выглядит все хуже. На рубашке темные, уже засохшие пятна крови. На шортах тоже. На нем рабочие желтые кожаные перчатки, на шее — бело-зеленая бандана. Наверное, он закрывает ей рот и нос при необходимости.

Люди все прибывают, их привозят на грузовике, на внедорожниках, они идут пешком. Все идут сюда. Подъезжают пожарные. Наконец, прибывает «скорая». Даже полиция.

Фельдшеры ищут меня. Почему-то я оказываюсь тут главная, и все ждут моих приказов, что делать дальше. Это слишком, слишком. Но я не могу все бросить. Не могу отказаться от этого.

Я все еще вижу Олли. Высокий мужчина, брюнет с сединой на висках… со спины он выглядит, как Олли. Но вот он поворачивается. И это не мой Олли. И мое сердце снова рвется на части.

Олли… Боже, Оливер. Как я смогу сделать это без тебя? Я не знаю. Но должна.

Хватит мыслей. Хватит чувств.

Я пытаюсь справиться с собой. Отгоняю прочь эти мысли. Застываю. Превращаюсь в машину.

Рана за раной. Пациент за пациентом.

Осмотр, помощь, транспортировка. Осмотр, помощь, транспортировка. Снова, снова и снова.

Снова.

Часы идут, и я не знаю, сколько уже сейчас времени.

Кто-то устанавливает переносные фонари, жжет цитронеллу, прогоняя москитов.

Я устала. Руки болят от зашивания, перевязывания, гипсования.

Я сбилась со счета, скольких потеряла.

Потеряла счет тем, кого спасла.

Они все прибывают.

Я слышу разговор двух пациентов о том, что торнадо сначала накрыл другой город в нескольких километрах отсюда, и только потом пришел сюда. Наверняка там разрушения еще сильнее, так что его жителей, скорее всего, тоже привезут сюда.

Не знаю, что творится вне палаток. Я вижу Лока еще несколько раз. Его лицо над банданой черное от грязи и копоти. Наши взгляды встречаются, и мы долго смотрим друг на друга.

Я чувствую, как во мне, где-то в самой глубине, закипают слезы. Но я прогоняю их. На это нет времени.

Лок замечает это. Он касается пальцем своего подбородка, поднимая голову вверх. Жест для меня: держись, выше нос.

Я пытаюсь. Черт возьми, пытаюсь.

Все остальные светят, но не я…

Не знаю, почему я еще не вырубился.

Устал просто запредельно. Но теперь я начинаю понимать ценность работы, которую профессионалы, вроде Найл — те, что работают в местах стихийных бедствий и катастроф — делают каждый день.

Нет слов, чтобы это описать. И нет слов, чтобы описать, как я вымотался. Я устанавливал тенты, перевозил раненых и умирающих, наскоро латал канализацию и вырубал электричество, и делал еще миллион дел. Теперь я знаю этот город как свои пять пальцев.

Но сейчас я выдохся.

Это более чем очевидно.

Нужно осмотреть еще множество жилых и нежилых зданий, но теперь здесь целая куча профессионалов, спасателей. Пожарные со шлангами. Электрическая компания уже чинит электросети. Эвакуатор расчищает дорогу от машин. Старый фермер Эрл приехал на бульдозере, он помогает освобождать проезды от тяжелых обломков. Много добровольцев на пикапах с буксировочными тросами. Мы группами движемся от здания к зданию, от дома к дому, отыскивая везде, где только можно, мертвых и живых.

И тех, и других предостаточно. Я никогда раньше не видел столько мертвецов, и я не знаю, как справляться с этим — разве что воспринимать отрешенно. Это, конечно, проще сказать, чем сделать, но все же. Когда видишь людей, раздавленных стенами и пронзенных ветками деревьев, то все равно в какой-то момент теряешь способность абстрагироваться. И ведь было достаточно признаков надвигающегося урагана, многие успели спрятаться. Но всегда есть упрямцы, храбрецы, невезучие. Те, кто не смог или не стал прятаться.

Сейчас мы почти в конце улицы, остался последний дом. Мы проверили одну сторону, вторую, и вот теперь, свернув за угол, начинаем заново.

Мы пытаемся расчистить завал. Я стараюсь сдвинуть в сторону часть стены. Со мной рядом Билл, он тоже старается изо всех сил. Мы работаем бок о бок несколько часов. Билл — большой парень, на несколько лет меня младше. На нем выцветшая бейсболка с логотипом компании John Deere (Прим.: крупнейшая конструкторская сельскохозяйственная фирма в мире), грязные синие джинсы, футболка «Будвайзер». Лохматый светловолосый бородач. Сильный, как бык, и такой же молчаливый.

Юта с нами. Она носится кругом, вынюхивает. Иногда она начинает копать возле обломков, и всегда оказывается, что под ними кто-то есть. Умница. Никто ее не тренировал для такого дела, но все равно умница. Стена с треском падает, разваливаясь на части, и мы отбрасываем обломки в стороны. Дом залит водой — где-то прорвало водопровод, но мы пока еще не поняли, где именно. Расчищаем путь к спальне — точнее, туда, где двадцать четыре часа назад она находилась. Обрывки постеров, клочья постельного белья, разорванный матрас торчит из полуразрушенной наружной стены. Опрокинутый комод и выпавшая из него одежда. Разбитый телевизор.

Холодная вода течет, не переставая, и достает уже до щиколоток. К счастью, несколько часов назад я раздобыл пару прочных резиновых сапог и теплые носки — нашел все в руинах хозяйственного магазина — так что ноги у меня пока остаются сухими и теплыми. А еще есть налобный фонарь, вроде тех, что используют велосипедисты.

Кажется, спальня пуста. Если здесь и можно было спрятаться, то только в шкафу с раздвижными дверями. Я заглядываю туда — просто для перестраховки.

Мы проходим через кухню. Ванную. Вот еще спальня.

Я слышу крики и какой-то грохот. Юта высоко и пронзительно лает, начиная скрести лапами кучу разбитых кирпичей и досок, наваленных друг на друга. Я зову Билла, и он пробирается ко мне. Дверь прочно заблокирована. Куски крыши, шлакоблоки. Руками здесь не справиться.

— Найду Эрла с бульдозером, — говорю я.

Билл просто кивает, потом берет в каждую руку по шлакоблоку и бросает в сторону. Он кряхтит — и это единственное, что я от него слышу с тех пор, как мы начали работать вместе. Выбегаю наружу и вижу Эрла и его бульдозер — они работают чуть дальше по улице, разбирая завал на том месте, где раньше стояли два дома.

— Эрл! Нам тут нужна помощь! — кричу я.

Он лишь машет рукой, заканчивает свое дело, потом разворачивается, и тяжелый бульдозер с грохотом ползет ко мне. Останавливается рядом, и я запрыгиваю на подножку.

— У нас там заваленный вход в подвал. Большой кусок крыши. Нам надо его сдвинуть, чтобы очистить путь вниз. Я слышал там голоса.

Эрл большим пальцем показывает мне на сиденье позади себя.

— Возьми эту цепь и закрепи на обломке, который надо сдвинуть. Только хорошенько закрепи.

— Понял.

Я хватаю цепь — она длинная и чертовски тяжелая, с крюком на конце. Обмотав цепью большой обломок, я пристегиваю крюк и закрепляю другой конец цепи на бульдозере.

Кричу Биллу, чтобы отошел прочь, и даю Эрлу добро. Машина громко сигналит, отъезжая назад, и мотор ревет, когда Эрл включает лебедку. По обломку крыши ползут трещины, он трясется и сыплет пылью, а потом, когда Эрл дает газу, все-таки падает. Теперь, когда пройти в дом стало возможно, я отцепляю крюк, сматываю цепь и возвращаю ее на место позади сиденья Эрла.

К этому времени Билл тяжело дышит, а груда шлакоблоков почти разобрана. Я помогаю ему, и вот уже дверь можно попробовать открыть. Резкий рывок, и она приоткрывается, но все же не дает нам пройти. Билл нетерпеливо срывает ее с петель и отбрасывает в сторону.

Мы кричим, снизу отзываются испуганные голоса, в них звучит настоящий ужас. Юта лает, как сумасшедшая.

— Ну, все, девочка, мы их нашли. Умница, умница, Юта, — я глажу ее по голове и командую «сидеть».

Она тут же затихает и усаживается, наблюдая за нами.

Я достаю карманный фонарик и свечу им вниз, в темноту подвала. Луч пляшет на воде, и вдруг освещает лица: женщина, мужчина и двое детей не старше десяти-двенадцати лет, девочка и мальчик. Стоя на цыпочках и вцепившись в потолочные балки, они ждали в темноте, а подвал без остановки заливало водой из лопнувшей трубы.

— Боже, — выдыхаю я и кричу им. — Плывите сюда! Мы вытащим вас!

Они плывут, я хватаю кого-то за руку и со всей силы тяну. Это мать, она икает и всхлипывает, мертвой хваткой прижав к себе дочь. Сначала она подает мне девочку, помогая себе оставаться на плаву, пока не нащупывает ступеньку в этой холодной темной воде. Я хватаю ребенка за плечи и вытягиваю наверх. Билл принимает девочку и ставит на ноги. Эрл, видимо, понял, что мы нашли выживших — и вот уже кто-то обнимает девочку, укутывает ее в полотенце и начинает говорить что-то успокаивающее. Я вытаскиваю мать, потом отца и сына.

Когда все четверо собираются в кузове пикапа, на них накатывает облегчение. Они дрожат, жмутся друг к другу, всхлипывают и обнимаются. Пикап сигналит фарами, после чего съезжает с тротуара на дорогу и мчится к штабу.

Мы с Биллом с трудом пробираемся к следующему дому, когда двухтонный, выкрашенный в камуфляжные цвета грузовик, забитый парнями из национальной гвардии, с шумом останавливается рядом. Решетка кузова открывается, и совсем юные гвардейцы спрыгивают на землю и рассредоточиваются. Мужчина средних лет вылезает из салона, видит меня и Билла и салютует нам.

— Лейтенант Брайан Марксон, — говорит он, сверля взглядом сидящую у моих ног Юту. — Национальная гвардия. Вы, ребята, часть спасательной команды?

Мы с Биллом обмениваемся взглядами. Ни хрена подобного, братишка. Мы оба грязные, уставшие, в рабочих перчатках, с налобными фонарями и в масках — несколько часов назад кто-то дал нам хирургические маски, и я снял бандану. Так кем же мы можем быть?

Мы не отвечаем. Мы чертовски устали.

Лейтенант не обращает внимания на наше нежелание доложить обстановку, или что там положено делать.

— Мы берем ситуацию под контроль. Вы выглядите измотанными. Возьмите перерыв и поешьте, тут есть палатки с едой.

Да, я знаю, я же сам помогал их устанавливать. Правда, тогда еще было светло и жизнь не казалась полнейшим дерьмом.

— А куда идти? — спрашиваю я. — Я не местный, устал и не особо что-то помню.

Билл толкает меня локтем, крякает и показывает вверх — фонари у палаточного лагеря светят ярко, их видно даже отсюда.

— О, точно, — я пытаюсь засмеяться, но тут нет ничего смешного. При первой же попытке сделать шаг спотыкаюсь и едва не падаю.

Крепкая рука Билла поддерживает меня за локоть и помогает устоять.

— Спасибо, — бормочу я.

Получаю еще одно кряканье в ответ. Серьезно, этот парень возвел молчаливость на новый уровень — не проронил ни словечка за почти уже шесть часов. Но он трудяга, работает без устали и очень силен. Парень, которого отлично иметь в команде, когда случается что-то подобное. Или в ситуациях, когда разговоры ни к чему.

Мы недалеко от штаба. Где-то километра два. Но, идя туда, я ощущаю себя так, словно бегу марафон. Каждый шаг требует концентрации и сосредоточенности, и, кажется, расстояние между нами и лагерем вообще не сокращается. Даже Билл выглядит истощенным, его тяжелые большие ноги еще сильнее топают по асфальту.

Мы проходим между двумя разрушенными домами. Их уже обыскали, ну, или мы думаем, что обыскали.

Билл вдруг останавливается и вытягивает свою огромную руку в сторону, преграждая мне путь. Подносит палец к губам, вздергивает голову и слушает. Тишины не получается. Рычит и сигналит вдалеке бульдозер, кто-то кричит, скрипят и падают обломки. Но я тоже это слышу. Почти неуловимый звук — как мяуканье котенка. Маленькая ребенок, наверное, где-то под завалом.

Несмотря на нашу смертельную усталость, мы замираем, пытаясь определить, откуда идет звук.

— Эй? — зову я. — Мы тебя слышим. Где ты?

Мяуканье становится громче, но слов нет. Просто громкое хныканье. Сердце щемит. Юта просто заходится лаем, тем самым — высоким и пронзительным — которым она обычно хочет что-то сказать. Она несется к куче обломков, к развалинам какой-то пристройки — это был сарай или хлев. Жесть, дерево и битый кирпич — все навалено друг на друга. Звук доносится из глубины кучи. Билл, откуда-то взяв силы, бросается к этой куче и начинает отбрасывать кирпичи и бревна в сторону, словно горсти конфетти. Юта лает, как сумасшедшая. Я спешу на помощь Биллу, и вскоре верхушка кучи осыпается, открывая некое подобие норы. Плач теперь громче. Я поворачиваю налобный фонарь, чтобы он светил в отверстие.

Выглядит внушительно — завал где-то шесть или десять метров в поперечнике и высотой около двух с половиной или трех метров. Я стою наверху, глядя вниз. Светодиодный луч скользит по маленькой ножке. Я вижу клочок синей ткани и резиновую туфельку — такие носят маленькие девочки уже не один десяток лет.

— Эй, милая, — зову я, стараясь, чтобы голос звучал ласково. Нежность и забота — не самые сильные мои стороны. — Я сейчас спущусь к тебе, хорошо?

В ответ раздается гулкий мучительный кашель. Я надеваю маску, чтобы не вдыхать клубящуюся пыль, и осматриваю отверстие. Обломки создали приличных размеров карман — как раз достаточно места для маленького тельца. Я не помещусь, но мне надо найти способ туда пробраться. Я расчищаю край пролома, убираю прочь остроконечные деревяшки, шлакоблоки, обломки черепицы, и осторожно опускаюсь. Ноги касаются чего-то относительно твердого, и я медленно перемещаю вес тела на них, как только убеждаюсь, что куча не осыплется и не провалится подо мной. Мне приходится двигаться на четвереньках, потому что пространство совсем тесное — не более полутора метров высотой и метра длиной. Настоящее чудо, что девочка здесь уцелела.

Она совсем маленькая. Пять? Шесть лет? Хорошенькая, со светлыми волосами, запачканными кровью, и бледной кожей. На ней синий сарафанчик в белый цветочек. Рваный, грязный, окровавленный. Одна нога босая, на другой — розовая туфелька. Свернувшись калачиком, девочка лежит под куском жестяной крыши, которая придавила ей правую руку и ногу.

Она смотрит на меня. Что-то не так.

Я перекатываюсь, подползаю ближе к ней и отвожу рукой волосы от ее глаз. Голубые глаза — испуганные, страдающие, полные слез. Взгляд мечется. Изучает меня.

— Эй, я Лок. Я вытащу тебя отсюда, хорошо?

— У-у-у-у, — она часто моргает, и слеза стекает из уголка ее глаза. — Застряла...

Она так слаба, что сил едва хватает на это слово.

— Я знаю. Но я освобожу тебя, ладно? Все будет хорошо, — я осматриваю девочку более внимательно, уделяя внимание прижимающим ее обломкам. — Ты можешь пошевелить пальцами рук и ног?

Она шевелит пальцами, и я слежу за движениями. Кажется, позвоночник цел. Я боюсь, что, начав разбирать обломки, сдвину с места всю кучу. И нас просто завалит. Но девочка быстро угасает, поэтому у меня нет выбора.

Я кричу Биллу, стоящему наверху и беспомощно глядящему вниз. Без слов ясно, что он будет оставаться там и помогать любым возможным способом. Особо, конечно, он ничем не поможет. Это отверстие едва вмещает меня.

Я сажусь на корточки перед девочкой, упираюсь спиной в блок, расставляю ноги пошире и начинаю раскачиваться на пятках с прямой спиной, как будто собираюсь поднимать штангу.

ТОЛЧОК.

Блок над моей спиной стонет и скрежещет. Куча слегка шевелится... но не осыпается. Девочка стонет, когда я снимаю с нее этот вес, и пытается двигаться, но она слишком слаба. Она не может пошевелиться, а я не могу держать на себе эту кучу и одновременно помогать ей. Долго я не выдержу — тут центнер, наверное, если не больше. Пытаюсь дотянуться до девочки, не уронив то, что держу на спине. Стиснув зубы, кряхчу, пытаясь поймать ее за рукав, и мне это удается. Я тяну ее и одновременно стараюсь выпрямиться, чтобы снять с нее вес. Девочка, кажется, понимает, что я пытаюсь сделать, и, используя все свои силы, пытается ползти, толкается, плачет. Ее правая рука безвольно висит — она, похоже, сломана. Боже, у меня сердце сжимается. Такая малышка. Но она двигается. Сантиметр за сантиметром.

— Уже вот-вот, милая. Еще чуть-чуть. Еще немного, ладно? Ты сможешь, — я дрожу, из последних сил удерживая на себе эту кучу. Чертовски больно.

Она что-то прижимает к груди, но я не вижу, что это такое. Как будто бы что-то защищает. Я уже на последнем издыхании, когда девочка, наконец, выбирается из-под завала. Медленно опускаюсь на колени, позволяя блоку упасть на место. Хватаю ртом воздух, пот льет с меня в три ручья, но я не могу позволить себе расслабиться.

— Давай, милая. Пора выбираться отсюда.

Я поднимаю ее на руки, помня о ее травмах. Она извивается в моей хватке.

— Мисс Молли!

Я гляжу вниз, туда, где еще недавно была она сама. Ожидаю увидеть куклу, плюшевую игрушку или что-то в этом роде, но вижу маленький комочек шерсти — это крошечный пятнистый котенок. Господи. Кошка. Черт, ненавижу кошек. Но девочка плачет, тянется за ней, и мне нужно вытащить ее отсюда.

— Я возьму Мисс Молли, — обещаю я ей. — Но сначала я должен вытащить тебя отсюда. Тебе нужно к врачу. А еще ты должна познакомиться с моим другом, мистером Биллом.

Она слабо кивает, касаясь макушкой моей груди — теперь уже спокойно, когда я заверил, что спасу ее котенка. Билл стоит у провала, протягивая к нам руки. Своими лапищами он обхватывает девочку за талию и вытаскивает наружу. Я слышу и чувствую, как он медленно сползает с кучи на улице. Я беру на руки котенка — живой, слава Богу. Он дрожит, свернувшись в клубочек, но не сопротивляется. Смирно сидит у края, пока я вылезаю из дыры, а потом позволяет взять себя на руки.

Билл держит девочку на руках. Она меньше, чем казалась сначала, особенно в мускулистых объятиях громилы Билла. Она моргает, чтобы не потерять сознание. Я вижу кровь, запекшуюся на виске. Может быть сотрясение, или что похуже.

— Эй, посмотри, кто тут у нас, — я поднимаю котенка. — Мисс Молли, в целости и сохранности.

— Молли...

Черт, она еле разговаривает. Такая слабенькая. У меня сжимаются внутренности. Выражение лица Билла не описать словами.

— Как тебя зовут, милая? Ты можешь не засыпать пока и поговорить со мной?

Я киваю Биллу, и мы движемся в сторону прожекторов так быстро, как только можем.

— Т-Тори, — бормочет она.

— Тут поблизости есть врачи. Мне просто нужно, чтобы ты не закрывала пока глазки хорошо? Просто пока не засыпай. Сможешь?

— Я устала.

— Знаю. Ты сможешь поспать, обещаю. Все будет хорошо. С тобой все будет просто отлично.

— Больно, — она говорит это со слезами на глазах. — Очень больно.

— Я знаю, милая. Мы поможем тебе.

Билл уже почти бежит. Большими прыжками пересекает газоны и стоянки, проносясь мимо парковочных столбов и куч щебня. Я не отстаю, одновременно пытаясь общаться с девочкой — задаю вопросы, пытаюсь с ней говорить, но получаю только тихие односложные ответы. Котенок свернулся на сгибе моей руки как крошечный пушистый футбольный мячик.

И вот мы выходим на главную дорогу, Билл, Юта, и я пересекаем улицу, направляясь туда, где кипит жизнь и светят прожекторы — к штабу. Там сейчас уже полдюжины палаток. Генераторы стучат, слышен рокот дизельных двигателей. Звучат крики, отдаются приказы. Это контролируемое столпотворение. Слышны стоны боли. Люди в камуфляже, гражданские лица в джинсах и футболках, медсестры в белых халатах, врачи в фартуках.

Юта отбегает от меня, находит мой грузовик и прыгает в кузов. Сворачивается, кладет голову на лапы и тут же засыпает. Она заслужила это.

У меня уходит меньше десяти секунд, чтобы найти Найл в этом безумном гвалте. Ее волосы стянуты сзади в толстую косу, но прядки выбились и приклеились к щекам и вискам. Она все еще в своих обрезанных джинсовых шортах с белыми ниточками по краю и оранжевой футболке — как и была одета, когда появилась на заправке. Видимо, где-то нашла — или ей подарили — пару белых кедов. То есть, то, что когда-то было белыми кедами. Они теперь грязные от травы и пыли под ногами, и покрыты пятнами красновато-коричневого цвета. Фартук, на вид поварской, повязан вокруг талии. Он покрыт пятнами всех оттенков красного: от темных, похожих на ржавчину, до ярко-малиновых. Руки по локоть в крови, а кисти чистые. Но вот я вижу, как она тянет из заднего кармана новую пару резиновых перчаток. Найл надевает их просто со спринтерской скоростью. Наклоняется над столом, быстро и тихо о чем-то совещаясь с фельдшером, стоящим рядом. Они стоят у стола, на котором пожилой мужчина с седыми волосами. Из его живота и раны на бедре течет кровь.

Найл прижимает смятую простынь к животу пострадавшего — белая ткань быстро впитывает кровь и становится красной. Фельдшер с невероятной скоростью зашивает рану на бедре. Найл отшвыривает простынь, бросая ее на землю у ног. Фельдшер делает укол в здоровое бедро, пытаясь утихомирить пациента. Если честно, я только что заметил, что тот кричит. Столько шума, столько криков боли и стонов агонии, что еще один звук просто не доходит до сознания.

Но теперь я слышу.

И это ужасно.

Мы движемся сквозь толпу, уворачиваясь от людей.

Фельдшер останавливает нас.

— Вон там. Свободный стол.

Он указывает на другую сторону палатки.

Мы подносим и аккуратно укладываем девочку на стол. Врач уже хлопочет над ней: светит фонариком в глаза, осматривает ее раны на голове, ноге, руке. Он поднимает руку, не отрывая от девочки взгляда.

— ПОМОЩЬ! — кричит он, и какой-то человек из числа облаченных в камуфляж Национальной гвардии ребят подбегает к нему.

Медики начинают работать, нас отстраняют.

Но ни я, ни Билл не хотим уходить. Мы наблюдаем, как двое мужчин разговаривают и одновременно осматривают раны, как они перебрасываются медицинскими терминами и указаниями. Они, как артисты на сцене. Возле стола появляется кто-то с капельницей и мешком с прозрачной жидкостью. Медик вводит иглу в левую руку Тори, закрепляет ее пластырем. Он держит пакет с жидкостью, но, похоже, тут нужна еще пара рук, и он оглядывается по сторонам в поисках помощника. Я шагаю вперед, беру пакет и держу его, пока медик снова возится с правой ногой Тори.

— Она потеряла слишком много крови, — говорит фельдшер.

Я хочу возразить, но не могу.

Я просто держу пакет… и натыкаюсь на стекленеющий взгляд Тори.

— Тори, милая. Сколько лет Мисс Молли?

— Д-д-д-десять ... недель.

Санитар бросает на меня взгляд.

— Говорите с ней, мистер. Заставляйте ее бороться.

Я стою там, задавая один за другим вопросы, которые только приходят в голову. Кроме вопросов о ее семье. Я не знаю, что там случилось, и не уверен, хочу ли знать.

И тут я чувствую ее. Найл. Она подходит к фельдшеру и останавливается рядом с Тори. Осматривает рану на голове девочки, а затем смотрит на меня.

Найл просит принести стойку для капельниц. Осматривает руку и ногу Тори, не обращая на меня внимания. Они выглядят ужасно. Я очень хорошо это вижу. Не подхожу близко, но знаю, что кости переломаны.

Я не знаю, как долго хлопочут над Тори Найл, санитар и фельдшер, и как долго я стою там, пока не приносят стойку для капельницы, и моя помощь больше не требуется. Я вытащил Тори из-под обломков. Я знаю ее имя. Я знаю, что она любит котят и щенков, а котят больше всего. Я знаю, что ей шесть лет, и она ходит в первый класс. Ее любимый цвет — розовый. Ее любимое шоу — «Пи Джей Маски» (Примеч.: шоу о команде детей-супергероев). Она любит макароны с сыром и ПиБи с Джеем. Я знаю, что она умеет ездить на велосипеде, правда, пока только с четырьмя колесами.

В горле комок. Сердце сжимается. Глаза жжет.

Я чувствую прикосновение чьей-то ладони к моей руке. Отвожу взгляд от Тори и вижу Найл. Она смотрит на меня.

— Мы сделали все, что смогли, — бормочет она. — Теперь все зависит только от нее самой.

— Она... она поправится? — слышу я свой голос.

Найл кивает.

— Наверное. Рана на голове довольно тяжелая, но ты не давал ей спать, так что о сотрясении мозга я не беспокоюсь. Она потеряла много крови, вот что самое опасное. Но думаю, все будет нормально.

— Хорошо, — с трудом говорю я. Но это все, что я могу из себя выдавить.

Стыдно признаться, но я чувствую себя на грани настоящей слезливой истерики. Вот-вот начну рыдать, как маленький ребенок.

Я прочищаю горло и сильно моргаю, отгоняя прочь слезы и воспоминания об искалеченных телах.

— Хорошая работа. Я… черт.

Мне приходится отвернуться и выйти из палатки, из-под света прожекторов. В тень. Я нахожу какие-то обломки, укрываясь под одной из уцелевших стен. Сажусь на кучу щебня и трясусь. Дрожу. Чувствую привкус рвоты во рту — острый, горький, кислый. Из глаз текут горячие соленые слезы. Черт, я рыдаю. Господи. Но я не могу остановиться. Плечи содрогаются, я борюсь с тошнотой, но не могу удержаться, и желчь извергается из меня. Я сгибаюсь пополам, опустив голову между колен, и позволяю ей стекать с моих губ в грязь у ног. Я отплевываюсь. Задыхаюсь.

И чувствую ее снова. Она сидит рядом, положив руку мне на спину.

— Перестань с этим бороться, Лок. После такого дня, ты это заслужил. Ничего плохого в том, чтобы позволить себе показать слабость. Никто не упрекнет тебя за это, я клянусь. По крайней мере, не я.

Я не могу с этим справиться. Мои плечи трясутся, я беззвучно плачу. А Найл просто круговыми движениями поглаживает мою спину, высвобождает мои волосы из хвоста и пропускает их меж пальцев. Она ничего не говорит, потому что знает по опыту — тут нечего сказать.

Когда мне, наконец, удается обрести некое подобие контроля, вернуть способность дышать, я выпрямляюсь, вытираю глаза и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Найл. Она выглядит ужасно. На ней до сих пор окровавленный фартук. Руки чистые, без перчаток. Она бледная. Круги под глазами, взгляд направлен ввысь, к звездам. Куда-то вдаль, куда-то в прошлое.

— Ты привыкла делать это каждый день, да? — спрашиваю я.

Найл кладет скрещенные руки на колени и вяло кивает. А затем опускает голову.

— Бывало хуже.

Я даже не могу представить, что может быть хуже.

— Что может быть хуже этого?

Она смотрит на меня и горько усмехается.

— Это было стихийное бедствие. Тут не было ничьей вины. Все случилось быстро, несколько минут мать-природа бушует вокруг — и вот уже ты начинаешь действовать. Заботишься о раненых, об умерших... и начинаешь оказывать помощь. Конечно, это ужасно, но... по сравнению с тем, что я видела? Это было... — вспоминая, она качает головой и обхватывает ее руками. Поднимает взгляд и проводит рукой по лицу. — Я как-то работала в Африке. Центральноафриканская Республика. Там шла гражданская война. Одно племя против другого. Ничего нового, но это было просто отвратительно. Это было... Боже... просто ужасно. Как-то прибыли грузовики, полные раненых. Большие, вроде тех, в которых приехали солдаты гвардии, но полные тел. Отсутствующие конечности, вспоротые животы, вывалившиеся кишки. Вытекшие из огнестрельных ран мозги. Просто... тела. Но не они были по-настоящему ужасны, а то, что такое люди делают друг с другом... специально. Из-за разницы в убеждениях. Стреляют друг в друга. Ставят мины. Самодельные бомбы. Вырезают целые деревни. Убивают беременных женщин и детей. Насилуют и убивают всех подряд. Просто... резня. И мы принимали их всех: полумертвых, уже мертвых, умирающих. Мы проводили по тридцать-сорок часов у операционных столов, пытаясь их спасти. Грузовик за грузовиком.

— Господи-Боже, Найл.

Я замолкаю, стараясь представить, через что она прошла, но у меня не получается.

Найл пожимает плечами.

— Я знала свое дело. Я никогда не терялась, не паниковала, меня никогда не тошнило. Помогло то, что я уже работала медсестрой в Лос-Анджелесе. У меня был опыт с такого рода происшествиями. Но ты никогда не сможешь подготовиться к убийству целой деревни, — она делает глубокий вдох. — А еще у меня был Олли. Он был моей скалой. Как бы происходящее ни было ужасно, он оставался со мной. Он был сильным. Мне достаточно было просто... взглянуть на него — и я уже понимала, что все будет в порядке. Даже если сейчас все плохо, я знала, что потом все будет хорошо. Пока Олли рядом, — Найл шмыгает носом. Кашляет. Глубоко вдыхает, дрожит. — Сегодня мне было... очень трудно. Работать без Олли… Я искала его взглядом. Я видела его. Впервые с тех пор, как он умер, я работаю с ранеными.

Единственное, что я могу сделать, это обнять ее за талию и притянуть ближе. Она шипит, когда я обнимаю ее, и морщится от моего прикосновения. Не так, как если бы не хотела, чтобы я прикасался, а словно от боли.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Тебе больно?

Она, кажется, только сейчас понимает, что все еще в фартуке. Развязывает его и швыряет в сторону. Затем задирает футболку, обнажая ребра, нижний край лифчика... и страшный синяк на боку вокруг длинной глубокой раны вдоль края ребер, покрытой коричневатой корочкой засохшей крови.

— Черт, Найл! Когда, черт возьми, это случилось?

Она поднимает футболку выше, крутится, поворачивается, пытается посмотреть.

— Когда бревно влетело через лобовое стекло. Оно меня задело.

Во мне вспыхивает… целая куча эмоций. Не знаю, что это такое или как называется, но это неприятное и сильное ощущение.

— Какого черта ты ничего не сказала?

Она косится на меня.

— И что бы ты сделал? Я профессиональный медик, Лок. Я знала, что все в порядке. Это больно, но рана не серьезная, и с ней в любом случае не потребовалось бы много возни. Но если бы я сказала тебе об этом, ты бы начал играть в «настоящего мужика» и попытался бы заставить меня остаться в машине, или что-то в этом роде. У меня не было времени на боль. У меня была работа, так что я занялась ею. Вот почему я не сказала тебе.

Я с сомнением обдумываю ее слова. Найл права. Я бы... ну, сделал именно то, что она сказала. И теперь, оглядываясь назад, понимаю, как невероятно тяжело ей было. Она провела… Боже, я даже не знаю, сколько часов на ногах. Без перерыва. С такой раной. И не сказала ни слова, а просто работала, пока нужно было работать.

Рядом с Найл я иногда чувствую себя ничтожеством. Она чертовски... сильная.

— Черт, — я вытираю лицо руками. — Ты особенная, Найл.

— Совсем нет.

Я беру ее за руку и сжимаю.

— Да, так и есть. Ты никогда не сомневаешься. Даже если больно, ты просто берешься за дело и делаешь его. Все, кто побывал в палатке, получили помощь. Ты удивительная.

Она не отводит от меня взгляда.

— Ты делал то же самое, Лок. Не остался в стороне. Спас эту маленькую девочку. Я слышала о том, что ты сделал. Полез за ней в эту дыру, вытащил и ее, и даже ее котенка.

— Я просто делал то, что нужно было делать.

— Вот и все геройство, Лок. Делать то, что нужно делать.

Я трясу головой.

— Не говори так. Это не про меня. Я не... не такой. Я даже не хочу произносить это слово. Ты герой. Оливер был героем. А я? Я... нет. Не знаю, кто я. Но я не... такой.

Она поворачивается ко мне, ее колени касаются моих.

— Ты недооцениваешь себя, Лок. Ты лучше и сильнее, чем думаешь.

Я не знаю, что сказать в ответ.

— Не знаю. Я просто... не вижу этого. Ни разу в своей жизни я не был сильным. Или мужественным. Я был эгоистом. Боялся. Нет, не умереть, потому что это было неизбежно. А может, и умереть. Не знаю. Может быть, я боялся умереть, хотя и знал, что этого не миновать. Но я не был сильным или смелым. Я бежал от опасности. Жил на своей яхте и пил, чтобы забыться. Занимался всякой хренью, потому что мне было плевать на собственную смерть. Все равно умирать, так почему бы не прыгнуть с парашютом? Или не поплавать с акулами? Почему бы не покататься на мотоцикле и... короче, делал много всякой херни.

— Лок…

— И потом мне досталось… — я касаюсь груди, там, где бьется сердце... сердце Оливера, — это. И теперь у меня есть жизнь, но я не знаю, что с ней делать.

— Живи, — ее глаза встречаются с моими, они блестят, смотрят прямо в душу. Видят мою слабость, мой страх. — Люби. Делай то, что должен делать.

— Когда ты говоришь об этом, все кажется таким простым. Просто живи! Жизнь — это не чертова реклама «Найка».

Найл поднимается на ноги, делает пару шагов, затем останавливается и, повернувшись, говорит:

— Это нелегко, Лок. В том смысле… черт, если бы это было легко, я бы не пряталась в этой дыре, в этом гребаном Ардморе, штат Оклахома, измеряя температуру и артериальное давление, не так ли?

Я тоже встаю и делаю два шага к ней.

— Найл…

Она зло тычет в меня пальцем.

— Думаешь, ты единственный, кто не знает, что делать со своей жизнью? Думаешь, ты один боишься впускать кого-либо в свою жизнь? Я потеряла мужа... и вместе с ним я потеряла себя, Лок. Он — Олли — был… — она откидывает голову и крепко зажмуривается, изо всех сил пытаясь справиться со слезами. — Он был всем для меня, Лок. Он был для меня всем в этом мире. Он умер, и я не могу этого принять, и жить без него не могу. Я до сих пор не знаю, как справиться с этим, но я хочу попытаться. Я хочу снова жить. Ты заставляешь меня хотеть этого.

Она произносит последнюю фразу так тихо, что я почти не слышу.

Каким-то образом Найл оказывается совсем близко. Ее груди прижимаются к моей груди, и она смотрит на меня широко раскрытыми глазами цвета зеленого мха на коричневой коре дерева. Уже не хмурится, а просто глубоко дышит, и ее вздымающаяся грудь натягивает ткань оранжевой футболки. Боже, я просто не могу оторвать от нее взгляда. Тяжело избавиться от старых привычек. Но, черт возьми, она очень красива. И почему она так смотрит на меня? Мне так больно от ее взгляда — он режет меня прямо до костей, до мозга, вонзается прямо в душу, потому что... в глазах Найл надежда. Вера. Желание.

И все это обращено ко мне.

Надежда на то, что я могу... что? Стать человеком, достойным великолепной, решительной, чертовски сексуальной, безоглядно преданной своему делу, талантливой Найл Джеймс?

Могу ли я стать этим человеком?

Черт, я хочу. Очень хочу.

Но смогу ли? Смогу ли я стать таким?

Если бы я знал.

— Я? — шепчу я недоверчиво.

— Ты, Лахлан Монтгомери. Ты.

— Почему? — я запускаю руки в волосы и борюсь с натиском эмоций, но слова все равно срываются с моих губ. — Я ничто, Найл. Я никто. У меня нет карьеры. Нет профессии. Я ушел от тебя… черт, я сбежал от самой лучшей, самой удивительной женщины, которую когда-либо встречал, потому что боюсь своих чувств. Почему именно я заставляю тебя… заставляю тебя снова хотеть жить? Это бессмысленно, Найл.

— Потому что ты... живой, Лок. Я не знаю, как еще тебе объяснить. Ты... живой. Настоящий. Другой. Ты... просто невероятный.

Мы молчим, стоя лицом к лицу. Как будто вдруг кончились слова. Вдруг Найл пошатывается и часто моргает, словно у нее неожиданно закружилась голова. Я подхватываю ее и удерживаю, помня о ране.

— Когда ты в последний раз ела? — спрашиваю ее я.

Она пожимает плечами в моих объятиях.

— Понятия не имею. Должно быть, давно.

Я поддерживаю ее, и мы идем обратно по улице к длинной палатке, раскинутой над столами для пикника. В одном ее конце я вижу еду и воду. Кадку для дождевой воды наполнили льдом, там стоят бутылки с содовой и простой водой. На другом столике сделанные на скорую руку бутерброды и маленькие пакеты чипсов. Я усаживаю Найл на лавку и приношу нам поесть: по три сэндвича, газировку и чипсы. Мы с наслаждением впиваемся зубами в бутерброды. Честно говоря, я и сам не помню, когда ел в последний раз. Наверное, вчера. Убегая впопыхах, я остановился здесь заправиться и планировал потом доехать до закусочной, но тут Найл и торнадо добрались до города. Сколько часов назад это было? Понятия не имею, который сейчас час. За полночь. Скоро рассвет? Небо за неровным горизонтом из черного постепенно становится светло-серым, предвещая скорый рассвет.

Найл смотрит на меня поверх бутерброда, и я вижу тревогу на ее лице.

— Где Юта?

Я указываю пальцем на припаркованную вдали от палаток машину.

— Спит в кузове.

— Говорят, она помогала искать людей под завалами.

Я киваю.

— Удивительная собака. Она нюхала, слушала, и, если чувствовала кого-то, копала и скребла, как сумасшедшая. Эта псина не перестает удивлять меня. До нее у меня никогда не было домашних животных.

Найл удивленно смотрит на меня.

— Это как? У тебя никогда не было питомца? Никогда?

Я качаю головой.

— Ну, не совсем. Была одна золотая рыбка. У моего отца была аллергия на кошек, а моя мама ненавидела собак, так что у нас никого не было. Потом после окончания школы я стал жить на лодке, и мне не приходило в голову кого-то завести.

Я улыбаюсь.

— Юта вроде как… приняла меня. Я даже ничему ее не учил. Она просто... делает то, что хочет. Когда я ее нашел, она бродила по дороге. Шея была обмотана веревкой, которая почти вросла в шерсть. Я не знал, что еще делать, поэтому перерезал веревку, и Юта просто... поехала со мной. Я отмыл ее, привел в порядок, расчесал шерсть и все такое. А потом почему-то уже не смог представить своей жизни без нее.

— Значит, и ты ее принял.

Я пожимаю плечами.

— За всю мою жизнь она — первое существо, о котором я забочусь. И ей много не нужно. Еда, вода и немного любви.

— Кто бы мог подумать, — ее голос низкий, полный веселья, в нем звучит намек.

Я опускаю голову, доедая последний кусочек бутерброда.

— Найл, насчет того, что я ушел…

— Ты идиот, — говорит она, откусывая большой кусок бутерброда с ветчиной. — Мы это уже выяснили.

— Я просто…

— Это чертовски обидно, Лок, — она медленно жует и смотрит на меня. — Это так обидно, что я не... у меня даже нет слов. Я думала, что это из-за прошлой ночи. Или из-за позапрошлой. Или из-за чего-то другого. Это больно. Мне хотелось, чтобы ты остался. Я думала, что мы... не знаю. Позавтракаем. Я думала…

— Ты думала, что я — это кто-то другой, — звучит отвратительно. — Я никогда не был таким, Найл. Я никогда не был парнем, который остается до утра.

— Это я уже поняла.

Ее слова жгут меня, как кислота. Мне страшно, но я все-таки скажу ей. Меня опаляет жаром, а пульс стучит в венах, как ритуальные барабаны.

— Но это не значит, что я... Что я не хочу попробовать. Если ты... если ты хочешь.

Найл смотрит на меня, ее глаза пусты.

— Если ты этого не понял, то еще бо́льший идиот, чем я думала.

И с каждой ставкой проигрыш опять…

Лок, кажется, не знает, что на это ответить. Черт с ним — я не собираюсь разжевывать ему смысл каждого слова или помогать.

— Сейчас усну прямо за столом, — говорю я. — Мне нужно поспать где-нибудь.

Он встает и подает мне руку. Я принимаю ее, но с опаской. Он ведет меня к своему грузовику. Я слышу храп Юты в кузове. Мы идем к задней двери, и я вижу, что Лок где-то отыскал матрас и сунул его в кузов грузовика. Потом открывает заднюю дверь и достает свернутый спальный мешок. Расстегивает его, превращая в одеяло, и стелет на матрас. Я слишком устала, чтобы переживать о том, что придется спать с ним. Я посплю. И ничего, кроме сна, даже если бы у нас и была возможность. Хватит с него «кроме». Локу придется еще заслужить мое доверие.

Мы трахались, и это было здорово. Это было просто офигенно, но только потому, что я очень возбудилась, а он — просто ходячий секс.

А потом у нас было что-то на грани любви, и это было самое удивительное, что я когда-либо переживала.

Но этот глупец просто сбежал от меня, потому что он, видите ли, слишком слаб, чтобы справляться со своими собственными эмоциями.

Так что теперь Локу придется постараться, и я не собираюсь ждать слишком долго. Поэтому сейчас просто посплю на рваном матрасе под звездами — рядом с собакой и человеком, к которому испытываю сложные чувства.

Я уже собираюсь запрыгнуть в грузовик, когда вдруг ощущаю его руки на своих бедрах. Лок разворачивает меня лицом к себе, легко поднимает и усаживает в кузов. И, черт бы его побрал, но мои колени сами раздвигаются, словно чувствуют его присутствие, и вот я уже позволяю ему встать у меня между ног.

Лок приподнимает рукой мой подбородок.

Я убеждаю себя в том, что не собираюсь с ним целоваться. Нет.

Да... и сама же себе беззастенчиво вру.

Он совсем рядом. Грудь — как скала, защищающая меня от остального мира. Я слышу окружающие звуки, но они какие-то блеклые, далекие и нереальные. Он обхватывает мое лицо своими большими мозолистыми ладонями и смотрит сверху вниз.

Сине-зеленые глаза — море, освещенное луной, звездами и прожекторами позади нас. Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Брови нахмурены, словно он о чем-то напряженно думает.

Он собирается меня поцеловать, но дразнит. Мои губы сами раскрываются, и лицо поднимается в ожидании поцелуя. Будь он проклят, и будь я проклята.

Я не собираюсь этого делать. Не позволю ему втянуть меня в гипнотический водоворот своей сексуальности, обаяния, магнетизма. Он наклоняется, и я теряю всякое чувство реальности. А ведь всегда терпеть не могла героинь любовных романчиков, которые начинали задыхаться и терять дар речи, стоило сексуальному парню подойти поближе, после чего позволяли ему делать с собой все, что заблагорассудится.

Теперь я начинаю их понимать.

И это не вымысел. Это реальность.

Я превращаюсь в героиню такого романчика, потому что едва дышу и теряю способность мыслить. Прямо здесь и сейчас я в секунде от катастрофы. И все потому, что рядом со мной сексуальный красавец — смотрит на меня своими яркими красивыми глазами и обнимает своими большими сильными руками.

— Лок... не надо… — я заставляю себя выдохнуть. — Пожалуйста, не надо.

— Не надо чего?

— Не пытайся отвлечь меня поцелуем.

— Даже не думал.

— Думал. Но ты не можешь целовать меня, не разобравшись со своими чувствами. Когда-то это срабатывало, но не сейчас. Не со мной.

— Черт, — он прижимается лбом к моему лбу, — ты знаешь все мои трюки.

Я смеюсь, наши дыхания смешивается.

— Да, Лок. Так и есть. Проблема в том, что ты обманываешь только себя.

— Я знаю, Найл. Просто... дай мне время. Я справлюсь.

Он отпускает меня, и я, наконец, могу нормально дышать. Прыжок — и вот он уже сидит рядом со мной, а потом мы откидываемся назад, на матрас. Он не совсем чистый, но сухой. Выбирать не приходится, и это все же лучше, чем на сиденье грузовика. Юта растянулась с одной стороны, Лок ложится с другой, и я оказываюсь посередине. Он накрывает нас спальным мешком. Юта теплая, мягкая, и пахнет, как… как собака — приятный, землистый запах. Я зарываюсь пальцами в ее мех, кладу вторую руку под голову и поворачиваюсь лицом к собачьей спине. Она всхрапывает и постукивает хвостом.

А потом я чувствую Лока. Он прижимается ко мне сзади, кладет руку на мою талию и обнимает меня под грудью. Его бедра прижаты к моим. Грудь — к моей спине.

Я смертельно устала и так измучена, что в глазах щиплет, ноги и руки еле двигаются, а мысли расплываются. Но это? Это настолько идеально, так тепло, так уютно, что я не хочу засыпать прямо сейчас. Хочу просто насладиться этим моментом. Сполна.

А спать между мужчиной и собакой не так уж и плохо. Тепло и безопасно.

С довольным чувством я медленно и спокойно погружаюсь в сон. Надеюсь, когда проснусь, между Локом и мной все наладится.

***

Я просыпаюсь, ощущая на своей груди теплую дерзкую руку. Даже во сне он остается настоящим кобелем. Но проблема заключается в том, что я не возражаю — ни в малейшей степени. Мне нравится чувствовать его руки на своем теле. Нравится ощущение прижавшегося ко мне крепкого тела. К слову о крепости... я ощущаю через шорты его эрекцию, твердую и внушительную.

Боже, я хочу его.

Если бы не голоса поблизости, я, наверное, нашла бы, что сделать с его эрекцией. И с пульсацией между своих бедер.

Но я не могу. И не буду. Нет, до тех пор, пока он не разберется в своих чувствах. Я знаю, что у него они есть. Мне просто нужно, чтобы он открылся, стал искренним и набрался мужества признать их.

А как насчет моих собственных чувств? Они чертовски сильные. Пугающие. Это кажется невозможным, ведь каждый раз, когда кладу голову ему на грудь и слышу биение его сердца, я думаю об Олли. Никогда не перестаю думать об Олли, и, боюсь, это означает, что я не смогу исцелиться до конца. Будет ли это честно по отношению ко мне? Будет ли это честно по отношению к Локу? Есть ли будущее у наших отношений, если я вспоминаю Олли каждый раз, когда чувствую или слышу сердцебиение Лока?

Это же безумие. Мой погибший муж подарил Локу жизнь.

Проснувшись, я вспоминаю о торнадо и его последствиях. Жизнь коротка. Нельзя предугадать, что может случится. Даже потеря Олли не смогла меня этому научить. Она просто лишила меня веры, заставила забраться в раковину, спрятаться за высокими стенами. Смерть Олли заставила меня бояться жизни.

Бояться самой себя. Бояться будущего.

Бояться делать свою работу. Бояться своего тела, своих желаний, своего сердца и его потребностей.

Вчера я могла умереть. Попади то бревно в лобовое стекло всего на пару сантиметров правее, я была бы мертва.

Осознание этого в одно мгновение заставило меня измениться. Я не хочу больше терять время. Не хочу жить в одиночестве, закрывшись от мира. Не хочу заставлять себя через силу дальше идти по жизни. Я, как корабль без парусов на застывшей поверхности моря.

Где-то играет радио. Тихо, но достаточно четко.

Это песня в стиле кантри. Мужской голос, поющий под аккомпанемент гитары и фортепиано.

Я вслушиваюсь в слова. И они... разбивают меня на части.

Я словно парусник в подарочной бутылке,

Что моря не коснется никогда.

Стою на полке, всеми позабытый,

Мне ветер не наполнит паруса.

Мне нет пути вперед, а рядом никого — есть только я.

Средь миллионов лиц мне было одиноко.

Я, как погасшая в галактике звезда,

Блуждаю во вселенной, удивляясь:

Все остальные светят, но не я.

Но…

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь.

Обнять тебя — мне большего не надо.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

И, ощущая полную усталость,

Скитаюсь между улиц городских,

Я часть толпы,

Мой взгляд опущен вниз.

Теряюсь в звуке одинокой песни.

Мне не везло в игре — пусты карманы,

И с каждой ставкой проигрыш опять.

Живу, по-прежнему надеясь на победу,

И ставлю все, чтоб снова потерять.

Но…

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь.

Обнять тебя — мне большего не надо.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Плохое я уже не вспоминаю.

С тобой по-новому забилось мое сердце.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Я словно парусник в подарочной бутылке,

Что моря не коснется никогда.

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь.

Обнять тебя — мне большего не надо.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Плохое я уже не вспоминаю.

С тобой по-новому забилось мое сердце.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе.

«Мне нет пути вперед, а рядом никого — есть только я»… Да, так я и живу. Слезы текут из глаз, пока слушаю припев. Я так благодарна Богу за то, что у меня был Олли.

Но он ушел, и я не могу вернуть его.

Не могу больше притворяться, что он вернется, и не могу больше прятаться от собственной жизни.

— Боже, вот же чертова песня, — слышу я голос Лока позади себя.

— Не знала, что ты проснулся, — говорю я.

— Я почувствовал, что ты просыпаешься.

Лок шевелит рукой, а потом замирает, когда осознает, где именно он меня обнимает. Но при этом не отпускает мою грудь, и я не прошу его. Вместо этого, он сжимает ее еще сильнее.

— Ты тоже слышал эту песню?

Он кивает, подбородком касаясь моего плеча.

— Да. Я слышал ее вчера, когда ехал, и... — он замолкает, качая головой. — Мне пришлось остановиться, чтобы ее послушать.

— Я никогда не слышала ее. Она как будто обо мне.

— И обо мне тоже, — его голос тихий и низкий. — Знаешь, я никогда не верил в то, о чем он поет во второй части песни.

Я пытаюсь переварить, сказанное им.

— Во что? В любовь?

— Да.

— Ты даже не можешь произнести это слово?

— Слово — это просто слово. Но да, именно в ней я всегда сомневался.

— Что насчет твоих родителей? Они не любили друг друга?

Он долго молчит.

— Ну. Наверное, они любили друг друга. Мой отец умер молодым, и мать больше не вышла замуж. Не думаю, что с тех пор она с кем-то встречалась. Ей просто стало... все равно. Не до этого. Она вся в бизнесе. Они с отцом были больше партнерами, чем семьей, понимаешь? Никогда не проявляли на людях своих чувств, никогда при мне не говорили, что любят друг друга. Когда отец умер, она не плакала. Не знаю, но лично я не видел, чтобы она горевала. Она просто... взяла на себя бизнес, и все.

— Это... печально.

— Что насчет твоей семьи?

Я ненавижу говорить о своей семье, предпочитаю даже не вспоминать. Не потому, что сожалею или думаю о том, что можно все исправить… просто не люблю об этом говорить.

Я пожимаю плечами.

— Особо нечего рассказывать. Мой отец сбежал с няней, когда мне было одиннадцать, и мама оказалась... не готова принять на себя роль матери-одиночки. Она оставила младшего брата и меня с моими бабушкой и дедушкой, и просто сбежала. С тех пор я ее не видела. Не знаю, где она, и мне плевать. Бабушка и дедушка умерли, когда я училась на медсестру, а брат-наркоман живет где-то в Лос-Анджелесе, — я поворачиваюсь в объятиях Лока лицом к нему. — Мой отец бросил меня. Моя мама бросила меня. Мой брат бросил меня. Мой муж умер. Так что, если кто и должен относиться к любви скептически, так это я.

— Но ты не относишься так?

Я качаю головой.

— Нет, Лок, нет. Я боюсь, и это правда. А еще меня беспокоит…

— Беспокоит что?

Трудно выразить словами мои мысли. Я закрываю глаза и думаю, как это сказать.

— Что в твоей груди бьется сердце Олли. Не знаю, что с этим делать. Если бы не это, проблем бы не было. Ты мне очень нравишься. Мне нравится, когда ты рядом. Рядом с тобой я живу. Я чувствую... что жизнь стоит того, чтобы жить. До встречи с тобой этого не было. Но... у тебя его сердце, Лок. Он умер, а ты жив. Как мне забыть об этом? Я думаю об этом — о нем — каждый раз, когда кладу голову тебе на грудь. Это сводит с ума, и я просто в растерянности.

— И как нам с этим быть?

Он откатывается от меня и ложится на спину, уставившись в небо.

Уже рассвело, но еще рано и очень тихо, особенно по сравнению со вчерашним хаосом. Даже Юта лежит тихо. Сейчас прохладно. Я вижу росу на траве возле грузовика. Небо серо-голубое и с каждым моментом становится все выше, все ярче, все синее.

— Не знаю, Лок.

— Я тоже, — он садится и трет глаза. — Мне нужно отлить.

Он вылезает из-под спального мешка и спрыгивает на землю. Юта спрыгивает вслед за ним, проходит несколько шагов, останавливается, встряхивается, потягивается, а потом приседает, чтобы сделать свои дела. Я смотрю Локу вслед, немного сбитая с толку тем, что он так резко ушел.

Так просто? Так запросто?

Боже.

Мне хочется домой. Нужно позвонить в больницу и рассказать, что и как. Нужно покормить Пепа. Нужно убраться подальше от Лока, особенно если он снова собирается замкнуться в себе и сбежать. Я думала, что хочу быть с ним, думала, что готова дать ему шанс.

Но если он настолько закрыт в себе, тогда, наверное, без него мне будет лучше.

От этой мысли становится больно.

Я выбираюсь из кузова. Иду в один из биотуалетов, а затем — в штаб, где, слава Богу, все под контролем. Всем оказана медицинская помощь, некоторых уже успели по воздуху переправить в больницу.

Я направляюсь в сторону бензоколонки, где оставила свою машину. Если Лок собирается снова сбежать, то я сделаю это первой. Но от заправки ничего не осталось. Здание представляет собой груду камней, досок и разбитого стекла. Припаркованные до начала урагана машины разбросаны вокруг, как детали «Лего». Те, что стоят на месте, лишились стекол. А мой грузовик? Он где-то среди этих завалов. Я вижу груду искореженного металла коричнево-красного цвета. Знак «АЗС» сдернут с крепления, а опорный столб лежит поверх того, что, как мне кажется, было раньше кабиной моей машины.

Черт.

Черт.

Черт.

Это был мой единственный способ добраться домой.

Последняя ниточка, связывавшая меня с Оливером.

Это была моя возможность сбежать от Лока.

И вдруг я ощущаю его присутствие.

— Ну ни хрена себе, — говорит он.

— Да уж, ни хрена себе.

— А ты вот так просто хотела уйти? — его голос тихий, но резкий.

— Да. Вырвать эту страницу твоей книги, — я подавляю вздох. — Во всяком случае, таков был план.

— Я вернул бы тебя.

— Нет, — я качаю головой и скрещиваю руки на груди.

— Нет? — похоже, он сбит с толку.

— Я считаю, нам лучше расстаться, Лок. Я не могу больше бороться с тобой, — я еле шепчу, мне тяжело это говорить. — Это больно.

Закинув голову, он стонет:

— Брось, Найл. Как ты собираешься доехать до дома?

— Не знаю. Но что-нибудь придумаю.

— И почему нам лучше расстаться?

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Лок, сейчас ты искренен со мной, а в следующую секунду уже закрываешься в своей раковине. Ты не знаешь, чего хочешь. А если знаешь, то слишком напуган, чтобы признать это. Слишком напуган, чтобы жить с этим. А я только начинаю вставать на ноги и чувствую себя... неокрепшей. Как маленький жеребенок, понимаешь? Я еле стою на ногах, а ты играешь со мной. С меня хватит, Лок.

— Позволь мне отвезти тебя домой. Пожалуйста. Дай мне еще немного времени.

— ТЫ бросил МЕНЯ, Лок. Ты сбежал. Едва появился намек на какую-то эмоциональную связь, и ты тут же смылся, как трусливый маменькин сынок.

— Боже, Найл, скажи же мне, что ты чувствуешь. Проклятье.

Я толкаю его в грудь, но эту глыбу мышц не сдвинуть с места.

— Я не собираюсь тратить слова, чтобы облегчить тебе задачу. Какая разница, что я чувствую, если это не взаимно. Меня больше не интересует случайный секс. У меня нет на него времени, и я четко знаю, что стою больше, чем просто секс. Мне было хорошо с тобой, Лок. И могло бы быть еще лучше. Я до сих пор так думаю. Но ты... даже сейчас ты не даешь ничего взамен. Тебе нужно больше времени? У тебя могло бы быть это время, если бы ты хоть чуточку… постарался.

— Я не знаю, что сказать, Найл. Я пытаюсь. Но для меня все это так ново. Все это. Я не знаю, что делать. Ты говоришь, что мне нужно постараться, но… я даже не знаю, что ты имеешь в виду.

Я с досадой вздыхаю и отворачиваюсь.

— Ты хоть когда-нибудь в своей жизни старался?

Он горько смеется.

— Нет, — Лок подходит ко мне, — но готов научиться. Готов попробовать. Просто... дай мне шанс.

Я смотрю на него в полной растерянности. Его глаза — Боже, эти чертовы глаза! —смотрят на меня, и я понимаю, что он говорит правду. В этих зелено-голубых глазах я вижу чувства. Эмоции, с которыми он не может справиться, которые не может выразить.

Мужчины. Тьфу.

Это ведь несложно, правда? Совсем нетрудно. Ведь так?

— Все это так запутанно, Найл. Так сложно. Мое сердце, и все прочее. Просто иногда я... — он с трудом сглатывает. — Я действительно что-то к тебе чувствую, но почему я ушел, я… я и сам не знаю! До сих пор не могу понять, почему сделал это. Я приехал из Калифорнии, чтобы найти тебя. Сам не знаю, зачем. Мне было нужно что-то. Я что-то искал. Разгадку, может быть. Ответы. Но только я не... только не знал, на какие вопросы. И ты… ты... я никогда не встречал таких, как ты, Найл. И не думаю, что когда-либо встречу. Добавь сюда тот факт, что я понятия не имел, как распорядиться своей никчемной дерьмовой жизнью, а, встретив тебя, вдруг захотел… как-то изменить ее. Я не знаю. Я хочу стать кем-то, кого бы ты могла… полюбить, — произнеся последнее слово, он замолкает. Как будто не может поверить в то, что только что сказал. — Потому что сейчас я не чувствую себя таким человеком.

Я открываю рот, чтобы ответить, хотя понятия не имею, что сказать — и нас прерывает медик из Национальной гвардии.

— Доктор Джеймс? — он молодой и румяный. Наверняка даже еще не бреется.

— Я не врач. Медсестра.

— Извините, мэм. Я подумал, вы захотите узнать о девочке, которую нашли вчера ночью.

Мое сердце сжимается.

— О, Боже. Что случилось? Она в порядке?

— О, да, мэм! Извините, я не хотел вас напугать. Нашлись ее родители. Я решил, что вы захотите быть в курсе.

— Ее родители?

Он кивает.

— Да, мэм, — и пожимает плечами. — Видимо, девочка была с няней, когда поднялся ураган. Родители находились за городом, а сейчас приехали обратно. Няню мы не нашли. Может, она не выжила, а может, просто уехала. Сейчас и не узнать.

Лок вмешивается.

— Дом проверили. Я точно знаю. Я работал рядом. Его осмотрели. Там не было тел.

Медик выглядит обеспокоенным его словами.

— То есть получается, что няня взяла и бросила шестилетнего ребенка в самом эпицентре торнадо? Как такое можно было сделать?

— Какой кошмар, — Лок качает головой. — Мы можем увидеть ее?

Медик пожимает плечами.

— Не вижу причин для отказа. Девочка чувствует себя достаточно хорошо, учитывая тяжесть травмы. Она выздоровеет.

Лок берет меня за руку.

— Пойдем, поздороваемся с Тори.

Я иду с ним. Светловолосая малышка Тори сидит на своей кровати, ее мать и отец по бокам от нее. Все плачут: мать, отец, Тори, медсестра. Я застываю на месте и наблюдаю за Локом, который нерешительно идет вперед. Тори видит его, и ее личико светлеет. Она шмыгает и вытирает рукавом нос.

— Это ты! — девочка тянется здоровой рукой и достает из-под прикрывающего ее одеяла крошечного пятнистого котенка. — Смотри, Мисс Молли! Это мистер Лок. Он спас нас.

Юта подходит к Тори и осторожно обнюхивает, поглядывая на котенка, который таращится на нее, как на существо с другой планеты.

— Это Юта тебя нашла. Она и Билл. Я просто вытащил тебя.

Тори морщит нос.

— Ты ангел, мистер Лок?

Лок пытается сдержать смех.

— Нет, милая. Я совсем не похож на ангела.

Тори, кажется, очарована Локом — ну, это и понятно. Черт, даже мать девочки на него таращится.

— Ну, тогда ты герой, — говорит Тори.

Он снова качает головой.

— Неа. Хочешь знать, кто настоящий герой? — Тори кивает, и Лок показывает на меня. — Эта женщина. Видишь всех этих людей в кроватях? Им всем было больно, но она всех вылечила.

Тори смотрит на меня, а затем снова на Лока.

— Она красивая. Ты собираешься жениться на ней?

Мать Тори спасает его ответа на этот сложный вопрос.

— Мистер Лок, даже не знаю, как вас благодарить, — она шмыгает носом и пытается улыбнуться. — Вы спасли нашу девочку.

Локу неловко, и он качает головой.

— Нужно поблагодарить Найл и других медиков, а не меня.

— Но вы вытащили ее оттуда.

— Любой бы сделал то же самое.

— Но именно вы сделали это, мистер Лок.

Он явно смущен.

— Она чудесная девочка. Я очень рад, что с ней все будет хорошо.

— Как и мы.

Обняв Тори, Лок встает и отворачивается.

В организованном вчера штабе полно народу: повсюду снуют гвардейцы в камуфляже, разгружая емкости с водой, помогая раненым, распределяя продовольствие, отдавая указания. Рев тяжелой техники наполняет воздух — машины начинают расчищать территорию от обломков. Здесь много врачей и фельдшеров, и я со спокойной душой могу собираться домой, зная, что все в надежных руках.

Я поворачиваюсь к Локу.

— Если предложение отвезти меня домой еще в силе, я согласна. Я действительно понятия не имею, как доберусь домой. Моя машина приказала долго жить.

Он кивает.

— Пойдем.

***

Мы молча едем в Ардмор. Лок разрешает мне включить любую музыку, какую захочу, так что большую часть двухчасовой поездки я провожу, прокручивая разные радиостанции. Лок в основном молчит, одну руку держит на руле, другой теребит бороду. Его брови нахмурены, глаза прищурены. Наверняка раздумывает.

Пусть думает. Видит Бог, мне и самой надо пораскинуть мозгами.

Я чувствую себя потерянной. Брошенной. Покинутой. Я уже скучаю по Локу, а он даже еще не ушел. Я уже одинока, хотя по-прежнему сижу в машине рядом с ним.

Наконец, уже во второй половине дня, мы останавливаемся на моей подъездной дорожке.

Лок большим пальцем нажимает на кнопку выключения радио.

— Найл, я…

Я смотрю на него, и выражение его глаз говорит мне обо всем.

— Нет, Лок. По выражению твоего лица мне все понятно, — я тянусь назад и чешу Юту за ухом. Затем поворачиваюсь, чтобы открыть дверь. — Прощай. И... спасибо.

Он сжимает переносицу.

— За что, Найл?

— Ты разбудил меня. Я снова живу. Я спала… я словно была в коме. А сейчас? Кажется, я смогу начать все сначала.

— Что ты собираешься делать?

Я пожимаю плечами и качаю головой, пытаясь улыбнуться, хотя в горле стоит ком слез.

— Не знаю, — и обвожу рукой вокруг. — Может быть, я куплю лодку и поплыву повидать мир.

Он недоверчиво смеется, закрыв глаза и качая головой.

— Если решишься, не начинай с Карибского моря. С ним трудно расстаться.

Я накидываю на плечо ремень сумки и выбираюсь из кабины.

Иду медленно в надежде, что он передумает. Лок опускает пассажирское окно, как будто хочет что-то сказать.

Сердце сжимается где-то в горле, но он только снова качает головой. Я слышу, как переключается скорость, и машина дает задний ход. Довольная Юта высовывает морду с высунутом языком из заднего окна.

И да, вот так легко и просто он уезжает. Не обернувшись, не попрощавшись.

Ублюдок.

Долбаный ублюдок.

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне…

Я еду в каком-то оцепенении. Не знаю, как долго или как далеко собираюсь уехать. Мне удалось заменить лобовое стекло, и где-то на границе штата Оклахома, я останавливаюсь у заправки и заливаю полный бак.

Я не разрешаю себе думать.

Потому что знаю — я идиот. Я снова сбежал, оставив позади лучшее, что случалось со мной.

Но я сбегаю намеренно. Из-за нее.

И из-за себя самого.

Мне нужна цель. Мне нужно... найти себя. Я ненавижу это клише, но это правда. Клише становятся клише, потому что они чертовски правильно выражают мысль, не так ли?

Найл Джеймс заслуживает лучшего — а я пока этим лучшим не являюсь.

Но не могу это ей объяснить. И даже себе это объяснить пока не могу.

К счастью, у меня хватило ума оставить себе кусочек Найл — на память, на будущее, на всякий случай. Она оставила свою сумочку в машине, когда взялась помогать раненым. В сумочке был телефон, так что я набрал свой номер и позвонил. Теперь у меня есть номер Найл. Может быть, когда-нибудь я почувствую, что готов снова встретиться с ней.

Все это кажется неправильным и одновременно таким верным. Я влюбляюсь в нее. Черт, я уже влюбился. Знаю, она чувствует то же самое. А еще знаю, что этих чувств пока недостаточно.

Так что мне нужно найти то неуловимое что-то. Я, правда, не знаю, что именно должен отыскать, но обязательно это найду.

***

Я прочитал цитату в какой-то книге, или, может быть, услышал в кино — не помню — но слова звучали так: «Не все, кто блуждают, потеряны». Может, это из «Властелина Колец».

Как бы то ни было, эти слова могут иметь смысл для кого-то другого, но не для меня.

Я чувствую себя чертовски одиноким. Потерянным.

У меня есть GPS, так что географически я знаю, где нахожусь. Но вот как я оказался здесь, и что хочет сказать мне мое подсознание — не знаю. Я просто пересек границу Невады и Калифорнии. Если не считать остановок на заправках и в мотелях по дороге, мы с Ютой колесим уже пять дней подряд. Пять дней — и я думаю только о том, что, черт возьми, мне нужно сделать, чтобы найти то, что ищу.

Кое-что приходит на ум, но это только идея. Это даже не совсем полноценная мысль, просто… в общем, какой-то намек на мысль. Мысль о мысли. Теперь я понимаю, что и не жил никогда, не был таким нужным и полезным, и... настоящим... как тогда, в Оклахоме, помогая людям после торнадо. Я хочу сделать это. Я снова хочу это почувствовать. Не знаю, как это описать — чувство, которое приходит, когда ты помогаешь людям, когда знаешь, что меняешь жизни людей к лучшему. Я чувствую острый укол боли в сердце. В моем сердце. Я хочу этого.

Но я не врач. Не медсестра. Черт, я даже не вожу тяжелую технику и не смогу помочь раскидать обломки.

Так как мне этого добиться? Что я умею? Что у меня есть?

Я не уверен насчет своих навыков, кроме тех, что приобрел в море, но точно знаю — у меня есть ресурсы, хренова туча ресурсов в виде миллионов долларов в моем распоряжении. Прибыль, растущая с каждым годом, пока мама продолжает расширять семейный бизнес.

Я еду по шоссе, и мысли начинают кружиться, сплетая идеи и мечты, толкая меня за пределы моей зоны комфорта туда, где есть «а что, если», где есть возможность стать кем-то, кто не зря проживает свою жизнь.

Единственная настоящая мера человека — это то, как он распоряжается своей жизнью.

Астрид была права. Будь я проклят, она была права. И я хочу что-то делать со своей жизнью. Найл заронила семя в благодатную почву, и я знаю — если когда-нибудь хочу доказать, что заслуживаю ее, то должен сделать что-то стоящее.

Кроме того, я просто хочу сделать это для себя самого. Чтобы, наконец, реально добиться чего-то в этой жизни, стать человеком, которого уважают. И, может быть, пока только может быть, смогу найти способ использовать свои финансовые ресурсы, чтобы попасть в зону какого-нибудь стихийного бедствия.

Проблема номер один? Понятия не имею, с чего начать.

Проблема номер два? Знаете, кто имеет об этом понятие? Мама.

Вот потому, наверное, после долгих часов за рулем я вдруг понимаю, что передо мной указатель — Беверли Хиллз. И вот я уже въезжаю в ворота маминого дома.

***

— Ты хочешь делать что? — мама, понятное дело, не верит своим ушам.

— Помогать жертвам стихийных бедствий. Я хочу создать некоммерческую организацию, которая будет предоставлять средства и ресурсы для ликвидации последствий стихийных бедствий организациям вроде «Красного креста» и ВБГ.

— ВБГ? Что это? — она лениво скользит пальцем по запотевшему стеклу бокала с вином.

Мы снова в саду. Мама предпочитает вести серьезные разговоры именно здесь.

— «Врачи без границ».

— О. И ты хочешь давать им деньги? Почему бы просто не сделать пожертвование? Мы всегда можем сделать хорошее пожертвование.

— Нет, мама, никаких пожертвований. Я говорю об открытии своего дела. О компании.

Она тщательно изучает меня взглядом.

— Ты имеешь в виду... ты хочешь работать?

Я хмурюсь.

— Господи, мама, да что ты на самом деле думаешь?

— Прости, Лахлан, но давай посмотрим правде в глаза, — она старательно, даже скрупулезно, разглядывает свои нефритово-зеленые ухоженные ногти. — Ты никогда не работал. Никогда не проявлял даже намека на интерес к чему-либо, кроме выпивки, женщин и погоней за очередной дозой адреналина.

Я киваю и опускаю глаза на запотевший бокал «Пеллегрино».

— Знаю. Но... теперь я хочу большего.

— Что изменилось?

Я пожимаю плечами.

— Ты сама мне сказала не тратить свою жизнь впустую. Получив второй шанс, имею в виду. Я кое-что пережил… — я машу рукой куда-то в сторону. — И это изменило меня. К лучшему, надеюсь. Мне захотелось... не знаю. Сделать что-то стоящее.

Мама долго молча смотрит на меня, изучая мое лицо и размышляя.

— Наверное, она просто удивительная.

— Кто? — мое сердце колотится, щемит, болит.

— Не ври мне, Лахлан. Единственная сила в этом мире, которая действительно может изменить человека — это любовь к женщине. Ты умер, и это стало отправной точкой, которая должна была изменить твой образ жизни. Но смерть не изменила тебя, не помогла выбраться из бездны, — она берет в свои ладони мою руку. Мама никогда не обнимала меня в детстве и, уж конечно, не держала за руку. Поэтому этот физический контакт между нами, как удар. — Поэтому, если ты изменился настолько, что решился не просто начать собственное дело… не просто начать работать, но создать благотворительную организацию для помощи тем, кто пострадал от стихийных бедствий… Единственное, что могло бы изменить мужчину так сильно — это по-настоящему удивительная женщина. Итак, кто же она?

Я с трудом проглатываю комок в горле и опускаю взгляд, надеясь скрыть тот вихрь эмоций, которые поднимают во мне мысли о Найл.

— Найл. Ее зовут Найл. Она… она медсестра. В ВБГ. Я встретил ее... ну, это долгая история, — я моргаю, пытаюсь сосредоточиться на дыхании и решить, как рассказать ей все. — На самом деле, это не длинная история, просто ее трудно рассказывать. Она и ее муж работали в ВБГ. Они были в отпуске здесь, в Калифорнии, и попали в аварию. Муж Найл умер. Он был донором органов.

Мамино лицо бледнеет, и она отставляет свой бокал.

— О, нет. Лахлан, ты же не имеешь в виду…

Я киваю и касаюсь своей груди там, где сердце.

— Да. Его сердце здесь. Помогает мне жить.

— Как вы познакомились?

Я отвечаю не сразу.

— Я попросил Ларри найти ее. Честно говоря, до сих пор не знаю, почему. Я не знал, что с собой делать. Просто... черт, я был совсем потерян. Искал какую-то цель… что угодно. Не знаю. Ларри нашел ее в небольшом местечке под названием Ардмор в штате Оклахома. После смерти Оливера она вроде как... ушла в подполье, если можно так сказать. Потеряла свой стержень, силу воли, или что-то еще. Они познакомились в ВБГ, и она не могла работать без него. Я поехал туда, чтобы встретиться с ней. Не знаю, чего хотел добиться или о чем думал, но то, что произошло... я этого не ожидал. Я совершенно случайно ее встретил, и… — я не знаю, что сказать дальше.

— Влюбился, — мама режет правду-матку, как всегда.

— Наверное, так и есть. Она потрясающая. Очень талантливая медсестра, преданная своему делу, хороший собеседник, и просто... невероятно красивая. Она просто идеальная.

Взгляд мамы смягчается, ее глаза блестят.

— Ну, и когда ты познакомишь меня с ней?

Я закашливаюсь.

— Не… не знаю, — я встаю и отворачиваюсь от нее. Сжимаю руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь, и разглядываю Лос-Анджелес, раскинувшийся под нами. — Все кончено. Я ушел.

— Кажется, тебе и правда не все равно, Лок. Я никогда не слышала, чтобы ты так говорил о женщине. Если честно, они все были для тебя на одно лицо. Так зачем же ты уехал, если чувства твои так сильны?

— Женщины не были для меня на одно лицо, мама, — я говорю спокойно, держа эмоции под жестким контролем. — Я это делал специально. В моей жизни присутствовали несколько женщин, которым я был действительно не безразличен, но я не позволял им приблизиться, потому что знал, что скоро умру. Зачем позволять им привязываться к человеку… с истекшим сроком годности? Это было бы несправедливо.

Мама молчит. Я слышу, как скрипит, отодвигаясь, ее стул, слышу стук каблуков по каменным плитам, чувствую ее позади себя.

— Я не знала, Лахлан.

— В этом и дело. Если бы я сказал им: «о, не переживайте по поводу того, что влюбились в меня, я ведь скоро умру», как думаешь, сколько из них осталось бы со мной? Сколько попытались бы понять? Это был мой крест, — я смеюсь. — Ну, нечто вроде того. Я ведь все равно проводил с этими красотками время.

— Не говори так, Лахлан, — мама легко касается моего плеча. — Ты защищал их.

— И иногда единственным способом заставить их уйти была игра. Поэтому я вел себя так, словно они для меня как раз-таки на одно лицо. Хотя это было не так, но они теперь уже этого не узнают.

Ее рука остается на моем плече и, как ни странно, я не против.

— Так что с этой женщиной из Оклахомы ... Ты сказал, ее зовут Найл?

Я выдыхаю.

— Найл, да… до встречи с ней я ни разу не испытывал подобных ощущений. В том числе и... собственную неполноценность. Именно поэтому я ушел.

— Нет, неполноценным ты не был…

— Черта с два, мама! Я именно такой! Или, по крайней мере, был таким. И хочу это изменить. Ты, мама, сама лишилась дара речи, когда я предложил начать некоммерческий бизнес. Я был плейбоем, мама. Ничего не делал. Был полным ничтожеством. Это не выразить словами. Все, что я имел, дали мне ты и отец. Я не работал, я не заработал ни цента. Тридцать один год, а я ни хрена не добился. Ни умений, ни талантов, ни увлечений. Ничего. Я даже не могу больше пить, а ведь когда-то был хорош в этом деле! И это дерьмово, потому что теперь, когда встретил Найл, я думаю только о ней. Я хочу только ее. И это тоже хреново. И я чертовски неполноценен, знаешь ли.

— Лахлан, ты…

— Послушай, мама, — я поворачиваюсь к ней лицом. — Я ушел, потому что должен стать достойным такой женщины, как она. Она вернулась к ВБГ. Она занимается тем, что умеет лучше всего, тем, что любит — спасением жизней. В прямом смысле слова спасает жизни, мама. Я видел, как она это делает. Был торнадо…

Мама ахает, прерывая меня.

— Боже мой, ты про Ф-4 в Оклахоме? Вы были там?

Я киваю.

— Мы были прямо в эпицентре бури. В самом ее сердце. Видели эту чертову воронку собственными глазами в нескольких метрах от нас. И Найл… она не колебалась. Она начала работать, как машина. Устроила полевой лагерь для раненых и помогала им, пока не приехали спасатели. И впервые в моей жизни я сам почувствовал себя полезным. Я вытаскивал людей из-под завалов. Выкапывал их. Ходил от дома к дому, искал выживших и привозил раненых к Найл. Это было... ужасно, но потрясающе. Делать что-то хорошее. Бескорыстно. Но как только мы уехали, вернулись в Ардмор, я понял, что не могу быть с ней. Она собиралась вернуться к ВБГ — я знал это, даже если сама она еще не решила. И что мне оставалось делать? Тащиться за ней? Она заслуживает лучшего. А мне нужно… разобраться в себе. Она мне действительно небезразлична. Наверное, я даже люблю ее. Но этого недостаточно. Мне нужно наладить свою жизнь. Сделать что-то сто́ящее. Не для нее, а для себя самого. Чтобы чувствовать себя достойным ее. Вот, о чем речь. Мы можем никогда не встретиться с ней снова, и я это знаю. Как я уже сказал, это для меня самого. Но если у меня когда-нибудь будет второй шанс с ней, я хочу знать, что заслуживаю ее.

Мама плачет. Беззвучно, элегантно, но плачет.

— Я не знаю, что сказать, Лахлан.

— Скажи, что поможешь мне, — я кладу свои руки на ее плечи. — Мне нужна твоя помощь. Я не смогу сделать это без тебя.

Она прижимается ко мне, осторожно проводит пальцами под глазами, чтобы вытереть слезы, не испортив макияж.

— Конечно. Я буду очень рада.

***

Следующие несколько месяцев проносятся как вихрь. Юристы, акционеры, инвесторы, партнеры, спонсоры — мама устраивает встречи и позволяет мне изложить им свой план. План, который она помогла мне сформировать и сформулировать. Мы создали некоммерческую организацию «Тридцать первый шаг» — ясно, почему ее так назвали — занимающуюся сбором средств, обеспечением, вербовкой волонтеров и спонсоров для помощи в ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций.

Встреча мамы и Юты было довольно забавной. Я был уверен, что она возненавидит большую лохматую собаку, но они, кажется, подружились. Мама водит Юту в собачьи салоны красоты и берет ее на прогулки по окрестностям. Мама в туфлях за несколько тысяч долларов выгуливает огромного зверя в инкрустированном кристаллами ошейнике, а Юта, высунув язык, тащит ее за собой, что-то нюхает, писает. При виде этой картины у меня чуть не случилась истерика. Но это здорово, потому что так я могу работать, не отдавая Юту на день в собачью гостиницу и не нанимая за деньги человека, чтобы ее выгуливать.

И да, пока я живу с мамой. Мне почти тридцать два, а я живу с мамой. Но, хотите честно? Это здорово. Ее дом очень большой, и у каждого из нас есть личное пространство. Я просто не готов пока остаться один.

Мы арендовали этаж в офисном здании в Лос-Анджелесе, где будет размещаться штаб-квартира нашей организации, и мама назначает около тысячи собеседований для отбора стажеров и сотрудников офиса. А потом, вместо того, чтобы помочь мне в этом, она просто протягивает распечатку с примерными вопросами и говорит, что у нее есть свои дела, поэтому мне придется взять эту часть работы на себя.

Первый десяток собеседований проходит ужасно. Я нервничаю, не знаю, что сказать, что спросить. Короче, сам не знаю, что мне надо. Но к концу первой сотни я уже поднатаскался.

Неделя собеседований, и у меня есть собственный штат — пара десятков молодых, способных и увлеченных людей, полных энтузиазма и готовых работать.

Теперь мне нужно решить финансовые вопросы, и тут на выручку приходит мама. Я не хочу маленькую компанию. Мне не нужна кучка людей, которая за пару-тройку тысяч выроет несколько колодцев для нуждающихся. Мне нужен эпический размах, большие деньги и серьезные возможности. Должен быть совет директоров, серьезные инвесторы и спонсоры.

Но они не могут быть этакими партнерами-призраками, незаинтересованными сторонними лицами. Они должны быть вовлечены в дело. Они должны понимать.

Мама должна понимать.

И вот тогда я разрабатываю план «Б».

***

Уганда

Месяц спустя

— Ты выглядишь смешно, мам, — я хватаю ее за руку и тащу обратно в отель. — Здесь такой вид просто неуместен. Это не Беверли Хиллз.

Она соглашается.

— Очевидно, что так, Лахлан. Но я не буду жертвовать респектабельностью внешнего вида просто потому, что…

— Твой внешний вид не будет иметь значения. Ты измучаешься в такой одежде. Доверься мне.

Африка, жара, а мама одета в брючный костюм от «Шанель», «Лабутены», и огромную соломенную шляпу в стиле Одри Хепберн. Жемчуг. Боже, эта женщина надела жемчуг. Мы в Уганде, оказываем населению помощь в связи с непрекращающейся гражданской войной на севере. Мы не едем к линии фронта, но останавливаемся достаточно близко, чтобы мама и другие инвесторы могли получить представление о работе, которую я хочу вести.

Члены совета директоров и все крупные инвесторы здесь, и я, как генеральный директор, начинаю «разведку боем». Смысл ее — показать этим задницам из Малибу, во что они вкладываются и что мы собираемся делать. Не скажу, что моей затее рады. Когда эти люди совершают дальние поездки, их встречают пятизвездочные отели, ожидают лимузины и вертолеты, а еще тайский массаж, прохладные бассейны и пляжи с белым песком. Но тут все иначе. Тут пыль, грязь, жестокое палящее солнце, вонючие раздолбанные автобусы, крошечные душные обшарпанные номера в полуразрушенных, кишащих тараканами отелях. Языков они не понимают, еды они не понимают, культуру они не понимают. Тут они не более, чем просто невежественные белые иностранцы. Здесь никого не волнует, сколько у них денег.

И мама — один из худших представителей этого племени.

А мы ведь даже еще не добрались до разгрузочной станции.

Придется еще два часа трястись, подпрыгивать и обливаться потом в раздолбанных тридцатилетних «Лэнд Крузерах». Все вялые, капризные и сверлят меня взглядами.

Наконец мы прибываем на станцию. Она единственная используется для отправки припасов и волонтеров в горячие точки. Машина останавливается, мы все выпрыгиваем и потягиваемся, чтобы размять затекшие спины.

К нам подходит высокий чернокожий мужчина, одетый в выцветшие штаны цвета хаки и рубашку в сине-белую полоску. Голова бритая, весь в поту, с планшетом в одной руке.

— Вы, наверное, Лок Монтгомери, да?

Я протягиваю руку и пытаюсь не морщиться, когда он сжимает ее, словно в тисках.

— Да, я Лок. Ты Питер?

Он энергично кивает.

— Да, да. Питер Оботе. Спасибо, что приехали, сейчас нам очень нужна ваша помощь. В Гулу произошел взрыв бомбы, много убитых и раненых. Военная обстановка сейчас хуже, чем когда-либо, все станции скорой помощи переполнены. Город маленький, и у нас не хватает людей.

Он оглядывает моих спутников. Всем за пятьдесят, их одежда явно не для работы в таких условиях и при такой погоде. И все они испуганно и растерянно смотрят на нас, когда полный вооруженных солдат грузовик ООН проезжает мимо.

— Уверены, мистер Лок? Вы наверняка справитесь. Но они? Я не очень-то уверен.

— Уверен, Питер. Показывай дорогу. Мы здесь, чтобы помочь.

Он ведет нас в низкое здание из шлакоблоков, покрытое рифленой жестяной крышей. Внутри в беспорядке стоят ящики и коробки, емкости с водой, консервы, лекарства, продовольствие и медицинское оборудование.

Питер указывает на них планшетом.

— Конвои с припасами приходят и уходят постоянно, но нам не хватает людей, чтобы все организовать. Тут полный беспорядок, и когда приезжают получать материалы для других станций, здесь ничего невозможно найти.

— Вам нужно все здесь разобрать?

— Я был бы весьма признателен, да. Скоро прибудут дети, они вам помогут.

Питер уходит, а я остаюсь с десятью белыми богатеями, которые в жизни не поднимали ничего тяжелее бокала вина, и горой коробок, которые нужно рассортировать.

Я хлопаю в ладоши.

— Ну, ребята, мы здесь именно для этого. Начинаем нашу вечеринку. Милтон, Генри, Вик, почему бы вам не начать с емкостей с водой у той стены рядом с дверью? Джейн, мама, Эми, Марта, разложите лекарства — если сможете, по группам и по названиям. Боб, Тьерри, Элейн, мы рассортируем продукты — надо разложить их в кладовке. И... не перетруждаемся, но и не работаем вполсилы. Готовы?

Следующие два часа просто убийственны. Все жалуются, и никто не хочет браться за дело; для некоторых из них это наверняка первый в жизни опыт физического труда. А потом к нам врывается целое стадо угандийских детей. Они кричат и тараторят на своем родном языке, за ними присматривают две пожилые женщины в платках и с резкими голосами. Дети словно не замечают нас. Женщины сразу же понимают, что нужно сделать, и распределяют детей на группы, чтобы они нам помогали.

Этих детей можно ставить нам всем в пример, даже мне. Они стараются, прилагая все силы, как будто от этого зависит их жизнь, и помогают друг другу, когда поднимают что-то слишком тяжелое для одного человека.

Это было нашим первым достижением.

Второе задание ждет нас на следующий день, когда Питер отправляет нашу группу с конвоем, перевозящим грузы, в соседнюю деревню. Больше часа мы едем в грузовике, в пыли и жаре. В итоге оказываемся у соломенных хижин, окруженные любопытными лицами и странными голосами. К нам отчаянно тянутся руки. Колонна помощников отодвигает толпу, и, кажется, я понимаю, почему Питер послал нас именно сюда — думаю, он понял мою цель, понял, что нужно привлечь к делу членов совета директоров. Эта деревня, очевидно, сильно пострадала от недавних столкновений — взрослых боеспособных мужчин тут совсем мало.

Почти у каждого что-то перевязано. Лица до сих пор в синяках и ссадинах. У кого-то отсутствуют конечности. Боль и отчаяние в каждом лице. Жажда. Голод. Тут очень мало взрослых мужчин, а те немногие, которых вижу, сильно покалечены. Женщины, дети, старики. Раненые и измученные.

Я смотрю на лица моих членов правления — они в ужасе. В шоке. В ступоре.

Двигаются на автопилоте, следуя указаниям. Раздают еду и воду, помогают установить медицинскую палатку, помогают медикам менять повязки, осматривают раны, разводят лекарства. Я вижу слезы. Рвоту. Дрожь.

Я вижу маму рядом с мужчиной-медиком, который переводит для нее слова раненой женщины. У женщины на голове бинты, она быстро говорит, размахивая руками. Чем дольше она говорит, тем больше расстраивается мама. Судя по жестам, женщину ударили по голове, бросили на землю, и, вероятно, изнасиловали. Когда ей сменяют повязку, мама наклоняется и обнимает ее. Моя мама — самый холодный и совершенно не склонный к физическим ласкам человек, которого я знаю — обнимает абсолютно незнакомую женщину.

В этой маленькой деревне мы проводим весь день. Уезжаем уже на закате, и на обратном пути молчим. Каждый смотрит в никуда, погруженный в свои мысли.

Я не даю команде возможности расслабиться — мы всю неделю живем здесь, помогая Питеру и его людям. К концу недели почти все понимали и могли произнести несколько основных слов и фраз, научились сразу входить в курс дела и помогать без подсказок.

Они не плохие люди, эти члены Совета, просто… тепличные. Привилегированные.

Отработав неделю, мы возвращаемся в Кампалу, едем в международный аэропорт и улетаем на частном самолете, но не в Лос-Анджелес, а в Монако.

Нельзя заставлять таких людей работать и не вознаграждать их старания.

Я даю им сорок восемь часов — отдохнуть, отоспаться, полежать у бассейна, выпить шампанского, а потом собираю их в конференц-зале.

Когда все рассаживаются вокруг стола, я встаю, выхожу вперед и жду, пока тишина не становится неловкой.

Эту тишину первой нарушает мама.

— Твоя точка зрения ясна, Лахлан, — ее голос мягок, и в нем я слышу то, что обычно называю смирением. — Спасибо за эту поездку. Я знаю, что в начале вела себя не лучшим образом, и... честно говоря, чувствую себя неловко за свой жемчуг и «Шанель». Но потом мы отправились в это деревню, и я встретила ту женщину. О, посмотри на меня. Я не могу спокойно даже думать о ней, — мама снова плачет. Все беспокойно ерзают в своих креслах, кашляют и отворачиваются, скорее всего, вспоминая свой собственный опыт. — Увидев это все... теперь я понимаю, Лахлан. Я понимаю. Так что... спасибо.

Поднимается Мильтон. Переминается с ноги на ногу и прочищает горло.

— У меня есть предложение. Я знаю, что так обычно не делают, но мы все здесь, и я хочу закрепить эффект, пока память еще свежа. Я предлагаю сделать это снова. Один раз в год, думаю, будет неплохо. Уганда, или любое другое место. Куда нас пошлет Лахлан. Мы отправимся туда, куда весь год будем посылать помощь. Приедем и встретимся с людьми. Я всегда гордился тем, что поддерживаю связь с каждым в своей компании. Я общаюсь с ними по почте и во время перерывов, хожу на пикники, навещаю сотрудников в больнице и тому подобное. Я всегда с ними на связи.

Милтон снова откашливается. Он самый старший, опытный, самый придирчивый в группе, так что это очень удивительно — и для меня, и для всех.

— Но это... это совсем другое. Вы все понимаете, потому что чувствуете то же самое. Эти люди не имеют ничего — в буквальном смысле ничего. Они идут воевать и умирают, но за что умирают? За то, что они другого племени? Я даже не знаю. Мы не просто делаем пожертвование. Это не выписать чек и за это погладить себя по головке, сидя в кабинете на удобном кресле. То, что делаешь ты, Лахлан — просто феноменально. Я поставил свою подпись, потому что твоя мама — эта пиранья со стальными яйцами — не оставила мне другого выбора, кроме как внести свой вклад. Я подписался, чтобы успокоить ее, ведь благотворительные деньги налогом не облагаются. Но, как сказала твоя мать, сейчас все иначе. Поэтому предлагаю: каждый член совета директоров обязан минимум раз в год по указанию генерального директора посещать одно из таких мест. Все, кто согласен, скажите «да».

Единогласно.

Кажется, я выиграл свой бой.

***

Я сижу в офисе в Женеве, в костюме и при галстуке, ожидая начала собрания.

Офис принадлежит Международной федерации «Красного Креста» и «Красного Полумесяца», а собрание устроено для достижения договоренности между «Тридцать одним шагом» и Федерации.

Мы работаем на полную, имея и финансы, и персонал. У нас есть склады, полные провианта, и дистрибьюторские сети. У нас есть команды волонтеров — все они, от рабочих до специалистов, находятся в режиме полной готовности. Есть штат врачей, юристов, строительных подрядчиков — все, что необходимо для работы, по моему мнению и мнению коллег. Теперь нам нужна цель. Я связался с Федерацией и назначил встречу, а сейчас мне просто нужно продать свои услуги. На следующей неделе я встречаюсь с ВБГ.

Пожилой человек, одетый в элегантный серый костюм в полосочку, входит в офис, на ходу сортируя в папке какие-то бумаги.

— Итак, мистер Монтгомери. Вы управляете некоммерческой организацией, и вы хотите помочь, верно? Признаюсь, я только бегло просмотрел ваше электронное письмо.

Чтобы получить его поддержку, мне не требуется много времени: я объясняю, что такое «Тридцать первый шаг», и что имеется в нашем распоряжении. Через пятнадцать минут он практически светится.

— Это весьма примечательно, надо сказать. Еще бы дюжину некоммерческих организаций, как ваша… мы все равно не сможем помочь всем нуждающимся. Но то, что вы предлагаете — начало долгого пути и возможность оказать помощь многим людям, — он откидывается на спинку стула, вертя ручку между пальцами. — Я могу к концу дня предоставить вам список контактов. С этого и начнем.

***

Манила, Филиппины

Год спустя

Тайфун пронесся здесь неделю назад, уничтожив огромные территории, разрушив жилье и оставив после себя затопленную местность. Мы прибыли на следующий день после стихийного бедствия и сразу же начали строительство приютов, раздачу пищи, воды, оказание медицинской помощи.

«Тридцать первый шаг» существует уже целый год. В Лос-Анджелесе все работает само по себе — подбираются спонсоры, с которыми я потом встречаюсь лично, когда нахожусь в Штатах, изыскиваются ресурсы, организовывается доставка грузов в пункты назначения. Я не только генеральный директор и председатель правления. Я еще и публичное лицо. Так сказать, фронтмен. Сопровождаю поставки грузов, езжу вместе с волонтерами. Первым ступаю на новую землю, первым начинаю работать.

Сначала я склонялся к тому, чтобы держать это в тайне — чтобы никто и никогда ничего обо мне не знал, но у мамы были другие планы. Короткая заметка про бывшего плейбоя, ставшего меценатом, плюс моя совсем не дурная внешность — и вот я разъезжаю туда-сюда, провожу встречи, распределяю гуманитарную помощь и руковожу строительством домов и уходом за больным... и пошло-поехало. Я не то чтобы звезда, но наш фонд пожертвований стремительно растет, как растет и количество волонтеров.

И для этого, кстати, я специально ничего не делаю.

Я мог бы остаться в Лос-Анджелесе — в своем кабинете с кондиционером, посещать собрания акционеров и жить без проблем. Но не для этого я все затевал. Я сделал это, чтобы участвовать самому. Чтобы присутствовать физически. Чтобы что-то изменить. Сидя в Лос-Анджелесе, я вряд ли чего-то добился бы.

Плюс, где-то там Найл.

Я, наконец, набрался храбрости позвонить ей однажды, поздно ночью, из Таиланда. Мое сердце колотилось, пока я слушал гудки, но потом оператор сообщил мне, что номер отключен.

Было больно.

Видимо, она решила двигаться дальше. Для нее так даже лучше.

***

Мне звонит женщина из ВБГ. Она спрашивает, могу ли я помочь в ликвидации последствий ужасного землетрясения в Непале. У нее ярко выраженный французский акцент, ее зовут Доминик.

Она уже собирается повесить трубку, когда меня осеняет.

— Доминик, подождите. Можно задать вам странный вопрос?

Она мнется.

— Oui?

— Вам знакомо имя Найл Джеймс?

Следует еще одна длинная пауза.

— Да. Я знаю ее. Она мой очень хороший друг. Вы тот самый, non? Она говорила о вас. Знаете, вы причинили ей боль.

Я вздыхаю.

— Знаю. Она в Непале?

— Не могу сказать. Если бы она хотела найти вас, то наверняка нашла бы.

— Слушайте, я пришлю все, что смогу, в Непал. У вас есть мое слово. Но я просто хочу... я не знаю. Шанс. Я просто хочу увидеть ее, поговорить с ней. Еще раз. Вот и все.

— Направляйте ваши ресурсы в Непал. Если приедете с ними сюда, у вас будет эта возможность. Это все, что я могу вам сказать.

— Спасибо, Доминик.

— Она, наконец, начала успокаиваться. Пожалуйста, в качестве благодарности мне, постарайтесь не нарушать ее равновесие.

— Я люблю ее.

— Иногда одной любви недостаточно. Важно то, как вы ее проявляете. Действуйте осторожно и думайте сначала о ней, а только потом о себе, если говорите, что любите ее.

Мудрые слова от незнакомки.

Спустя несколько дней я сажусь в грузовой самолет, полный провианта и волонтеров, и вылетаю в Непал.

Я стараюсь не слишком надеяться.

Обнять тебя — мне большего не надо…

Басантпур, Непал

Доктор Ван Эйк наложил пару специальных зажимов на бедренную артерию молодой женщины, останавливая кровотечение. Она не протянет долго. Большая кровопотеря, слишком большая, наверное. Но если он сможет что-то сделать с поврежденной артерией, у нее появится шанс. Я — единственная медсестра в этой палатке, и это безумие, потому что раненые прибывают быстрее, чем мы успеваем их осматривать. Сейчас, например, я должна передать инструменты доктору Ван Эйку, а тут поступили два человека, которые нуждаются в немедленной помощи, и третьему нужно сменить повязку, а четвертому сделать укол обезболивающего... список можно продолжать бесконечно.

Мы оба толком не спали больше сорока восьми часов, и, похоже, впереди еще сорок восемь. Три дня назад в Непале произошло еще одно землетрясение, и вся долина превратилась в руины. Мы прибыли сюда прямо с корабля на бал — из Малайзии, где боролись с лихорадкой денге. Собрали вещи, сели в самолет, и вот уже приступили к работе. Я не принимала душ уже неделю.

Землетрясение... Боже — 7-8 баллов по шкале Рихтера — оно стерло с лица земли целые города. Здесь работают все мировые организации, а сил все равно не хватает.

Эрик — доктор Ван Эйк — наконец завершает самую сложную часть операции и довольно резким тоном отсылает меня прочь. Он полный засранец, но чертовски хороший хирург.

Я на автопилоте делаю то, что должно быть сделано. Час за часом, час за часом, час за часом. С ночи до рассвета. Доминик, наконец, находит меня и заставляет отправиться в кровать и лечь поспать, что я и делаю.

Снов, к счастью, нет. Обычно мне снится Лок. Иногда Олли. Иногда мне не понятно, кто это. Просто... кто-то. Рядом со мной, целует меня, шепчет мне что-то. Я ненавижу сны, потому что всегда просыпаюсь в одиночестве.

По крайней мере, здесь со мной команда ВБГ.

Я сплю добрых шесть часов, прежде чем Доминик меня будит. Она сама, похоже, вообще не спит, хотя нас всегда заставляет.

Еще два дня работы нон-стоп.

Еще три.

Это бесконечно.

Я потеряла счет времени, часам и дням.

Сижу в палатке, завтракаю в перерыве между операциями, когда чувствую это. Дрожь. Она начинается тихо, но потом набирает силу. Сначала гул. Затем грохот. Потом все вспучивается, земля под ногами взбрыкивает, как дикий конь. Меня подбрасывает в воздух и ударяет о край стола. Он валится набок рядом со мной. Палатка рушится. Все кричат, включая меня. Я чувствую, как меня хватают за руку, помогают встать, тащат из-под оседающей палатки.

Потом захват с моей руки исчезает, но я не понимаю, отчего и как. Ничего не вижу — после удара головой я чувствую головокружение и дезориентацию. Вижу, как уже разрушенные здания в десятке метров от меня проседают, куски щебня разлетаются, как ракеты. Чувствую удар в плечо, как будто на него свалилась тонна кирпичей. Жгучая волна боли пронзает меня, и я снова падаю на землю.

Не могу дышать.

Земля трясется и гудит — страшный, невозможный, бесконечный грохот, от которого, кажется, раскалывается само небо. Я слышу и чувствую, как рядом рушится здание, но не могу двигаться, не могу дышать. Чувствую, как что-то массивное упало на землю в нескольких метрах от меня, и понимаю, что это конец.

Здесь я умру.

Мыча от боли, пытаюсь подняться на ноги. Я у основания стены, и она качается. Но боль парализует меня, не дает ни дышать, ни двигаться. Я стараюсь, но не могу.

И тогда я вижу его.

Наверное, я умерла — это единственное объяснение тому, что я вижу.

Это либо мое воображение, либо ангел-хранитель.

Проблема в том, что ангел-хранитель по виду чертовски похож на Лока.

Такого же телосложения, высокий, широкоплечий, мускулистый. Густая лохматая русая борода, длинные светлые волосы связаны на затылке в хвост. Одет в белую футболку с красным полумесяцем и брюки военного покроя. Он просто... появляется рядом. И подхватывает меня на руки.

Ничего не говорит, а просто прижимает меня к себе и бежит прочь от стены, которая начинает рушиться. Пыль поднимается, клубится и оседает.

Толчки и афтершоки постепенно затихают. (Прим.: афтершок — повторный толчок, следующий за основным, обычно больший по силе).

Он останавливается.

Боже, эти глаза. Я моргаю. И наконец, дышу — вдыхаю и выдыхаю сквозь боль.

— Лок? — мой голос хриплый, горло горит от пыли.

— Найл, — он изучает меня взглядом. — Ты в порядке?

Я кашляю.

— Да. Нет. Не знаю, — я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему, погладить его бороду. — Это действительно ты?

— Да, детка, это я, — его пальцы касаются моей головы, и когда он их убирает, я вижу, что они влажные и красные. — Тебе нужен врач.

Я качаю головой.

— Нет, мне нужно найти свою команду. Мне нужно…

— Тебе нужно успокоиться. Рана серьезная. Тебе нужна помощь. Ты не можешь помогать другим, пока тебя не осмотрят.

— Как ты оказался здесь?

— Я делаю кое-какую работу для организации, оказывающей тут помощь.

Он несет меня на руках через руины, которые еще недавно были городом Басантпур, потом наклоняется, и вот уже мы в палатке. Раздаются крики на французском, английском и десятке других языков, но я слышу над всем этим голос Эрика, выкрикивающего приказы с жутким голландским акцентом. Я слышу, как он выкрикивает мое имя, подзывая к себе на помощь.

— Эрик! — отзываюсь я, но настолько слабо, что голос почти не слышен.

— Тише, Найл, — Лок касается моих губ пальцем.

Я чувствую, что меня опускают на раскладушку, а потом вижу над собой лицо Эрика и чувствую, как его пальцы ощупывают меня. Он делает укол местной анестезии и начинает шить.

— Все не так уж плохо, — говорит он, заканчивая. — Тебе повезло.

Я сажусь на койке… в глазах темнеет. Голова кружится, и сразу две пары рук подхватывают меня. Я отмахиваюсь.

— Мне просто нужно перевести дух. Все будет нормально. Я должна вам помочь.

— Ты должна отдохнуть. От тебя никакой помощи.

— Просто толчок застал меня врасплох. Я нужна вам.

— Нужна, но нужна здоровой, — Эрик рукой останавливает мои попытки протеста. — Нет. Нет. Ты отдыхаешь.

Он уходит, а Лок опускается на колени рядом со мной и кладет руки мне на плечи, приказывая лечь. Я сопротивляюсь, но голова кружится, дышать тяжело, все тело болит, и…

Лок.

Лок здесь.

Я с усилием открываю глаза.

— Я все еще злюсь на тебя.

Он смеется.

— Знаю. Я заслужил это.

— Ты просто ушел.

Он шикает на меня.

— Позже, Найл. Сейчас отдыхай.

И я засыпаю. Соскальзываю в темноту.

***

Я просыпаюсь и встречаюсь с ним взглядом. Он вроде бы такой же, но что-то изменилось. Появилось какое-то спокойствие, уравновешенность, уверенность в себе — этого не было раньше. Вера в себя.

— Почему ты ушел? — это единственный вопрос, который действительно имеет значение.

Он вздыхает.

— Я должен был, — он смотрит на меня, не моргая, и в его глазах я вижу ответ. — Не только потому, что был не в состоянии признать свою влюбленность в тебя, но и... потому что должен был обрести внутренний покой, чтобы двигаться дальше.

Его слова потрясают меня. Я смотрю на него долгим-долгим взглядом.

— Ты был влюблен в меня?

Лок улыбается легкой усталой улыбкой.

— Все еще влюблен.

— Все еще?

Он кивает.

— Не думала, что когда-нибудь еще тебя увижу.

— Я тоже. Я звонил тебе несколько месяцев назад.

Я хмурюсь.

— У меня нет телефона, Лок. Я отключила его, когда вернулась в ВБГ.

Он криво ухмыляется.

— Я так и понял.

— Что бы ты сказал, если бы тогда я ответила?

Закрыв глаза, Лок проводит руками по лицу.

— Что люблю тебя. Что... скучаю по тебе. Что хочу видеть тебя.

Я, наконец, могу заглянуть за его плечо и увидеть, что творится за пределами палатки. У меня дрожит подбородок.

— Насколько все плохо?

Лок протяжно вздыхает.

— Очень плохо. Реально очень плохо. Мы были довольно далеко от эпицентра, так что, по сравнению с остальными, легко отделались.

Я вздыхаю.

— Должно быть, толчок был очень мощный.

— Восемь и две десятых по шкале.

— О, Боже.

— А ведь они только что закончили восстанавливать город после серии землетрясений несколько лет назад. Это ужасно, — убирая руки от лица, он смотрит на меня. — Как ты себя чувствуешь?

— Головокружение, жажда, слабость. Но лучше.

— Хорошо. Ты проспала тринадцать часов. Я беспокоился.

— Тринадцать часов? — я пытаюсь сесть. — Вот черт, доктор Ван Эйк наверняка…

— Когда ты будешь готова, не раньше, — прерывает меня Лок.

Затем наступает тишина. Долгая и глубокая. Наши взгляды встречаются.

— Я тоже скучала по тебе, — признаюсь я.

Он протягивает руку.

— Иди ко мне.

Медленно и осторожно я поднимаюсь, делаю несколько неуверенных шагов к его кушетке и оказываюсь в его объятиях. Мир за пределами палатки — это настоящий ад из руин и обломков, но здесь? Когда его руки обхватывают меня? Все это не имеет значения. Не сейчас.

Он поворачивается ко мне лицом и утыкается носом в мои волосы.

— Боже, Найл, — его голос дрожит и срывается. — Я так скучал по тебе. Просто невыносимо.

— Ты ушел, — я ненавижу оттенок злости в моем голосе. — Ты просто ушел. Даже не попрощался.

Его голос звучит так тихо, что мне приходится прислушиваться.

— Я не мог… если бы я тогда задержался, то признал бы свою безвольность. Мне нужно было стать мужчиной, который достоин любви, Найл. Ты бы любила меня и таким, но… я должен был почувствовать себя человеком, достойным твоей любви.

— И... что? Ты вступил в «Красный Крест»?

— Не... не совсем.

Я чувствую, что он скрывает от меня правду.

— Лок.

Его глаза встречаются с моими.

— Что это ты скрываешь?

Он вздыхает.

— Многое, я полагаю. Тебе говорит о чем-нибудь название «Тридцать первый шаг»?

Я пытаюсь припомнить.

— Ходят слухи о новой компании, которая жертвует много денег и ресурсов организациям по оказанию помощи. Я помню разговоры о том, что основал ее какой-то плейбой, и что она некоммерческая.

Он ерзает и вздыхает.

— Я... это я.

Я хмурюсь.

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Это моя компания.

— Но говорят, что парень, который управляет компанией, был миллионером или что-то в этом роде. Типа, причуды богача. О нем ходила куча слухов, но я особо не вдавалась в подробности — не было времени.

Он кивает.

— Слухи, в основном, правдивы. Я из богатой семьи. Мой дед сколотил состояние на нефти и недвижимости, отец расширил семейный бизнес, а после его смерти мама взяла все в свои руки. С тех пор она умножила состояние в несколько раз. Как единственный наследник, я должен был принять управление бизнесом на себя, но никогда не думал об этом. Я, вроде как, собирался умереть, так что нахрен бы он мне нужен, верно? Поэтому я предпочитаю говорить, что богата моя семья, а не я. Я не сделал ничего, чтобы заработать хоть цент из моего наследства.

Я киваю.

— Кажется, я понимаю различие. Когда ты говоришь, что твоя семья богата…

Он пожимает плечами.

— Я никогда не уделял цифрам слишком много внимания. Кажется, речь идет о состоянии где-то в районе... нескольких сотен миллионов. Или больше.

Мне немного не по себе.

— А у тебя лично?

Лок еще раз пожимает плечами, как будто это неважно.

— У меня акций, ну, не знаю... на несколько миллионов.

— И ты жил в обшарпанном мотеле «Ла Квинта»?

Он смеется.

— Они разрешают держать домашних животных, — говорит он, пожимая плечами.

Я пытаюсь разобраться в своих мыслях и чувствах.

— Итак, это ты основал «Тридцать первый шаг»?

Он кивает и пытается поймать мой взгляд.

— После торнадо я понял, что хочу помогать людям. Делать то, что делаете вы, но... по-своему. Я никогда не имел ни малейшего интереса к семейному бизнесу, не хотел торчать целыми днями где-нибудь в офисе, считая прибыль или анализируя условия договоров, или что-то в этом роде. В тот день в Оклахоме... я изменился. Ты изменила меня. А потом торнадо, и то, что я помогал... это что-то значило. Я что-то значил. Я сделал что-то хорошее. Не для себя, а для кого-то другого. Я всегда думал только о себе, о том, как доставить себе удовольствие, забывая о том, что смерть стоит на пороге. Я никогда не делал того, что имело бы какую-то значимость или ценность. И понял это там, в Оклахоме. Я не врач. Не опытный бизнесмен. У меня нет полезных умений. Все, что у меня есть — это время и деньги. Их я и использую.

— И когда ты сказал, что уехал, потому что хотел стать достойным моей любви…

— Это не единственная причина. Может быть, Оклахома положила этому начало. Но теперь мне нравится. Это как миссия. Как цель.

— А теперь… тебе кажется, что ты достоин моей любви? — в моем голосе... я даже не знаю. Отчаяние и надежда одновременно.

— Да, — он смотрит на меня, и взгляд этих сине-зеленых глаз обжигает и ласкает одновременно. — И теперь я не отпущу тебя.

— Лучше не отпускай.

— Ты ведь понимаешь, что пройдет еще несколько недель, прежде чем мы сможем остаться наедине?

Я вздыхаю.

— Это приходило мне в голову, да. Но я ждала так долго, так что смогу подождать еще. Кроме того, люди нуждаются в нашей помощи.

— А если я не могу подождать?

— Тогда мы что-нибудь придумаем. Ты же смышленый парень — уверена, ты что-нибудь придумаешь.

И потом он вырубается — иначе не сказать. Я даю ему немного поспать и прижимаюсь ухом к его груди. Чувствую, как бьется его сердце. Пока лежу у Лока на груди и слушаю его сердцебиение, я позволяю себе пару минут поскучать по Олли.

Тук-тук... тук-тук... тук-тук.

Это сердце Оливера. Бьется. Живое. Как напоминание. Мне и сейчас больно, и я знаю, что так будет всегда. Но потом Лок сжимает мою талию. Я чувствую его дыхание, его сердцебиение — сильное и ритмичное — и разрешаю этой боли остаться.

Иногда, я думаю, нужно немного боли, как напоминание о том, что в жизни есть место и хорошему.

Я так долго избегала жизни, потому что не могла справиться с болью. Но когда вы сталкиваетесь с невозможным, когда вы разрешаете себе чувствовать боль, когда даете ей пройти через вас и не позволяете страху и боли захватить вас в плен, вы понимаете, что жизнь стоит того, чтобы жить. Вы открываете в себе силу. И заново открываете красоту.

Любовь — всегда риск. Иногда вы теряете, как случилось со мной. Но я ни на что не променяю ни единой секунды рядом с Оливером, даже если это означает, что я снова его потеряю. У меня было что-то удивительное, и да, я потеряла это. Больно. Больно до сих пор. И будет больно всегда. Но боль — не единственное, что существует в мире. Есть и другое. Красота.

Я не засыпаю сразу, хотя Лок давно уже похрапывает рядом. Я обнимаю его и позволяю ему себя обнимать. Чувствую его сердцебиение, считаю удары и благодарю Бога за каждый из них.

***

В течение следующего месяца мы с Локом редко видим друг друга. Он занят восстановительными работами, а я — нескончаемым потоком раненых и больных. Мы встречаемся при каждом удобном случае: поесть, немного поговорить.

И, если честно, как бы трудно ни было, как бы мы оба ни хотели уединения, это время, проведенное просто за разговором… оно кажется правильным. Мы узнаем друг друга. Мы находим утешение в том, чтобы просто быть рядом друг с другом. Иногда ночью мы целуем друг друга, но всегда останавливаемся. Потому что оба знаем — каждому из нас достаточно всего лишь прикосновения. Это как размахивать зажженной спичкой в комнате, полной пороха. Одной искры будет достаточно, чтобы устроить взрыв.

Поэтому мы осторожны. Тихие, неторопливые, короткие поцелуи за ужином под непальскими звездами и яркой серебряной луной. Взявшись за руки, мы гуляем между горами щебня и обломков.

Романтика.

Странные отношения. Свидания среди руин разрушенного землетрясением города на самом краю Земли.

***

Моя команда ВБГ улетает на борьбу со вспышкой малярии в Южном Судане, но сначала нам дают недельный отпуск. Лок должен в конце концов вернуться Калифорнию, так что для нас будущее пока туманно.

То он куда-то уезжает, то куда-то уезжаю я. Когда мы увидим друг друга? Есть ли у нас будущее, если мы не можем быть вместе?

Я собираю вещи, размышляя об этом.

И ощущаю его присутствие — как обычно — еще до того, как вижу.

Он позади меня. Молча наблюдает. Мы ни разу не говорили о том, что дальше будет с «нами». Я не хочу поднимать эту тему, и он тоже. Легче отложить разговор на последний момент. Но я уезжаю из Басантпура через пару часов, а он вылетает завтра, поэтому у нас мало времени.

— Найл, — говорит он, его голос дрожит.

Я не оборачиваюсь, продолжаю складывать вещи.

— Да?

— У тебя ведь будет отпуск, да?

Я киваю.

— Да. Неделя.

— А... что, если мы проведем эту неделю вместе? Только ты и я. Где-нибудь на Мадагаскаре. Не слишком далеко, да и место хорошее.

— А что потом?

— Попутно мы что-нибудь придумаем. Найл, черта с два я теперь тебя отпущу. Я уходил, чтобы найти себя. А теперь нашел и тебя, и себя. И больше не уйду. А с мелочами мы с тобой справимся.

Он поднимает руки. Одну ладонь кладет мне на затылок, другой касается моей щеки. Наклоняет голову, и губами касается моих губ. Скользит, дразня поцелуем. Я вцепляюсь в его рубашку, притягивая Лока ближе. Обнимаю за плечи, сцепляю пальцы за его шеей. Подпрыгиваю и обвиваю его талию ногами.

Скольжу языком в его рот, пробуя на вкус.

И забываю обо всем.

Но нас прерывает стук в дверь. Я спрыгиваю с Лока, поправляю рубашку и волосы. Это Доминик.

— Привет... привет.

Она ухмыляется.

— Похоже, вы и месье Лахлан решили свои разногласия.

Взгляд ее блестящих глаз пронзительный.

— Могу я поговорить с Найл? — спрашивает она у Лока.

Он кивает.

— Мне все равно нужно кое-что обсудить с Федерико, — Лок подмигивает мне. — Займешь мне место в автобусе?

Он уходит, и Доминик усаживается на мою кровать, скрестив ноги и поигрывая замком «молнии» на сумке.

— Он отличный парень.

Я киваю.

— Да, так и есть.

Она смотрит на меня.

— Тебе хорошо с ним? После того, что случилось, я волнуюсь за тебя, ты ведь знаешь. До сих пор переживаю.

Я улыбаюсь.

— Мне хорошо с ним. Хорошо. Мне давно не было так хорошо, но теперь все изменилось и… по большей части, благодаря ему.

Доминик встает и проходит мимо меня.

— Ну, тогда хорошо. Просто не позволяй личной жизни вмешиваться в работу.

— Разве я когда-то?..

— Я должна была сказать это, ты же знаешь, — она постукивает пальцем по циферблату часов. — Если едешь с нами, помни, что грузовик до аэропорта отправляется через два часа.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе…

У нас не получилось недели на Мадагаскаре. Честно говоря, за последующие три месяца у нас не было ни дня отдыха. Я так и не вернулся в офис в Лос-Анджелесе, потому что очень многое надо было сделать здесь, на месте. Команда «Тридцать первого шага» работает в тесном сотрудничестве с ВБГ — по профессиональным и по личным причинам — и все идет гладко.

Поэтому, как только Доминик обещает мне, что у Найл будет отпуск, я беру билет на первый же самолет. Первый — в буквальном смысле — коммерческий рейс из города.

Оказывается, Йоханнесбург в Южной Африке — чертовски красивый город. По рекомендации моего офис-менеджера в Кали нахожу для нас отель. Требование у меня только одно — красивый вид и кое-что особенное.

Мы поднимаемся в наш номер. Я даю портье на чай и закрываю дверь.

Найл оглядывает номер, который, надо признать, чертовски хорош.

— Черт, Лок. Это место... удивительное. Просто… супер.

Я пожимаю плечами.

— Да, это точно не мотель.

Секундный юмор, но напряженность момента его гасит.

Наконец-то мы вдвоем. Прошло два года с тех пор, как я уехал от нее из Ардмора.

Я стал совсем другим человеком.

А она... все такая же.

Настолько красивая, что я не могу дышать.

Даже не знаю, с чего начать. Мы одни. Наедине. Я мечтал об этом несколько месяцев. Долгих, одиноких месяцев. Даже лет, если быть точным. У меня за все это время никого не было, потому что, кроме нее, для меня никого не существует. Никого в целом мире. Я думал об этом, но не мог понять до конца. Просто надеялся, что как-нибудь все же найду ее, и не хотел, чтобы между нами кто-то стоял, когда этот день, наконец, настанет.

Теперь я рад этим годам воздержания.

Потому что сейчас мое желание... это дикое, голодное существо, живущее во мне своей собственной жизнью.

Я стою и смотрю на нее — это долгие напряженные секунды.

Густые вьющиеся каштановые волосы, собранные на затылке. Карие глаза с крапинками и прожилками зеленого. Они большие, яркие и смотрят на меня. Короткие шорты цвета хаки обтягивают ее совершенную задницу. Темно-зеленая майка делает глаза еще более выразительными. Она была в шлепанцах, но сбросила их. На плече висит сумка, но Найл швыряет ее на наши стоящие на полу чемоданы.

— Странно, что я нервничаю? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Я тоже.

— Мы же делали это раньше.

— Так, как сейчас — нет.

Я делаю шаг к ней. Другой. Она по-прежнему неподвижна, не отводит взгляд от меня, а я все ближе и ближе с каждым шагом. Ее дыхание углубляется, грудь вздымается. Наконец, Найл в моих руках. Я обнимаю ее за талию. Скольжу ладонью вниз к бедру. Касаюсь кожи спины. Притягиваю ближе. Прижимаю. Тело к телу.

Я хочу, чтобы все было идеально. Хотя в глубине души хочу сорвать с Найл одежду, поставить на четвереньки и вонзиться в нее. Взять ее жестко и дико.

Я прямо вижу это — Найл, голая, стоит на коленях, каштановые волосы распущены, спина выгнута, и я толкаюсь в нее.

Кажется, эти мысли отразились на моем лице, потому что Найл делает резкий вдох.

— Что бы это ни было, Лок, не думай об этом. Просто сделай.

Я осторожно стягиваю резинку с ее волос, и они каскадом падают ей на лицо.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

Она расстегивает пуговицу моей рубашки.

— Я не знаю, о чем ты думаешь, но я знаю этот взгляд, поэтому могу догадаться.

— А если я думаю о чем-то безумном?

Найл расстегивает еще одну пуговицу.

— То не стесняйся заткнуть мне рот, если потребуется.

Черт. Я каменею, пытаясь держать себя в руках. Позволяя ей расстегнуть остальные пуговицы и стянуть рубашку с моих плеч. Я просто дышу, стараясь не наброситься на нее, как какой-то гребаный пещерный человек.

— Я два года тосковал по тебе, Найл. Ты не представляешь, как я схожу с ума сейчас, — я тянусь к «молнии» ее шорт.

Она встречает мой взгляд.

— Так ты за это время ни разу не…

— У меня никого не было. А иногда не было времени даже, чтобы передернуть…

Она прищуривается.

— Черт, Лок.

— Ты удивлена?

Она пожимает плечами.

— Ты казался не таким…

— Я казался другим, да. Ты заставила меня задуматься о том, чтобы измениться. Так что я изменился, — я проскальзываю ладонями под ее футболку, нахожу и расстегиваю застежку бюстгальтера. — Я всегда знал, что мы встретимся снова. Наверное, это судьба или что-то в этом роде. И это что-то — ты.

— Что-то? — она едва дышит, расстегивая пуговицу на моих шортах, и смотрит на меня взглядом, сверкающим желанием.

— Ты предназначена для меня, — я стягиваю с нее футболку, лифчик и отбрасываю их в сторону. Беру в ладони ее большие, прекрасные, голые груди. — Я твой, Найл.

Ее дыхание замирает в горле, когда я наклоняюсь к ее груди

— Лок…

Я опускаю голову и накрываю ртом ее сосок.

— О, слава Богу, слава Богу, — шепчет она, выгибая спину, когда я втягиваю сосок в рот. — И я твоя, Лок.

Пока я терзаю ее языком, Найл не теряет времени даром. Она раздевает меня. Сдергивает шорты и нижнее белье. Скользит ладонью вокруг моей эрекции, вверх и вниз по всей длине, поглаживая быстро, жадно, торопливо.

Я резко отстраняюсь.

— Боже, Найл. Я уже так давно не… Я просто не выдержу, если ты продолжишь.

Она снова хватается за меня.

— Меня не волнует, как давно ты не занимался сексом. Мне нужно прикоснуться к тебе. Мне нужно почувствовать тебя. Если ты кончишь слишком быстро, я просто заставлю тебя довести меня до оргазма ртом.

— Я сделаю это в любом случае, — говорю я, задыхаясь, когда она обхватывает мой член обеими руками.

— Тогда заткнись и позволь мне прикоснуться к тебе.

Мы до сих пор стоим посреди гостиной нашего номера. Шторы распахнуты, солнце ярко светит. Кожа Найл кажется золотой. Ее волосы блестят. Я столько всего хочу. Хочу ее прикосновений. Хочу ее губы. Хочу прислонить ее к стене и трахать до бесчувствия. Хочу ловить своими поцелуями ее вздохи и стоны.

Но в данный момент я совершенно беспомощен перед ней. Я у нее в плену, загипнотизированный ее прикосновениями. Застыл, парализованный движением ее рук. Ртом она спускается по моей груди, и я чувствую ее губы на своем животе. Волосы щекочут меня. Найл целует мой живот, бедра, а потом, скользнув языком снизу-вверх по моей эрекции, она обхватывает губами головку члена.

И начинает сосать.

Ее влажный рот обволакивает меня.

Ее пальцы двигаются — сжимая, поглаживая, надавливая. Я слышу ее стоны.

— Найл, черт. Черт... о, Боже. Я... Я не могу сдержаться, Найл. Это просто потрясающе.

Она не отвечает. Ничего не говорит. Просто ускоряет движения. Нажимает сильнее. Ее рот работает без устали. Я зарываюсь пальцами в ее волосы и направляю движения.

И кончаю. Пьянящий поток блаженства льется из меня при виде этой эротичной картины: ее губы на моем члене, колышущиеся груди, волосы, скрывающие лицо.

Когда Найл отпускает меня, я шатаюсь и опускаюсь на колени. Голова кружится. Она передо мной, не отводит от меня взгляда. Голая до пояса и в расстегнутых шортах, спущенных с талии. Я хватаю Найл за задницу и притягиваю к себе. Стаскиваю эти глупые, бесполезные шорты и усаживаю ее на меня. Теперь уже совершенно обнаженную.

Погружаю в нее два пальца и вижу, как стекленеет ее взгляд, когда я начинаю двигать пальцами туда-сюда, размазывая ее соки. Притягиваю ее ближе к своему рту.

Двигаю пальцами. Ощущаю, как ее бедра сжимаются. Чувствую ее руки в моих волосах — она сжимает их так же, как я сжимал ее локоны. Она направляет меня — как и я направлял ее. Жестко. Быстро. Неумолимо. Мой язык порхает по ней, и вот уже Найл замирает перед надвигающимся оргазмом.

Кончая, она задыхается и кричит, судорожно сжимая мои волосы пальцами, дергаясь у моих губ и снова и снова выкрикивая мое имя.

Тяжело дыша, Найл смотрит на меня сквозь упавшие на лицо волосы.

— Отнеси меня в кровать, Лок.

Я встаю, подхватываю ее на руки и несу в постель. Она проводит руками по моим губам и бороде, стирая свои соки. Я кладу ее, осторожно ложусь сверху и целую.

Медленно и осторожно.

Чтобы она поняла. Чтобы почувствовала это.

Она первая разрывает поцелуй и выдыхает:

— Лок, ты нужен мне, — и скользит рукой между нашими телами.

Ласкает меня до готовности. Тянет к себе.

— У меня нет…

— Все нормально, — прерывает она. — Все хорошо.

— Они там, в моих вещах.

— Я же сказала, мы все решим, — она выгибается, направляет меня. — Я не хочу.

Работает бедрами, подталкиваясь ко мне, и я погружаюсь в нее.

— Сейчас я хочу только так. Только ты. Только мы.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на дыхании, на мыслях, на ощущениях. Они такие безумно мощные — до боли.

Она впивается пальцами в мой зад, притягивая к себе с каждым толчком, словно боится, что я попытаюсь сбежать. Боже, я не смогу. Мы двигаемся вместе в полной тишине и смотрим друг на друга широко открытыми глазами. Дыхание наше тяжелое и быстрое. С каждым толчком мы двигаемся друг навстречу другу. Я обхватываю ладонью ее лицо, а другой, сжатой в кулак, упираюсь в матрас. Я смотрю на нее — не отворачиваясь и не моргая.

Лицо Найл искажает это прекрасное, дикое, почти страдальческое выражение приближающегося оргазма.

— Лок... Боже, Лок. Мне так этого не хватало... Я так скучала по тебе, даже больше, чем могла… о, Боже, о, Боже… больше, чем могла себе представить.

Не в состоянии ничего сказать, я просто стараюсь держаться, пока она не достигает края, закидывает голову и извивается подо мной, сжимает бедра и выкрикивая мое имя, плача от пронзающего ее экстаза.

И в тот момент, когда я чувствую, как Найл сжимается вокруг меня, я лишаюсь контроля. Невозможно сдерживаться, когда она сжимается вокруг меня, извивается, стонет.

— Найл, Найл... Боже, о... о, Боже, — эти слова слетают с моих губ, и я кончаю.

Я целую ее, пока мой оргазм не начинает затухать, и чувствую свой вкус на ее языке.

А потом, когда мы приходим в себя, Найл перекатывает меня на спину и оказывается сверху. Прижав мои плечи руками, она всем весом наваливается на меня. Склоняется надо мной. Ближе. Ближе.

— Ты сказал, что до сих пор влюблен в меня, но я не слышала от тебя настоящих слов любви, — ее голос хриплый, дрожащий. — Черт возьми, Лахлан, скажи это.

У меня было все распланировано.

Романтическое свидание. Прогулка в каком-нибудь укромном уголке. Моя рука вокруг ее талии. Я прижимаю ее к стене, целую и говорю те слова, которых никогда никому не говорил.

Но она требует их сейчас.

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе…

Он паникует?

Боже, нет. Пожалуйста, нет, Лок. Не после всего, что мы пережили.

Он проводит руками вдоль моих бедер, по ягодицам, вдоль позвоночника и зарывается пальцами в мои волосы. Тянет меня к себе и прижимается губами к моему рту, целуя с такой нежностью, что мое сердце готово разорваться.

— Я люблю тебя.

Он шепчет это так, будто сам удивлен, что произносит такие слова.

А я тону в них.

— Я люблю тебя, Найл Джеймс.

Он говорит это снова.

Я потрясена. Поэтому просто падаю на него и слушаю, как бьется его сердце.

— Я все вспоминаю ту песню, — говорит он. — Помнишь, мы слышали ее ночью в Оклахоме? После торнадо?

Я киваю ему в грудь.

— Помню.

— В ней есть строка... «С тобой по-новому забилось мое сердце». Не многие люди могут сказать так… — его голос срывается, он вынужден начать все сначала. — Немногие люди могут сказать так, я имею в виду, буквально. Но ты это сделала. В буквальном смысле и метафорическом.

— Я люблю тебя, — бормочу я ему в грудь. Туда, где бьется сердце.

И я уверена, что говорю это сразу двоим. Локу, конечно, но и Оливеру. Памяти Оливера, тому Оливеру, который будет жить в глубокой, потайной части моего сердца. Наверное, не совсем в потайной, но в той, что только моя. Полностью моя. Я никогда не расскажу о ней, потому что она принадлежит только мне.

Но эти слова и для Лока. Как начало чего-то нового. Чего-то необычного и красивого. Чего-то дикого и необузданного, но одновременно уютного и комфортного.

— Я никогда не верил в любовь, — говорит он. — Я никогда не... я никогда не думал, что кто-то скажет это мне. Никогда не думал, что скажу это сам. Потому что... хоть я и не верил в любовь, но решил для себя, что не произнесу этих слов, пока не почувствую. Потому что, наверное… наверное, я всегда хотел верить в это.

— Поверь в это сейчас, — я скатываюсь и сворачиваюсь в клубочек рядом с ним, обнимая себя его рукой.

— Я верю.

***

Мы просыпаемся в том же положении, в каком заснули — его рука вокруг моей талии, ладонь на животе под грудью. Солнце еще светит, но теперь уже красно-золотыми вечерними лучами. Я чувствую его шевеление за спиной. Чувствую, как он придвигается к моим ягодицам, ощущаю, как он становится тверже и толще. Лок потягивается, прижимается ко мне и стонет, сжимая в своих объятиях.

Обхватывает ладонями мою грудь.

Целует в плечо. Отводит волосы в сторону и целует в шею.

— Привет, — говорит он.

Я напрягаю мышцы бедер, прижимаясь к нему ягодицами.

— Привет.

Протягиваю руку за голову, нестерпимо желая прикоснуться к нему. Глажу его шею. Затылок. Издаю стон, когда рукой он скользит по груди и ниже — туда, где сходятся бедра. Я раздвигаю их навстречу его руке. И, черт возьми, Локу требуется совсем немного времени, чтобы возбудить меня и привести к мощному оргазму. И вот я уже, вцепившись в его шею, извиваюсь в экстазе.

Пока внутри все пульсирует и я хнычу, он встает на колени. Хватает руками за бедра, подтягивая меня к себе. Я, задыхаясь и все еще вздрагивая, уже знаю, чего он хочет. И, черт, я тоже хочу этого хочу. Я еще не отошла от оргазма, но помогаю ему поставить меня в нужную позу. Да, так будет лучше. Мне нравится чувствовать себя беспомощной перед его прикосновениями.

Он позади меня — одной рукой сжимает мою грудь, а другой обхватывает свою эрекцию. Касается головкой входа. Нежно нажимает.

К черту нежность. Хочу жестко.

Я смеюсь над своими мыслями.

— Что смешного, Найл? — раздается за спиной голос Лока.

— Ты был таким нежным и все такое, — бормочу я. — И вот я подумала, что к черту нежность. Хочу жестко.

Он дразняще покачивает бедрами, не входя полностью. А потом, без предупреждения, вонзается в меня. Глубоко. Резко.

— Вот так?

Я задыхаюсь, подаваясь вперед.

— Боже, да. Черт, да.

Рукой он зарывается в мои волосы, хватается за них и тянет на себя. Совсем не нежно. Грубо, прекрасно.

Я толкаюсь ему навстречу и со стоном произношу его имя:

— Лок! Лок! — и он быстро теряет контроль. Одной рукой удерживает меня за бедро, второй не ослабляет хватки в волосах. Бедра с громкими шлепками бьются друг о друга. Он вколачивается своим толстым стволом — снова и снова — до тех пор, пока меня не начинают одна за другой накрывать волны оргазма. Но Лок не останавливается. Он продолжает двигаться, рычит, стонет и произносит мое имя, как молитву.

— Найл... Найл… Найл... о, Боже, Найл...

А потом кончает. Он не кричит, а просто падает на меня, зарываясь лицом в мои волосы, и шепчет снова и снова — так много раз, что и не сосчитать — мое имя.

И весь остальной мир перестает существовать. Есть только я и Лок — вздрагивающие в малиновых лучах заходящего солнца.

— Боже, я люблю тебя, Найл.

И это все, что нужно.

Слышать его. Чувствовать его.

Называть его своим.

— Спасибо, Боже, я принадлежу тебе, — бормочет он с улыбкой в голосе, вспоминая слова той самой песни. И тот самый миг затишья после бури.

— Спасибо, Боже, я принадлежу тебе, — шепчу я в ответ.

* КОНЕЦ *

Content

Уайлдер Джасинда Там, где сердце

ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ Автор: Джасинда Уайлдер

Посвящение

Блуждаю во вселенной, удивляясь…

Я словно парусник в подарочной бутылке…

Мой взгляд опущен вниз…

Живу, по-прежнему надеясь на победу…

Мне нет пути вперед, а рядом никого — есть только я…

Скитаюсь между улиц городских…

Средь миллионов лиц мне было одиноко…

И ставлю все, чтоб снова потерять…

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь…

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне…

Плохое я уже не вспоминаю...

И ставлю все, чтоб снова потерять…

С тобой по-новому забилось мое сердце…

Твой первый поцелуй вернул мне жизнь...

Плохое я уже не вспоминаю…

Я, как погасшая в галактике звезда…

Блуждаю во вселенной, удивляясь…

Все остальные светят, но не я…

И с каждой ставкой проигрыш опять…

Ты пробуждаешь что-то лучшее во мне…

Обнять тебя — мне большего не надо…

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе…

Спасибо, Боже! Я принадлежу тебе…